Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Переводчик: Илья Кригер

Научный редактор: Станислав Мереминский, канд. ист. наук

Редактор: Лев Данилкин

Издатель: Павел Подкосов

Руководитель проекта: Александра Кaзакова

Арт-директор: Юрий Буга

Корректоры: Ольга Петрова, Зоя Скобелкина

Верстка: Андрей Ларионов

Иллюстрация на обложке: Ольга Халецкая

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Anthony Bale, 2024

First published as A TRAVEL GUIDE TO THE MIDDLE AGES in 2024 by Viking, an imprint of Penguin General. Penguin General is part of the Penguin Random House group of companies.

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина нон-фикшн», 2025

Изучая историю и культуру средневековых путешествий, я многие годы провел в компании путешественников прошлого, передвигавшихся по миру – столь не похожему на первый взгляд на современный. По путеводителям и путевым запискам Средневековья я изучал практические аспекты, прелести и опасности путешествий в те далекие времена. Погрузившись в чтение древних рукописей с рассказами о разного рода поездках, я наслаждался тишиной в библиотеках дворцов и монастырей на пространстве от Оксфорда до Стамбула. Следуя средневековым итинерариям[1], я брел со своим багажом по улицам и церквям Рима и Иерусалима. Я мок под дождем в Ахене и Ульме, а в Пекине однажды ночью заблудился. Я изнемогал от пищевого отравления, изнывал от жары, паниковал из-за укуса клеща и боролся с симптомами коронавируса в совершенно не приспособленных для этого условиях. Опоздав на последний катер, уходящий с одного из атоллов на Мальдивских островах, я испытал приступ одиночества и уныния. Мне то и дело приходилось платить разные пошлины и дополнительные сборы, несколько раз меня угораздило оказаться в порту во время забастовок. А уж сколько раз я вынужден был в последний момент менять планы и раскошеливаться на всевозможные сертификаты, проездные документы и свидетельства, позволяющие добраться до пункта назначения!

В этой книге я опираюсь на путеводители и отчеты путешественников Средневековья. Читатель обнаружит среди них очень разных людей. Как обычно и бывает в дороге, мы успеем составить о них впечатление, но лишь самое общее, мельком. Я покажу мир таким, каким его представляли в Средневековье, в том числе места, о которых люди часто рассказывали, но не обязательно посещали. Путешественники, с которыми мы сведем знакомство, не всегда будут вызывать симпатию – ну что ж, дело житейское: на кого только не наткнешься в пути.

В сознании жителя христианской Европы идея путешествия носила характер базовой. Мы увидим, как это отражалось в составленных монахами картах мира (mappae mundi), в паломничествах к гробницам святых, в представлении о духовных поисках земного и небесного Иерусалимов, в старинных глобусах. Путешествовать – значит открыться новому знанию, а еще поездка придает взгляду путешественника независимость. Дома мы часто мечтаем о путешествиях и далеких землях, и именно дома удовольствия и преимущества путешествия очевиднее всего. Путешествие бесконечно соблазнительно, но действительность редко соответствует тому, что мы о нем рассказываем.

Средневековая литература о путешествиях шире любого отдельного жанра: это и автобиография, и записки натуралиста, и энциклопедия, и исповедь, и историческая хроника, и дневник, и этнографические заметки. Нередко сочинения такого рода грешат эгоизмом и содержат в себе неверные представления о мире, в том числе описания фантастических существ (муравьев величиной с собаку, женщин с драгоценными камнями вместо глаз, грифонов – наполовину орлов, наполовину львов – настолько сильных, что они в состоянии унести целую лошадь) и мест (источник молодости, остров амазонок, даже земной рай), о которых многие слышали, но никто не видел. В средневековую эпоху путешествие – это, по сути, перемещение между правдой и выдумкой. Помимо всего прочего, путевые записки неизбежно крайне субъективны – отчасти потому, что путешествие подразумевает встречи с неизвестностью, а отчасти потому, что авторы наследуют ошибки и негативные представления о других существах, порождаемые культурными и личными презумпциями.

Путешествие как культурный феномен не сводится к собственно перемещению в пространстве. Понятие wayfarer, то есть «путник», «странник», применимо ко всем, кто в дороге, в движении: к путешественнику, бродяге, переселенцу, пилигриму. Вынужденная миграция, изгнание из города или страны, деловая поездка, далекий поход для рекрута – все это перемещение, однако не путешествие. Как правило, путешествие сопряжено с чувством места, оно предполагает поездку целенаправленную или совершаемую по своей воле, желанную встречу с чем-то отличным от обыденности, перемещение, осуществляемое добровольно и по некоему плану. Путешествовать – значит отправляться в поездку, из которой ты собираешься (или надеешься) вернуться, самостоятельно решиться на то, чтобы вырваться – на время – из мира повседневности, возжелать приобрести в пути знание того или иного рода.

Кодекс Кáликста (Codex Calixtinus, ок. 1138–1145) – один из старейших образчиков путеводителя. Это сборник рекомендаций паломникам, отправляющимся в Сантьяго-де-Компостела: какие святые места следует посетить, где найти свежую воду и как уберечься от ос и оводов. Примерно к 1200 году письменные путеводители в Европе были уже достаточно распространены, а году к 1350-му, когда паломничества стали нормальной практикой, этот жанр (иногда называемый ars apodemica – «искусство путешествия», от греч. αποδημεω – «путешествовать») превратился в главный способ рассказать о собственном любопытстве. Средневековый тревел-райтинг оказался одной из тех сфер, где могло проявиться «я» рассказчика и где любопытство по отношению к миру выливалось в отчеты о лично увиденном и пережитом. Жанр путевых записок в Средние века пребывал в состоянии становления, он развивался постепенно, по мере расширения практики путешествий, однако адресатом его оказывались главным образом те, кто не путешествовал вовсе – или не мог путешествовать. Книги о путешествиях предназначались людям, испытывавшим потребность в экзотике, диковинах, знаниях о далеких, недосягаемых уголках мира.

Очень часто путешествия выступают инструментом для глубокого самоанализа или, как выразился автор книги об искусстве путешествий Ален де Боттон, «повитухами мысли». С одной стороны, стимулом для размышлений оказываются те разговоры, которые мы ведем сами с собой, сидя в вагоне или каюте, погрузившись в медитативное ожидание, в медленно тянущиеся минуты между отправлением и прибытием. С другой стороны, новые идеи возникают как результат встреч – приятных или огорчительных, озадачивающих своей новизной, непривычностью, непохожестью. В этой книге мы совершим путешествие по средневековому миру, чтобы исследовать связанные с путешествием ценности, удовольствия, страхи и желания. Мы сможем увидеть, как с помощью путешествий люди покоряли духовные и интеллектуальные вершины, и понаблюдаем за тем, как именно они реагировали на известный стимул взяться за перо, чтобы описать свои странствия для читателей будущего.

Даже в XXI веке, когда столько людей то и дело преодолевают – порой по необходимости, иногда по желанию – большие расстояния, путешествие никогда не бывает прямым и простым и всегда так или иначе совершается в зазоре между восхищением и изнурением. Более того, все путешественники пребывают в напряженных отношениях с теми местами, куда направляются, из-за разницы в степени финансовой свободы, встроенных в ту или иную культуру структур расизма и эксплуатации, наконец, из-за недопонимания. Элизабет Бишоп в стихотворении «Вопросы путешествия» замечает:

Куда бы мы ни отправились, мы неизбежно берем с собой самих себя, свои ценности и запросы, и это стесняет и ограничивает нас – даже тогда, когда мы взыскуем свободы.

Я приглашаю вас в странствие по областям, притягивавшим средневекового путешественника. Иногда это точки в физическом пространстве – идентифицируемые, привязанные к конкретным адресам (некоторые можно посетить и сейчас), а иногда это мысленные ландшафты. Я привожу названия, в том числе топонимы, большей частью сообразуясь с их наиболее распространенными формами. В скобках названия приведены в тех случаях, если средневековое сильно отличается от современного – например, основанная венецианцами Тана и Азов (в нынешней России). В некоторых случаях я, учитывая весь спектр представлений о том, что такое миля, не унифицирую расстояния. Надеюсь, читатель простит мне неточности этого рода, ведь мы отправляемся в те места, где правители и культуры то и дело менялись. Придерживаясь выбранной темы для книги, я опираюсь на источники, относящиеся к позднему Средневековью (примерно 1300–1500 гг.) – периоду, отмеченному буйным расцветом технологий и культур путешествия. Так, именно в это время путешествия оказались глубоко связанными с чтением и литературой. Иными словами, культура путешествий развивалась параллельно с живой историей путешествий.

Вначале мы сосредоточимся на западноевропейской культуре, а после тропы примутся ветвиться и расходиться по всему миру в том виде, в котором он представлялся средневековым европейцам, – от Англии до антиподов. Я не претендую на авторство исчерпывающего путеводителя по средневековому миру: мы могли бы отправиться и в другие места – в Сантьяго-де-Компостела, Саламанку и Толедо, Новгород и Самарканд, Занзибар и Большой Зимбабве. Но – маршрут всегда приходится выбирать. Часто ведь бывало так, что паломничество в Рим и Иерусалим оборачивалось путешествием из любопытства и исследовательского интереса. Я приглашаю вас в скитания по времени и пространству, по сочинениям странников, которые способны как поколебать, так и расширить наши представления о человечности, опыте и знании.

Железная арматура. Деревянные обручи. Ведра, наполненные жидкой массой на основе льняных волокон. Глиняная модель для формовки бумаги. Многоцветные краски и чернила. Умелые руки и пот мастеров – кузнецов, печатников и литейщиков. Именно эти ингредиенты нужны, чтобы создать сферу диаметром примерно два фута [60 см]. На дворе 1491 год, и в немецком городе Нюрнберге кипит работа над поразительной штуковиной – невиданной скульптурной конструкцией.

Ремесленники кропотливо изготавливают глобус – модель мира, каким они его знают. В своей работе руководствуются специально напечатанной картой.

Когда полая сфера готова, ее обмазывают клейкими белилами на меловой основе – и прилепляют к поверхности полоски пергамента. Затем местный художник на протяжении пятнадцати недель рисует на глобусе карту мира, то и дело сверяясь с бумажной. Все расходы (в том числе на вино и пиво для обедов в период, пока идет раскраска) взяла на себя городская казна. Готовый глобус помещают в одном из приемных покоев ратуши – великолепного готического здания в центре Нюрнберга, чтобы отцы города изучали устройство мира и услаждали свой взор.

Глобус сулил будущие богатства. Он подсказывал, где можно отыскать самоцветные камни, жемчуг, ценную древесину и наилучшие пряности, – весь мир торговли отныне к услугам нюрнбержцев.

Руководил этим многотрудным делом Мартин Бехайм (1459–1507) – купец, мореплаватель и путешественник. С конца 1480-х годов он был придворным географом португальского короля Жуана II Совершенного (ум. 1495). Король стремился расширить португальскую торговлю и свои владения в Атлантическом океане, в Африке и на Востоке, и Бехайм в этом плане отводил себе очень важную роль. Знали его, разумеется, и в Нюрнберге – ведь он, по его собственным словам, «объехал третью часть мира».

Глобус Бехайма – одна из старейших сохранившихся сферических моделей всей Земли. Он показывает, каким представляли себе мир в начале 1490-х годов, накануне открытия Америки, некоторые европейские путешественники, ремесленники, ученые и негоцианты.

Творение Бехайма, которое ныне экспонируется в Германском национальном музее в Нюрнберге, выглядит как современные глобусы. Оно богато украшено разноцветной росписью. На нем видны страны, указаны реки, народы, города, горы и животные, много сложного текста. На глобус нанесено около 2000 топонимов, сто рисунков и более полусотни пространных описаний. Он представляет собой не только трехмерную модель нашей планеты, но и своего рода энциклопедический текст. Глобус выглядит старинным, он потемнел и пережил несколько неуклюжих попыток реставрации. Сначала трудно разобрать, что там нарисовано. Но когда глаз осваивается, на поверхности проступают, сначала неотчетливо, острова и материки, моря и маленькие иллюстрации – целый мир, состоящий из мест, где можно оказаться, мир, наполненный множеством деталей.

Мартин Бехайм родился в Нюрнберге; место и время определили форму и содержание его глобуса. В эпоху, когда Бехайм руководил изготовлением глобуса, Нюрнберг был одним из крупнейших купеческих центров Европы, местом, где сконцентрировались великие богатства. Семья Бехаймов сделала состояние на торговле роскошными тканями – шелком и бархатом, а специфика этого товара, как известно, подразумевает международный характер сделок. По Европе (при посредничестве Венеции) разлетались ситцы, шелка, ленты, гобелены, дамаст и муар со Среднего и Ближнего Востока, из Персии, даже из Китая. Нюрнберг (подобно Аугсбургу, Брюгге, Кельну, Флоренции, Франкфурту, Лондону, Любеку и Парижу) был одним из процветающих, космополитичных – с активными внешними связями – городов, которые служили в средневековой Европе перевалочными пунктами. Зажиточный купец, отец Мартина (также Мартин) торговал в Венеции – в ту эпоху самом многонациональном европейском городе. Фамилия Бехайм указывает на то, что носящий ее человек «из Богемии». Своим богатством средневековый Нюрнберг обязан статусу главного рынка Центральной Европы: сюда стекались товары со всего Востока, в первую очередь пряности. Город был центром европейской торговли высоко ценимым и дорогим шафраном (его не только употребляли в пищу, но и применяли в медицине, красильном и парфюмерном деле). Купцы из Нюрнберга совершали свои сделки на огромной территории, от Шотландии до Крыма, и поддерживали торговые связи с генуэзской колонией в Константинополе и татарами Таны. Таким образом, неудивительно, что жизнь Бехайма протекала вдали от Нюрнберга. В начале карьеры он, согласно европейскому обычаю, устроил себе Wanderjahr – так по-немецки называется год, проведенный в странствиях. Молодой человек скитался из города в город и получал поденную плату, а затем, если ему удавалось добиться признания своих навыков, вступал в гильдию. То были не бесцельные переезды туда-сюда, а именно ученичество, накопление опыта. Мартин, юноша из патрицианской семьи, занялся торговлей текстилем и вел дела в Мехелене, Антверпене и Франкфурте, перемещаясь между крупнейшими торговыми городами. Побывал Бехайм и в Лиссабоне. Дальнейшая его жизнь связана в основном с Португалией. Бехайм женился на женщине по имени Жуана, выросшей на острове Фаял (в Азорском архипелаге), где ее отец, фламандец на португальской службе, был губернатором.

В конце 1480-х годов Бехайм часто путешествовал – был в Гвинее в Западной Африке и на Кабо-Верде, а возможно, и дальше – и много лет прожил на Азорских островах. Он умер в Лиссабоне в 1507 году. Бехайм посетил некоторые из самых отдаленных уголков известного мира, отмеченных на глобусе.

Бехайм и его глобус оказались в центре Европы, между востоком и западом: на востоке шла торговля, принесшая Бехайму, его семье и его городу богатство, на западе – развернулась его деятельность в Португалии, плавания по Атлантическому океану вдоль побережья Африки и у Азорских островов.

Приведенные на глобусе Бехайма сведения – переплетение фактов, имеющих отношение к международной торговле, со слухами и домыслами: так, на Сейлане (совр. Шри-Ланка) люди якобы не носят одежду, а обитатели Никоверана (Никобарских островов, восточнее Индостана) – псоглавцы. Мы узнаем, что исландцы – красивые белокожие люди, которые задорого продают собак и даром отдают детей иностранным купцам, чтобы избежать перенаселения своего острова, едят сушеную рыбу вместо хлеба (поскольку в Исландии не растут злаки) и могут дожить до восьмидесяти лет, так ни разу его не попробовав. Сообщается также, что это именно они добывают треску, которая затем оказывается на немецком столе. Но как разобраться, что из этого правда, а что ложь, где россказни, а где факты? Если мы (как и большинство жителей Нюрнберга XV века) никогда не бывали на Шри-Ланке, в Индии и в Исландии, то приходится полагаться на чужие рассказы.

На страницах этой книги мы посетим многие из мест, отмеченных на глобусе Бехайма, с оглядкой на «Книгу путешествий» (Book of Marvels and Travels) – путеводитель, послуживший создателям карты одним из главных источников. Авторство «Книги путешествий» приписывают сэру Джону Мандевилю (ок. 1356). Кем именно был Мандевиль, до сих пор остается не вполне ясным, но, так или иначе, книга стала одним из самых популярных средневековых сочинений о путешествиях, переведенным на множество языков и ходившим в списках и в печатных изданиях. Мандевиль описал поездку, которая началась в Англии как паломничество в Иерусалим, а затем превратилась в скитания ради утоления любопытства и жажды приключений (которые якобы довели автора до Дальнего Востока). Именно духом Мандевиля овеяны следующие главы моего повествования. Дело не только в популярности его «Книги путешествий», но и в том, что в ней отразились многие ключевые аспекты средневекового путешествия. Пожалуй, еще важнее то, что Мандевиль повествует о путешествии, о котором нередко читали, но которое в действительности не было совершено. Сэр Джон утверждает, что попал из Англии в Китай и что папа римский признал его книгу «правдивой». Однако никакого одобрения в действительности не существовало. Книга Мандевиля, написанная скорее в монастырской библиотеке, чем на постоялом дворе и в караван-сарае, – это собрание удивительных историй, очень неправдоподобных, а главный пункт отправления автора – царство истины. Все это вовсе не к тому, чтобы выразить недоверие к «Книге путешествий» как к источнику для понимания того, что в ту эпоху означало «путешествовать». Мир для Мандевиля и его читателей вроде Бехайма представлял собой энциклопедию стран и народов, живой атлас фантазий, из которого можно было извлечь антропологические, научные и этические уроки.

«Многим людям доставляет большое удовольствие слушать о диковинных вещах разнообразных стран»[2], отмечает Мандевиль. Авторы повествований о далеких землях намеревались вызвать восхищение многообразием Божьего творения, чудесностью мира (даже при том, что дивиться миру – примерно то же, что заявлять: я не вполне понимаю, что именно вижу). Путешествовать – означало читать, а читать – означало путешествовать: места и рассказы о путешествиях осмыслялись сквозь призму ранее прочитанных книг, известий других путешественников или очевидцев, когда-то – давным-давно! – сообщивших что-либо о мире. В средневековой путевой литературе правда переплетается с неправдой, а свидетельства очевидцев соседствуют со старинными выдумками. И сочинение Мандевиля, и глобус Бехайма давали читающему или смотрящему возможность «посетить» разные места посредством текста и визуальных образов. Для ремесленников Нюрнберга и родственников Бехайма (например, его заточенных в нюрнбергские монастыри сестер Элсбет и Магдалены) глобус оставался единственным способом увидеть мир, и то, насколько реальны изображенные места, было менее важно, чем то, что они могли «рассказать». Контуры Европы на глобусе Бехайма узнаваемы и сейчас. Здесь точно воспроизведены очертания Британских островов (Шотландия доходит почти до верха глобуса). Франция – за счет Бретани – сильно выдается в море, а изображенный слишком крупным остров Джерси оказался дальше Финистера (одного из множества мест, называемых краем земли). Пиренейский полуостров вместе с Балеарскими, Азорскими и Канарскими островами нарисован аккуратно – с флагами, как на военной карте. Датский король со скипетром восседает на троне. Апеннинский полуостров (вместе с Сицилией, Корсикой и Сардинией) простирается далеко в Средиземное море.

На своих местах Балтийское и Черное моря, Кипр и Исландия. Не вполне верно изображенный Скандинавский полуостров уходит за верхний край, а там, где теперь расположена Россия, в основном пусто, хотя российские реки на месте.

Так или иначе, для человека XXI века, привыкшего рассматривать карты, бехаймовская Европа выглядит очень знакомой – как и береговая линия Ближнего и Среднего Востока и Северной Африки. Нил течет через Египет. Красное море, Синайский и Аравийский полуострова – все на месте.

При этом представления Мартина Бехайма и мастеров, работавших над глобусом, об устройстве мира довольно сильно отличаются от наших: стоит выйти за пределы Европы – мир по Бехайму лишь отчасти соответствует нашим знаниям.

Особенно бросается в глаза то, что на его глобусе всего три материка: Европа, Африка и Азия. У полюсов почти ничего. В Арктике – открытое море, омывающее северные берега России. На юге, вместо Антарктиды, художники Бехайма изобразили орла, эмблему Нюрнберга, и голову Девы Марии, а также флаги, гербы и эмблемы своего города и Европы. Прочий мир – простирающийся за Татарией и Катаем[3] (примерно Россия, Центральная Азия плюс Китай) – распадается на безымянные острова, как будто материки раскрошились и их фрагменты дрейфуют по бескрайним морским пространствам. В мире Бехайма два основных океана: Западный, который начинается у берегов Европы и простирается до Чипангу (Японии), и Индийский, который начинается где-то ниже Аравии и Тапробаны (Шри-Ланки) и почти достигает Явы. Еще один океан, Восточный (восточнее Явы и южнее Японии), соединяется с Западным примерно там, где мы теперь помещаем Тихий. Глядя на эти «ошибки», легко прийти к заключению, что средневековые европейцы мало что знали о планете. Однако глобус Бехайма подводит итог целых столетий исследований и открытий, касающихся облика планеты и тех чудес, которыми она полнится. Следует четко проговорить: люди Средневековья, как правило, не считали Землю плоской. Они знали, что планета имеет форму шара, но не понимали, как ее обогнуть. Всякий образованный западноевропеец был знаком с географическим сочинением «Трактат о сфере» (Tractatus de Sphaera) Иоанна де Сакробоско. В его взглядах чувствуется влияние в первую очередь Аристотеля, Клавдия Птолемея и переводных работ арабских астрономов. С XIII века «Трактат о сфере» был самым популярным элементарным учебником астрономии (она, наряду с арифметикой, геометрией и музыкой являлась частью квадривия – высшего университетского курса в Средние века). Сакробоско, наблюдавший, что Солнце, Луна и звезды в разное время появляются на небосклоне для «жителей Востока и Запада», признавал сферичность Земли. Кроме того, океан он полагал «приблизительно круглым». Сакробоско настаивал на существовании антиподов и поддерживал гипотезу климатических зон Макробия (ок. 400). Его получившая широкую известность схема подразумевала деление мира на пять зон: северную и южную (арктическую и антарктическую) холодные зоны, экваториальный пояс (необитаемый и едва проходимый из-за «солнечного жара»), а также северную и южную зоны с умеренным климатом. На глобусе Бехайма жаркий пояс отмечен экватором и сопровождается пояснением: «День и ночь там всегда, круглый год, длятся по двенадцать часов». Согласно сведениям на этом глобусе, Экваториальная Африка – «песчаная знойная страна, называемая жаркой зоной, малонаселенная». Зéмли зон с умеренным климатом, расположенные севернее и южнее этого пояса, таким образом, можно обоснованно считать обитаемыми. Из слухов о далеких землях (подобных воспроизведенным на глобусе) и подробных справок о торговых контактах с островами и государствами в районе Явы и Суматры следовало, что те земли не только пригодны для жизни в принципе, но даже обитаемы. Судя по сферичности модели Бехайма и тем границам распространения людей, которые на ней указаны, работавшие над глобусом мастера располагали близким к современному корпусом знаний.

Многие авторитетные древние географы и философы размышляли о существовании четвертого материка – обитаемой земли, лежащей за жарким поясом и отделенной от уже известных Африки, Азии и Европы.

В средневековой Европе широкой известностью пользовался «Сон Сципиона» («О государстве», кн. VI; 54–51 гг. до н. э.) Цицерона с комментариями Макробия. Цицерон описывает жителей далеких земель «восходящего или заходящего солнца», мир далеко за пределами населенной римлянами небольшой северной области (то есть бассейна Средиземного моря). Согласно Цицерону, население южных зон («жители которого, ступая, обращены к вам подошвами ног»[4]) никак не может сообщаться с северной зоной Европы, однако авторы глобуса Бехайма новаторским образом соединили их. Блаженный Августин (354–430) в сочинении «О граде Божьем» допустил возможность существования антиподальных областей, однако счел «крайней несообразностью утверждать, что люди могли, переплыв безмерные пространства океана, перейти из этой части земли в ту и таким образом положить и там начало роду человеческому от того же одного первого человека»[5].

Многие географы и картографы считали, что Индийский океан – своего рода озеро, окруженное сушей. К XIV веку уже широко распространилось представление о том, что на юге простирается terra incognita – так или иначе достижимая и составляющая единое целое с исследованными и обжитыми землями. Точные контуры и координаты этих районов составляли предмет для дискуссий. Стало понятно, что жаркий пояс не является в принципе непреодолимым препятствием. Создатели глобуса Бехайма (следуя за Сакробоско и Мандевилем) сообщают, что Полярная звезда у антиподов не видна. Они указывают, что на лежащем восточнее Явы острове Кандин, а также на Яве и на окрестных островах Полярная звезда не видна, зато видна другая – южная Полярная, «по имени Antarcticus». Это оттого, что те земли расположены в антиподальной («обращенной ногами к ногам», от греч. anti «напротив» + pous, pod- «нога») Европе. Гильом Филластр (Старший; ум. 1428), французский кардинал и страстный географ, писал, что «те, кто живет в наиболее отдаленных восточных областях, обращены ногами к ногам тех, кто живет в наиболее отдаленных западных областях». Таким образом, уже во времена Бехайма предполагалось, что земель антиподов можно достичь, а необследованные районы, вероятно, населены людьми, живущими в ожидании как христианской проповеди, так и начала торговли с Западом.

В то же время приведенные (пусть в другой форме) на глобусе Бехайма сведения соответствуют обычной для Средневековья схеме устройства мира с тремя материками, которая теперь называется картой типа T–O. Это христианское представление о Земле – буква T внутри буквы O – доминировало примерно до 1500 года. Азия при этом оказывалась вверху, Европа – внизу слева, Африка – внизу справа. Букву T образовывали три водных объекта (обычно Дон, Нил и Средиземное море), тогда как букву O представлял собой Великий океан, омывающий известный людям мир – ойкумену. На глобусе Бехайма основное место занимают соединенные океанами Африка, Азия и Европа.

Глобус Бехайма называли по-немецки Erdapfel – «земное яблоко». Название отражает средневековое представление о том, что планета есть подобие органического «плода», живого шара. Господь по щедрости Своей наделил нас совершенным творением – его отражением и является нарисованный мир, испещренный маршрутами, которыми уже проследовали путешественники (в том числе сам Бехайм), и включающий в себя все те земли, которые путешественникам еще только предстояло увидеть за морем. Это похоже на крошечный шар с картой типа T–O с флорентийской фрески XIV века: его держит, как яблоко, младенец Иисус (средневековая Флоренция, как и Нюрнберг, была «космополисом», европейским центром торговли и богатства). Младенец Иисус держит в руке мир. Буква T здесь перевернута – вероятно, чтобы показать, как Бог сверху смотрит на мир.

Карта типа T–O изображала мир в триединстве, аккуратно поделенным Божьей рукой на части – материки. Это соответствует библейскому представлению, согласно которому род человеческий пошел от Адама (Быт. 9). Согласно этой этнографической теории, потомство Сима (одного из трех сыновей Ноя) населяет Азию, Хама – Африку, а Иафета – Европу. И если, как предписал Иисус (Мф. 28:16–20), апостолам христианства следовало «научить все народы», то и глобус (такой, как глобус Бехайма) помогал представить и связать воедино весь обитаемый мир, в котором Благая весть и торговля способны достичь некогда считавшихся недоступными мест, добраться до которых можно было, лишь преодолев раскаленные пустыни.

В выставленном казначейству Нюрнберга счете указано, что глобус Бехайма изготовлен для ублажения могущественного городского совета (в Нюрнберге деятельность ремесленников в городе регулировал магистрат, а не гильдии). Богатые бюргеры, вращая глобус, могли припомнить совершенные ими самими путешествия. Советник Георг Хольцшуэр (ум. 1526), который инициировал работу над глобусом и следил за соответствующими расходами магистрата, сам, в качестве купца и пилигрима, в 1470 году посетил Египет и Иерусалим. Автором иллюстраций для глобуса был Георг Глокендон (ум. 1514), составивший для немецких паломников карты Romweg, пути в Рим. Кому-то могли прийти в голову и более опасные места из тех, что уже были увидены или до которых только собирались добраться. Или соображения о происхождении товаров, торговля которыми их обогатила. Можно было поразмышлять над передававшимися из уст в уста новостями об открытиях португальцев в Африке, которые буквально с каждым месяцем переворачивали представления европейцев о мире; в скором времени в освоении новых пространств примут активное участие члены семей Бехайма и Хольцшуэра. Можно было, наконец, пофантазировать о далеких землях, известных лишь по книгам и картинам и дразнивших собой воображение.

В том месте глобуса, где должно значиться «Нюрнберг», стоит надпись: «Бехайм». Глобус был символом статуса: знания мореплавателя из Нюрнберга о целом мире могли покоиться у него в руках. Глобус, по сути, позволял Бехайму и достопочтенным нюрнбержцам взглянуть на планету словно бы глазами Господа. Глобус, таким образом, подразумевает, что Бехайм владеет пространством в прошлом и будущем – это как бы мир, увиденный сквозь призму одного человека, созданный им в определенный момент времени.

Разглядывая любую карту мира, легко позабыть о том, где ты на самом деле сейчас находишься. Как и снимки, которые привозят из отпуска, глобус может оказаться подспорьем рассказчику: что он видел в дороге, куда ездил, какой маршрут предпочел. Глобус может пригодиться в странствиях по суше и морю – правда, его размер (вещь крупная и весьма дорогая, настоящий предмет роскоши) не позволяет возить глобус с собой. Глобус Бехайма – это сувенир, воплощенное воспоминание. Одной из его задач было – помочь увидеть то или иное место мысленным взором, наглядно, в миниатюре. Всегда проще вообразить пространство, чем время: люди считают, что способны владеть пространством, но осознают, что время не в их власти. Мир на глобусе под взглядом наблюдателя мерцает, города выглядят крошечными, а красивейшие береговые линии извиваются лентами. Время в это мгновение менее важно, чем пространство, которое мы словно видим и понимаем целиком.

Глобус Бехайма появился в важный переходный исторический период – когда то, что часто называют (в Европе, по крайней мере) Средневековьем, стало напоминать раннее Новое время; речь идет о моменте накануне колонизации европейцами Америки, начавшейся после 1492 года. На природе путешествий в Средневековье сказались и другие ключевые события – например, Первый крестовый поход (1096), взятие турками-османами Константинополя (1453) и запрет паломничеств для протестантов (с 1520-х гг.).

Но можно ли вообще дать четкое определение путешествию? Перемещения в Средневековье были очень сильно привязаны к конкретным местам: покупка и продажа товаров на той или иной ярмарке, переезд из монастыря в монастырь, военный поход из одной местности в другую. Доминирующей на средневековом Западе формой путешествия стало паломничество, в котором, однако, было и нечто такое, что напоминало туризм. Паломничество предполагает путешествие, обычно по заранее определенному маршруту, в желанный пункт назначения и возвращение домой обновленным, преображенным.

Причины и мотивы паломничества были различными (иногда оно было добровольным, иногда обусловлено медицинскими причинами, иногда представляло собой меру наказания, а иногда совершалось по поручению общины), но всегда пункт назначения был определен: Уолсингем, Кентербери, Ахен, Вильснак, Кельн, Сантьяго-де-Компостела, Рим, Бари, Иерусалим. Эти и многие другие места, главные христианские святыни, притягивали паломников своей сакральной значимостью. Но примерно к 1350 году сложились привычные маршруты и инфраструктура для того, что теперь мы бы назвали массовым туризмом – вплоть до своего рода пакетных туров. Группы путешественников платили агентам и поставщикам, гарантировавшим – до известной степени – удобства, безопасность и любезный прием, плюс «туроператоры» брали на себя разрешение самых очевидных проблем: языковой барьер, транспортные услуги, обмен валют и снабжение продовольствием. Путешественники сбивались в группы непредсказуемым образом – что, естественным образом, провоцировало как разного рода трения, так и порождало дружеские чувства. Тревога относительно похода в неизвестность компенсировалась знанием того, куда именно человек направлялся и (отчасти) с кем.

Путешествие – это, по сути, род поиска: счастья, богатства, искупления грехов, однако с ним неизбежно связана и проза жизни: невзгоды в пути, обмен валюты, болезни, неудобства, задержки и отмены рейсов. У всякого путешествия свой пункт назначения и своя вспомогательная инфраструктура. Путешествие – это еще и багаж, и упаковка чемоданов, корабли и мулы, паспорта и охранные грамоты, странная еда и сомнительные напитки, безжалостное радушие, знакомство с древней и современной архитектурой, непонятно устроенные туалеты и дороги. Путешествие подразумевает интерес – на грани приличий – к одежде и обычаям других народов. Путешествующему приходится зависеть от погоды и настроения своего провожатого. Путешествие – это когда люди, не говорящие на твоем языке, вдруг проявляют к тебе дружелюбие или когда ты сам подкармливаешь бездомных кошек или ручных птиц, как будто они останутся с тобой на всю жизнь. Путешествие нежданно-негаданно поощряет равенство: путники, в силу миллиона причин, оказываются в одной компании и вынуждены стать ближе друг к другу. Дорога ставит людей в зависимость от индустрии путешествий, которая иногда помогает им, а иногда тянет из них деньги – у всех без разбора. Путешествие пробуждает необъяснимый трепет – просто от того, что попадаешь в ситуацию незнания, сулящую тебе новые миры. Путешествие дает опыт незапланированных перемещений и обескураживающие моменты дежавю. Путешествие – это попытка уйти от предсказуемости, перемещаясь между континентами и языками, от одного к другому; это побег от ошибок и неудач домашней жизни. Путешествие далеко не всегда превращается в эпическое приключение, но это всегда опыт очень личный, в котором есть западающие в память моменты экзальтации, мгновения, которые трудно облечь в слова и которые остаются в голове, – и затем ты рассказываешь о них как о чем-то очень особенном. Путешествие предполагает возмутительные обобщения, бесцеремонное наблюдение, неожиданные и при этом до странности предсказуемые происшествия – столкновения с бедностью, проявлениями враждебности и с разного рода вгоняющими в тоску явлениями. Путешествие стимулирует желание посетить места, которые знаешь по рассказам – правдоподобным, но необязательно правдивым. Путешествие занимает тело и душу, но необязательно то и другое разом. Путешествие развивает живое любопытство, но, парадоксальным образом, подразумевает и долгие периоды разного рода маеты: сидения на месте, ожидания, отсрочек, болезней, скуки. В большинстве случаев путешествие предполагает получение дохода или удовольствия того или иного рода, но в ходе поездки ее цель нередко меняется. Путешествующий часто старается приобрести «правильный» опыт, воспользоваться выгодами и дарами путешествия. Но мы забываем, сколь незначительны наши успехи: нередко подлинное положение (или расположение) путешественника остается почти неизменным.

Определение путешествия вечно оказывается неточным или неполным, ведь все без исключения путешествия – согласно замыслу или по случайности – уникальны. Если путешественники выбирают один и тот же маршрут, это вовсе не означает, что в дороге они испытают одни и те же ощущения. Путешествие – это не только сам опыт перемещения – неудобного, мучительного и унылого – по поверхности планеты, но еще и рассказы, которыми мы делимся с домашними после возвращения. Написанные путеводители нередко очень напоминают учебники по технике выживания. Авторы не столько советуют своим читателям, как получить в том или ином месте удовольствие, сколько учат, как выжить там. Однако сведения о злоключениях будущим путешественникам полезнее, чем самодовольное хвастовство удачными поездками. Мы неоднократно убедимся: чем менее благоприятно сложилось путешествие, тем живее рассказ о нем.

Перед иллюстраторами Бехайма стояла проблема, которую прежде многие картографы предпочитали обходить cтороной: вместо того чтобы оставить воображению водную ширь Атлантики, от Португалии до Японии, требовалось показать протяженность этого океана. На многих средневековых картах мира Атлантический океан представлялся «оборотной стороной» карты. Глобус же позволял наглядно показать моря, в основном неизведанные, соединяющие Европу с Азией и Африкой.

Посередине Атлантического океана, где-то западнее Кабо-Верде, помещен остров Сан-Борондон. Мелкий текст рядом с изображением острова гласит: «В лето Господне 565 святой Брендан прибыл на своем корабле к этому острову, где стал очевидцем многих чудес, а семь лет спустя вернулся в свою страну». Речь идет о легендарной Земле Святого Брендана, где очутился ирландский святой VI века, искавший рай и Землю обетованную. Кто бы ни отметил этот остров на глобусе, он не только знал легенду о Брендане, но и подстраховался, описав остров весьма расплывчато. В широко известном рассказе о святом (записанном, вероятно, в Ирландии в IX веке, но циркулировавшем также на латыни и иных языках) это утопия: заросший буйными лесами остров, где всегда светло и никогда не заходит солнце. Деревья здесь приносят обильные и вкусные плоды. Всякий булыжник под ногами оказывается драгоценным камнем, а реки готовы напоить тебя пресной водой.

Брендан и его спутники прожили на острове две недели, но после того, как они снова подняли парус, волшебный остров больше никто не видел. И все же остров продолжали упоминать в рассказах и хрониках путешествий: люди по-прежнему фантазировали об этом утопическом месте, до которого однажды смогут добраться. На глобусе Бехайма севернее Земли Святого Брендана показаны четыре направляющихся на запад корабля, символизирующие плавания европейцев по Атлантике во времена Бехайма. При этом рядом с кораблями изображен гиппокамп – сказочное морское чудовище из античных мифов, лошадь с рыбьим хвостом. Гиппокамп тоже плывет на запад: отправившись в дорогу, европейские путешественники вооружились своими представлениями о мире, мифами, легендами и заблуждениями.

Судя по присутствию здесь острова Святого Брендана, глобус отражает не только путешествия самого Бехайма, но и сведения из средневековых и еще более ранних путеводителей: античных трудов Птолемея Александрийского, Плиния и Страбона, более ранних средневековых свидетельств Марко Поло и сэра Джона Мандевиля, подробных навигационных карт-портоланов XV века. Все это – важные источники для мастеров Бехайма.

Сопоставляя часто противоречивую информацию, авторы глобуса продемонстрировали метод, в рамках которого средневековое путешествие предстает мешаниной из старинных преданий и свидетельств очевидцев, соблазнительным набором сведений из фольклора, истории, географии, антропологии, а также слухов.

Путешествие, как правило, подразумевает процесс передачи (в том или ином виде) мирской власти, покорение, реализацию господства. Для Бехайма в краях вроде Японии и Суматры существеннее всего богатства в виде мускатного ореха и перца – дорогих и популярных пряностей, поставляемых через Нюрнберг охочим до наживы купечеством средневековой Европы. По существу, на глобусе подробно объяснено, как пряности, прежде чем попасть в «нашу страну», «меняют несколько владельцев» в «восточной Индии» (Ост-Индии): с мелких островков их вывозят на Яву, затем на Шри-Ланку и земли поблизости, а после в Аден, Каир, Венецию, при этом в ходе перемещения пряностей по миру таможенные сборы увеличиваются в двенадцать раз. Таким образом, это единственный способ связать весь мир цепью производства и торговли. Вполне предсказуемо, что глобус Бехайма евроцентричен и христианоцентричен. Народы Татарии и Азии изображены язычниками, которые поклоняются идолам. Нагие темнокожие правители Африки повелевают, сидя в своих шатрах, а светлокожие, в мантиях, христианские государи Европы располагаются на престолах.

Нам легко высмеять ограниченные познания в географии и ошибочные представления средневекового путешественника. Однако познание мира бесконечно. Сейчас, когда я пишу эти строки, эрозия, наводнения, лесные пожары, урбанизация, землетрясения и вымирание видов неутомимо и неумолимо преображают нашу планету. Реки меняют свое русло, моря высыхают. Мало того, наши мнения о том, какие места важнее и предпочтительнее других, меняются с головокружительной скоростью. Поскольку глобус Бехайма был изготовлен около 1491 года, на нем нет и намека на Америку: на юге Германии о ней еще не знали. Колумб высадился в Новом Свете (вероятно, на Багамских островах) лишь в октябре 1492 года. Как и работы картографов и авторов путеводителей во все времена, труд Бехайма и его мастеров устарел еще прежде, чем был окончен. На глобусе не отражены недавние открытия португальцев в Южной Африке, а спустя всего десять лет на подобной карте можно будет найти Северную и Южную Америку, мыс Доброй Надежды и побережье Индостана, еще дальше на восток – Острова пряностей (Молуккские острова).

Авторов глобуса Бехайма не особенно заботила точность. Они не вполне честны и в том, что касается путешествий самого Бехайма. Из текста на глобусе следует, что Бехайм, командуя в 1484–1485 годах португальской каравеллой, первым нанес на карту основные контуры юга Африки, открыл острова Сан-Томе и Принсипи и проложил путь вокруг мыса Доброй Надежды. (В действительности это сделали задолго до Бехайма.) Глобус умалчивает о сенсационной новости, вызвавшей в Европе большой отклик: мыс Доброй Надежды обогнул в 1488 году Бартоломеу Диаш (ум. 1500).

Глобус вводит зрителя в заблуждение, чтобы подчеркнуть роль Бехайма и его значение как мореплавателя и исследователя, к вящей славе его самого – и Нюрнберга. Любые путевые записки побуждают путешественников смотреть на мир глазами их автора и сообразовывать представления о себе с его поездками.

Да и кому не случалось присочинять о своих доблестях? Кто не приукрашивал, расписывая, какое невероятное место он посетил? Глобус Бехайма по-прежнему пленяет взор: его поверхность испещрена следами многих поколений путешественников, наполнена преданиями, напитана страстью к путешествиям. Его железная ось и деревянные обручи обещают волшебный поворот, что открывает новые миры и противостоит инертности и обыденности.

В 1350 году дама Беатрис Латтрелл (ок. 1307 – ок. 1361) – титул «дама» указывает и на благородное происхождение, и на роль хозяйки поместья: она жила в Ирнхэме, что в Линкольншире, – решила отправиться в дорогу. Дама Беатрис распоряжалась сборами, а служанка Джоан упаковывала вещи. Точнее, так: хозяйка надзирала и наставляла, а служанка передавала ее указания Генри – конюху и слуге, которому еще не исполнилось четырнадцати.

Супруг дамы Беатрис сэр Эндрю (ум. 1390) – он недавно вернулся из Гаскони, где воевал с французами, – несколькими годами ранее унаследовал родовые поместья. Дама Беатрис с детства привыкла выполнять роль хозяйки и вести сытную жизнь. В поместье царило изобилие и вечно пахло жареным поросенком и свежим хлебом. Именно там дама Беатрис пережила эпидемию чумы, которая в очередной раз разразилась в Англии и унесла жизни около трети всего населения. Умирали даже епископы, даже дочь короля. Однако ж большой дом из серого камня на востоке Англии, безмолвно застывший посреди мрачных сырых лесов, был местом безрадостным. Даме Беатрис уже миновало сорок, а детьми она так и не обзавелась. Быть может, поездка в Рим – по оживленным дорогам, через изобилующие разными товарами города, знаменитые святилища и алтари – подарит ей шанс зачать и родить наследника? Она оставит престарелого супруга с его воронами, кроликами, оленями, куропатками и фазанами. Сам сэр Эндрю в отсутствие жены будет упражняться в стрельбе из лука по мишеням, выезжать с соколом и отворять себе кровь, чтобы восстановить равновесие гуморов.

Беатрис и Джоан посылали юного Генри то туда, то сюда и покрикивали на него на смеси английского языка и придворного англо-французского (отчего величали его gareson). Помимо поручений, конюх должен был управиться с обильной поклажей: мешками, сундуками, свертками – и все это забитое под завязку.

В этот раз дама Беатрис собралась в Рим, однако ранее она и ее родные уже совершили несколько паломничеств. Выбор мест для богомолья зависел от того, в чем семья нуждалась на тот момент – и сколько времени имела в своем распоряжении. Иногда, когда у дамы Беатрис болели зубы, она ездила в церковь города Лонг-Саттон (в нескольких часах езды на восток). На тамошнем витраже присутствовал образ святой Аполлонии (которой зубы выбили молотками и вырвали клещами). Дама Беатрис жертвовала святой пенни или два. Посещение святой Аполлонии неизменно помогало. А когда лорд Скруп, отец Беатрис, повредил на турнире руку, семья молилась святому Вильяму Йоркскому (архиепископ XII века; его чудеса хорошо известны, а могила иногда мироточила или источала сладчайший аромат). Благодаря заступничеству святого рука лорда Скрупа зажила, и семья совершила паломничество в Йорк, пожертвовав для гробницы Вильяма восковую модель руки. Недавно почивший Джеффри Латтрелл, свекор Беатрис, оставлял деньги святым образам по всей стране: в Лондоне, Кентербери, Йорке, Уолсингеме и Линкольне – в ходе совершенных им при жизни паломничеств. Дама Беатрис прикрепила к плащу несколько оловянных медальонов, свидетельствующих о других ее поездках на богомолье. На одном медальоне была изображена хижина, это напоминание о посещении Святого дома в Уолсингеме (как говорят, чудесным образом перенесенного из Назарета в Норфолк).

В последние два года чума отступила, и теперь, в конце 1350 года, пора совершить паломничество. Поговаривали, что мор есть знак Божьего гнева. Для богомольцев наподобие дамы Беатрис пришло время раскаяться, пообещать в будущем вести благочестивый образ жизни и, оставив дом, публично покаяться в грехах. Путешествие должно было продемонстрировать веру в Господа и его святых. Покаяние, благочестие, искупление, паломничество – вот наилучшее средство от чумы.

Конюх Генри привез даме Беатрис кожаную обувь, заказанную у линкольнского башмачника. Этот модный фасон назывался «краковским»: сапожки, довольно высокие, с длинными заостренными носами. Еще Беатрис купила маленькую кожаную сумку с изящной филигранной пряжкой. Пока в ней лежали новые красивые четки с бусинами из блестящего черного стекла, ножик с лезвием длиной в палец, зеркальце в оправе из слоновой кости, украшенной изображением одного из рыцарей короля Артура на коне. А еще в сумке позвякивали монеты – в немалых количествах. Помимо прочего, у дамы Беатрис был деревянный сундук с замкóм – забитый вещами доверху. Она – как это часто случается с теми, кто собирается в дальнюю дорогу, – всей душой, страстно, с фанатизмом предалась тратам на разную ерунду. В сундуке лежали две пары шерстяных чулок, плиссированная накидка из серой шерсти, новое, из хрустящего льна, покрывало с оборками и новое же верхнее платье – малиновое, со светло-зелеными рукавами и воротником из мягкого горностая. Там же поместились серебряная чаша, несколько кувшинчиков и книжечка псалмов, для которой дама Беатрис заказала изящный серебряный футляр. А еще в сундуке хранился добрый запас французского вина, несколько пустых бочонков, завернутый в льняную ткань кусок сыра и сколько-то сушеных рыбин. Плюс пара льняных платков – вытирать вещи. И новый гребень из кости – следить, чтобы длинные волосы Беатрис всегда были в порядке. На дне сундука обретался кошелек (с золотым перстнем на ленте), расшитый синим и зеленым шелком. На перстне был изображен святой Христофор, несущий младенца Иисуса. Такой, как заверили даму Беатрис, защитит в пути – в первую очередь от утопления. В потайном отделении кошелька были спрятаны другие монеты – на непредвиденные расходы.

Дама Беатрис испрашивала у короля грамоту с позволением без помех и препятствий отправиться в Рим паломниками – для себя самой, своей служанки Джоан и конюха Генри. Предполагалось, что на первом этапе пути их будут сопровождать капеллан брат Роберт (серьезный и солидный монах в черной рясе и с аккуратной тонзурой) и Годфри – молчаливый, сдержанный йомен (надежный товарищ, способный выступить в роли защитника) из владений мужа дамы Беатрис.

Приготовления уже обошлись очень недешево, а ведь дама Беатрис еще даже не тронулась в путь. Она знала, что дорога в Рим будет долгой и опасной. Однако шел 1350-й, Юбилейный (Святой) год – второй в истории (первый объявляли в 1300 году, еще до рождения Беатрис). Юбилей был праздником прощения, в первую очередь для паломников. Все пилигримы, добравшиеся до Рима, получали полное отпущение грехов, и даже совсем пропащий человек мог очистить душу. Как в Библии, где упоминается йовель – чудесный год, когда милость Божья становилась особенно явной. Теперь дама Беатрис (и еще около миллиона человек со всей Европы) могла отправиться в Рим, чтобы очиститься в глазах Господа и поблагодарить Его за избавление от чумы. Король одобрил прошение дамы Беатрис, и имена ее и ее спутников включили в разосланный во все порты список тех, кому позволено беспрепятственно выехать за море. В списке были и десятки других имен, и все эти люди – священники, рыцари, вдовы, слуги – отправлялись на богомолье.

Поскольку паломники собирались ехать в крытой повозке, дама Беатрис раздумывала, не взять ли с собой щенка или кошку. Или белку.

Спустя сорок лет к отъезду из Лондона готовился другой отряд. Генрих Болингброк, граф Дерби (1367–1413) и двоюродный брат короля, решил предпринять крестовый поход. Он намеревался отправиться в Берберию, чтобы обратить в истинную веру владевших той землей длиннобородых «сарацин» – или хотя бы просто сразиться с ними. Те земли, по мнению Генриха, по праву принадлежали христианам.

В качестве альтернативы Генрих рассматривал крестовый поход в компании с немецкими рыцарями, воевавшими с балтийскими язычниками. Он слышал, что те до сих пор зажигают на алтарях огонь и поклоняются духам деревьев. Генрих желал показать государям Европы, что он тоже (или даже в большей, чем они, степени) смелый государь-воин, новый крестоносец. Приоритетом для Генриха (и главным мотивом отъезда), однако, выступало желание избежать затруднений на родине. Всего тремя годами ранее он принял участие в мятеже против своего кузена, короля Ричарда II. Мятеж породил череду жестоких убийств из мести, и теперь Генрих благоразумно предпочел поискать приключений вдали от родины. В дороге ошибки и неудачи не вредят так, как дома.

Граф Генрих был богатым аристократом, шел в ногу со временем, и ему только что исполнилось двадцать три года. При дворе Генриха называли щеголем, и, даже отправляясь в дальнюю дорогу, он не собирался изменять своим привычкам. Его багаж не вместился бы ни в один сундук – по сути, это был настоящий мобильный дворец, способный убедить кого угодно в том, что покупательные способности хозяина высоки, вкусы – утонченны, а друзья – могущественны. На поездку Генрих отложил 24 000 арагонских флоринов, собранных в Лондоне при посредничестве его банкира, флорентинца Альберти. Генрих желал путешествовать оснащенным наилучшим образом и поэтому взял с собой:

Семейные связи Генриха и великолепие его отряда могли открыть перед ним городские ворота и снискать ему расположение, и огромные суммы в его кошельках тоже едва ли оказались бы лишними.

Генриха сопровождали около двадцати оруженосцев (благородного происхождения), трое или четверо старших слуг, священник, лучники и пехотинцы (в основном их бесплатно предоставили Генриху друзья), бесчисленные слуги, конюхи и дворня.

Чтобы вести учет расходов и купленных вещей, в путешествие с Генрихом отправили архидьякона из Херефорда. Счета запечатлели отток денег из королевских сундуков – приятное путешествие по Европе подразумевает дорожные расходы.

В 1440 году в монастыре Святой Троицы в Олдгейте, что у восточных ворот Лондона, брат Томас Дейн готовился к главному путешествию своей жизни – в Рим и, при благоприятном стечении обстоятельств, в Иерусалим. Настоятель Джон Севеноук дал ему разрешение отсутствовать в течение 365 дней, и ни днем больше.

У брата Томаса не было (пока) столько денег, сколько было у Беатрис Латтрелл или графа Генриха, но он и не привык (пока) к жизни удобной и изысканной. В дороге брат Томас собирался экономить. Толстый шерстяной плащ, ряса и широкополая кожаная шляпа будут защищать его от непогоды. Кроме того, эта одежда и ясеневый посох станут для тех, с кем он повстречается, знáком, что он простой и честный паломник, Божий человек, воин веры. Единственной крупной его покупкой стала новая пара обуви из темной кожи, скроенной по французской моде – с широким закругленным носом (башмачник назвал их «медвежьей лапой»).

Все остальные пожитки уместились в скромную сумку из телячьей кожи: маленький бочонок для напитков, каменная чаша, немного денег, холщовое исподнее, ножик и клочок пергамента с рисунком: Дева Мария оплакивает Христа на Голгофе, а на заднем плане видны стены и башни Иерусалима. Брат Томас нес этот образ не только в сумке, но также и в уме, и в сердце.

Брат Томас принадлежал к августинцам. С юности он всегда и везде искал Господа. Теперь брат Томас не вполне был уверен, стоит ли оставлять обитель – не предпочесть ли далеким странствиям духовные искания? Как знать, возможно, монаху или монахине пристойнее странствовать скорее в уме, чем во плоти. Однако в самом монастыре порядок был уже не тот, что прежде, и дисциплина расшаталась. Много нареканий вызывал нравственный облик настоятеля Севеноука: поговаривали, будто бы он впал в мерзкий грех блуда с непотребными женщинами, что толкутся на улице у стен монастыря. В грамоте, позволяющей покинуть ради путешествия монастырь, настоятель Севеноук назвал брата Томаса человеком достохвальной жизни и честного нрава. Брат Томас стремился подражать Христу. Он представлял, как в Иерусалиме идет по стопам Иисуса, где камни улиц омыты Его пресвятой кровью и кровавыми слезами. Этот город станет важнейшей из реликвий, к которой когда-либо сможет прикоснуться брат Томас. Он воображал, как будет страдать от жажды, усталости и безденежья там, где претерпел свои муки Христос.

Путешествие предстояло трудное. Брат Томас старался не думать о грязных лачугах, которые станут его прибежищем, неприступных горных перевалах, неизбежной морской болезни, он сосредоточился на благой цели. Как и многие путешественники, брат Томас собирался удостовериться в том, что ему и так уже было известно, он ожидал увидеть мир, который, казалось, уже знаком ему.

Не все усилия человек направляет на продление своей земной жизни. Достойное паломничество призвано исцелить душу. Когда (или если) брат Томас попадет в Рим и Иерусалим, он очистится от всех грехов (пусть их и немного). А если суждено погибнуть в пути – ну так тем быстрее пред ним отворятся райские врата.

Багаж, расходы, авантюры, духовное совершенствование, риск и развлечение. В позднем Средневековье европейцы упаковывали сумки (или приказывали сделать это другим) и отправлялись в путь. Путешественники – такие как дама Беатрис, граф Генрих и брат Томас – были преисполнены как надежд, так и сомнения. Их мотивы поехать куда-либо были многообразны, цели амбициозны, однако для многих – достижимы. Защелкивая замок на дорожном сундуке и запирая за собой двери, путешественники уже ощущали наваждение раскинувшегося перед ними мира: они жаждали встретиться с ним, вкусить его и вобрать в себя.

Путешествие почти всегда подпитывается предвкушением. Распахнутый, манящий новизной мир соблазнительнее прощального скрипа закрывающейся двери. Дорога обещает обновление личности. Но сборы подтачивают нашу решимость. Они напоминают об объективном. Наши телесные потребности, дорожные неудобства, переживания, что что-то пойдет не так, миллиард ситуаций, к которым мы должны быть готовы (непогода, кража, потеря, поломка) – предвиденным и непредвиденным. Лекарства. Исподнее, рушнички, дорожные полотенца. Зубочистки. Поцарапанные зеркальца. Куски старого мыла и огарки восковых свечей. Нитка с иголкой. Многие средневековые путешественники брали с собой меч, предвидя необходимость пустить его в ход в тот или иной момент.

Покончив с укладкой, человек оказывался перед дорожным мешком весом и размером с быка. Реальность – до боли наглядная, в виде мешка со скарбом – берет верх над воображением и предвкушением.

Говорят, будто путешественник, особенно паломник, разрывает связи с обыденностью; однако багаж сопровождает его в пути подобно тени укоризны. В процессе сборов люди нередко выходят из себя или падают духом, испытывая тоску от самого этого занятия. Наш багаж – это напоминание, что в дорогу мы всегда берем самих себя – грешных, состоящих из плоти и мирской суеты.

Миланский сановник и пилигрим Санто-Браска, посетивший в 1480 году Святую землю, пришел к следующему выводу: путешественнику нужны два мешка – один с деньгами, второй с терпением. Другие путешественники советовали обзавестись и третьим мешком – с верой. Но как раз его-то, как оказалось, легче всего забыть дома или потерять в дороге.

Сборы средневекового путника зависели от его ожиданий. Приготовления не сводились к укладке вещей. Были важные дела, о которых следовало позаботиться. Во-первых, требовалось получить разрешения на отлучку (у супруга или супруги, у священника, правителя), а еще охранную грамоту для проезда через земли других правителей. Мужу, отправлявшемуся в паломничество, нужно было сначала обзавестись специальным разрешением у жены – и наоборот. Всякий живший в закрытом учреждении, например в монастыре или ските, должен был получить дозволение у старшего священнослужителя. Человек оказывался чужаком в ту минуту, когда покидал свой город. Охранная грамота, подписанная королем и предъявляемая в трудную минуту, помогала обеспечить безопасный проезд. Во-вторых, нельзя было уехать, оставив дела в беспорядке. Перед долгой дорогой все составляли завещание: никто не мог быть уверен в том, что вернется к прежней жизни. В-третьих, приходилось позаботиться о финансах: обмене денег, покупке вещей, которые могли пригодиться в дороге. Наконец, многие брали с собой путеводитель. Такого рода книги содержали в себе некоторые пояснения касательно основных пунктов назначения и расстояний между ними. Путеводитель мог указывать на места, где хранятся наиглавнейшие реликвии, а также включать в себя разделы с полезными разговорниками (в некоторых случаях – еще и с алфавитом) и с молитвами для странствующих, а еще справочные сведения (с иллюстрациями) о чудесах и диковинах, которые ни в коем случае нельзя было пропустить.

За месяц брат Томас успел посетить в Англии все места, которые хотел. Из Лондона он отправился сначала на север, в Йорк, чтобы взглянуть на реликвии и усыпальницу святого Вильяма (благочестивый служитель церкви, коварно отравленный соперниками). После брат Томас двинулся на восток, к побережью, чтобы увидеть реликвии и усыпальницу святого Иоанна Беверлийского (великий епископ, который заботился о бедных и отрекся от мира). Далее (миновав Лондон) он поехал на юг, в Кентербери, к месту поклонения святому Томасу Бекету (причисленный к лику святых архиепископ, подло убитый нечестивыми рыцарями). После этого брат Томас отправился на южное побережье Англии, в порт Рай, чтобы отплыть во Францию, оттуда добраться до Рима и, если получится, до Иерусалима.

У лондонского книготорговца брат Томас купил путеводитель. Пергаментная книга, обтянутая телячьей кожей. Написанные коричневыми чернилами аккуратные, ровные строки. Первый же совет автора выглядел пугающим и обескураживающим разом: «Сначала поезжай в Кале, [дальше] через Фландрию, Верхнюю Германию и Нижнюю Германию. Всегда разговаривай учтиво, ведь многие люди грубы, а некоторые еще и злонамеренны, и им только того и нужно, что устроить перебранку».

Путеводитель содержал и другие советы, столь же малоутешительные. Путнику, достигшему Брюгге во Фландрии, рекомендовалось составить маршрут со всей осторожностью и положиться на советы менял, так как на пути полыхают войны и повсюду орудуют злодеи – лиходеи и просто недоброжелатели.

Автор советует опасаться соглядатаев. Он мрачно замечает, что путник не должен никому рассказывать об избранном им маршруте, дабы избегнуть встречи со злоумышленниками, которые, поспешив вперед, наверняка подстерегут наивных, ничего не подозревающих странников.

Путеводитель стращал и дальше: повсюду за границей наткнешься на разбойников, пиратов, воров, мучителей и мошенников. Книга рекомендовала нанять scarceler (фр. escarcelle) – телохранителя и помощника одновременно, который всюду сопровождал бы путешественника и подыскивал для него и его лошади жилье получше. При этом, предостерегает автор, важно быть начеку и не нанять в услужение пьяницу или человека легкомысленного. Тому, кому доверяется путешественник, следует быть «степенным, скрытным и благоразумным»: надежным, незаметным и искушенным. Автор объясняет поникшему духом читателю, что «англичан много где не больно-то и любят» и уважают лишь их деньги, а также умение постоять за себя. Поэтому брату Томасу пришлось положиться на свой тощий кошелек, манеры и благочестивый вид. Как и всякий путешественник, он надеялся на доброту тех, кто встретится на пути, и на то, что ему повезет. С нетерпением ожидая отплытия в оживленной гавани города Рая, брат Томас читал путеводитель. Он предпочел остановиться в «Русалке» – на одном из постоялых дворов, который существует и поныне, только стал гораздо красивее. Узкий и грязный дворик со стойлами опоясан галереями с примыкающими к ним комнатами. В «Русалке» подавали и свое пиво, но останавливались здесь не ради него, а прежде всего чтобы переночевать. Примерно за пенни путешественник получал возможность преклонить голову, но ни на уединение, ни на удобство рассчитывать не приходилось. Он платил или за общую комнату, или (еще за пенни или два) собственную мансарду с запирающейся на замок дверью; а еще всем, от конюха до трактирщика, нужно было давать чаевые. Трактирщика можно было уговорить принести селедки, хлеба и пива – или же гость мог разогреть в очаге привезенную пищу в собственной переносной жаровне. На лучших постоялых дворах постель могли менять каждые четырнадцать дней. Во дворе имелся каменный туалет – его сложно было разглядеть в ночную пору, однако по запаху он обнаруживался безошибочно. И все же постоялый двор, пусть даже обходившийся дороже, имел свои преимущества перед альтернативами: грязным углом в странноприимном доме, кишащим клопами тюфяком на каменном полу монастырского дормитория, беспокойным сном на чьем-нибудь сеновале – украдкой, пока хозяева не видят.

Избранный братом Томасом трактир носит название морского чудовища. Русалка – распутная и прекрасная полуженщина с рыбьим хвостом – соблазнительным пением заманивает моряков и обрекает их на вечный сон. Брат Томас гадает, не встретится ли ему в пути это существо. Ранний вечер. Приливные волны – порт Рай расположен в устье реки – плещутся о стены и причалы набережной. На дворе поздняя весна, солнце скоро закатится. В гавань стекаются путешественники, матросы, судовые агенты и попрошайки, а еще здесь бродят стаи упитанных кошек. Епископы, вельможи и принцессы со свитами и целыми повозками багажа. Купцы из Лондона и других английских городов, отправляющиеся покупать и продавать. Странствующие строители и ремесленники. На пристани попадаются фламандцы (мишень для недружелюбных взглядов и оскорблений некоторых англичан), одетые в тонкое сукно, в очках и с красочными книгами на продажу. В укромных уголках там и сям прячутся «негодяи» – морские разбойники, корсары, добывающие себе пропитание в море (одни законно, другие – нет), нападая на суда и захватывая груз.

Другие путешественники, явившиеся в город из далеких земель, в многонациональной толчее выглядят неуверенными в себе. С опаской поглядывает по сторонам едва говорящая на английском валлийская вдова с дочерью. Косолапый юноша-шотландец с изрытым оспой лицом и почти дюжиной крестов на шее направляется в Испанию на богомолье. Вот старик-горбун из Девона в латаном-перелатаном плаще. Он пытается завести дружбу со всеми, кто готов его слушать. Два весьма юных семинариста из Ирландии, что едут учиться в Падую, – опрятные, скромные, аккуратные и молчаливые. Два исландца, в тяжелых шкурах и мехах, с обветренными лицами и неожиданно мягкими руками. Всюду попадаются солдаты (лучники и не только), мечтающие попасть во Францию, на войну, или куда-то еще – что уж подвернется.

В речном порту Рая стоят десятки судов различного размера – как готовые к отплытию, так и недавно вернувшиеся из самых далеких гаваней мира. «Петр» и «Фома» отправляются в Бордо, чтобы доставить оттуда груз превосходного вина. «Катерина», загрузившись тканями и пряностями из Аравии, Сирии и Персии, скоро возьмет курс на Бристоль, а затем в Ирландию. Из трюмов «Божьего воина» (Godsknight), прибывшего из Халла, выгружают балтийскую сушеную рыбу. У причала толчется множество коггов – судов средней величины, вмещавших в себя от горстки до более сотни пассажиров, желающих переправиться через Ла-Манш, чтобы попасть во Фландрию, Францию или Испанию. Судя по названиям кораблей («Святой Леонард», «Троица», «Гавриил», «Святой Дух»), Дух Божий должен сопутствовать всем путешественникам. Над судами снуют краны, лебедки и тросы.

Из чердачного окна «Русалки» брат Томас смотрит на крыши оживленной улицы, ведущей к гавани. Ветер попутный, скоро отплытие. Он повторяет слова псалма: «Отправляющиеся на кораблях в море, производящие дела на больших водах видят дела Господа и чудеса Его в пучине» (Пс. 106:23–25).

Корабль брата Томаса должен поднять паруса в десять часов вечера, и если сохранится попутный ветер, то к полудню следующего дня он окажется у пристани в славном Дьеппе, что на побережье Нормандии. В соленом воздухе летают с криками чайки. Брат Томас захлопывает путеводитель. Книга обрывается на загадочном замечании: «Но довольно! Ведь чем дальше зайдешь, тем больше увидишь и узнаешь». Такого рода финал вдохновлял и озадачивал разом.

Отправление – момент, всегда приводящий путника в особый восторг; это мгновение освобождения – когда целый мир, подобно волне, накатывает на тебя. Начинается путешествие. Дальше – как уж повезет. Корабль, покачиваясь, выходит из гавани в эстуарий. Всего несколько минут – и речные берега расходятся; корабль, начавший свой суетный путь, оказывается один-одинешенек. Огни города, теперь далекого, превращаются в светящиеся точки, а затем и вовсе пропадают из виду.

Впереди – ничего, кроме соленых брызг и ночных звезд. Кто-то громко произносит слова из псалма: «Дивны высокие волны морские» (Пс. 92:5), а кого-то уже тошнит у бортика.

Вперед! Чем дальше зайдешь, тем больше увидишь и узнаешь.

В средневековой Европе мы обнаруживаем лишь редкие свидетельства, указывающие на людей, поглощенных Wanderlust – неутолимым желанием пуститься в дорогу, путешествовать просто из любви к путешествиям. Такая охота к перемене мест – плод праздного досуга и любопытства. Первым располагали лишь люди со средствами, а второе повсеместно считалось в лучшем случае пустым, в худшем – греховным. После того как 26 апреля 1336 года Петрарка (1304–1374) взошел на гору Ванту [в Провансе] из чистого любопытства («На самую высокую в этих местах гору, справедливо называемую Ветреной, взобрался я вчера, ведомый единственно желанием увидеть столь высокую вершину»[7]), он жестоко корил себя за умственное брожение такого рода. По мнению Петрарки, право любоваться пейзажем давал только Господь. Внутреннее зрение, или самопознание, – вот истинное искание.

Желающий путешествовать изначально вынужден был преодолевать сложные препятствия. Люди, выбравшие религиозное призвание, оставались, по сути, запертыми в своих монастырях и скитах. Слуги и крепостные крестьяне нередко не имели права оставлять поместье своего хозяина. Чем дальше, тем больше прихожан принуждали исповедоваться, причащаться и принимать другие таинства в местном приходе. И все же люди путешествовали, подталкиваемые религиозным импульсом, надеждой разбогатеть, жаждой коммуникации и познания. Как правило, средневековое путешествие (отнюдь не приятное времяпрепровождение, на которое часто надеются путешественники в наши дни) было делом трудным, во всех смыслах затратным и имело некую цель. И все же туризм – обычно понимаемый как превращение опыта путешествия в своего рода товар, – безусловно, тоже существовал, особенно в рамках религиозной практики паломничества и, реже, ради утоления любопытства и жажды знаний.

По мере того как туризм превращался в самостоятельную отрасль, путешествие все больше соотносилось не столько с конкретными местами, сколько с инфраструктурой – транзитными пунктами, предназначенными исключительно для помощи путникам. Странноприимные дома для паломников, постоялые дворы, паромы, карантинные станции и меняльные лавки – вот средневековый эквивалент современных аэропортов и отелей, внушающих человеку ощущение пребывания как бы между географическими точками – не в определенном месте, а нигде (или же где угодно). Многие города средневековой Европы придумали, как можно обеспечить гостям заботливый прием (по крайней мере некоторым; отношение зависело от их религиозной принадлежности и положения в обществе). На старых торговых путях материка появилась сеть организаций для приема путешественников, в первую очередь в виде постоялых дворов, харчевен и многофункциональных комплексов наподобие ганзейских конторе (Kontore) и конюшенных дворов (Stahlhöfe), гостевых домов «фондачи» (fondachi) Италии и Средиземноморья, ярмарок (рынков в определенных точках торговых маршрутов) в Центральной и Восточной Европе. После эпидемии чумы (1347–1350) в монастырях повсеместно стали отводить под гостиницы для паломников отдельные здания, чтобы держать заболевших путешественников на расстоянии.

Круглый год в Европе функционировали широко известные пути, и многими из них можно воспользоваться и теперь, чтобы пересечь континент. Сеть троп, раскинувшаяся по миру, способствовала преображению отдельных людей, городов, целых культур. К ним относится, например, Камино-де-Сантьяго, или Путь святого Иакова (особенно Дорога французских королей – ее отрезок от Сен-Жан-Пье-де-Пор), для богомольцев, направлявшихся в Сантьяго-де-Компостела, к усыпальнице святого Иакова. Путь вел через Пиренеи, Бургос и Леон в Сантьяго, а оттуда к мысу Финистерре[8] – к краю земли. Эта паломническая дорога смыкалась с Виа Реджиа, или Царской дорогой, проложенной по территории Священной Римской империи торговой и военной дорогой, что соединяла север Испании с севером Европы, Гродно, Киевом и Москвой. Путь Виа Империи вел от балтийского побережья в Рим (через Лейпциг и Нюрнберг). Среди пунктов этого маршрута был и перевал Бреннер (Бреннеро) в Альпах – один из главных проходов из Инсбрука в Больцано (Боцен), из Северной Европы в итальянские земли и Венецию. Далее эта дорога пересекала Виа Франчижена, или Дорогу франков, – популярный у паломников маршрут из Кентербери в Рим, проходивший через Реймс, Лозанну и Павию.

Кроме сухопутных маршрутов, существовали водные: из города в город можно было попасть по крупным рекам. Путешественники выбирали между поездкой по суше (на лошади, осле, на повозке, пешком) или по воде – на гребной лодке либо несколько более крупной барже. Передвигаться по Рейну, Дунаю и По нередко получалось быстрее, чем по суше. И на суше, и на воде путешественники несли дополнительные расходы – на заставах, мостах, дорожных станциях (где можно было сменить лошадей или дать им отдохнуть) и паромных переправах, – зато им предоставлялись надежные и качественные услуги.

По пути из Нюрнберга в Нидерланды в 1520 году прославленный художник Альбрехт Дюрер тщательно отмечал в дневнике свои путевые расходы: на сопровождающих, на погрузку багажа, геллеры носильщикам и возчикам, пфенниги таможенникам, разные суммы за вино и пищу (цыплята, раки, яйца, груши), гульдены в уплату выездного сбора, стюверы посыльным, за чернила, за ночлег, три вейспфеннига за баню, а еще мелочь мужчинам и мальчикам, которые показывали дорогу и достопримечательности – алтари и прочее. Причем Дюреру еще повезло – он получил от бамбергского епископа письмо с освобождением от пошлины, позволившее ему проделать большую часть пути без необходимости платить обычно взимавшиеся деньги. Любопытно, что Дюрер мало что рассказывает о пейзажах, достоинствах и недостатках постоялых дворов и трактиров, которые посещал, о городских видах. В центре внимания обычно внимательного к деталям гравера – деньги, утекающие из кошелька так же свободно, как Рейн течет по равнине.

Поездка на лошади из Ахена в Бонн (чуть менее 100 км) занимала около 30 часов (с привалами для отдыха и остановкой на ночлег). Пешком выходило примерно вдвое дольше. Только лишь на этом отрезке пути платить путешественнику приходилось шесть раз: 1) герцогу Брабантскому – за проезд через деревню Вайден, 2) за свою лошадь в Биркесдорфе (на переправе через реку Рёр), 3) кёльнскому архиепископу – за право проезда через деревню Блацхайм, 4) за проезд по мосту в Медрате, 5) за переправу через Рейн в Кельне, 6) за вооруженное сопровождение в Бонне. Пограничные города и промежуточные станции жили за счет проезжающих, однако в их обязанности входило и обслуживание последних. Пошлины и сборы взимал в некоторых случаях местный князь или земельный арендатор, а нередко архиепископ: проезд небедных путешественников по его епархии наполнял сундуки в местном соборе.

Ахен стоял на западной стороне Виа Реджиа, соединявшей фламандские порты Брюгге и Антверпен с крупными городами Северной и Центральной Германии, от Франкфурта до Кракова. Славящийся горячими источниками Ахен служил зимней резиденцией Карлу Великому (?/748–814), королю франков и лангобардов, правителю Римской империи. Он похоронен здесь, в величественном соборе, построенном им в 790-х годах. Поэтому Ахен был церемониальным, историческим городом на пересечении важнейших торговых путей Северной Европы, а также курортом (благодаря целебным водам), центром торговли (благодаря местоположению) и религии (благодаря собору, реликвиям и чудотворному образу Девы Марии). Паломничество в Ахен было одним из самых популярных маршрутов у европейцев в позднем Средневековье.

В 1384 году Доротея (1347–1394) и Адальбрехт (или Альбрехт) из прусского Данцига (совр. Гданьск) отправились в Ахен. Их брак не был счастливым. Доротея, из деревни Монтау (Монтовы-Вельки) близ Данцига, родила девять детей, и все роды оказались одни мучительнее других. Выжил всего один или два ребенка, но, по-видимому, Доротея оплакивала свою невинность больше, чем потерю детей.

Адальбрехт, оружейник из Данцига, много пил и много тратил. Ему очень нравилось держать жену под контролем. Он присматривал за детьми, а она служила Господу. Грубый и вспыльчивый Адальбрехт, на двадцать лет старше своей супруги, поколачивал ее. Несносный характер объяснялся несбалансированностью гуморов, да и подагра лишней обходительности не добавляла.

Доротея в свои тридцать с небольшим проводила очень много времени в церкви (стараясь, однако ж, не пренебрегать и домашними обязанностями). У нее случались религиозные видéния, она испытывала экстазы и со слезами на глазах вела разговоры с Иисусом и Девой Марией. Доротея стала поститься, увечить себя и ограничивать во сне. К тридцати восьми годам Доротеи все ее дети, кроме одного ребенка, умерли. Из-за своих мистических экстазов она перестала делить с Адальбрехтом постель.

Адальбрехт долго считал религиозность жены чертой неприличной, нелепой и крайне непривлекательной. В церкви она вскрикивала от избытка радостных чувств. Кое-кто из горожан поговаривал, будто Доротея рискует впасть в ересь. Шептались, что ее следует сжечь на костре. Адальбрехт пытался запирать ее дома, сковывая по рукам и ногам.

Однажды Доротея настолько увлеклась флиртом с Господом, что забыла подать мужу обед. Адальбрехт заковал ее в кандалы и, квалифицировав ее набожность как проявление неуважения к супругу, ударил Доротею табуретом по голове. Он поколотил ее так сильно, что в какой-то момент ему показалось, будто он убил ее. Глядя на обмякшее, изувеченное тело жены, Адальбрехт пришел в ужас, у него обнаружилось нечто вроде совести. Доротея выжила, и Адальбрехт согласился совершить паломничество, чтобы искупить свое ужасное поведение. Несчастная семья продала дом, мебель и поехала в Ахен. Дорога на запад (более тысячи километров) заняла более девяти недель. Они отправились через Магдебург, Лейпциг, Эрфурт и Кельн на повозке, иногда шли пешком.

Перемещаясь по Северной Европе с присмиревшим задирой-мужем, Доротея делала замечательную вещь: при помощи паломничества возвращала закоренелого грешника на путь истинный. В Средневековье покаяние и исцеление души числились среди главных мотивов путешествий. Должным образом обставленное паломничество ничуть не напоминало увеселительную прогулку, то был род самобичевания, цель которого – подвергнуться духовному преображению.

Адальбрехт мог считать путешествие в Ахен неудачной затеей, чем-то вроде наказания – как Каин за свою жестокость был обречен скитаться. Или же он мог воспринимать паломничество как второе крещение, перерождение: взрослый человек вдруг смиряется перед Богом. Как бы то ни было, это определенно являло собой радикальную перемену в его жизни, прежде наполненной ремесленным трудом, развлечениями и деспотическими поступками. Доротее же паломничество в Ахен давало возможность превратиться из набожной домохозяйки в ревностную служительницу Господа, из жертвы своего мужа в невесту Христа, отношения с которым у нее были не менее бурными, чем с Адальбрехтом.

Во время посещения Ахена Доротеей и Адальбрехтом собор во многом оставался еще императорской капеллой, построенной Карлом Великим и освященной в 805 году. Это единственное в свое роде строение – просторное, с восьмигранным куполом, возвышающимся над массивными древними колоннами, с мозаичным потолком с золотыми, голубовато-зелеными и пунцовыми плитками. Дюрера в 1521 году восхитили «колонны из зеленого и красного порфира и гранита правильных пропорций, с красивыми капителями, которые Карл повелел привезти из Рима и установить здесь»[9]. О храме говорилось, что его «живые камни соединены в мирной гармонии» и обращены к вечности. Ни один из посетителей прежде не видел такого захватывающего дух архитектурного сооружения, такой небесной гармонии мрамора, кирпичной кладки и света.

Ко времени приезда Доротеи и Адальбрехта храм наполнился золотом и росписями. Здесь находились ковчеги с фрагментами мощей святых. Вырезанные из дуба и раскрашенные статуи изображали пухлого младенца Иисуса, улыбающегося своей розовощекой матери. На алтарных картинах – мрачные сцены бичевания и смерти Христа, а также Карл, ухмыляющийся сквозь бороду и держащий в руках похожую на барабан миниатюрную модель построенного им храма.

Впоследствии Ахенский собор вдобавок к праху Карла заполучил очень важные, уникальные реликвии, связанные с Христом и Богородицей: пелены младенца Иисуса – сложенный прямоугольный кусок бурого холста; набедренную повязку – выцветший кусок ткани, прикрывавший чресла Иисуса в момент казни; «плат от усеченной главы» – кусок камки, в который была якобы завернута голова Иоанна Крестителя, а также (самая ценная и известнейшая из всех вещь) риза, серовато-коричневая, без карманов, – накидка, которую носила Дева Мария в ночь Рождества. Все реликвии подчеркивали как бедность, так и человечность Бога, чье присутствие можно было осязать в Ахене. По-видимому, интерес Доротеи к Ахену объяснялся главным образом привязанностью к Богородице: к 1380-м годам одеяние Девы Марии стало здесь наиболее почитаемой реликвией. Драгоценные ткани хранились в великолепном дубовом реликварии, украшенном золотом и эмалью. Он был изготовлен в Ахене в 1220–1230-х годах и напоминал церковный неф – намек на золотое здание рая. Лица, вырезанные на золотой поверхности реликвария, сияющего в густой тени капеллы, освещает канделябр (он висит в центре восьмиугольной капеллы-усыпальницы), преподнесенный императором Священной Римской империи Фридрихом Барбароссой (1122–1190). Капелла напоминала шкатулку внутри позолоченного венца, помещенного в фонарь, – очень гармоничная конструкция, вся обращенная к небесам, будто бы тянущаяся к свету.

Обретенные к началу XIV века реликвии стали притягивать в Ахен великое множество благочестивых путешественников, таких как Доротея и Адальбрехт. После 1349 года реликвии решено было демонстрировать раз в семь лет. Их показывали собравшимся сверху, с хоров, построенных между порталом собора и главной капеллой. Путешественники непрерывным потоком шли навстречу реликвиям под перезвон колоколов над головой. Паломники прибывали в Ахен, как отмечалось в XIV веке, со всех концов Европы – даже из Кенигсберга (совр. Калининград) на востоке, из Стокгольма и Линчепинга на севере, из Вены, Бистрицы и Филлаха на юго-востоке.

Поскольку сами богомольцы не могли прикоснуться к демонстрируемым издали реликвиям, они нередко вставляли в свои медальоны маленькие осколки зеркал, чтобы их «коснулось» отражение реликвии и таким образом наделило эти вещицы благодатью – и, опосредованно, их владельцев.

Примерно в 1400 году группа пилигримов явилась в Ахен с тяжелым деревянным распятием. Ребра Христа торчат, талия тонкая, как у ребенка, брови нахмурены, рот сведен судорогой боли, а глаза исполнены усталого разочарования. Распятие поместили в Ахенском соборе. Там оно висит и поныне – в часовне Святого Николая, что сбоку от главного храма.

После Ахена Доротея провела некоторое время отшельницей на берегах Рейна и еще несколько раз совершила паломничество, в том числе к часовне Благословенной Девы в швейцарском Айнзидельне. Для этого потребовалось преодолеть опасные перевалы и сотни километров топких дорог.

Пережившие обновление Доротея и Адальбрехт вернулись в свой Данциг, но Доротея обнаружила, что ее страсть к духовному закаливанию лишь усилилась. Прежде вкусная еда стала отталкивающей. Когда было холодно и шел снег, она часами простаивала в открытом окне, уязвляя и умерщвляя плоть. Доротея отказывалась спать, молилась и целыми днями ходила из угла в угол.

В следующем году пара попыталась вернуться в Ахен. По дороге, в Бранденбурге, на них напали разбойники. Доротея и Адальбрехт лишились одежды, денег, фургона и лошадей. Адальбрехт, ко всему прочему, был ранен. Доротея осталась босиком и в наводящей на нехорошие подозрения короткой юбке. Со временем они снова обзавелись пожитками. Адальбрехт продолжал избивать Доротею. Он прогнал служанку и заставил саму Доротею править лошадьми. Она шла с фургоном, иногда вела его, еще мыла фургон, смазывала колеса, кормила и поила лошадей, успокаивала их. Однажды при переправе через озеро лошади прямо в барке принялись беспокойно бить копытами, но Господь укротил волны.

Некрасиво состарившийся Адальбрехт, с длинной седой бородой, плелся за женой. Встречные потешались над странной парой и кричали Доротее: «Сестра, куда ты ведешь своего Иосифа? К источнику молодости?» Они подразумевали место (мы тоже его посетим, но чуть позже), где, испив воды из волшебного источника, обретаешь вечную молодость.

Полтора года спустя, совершив еще одно нелегкое путешествие, пара вернулась в Пруссию. Адальбрехт все колотил свою Доротею. Однажды, когда она позабыла купить соломы, он ударил ее кулаком в грудь, и Доротея много дней харкала кровью. В конце концов, пока жена в Риме навещала святых, ее муж умер.

Позднее Доротея перебралась в Мариенвердер (совр. Квидзын) близ Данцига и затворилась в неудобной отшельнической клетушке. Ее мытарства закончились. Доротея стала первой прусской святой, которая славилась своими мистическими откровениями и чудесами и тем самым привлекала множество верующих. Путешествие в Ахен стало началом ее пути к святости. Похоже, опасная поездка в Ахен казалась Доротее самой желанной из возможных: только так она могла узреть и почтить Благословенную Деву, изменить свою жизнь и попытаться преобразить свой брак.

Через сто лет после путешествия Доротеи и Адальбрехта паломничество в Ахен стало удивительно популярным: в 1496 году всего за день в городские ворота вошло около 142 000 богомольцев, и всех их привели туда стремление получить благословение и жажда преображения.

Ахен расположен двумя крупными реками – Маас (Мёз) и Рейн. Рейн течет по равнинному северо-западу Европы и впадает в Северное море, а в дельте разделяется на множество рукавов и протоков. Но еще до дельты Рейн – рассекающий равнину медлительный, величавый поток – являет собой серьезную преграду, естественную границу.

Кроме того, Рейн служил одной из важнейших артерий, соединявших север Европы с Альпами. Кельн, быстрорастущий торговый и религиозный центр на западном берегу Рейна, был одним из главных речных портов. Рейн связывал Кельн с другими процветающими городами: Бонном, Кобленцем, Майнцем, Шпайером, Страсбургом, Базелем и так далее. По реке спускались вереницы барж с лесом и лодки с путешественниками.

Считается, что именно река принесла Кельну два главных его сокровища, две достопримечательности. В 1164 году с юга, из Милана, сюда доставили (не исключено, похищенные) мощи трех волхвов (царей, явившихся в Вифлеем приветствовать младенца Иисуса), а с севера – мощи святой Урсулы и 11 000[10] благочестивых дев из ее свиты.

На мощи волхвов претендовал огромный собор Святого Петра, работа над которым продолжалась на протяжении всего периода Средних веков. Медленно росли его шпили – из камня столь же темного, как библейские письмена. Мощи волхвов хранились во внушительном деревянном сундуке, своего рода украшенном саркофаге. Молитвы волхвам (на языках всей Европы) летели к небесам сквозь камень и ажурные незаконченные шпили. Многие уносили с собой оловянные медальоны: под покровом небес три царя в венцах указывают на Вифлеемскую звезду.

Права на святую Урсулу с ее спутницами предъявила соседняя церковь (Святой Урсулы). Культ Урсулы возник – а затем появился еще раз заново – в Кельне: в XII веке здесь на месте будущей базилики были обнаружены кости позднего римского времени; впоследствии их признали мощами святой, ее жениха и 11 000 дев. Все эти британские девы с бледными лицами, смотрящие в одну сторону, когда-то проплыли по Рейну в составе величественной свадебной процессии. В Средневековье многие вслед за ними спускались по реке к их святилищу. Церковь привлекала паломников большим ковчегом с мощами убиенных дев и обрела поистине феноменальную популярность – ведь Урсула была святой покровительницей Кельна, Англии и всех сирот.

К XIII–XIV векам сюжет обрел несколько измененную форму. Некогда жила юная Урсула (прекрасная и благородная, а как же иначе), дочь английского короля. Ее собирались выдать замуж против воли за принца. Урсула согласилась, но с некоторыми условиями: отец даст ей десять благочестивых дев, и каждая из них получит по тысяче провожатых и служанок – также невинных. Кроме того, король снарядит [трехвесельные] суда, чтобы Урсула могла удалиться на три года и в преддверии брака посвятить себя целиком своему девичеству.

Отец, желавший выдать дочь замуж, согласился со всеми этими условиями. Флотилия отплыла в Голландию, а оттуда по Рейну в Базель. Во время остановки в Кельне ангел принес юной Урсуле дурную весть: на обратном пути в Кельне ее свиту ждет мучительная смерть. Несмотря на это, девы продолжили свой путь, в Базеле оставили суда и пешком направились в Рим, где приняли крещенье от папы римского. Толпа дев, отныне христианок, пустилась в обратный путь. В Кельне страшное предсказание сбылось. Урсуле со спутницами повстречались гунны, которые изрубили и обезглавили всех без исключения дев. Урсула приглянулась гуннскому вождю, но добродетельная дева, предназначенная другому, его отвергла. Поэтому Урсулу изрешетили стрелами.

Посетителям церкви предписывалось прочитать 11 000 молитв за погибших дев. Кроме того, прежде чем вернуться к своим судам на реке, они приобретали маленькие медальоны, обычно из пьютера – сплава олова со свинцом. Их продавали в церквях и с прилавков по всему городу. На незатейливых медальонах обычно изображали традиционную лодку коракл со множеством головок: легендарные девы плывут в вечность. Медальоны с Урсулой и ее многочисленными спутницами находят за тысячи километров от Кельна, что свидетельствует об их популярности у паломников. На шведском острове Готланд обнаружили литую плакетку с Урсулой, увенчанной короной и защищающей плащом семь фигурок дев. В центральной части Норвегии найден фрагмент пергамента с надписью «св. Урсула» в рамке с растительным орнаментом. В Гданьске отыскали медальон из свинцового сплава: Урсула, снова в венце, и кораблик с девами.

Медальоны – один из самых обычных в Средневековье способов обозначить себя как видавшего виды путешественника. Благодаря медальонам (их нередко прикрепляли к посоху или особому костюму, состоявшему из широкополой шляпы и плаща) заслуги путешественников получали общественное признание. Кроме того, паломники выставляли на всеобщее обозрение четки, колокольчики, свистульки (иногда в виде петушков), трещотки, пузырьки со святой водой, миром или землей, ремешки, шнуры и ленты. Самым же скромным и распространенным знаком отличия пилигрима была пришитая к шляпе или плащу раковина морского гребешка из Сантьяго-де-Компостела. Ее радиальные линии сходятся в одной точке, подобно тропам, которыми путники идут к святыне.

Такие сувениры могли восприниматься как род магического оберега. Кроме того, медальон паломника – это, несомненно, один из первых примеров сувенира туристического, то есть сделанной по шаблону и изготовленной серийно вещицы, купленной на память о путешествии.

Медальоны часто подвергались осмеянию. Якобы наполненные благодатью, эти дешевые массовые поделки из металла выглядели кощунственной пародией на идею того, что пилигримаж – это преображение, телесное и духовное.

Медальоны паломников были чрезвычайно распространены и дают нам представление о том, насколько далеко ездили люди. Кельн лидировал в производстве медальонов и из всех центров притяжения паломников одним из первых занялся их производством: медальоны из серебра и пьютера продавали здесь уже в 1200 году. Предлагались изящные ажурные медальоны, памятные таблички или даже тарелки с волхвами-всадниками, а также ромбы с цветочным орнаментом и их именами по краям. Предполагалось, что повторение нараспев средневековых имен волхвов – Каспар, Мельхиор, Бальтазар – оказывало магический эффект: защищало от эпилепсии и помогало найти потерянные вещи.

Столь же популярны были медальоны с непристойными изображениями: гениталии, ходячие или восседающие на троне, пенисы с крылышками, плывущие по морю корабли, полные членов, и вульвы с ножками, одетые как пилигримы. Такие вещицы нередко считались оберегами, приносящими удачу амулетами, но в равной степени они могли указывать на тот переломный момент, когда церковное празднество внезапно сменялось праздником жизни, а паломническая благодать оборачивалась бурным туристическим карнавалом.

Как и святая Урсула, едущие на юг путешественники, как правило, сходили с корабля в Базеле или чуть раньше, в Шпайере. Оттуда они двигались сушей на юго-восток, в направлении Констанца и Инсбрука.

Пейзажи Рейнской области и Швабии бесконечно разнообразны: иногда это равнина с лугами, иногда лесистая долина, а иногда здесь вдруг попадается низвергающийся в пропасть водопад.

Маршрут проходил через прекрасные города – такие, например, как Ульм, расположенный на пересечении дорог из Антверпена в Венецию, из Лиона в Прагу и имевший (через Дунай) выход к Черному морю.

В позднем Средневековье Ульм был крупнейшим свободным городом Священной Римской империи. Это последний перед истоком (или, если угодно, первый) крупный порт в судоходной части Дуная. Ульм не подчинялся ни одному местному правителю, только императору – в некотором смысле градоначальнику, правившему дистанционно. В XIV–XV веках население Ульма быстро росло и в 1450 году насчитывало уже около 15 000 жителей. Город обеспечивал контроль над стратегически важным перевалом Гайслинген в Швабском Альбе и славился своей бумазеей (fustian, Barchent)[11] – тканью, производимой из местного льна и доставляемого через Венецию индийского хлопка.

Ульмом, как и многими похожими немецкими городами, управляли династии богатых купцов-патрициев, цеха и гильдии, тесно связанные с имперским правительством. Сам же город славился могущественными монастырями, величественным кафедральным собором с пронзающим небеса шпилем. Мы, пожалуй, задержимся на одном из постоялых дворов, удобных и приветливых, где отдыхали и утоляли жажду путники со всей Европы.

Постоялый двор (Gasthaus, auberge, logis à pied et à cheval) – это совсем не то же самое, что питейный дом или харчевня. На постоялом дворе всегда имелись комнаты внаем, он круглый год был открыт для путешественников и посетителей – тогда как в кабаки и харчевни приходили в основном за выпивкой. На постоялом дворе путник имел право надеяться на разнообразие блюд (table d’hôte, фр. «хозяйский стол») и ночлег. Подобно харчевням, постоялые дворы являлись открытыми местами общения и потребления, но при этом они играли основополагающую роль в передвижении людей по Европе. Торговля, дипломатия, паломничество и поездки с любыми иными целями стали зависеть от постоялых дворов – ключевого элемента транспортной инфраструктуры.

Постоялые дворы посещали представители всех слоев общества, а не только подозрительного вида сброд. Здесь благочестивые монахи водили компанию с пьянствовавшими работягами (или наоборот?), а вдовы из Уэльса спали бок о бок с юными студентами, направлявшимися в Болонью или Падую. Жилые стандарты очень разнились. В одной средневековой проповеди рассказывалось, что на постоялом дворе паломник нашел в хлебной корзине мышь. Мораль, подразумевалось, состоит в том, что дьявол отыскивает себе путь сквозь щели чревоугодия, однако автора явно заботила чистота в жилище. Город Ульм располагал хорошо оборудованными постоялыми дворами с харчевнями, которые пользовались заслуженной славой: например, «Корона» (Krone) открылась еще до 1401 года и работает до сих пор), «Господский погребок» (Herrenkeller) и «Нижняя комната» (Untere Stube). В богатом и изысканном Ульме существовала хорошо организованная гостиничная система: власти любого города, пекущиеся о безопасности и здоровье граждан, были заинтересованы в том, чтобы знать, кто приезжает и где останавливается.

Постоялый двор «Корона» был построен вокруг небольшого внутреннего двора – получилось почти оборонительное сооружение. Сейчас «Корона» производит впечатление сельского кабачка, но в Средние века это было роскошное заведение (три императора Священной Римской империи – Рупрехт, Сигизмунд и Максимилиан – останавливались здесь в XV веке). Ее владельцы, семья Вайс, были известны в Ульме своей зажиточностью и любезным обхождением. Трактирщики (один горожанин точно назвал их «теми, кто за плату радушно принимает странников») входили в самую богатую и влиятельную гильдию Ульма – гильдию бакалейщиков (grocers), вместе с продавцами пряностей, торговцами шелком и бархатом (mercers), шорниками, пуговичниками, перчаточниками и пергаментщиками. Под сводами нижних этажей постоялого двора помещались винные погреба и был вырыт колодец, на верхних же этажах располагались постояльцы. Для лошадей имелось и место, и люди, которые о них заботились.

Путешественников раздражало то, что нередко бывало трудно заполучить хорошее место на постоялом дворе или в гостинице, то есть в учреждениях, непосредственно предназначенных для ночлега. Бессонница, сухость во рту, пространственная дезориентация – все это частенько случается с путешественниками. Ночью на престижном постоялом дворе средневекового Ульма то и дело слышно было лошадиное ржание и топот копыт. В питейных заведениях шумели допоздна, а с утра пораньше оживали расположенные по соседству рыбацкие дома. Ночная стража на стенах регулярно выкрикивала время, а во дворе скулил общительный черный пес – просто так, за компанию. Разного рода мошенники гоготали до полуночи. С гостями ночлег делили всевозможные прыгучие, ползучие и летучие существа: кошки, нетопыри, мухи, мотыльки. Днем они помалкивали, зато ночью издавали миллион разных шорохов и жужжали на разные лады. Выходили на охоту клопы и блохи. Балки скрипели и щелкали с таким звуком, будто кто-то хрустел пальцами. Место укуса клеща в подколенную ямку бешено чесалось и гудело, так что приходилось вылезать из постели, чтобы смазать волдырь гусиным жиром. Соседи ночь напролет кашляли и кряхтели, храпели и рыгали, молились и бормотали. О глубоком сне не могло быть и речи. Впрочем, на следующий день на постоялом дворе подавали хороший завтрак и не скупились на вино и пиво.

Ульм с его множеством богатых монастырей – оживленное место встреч, плавильный тигель – породил одного из самых занятных и многословных средневековых авторов путевых очерков. Феликс Фабри, родившийся около 1438 года в Цюрихе, провел большую часть взрослой жизни в Ульме, в монастыре доминиканцев. Фабри далеко не затворник, он был опытным путешественником, преданным путешествию как идее и как занятию. Письменное слово занимало центральное место не только в представлениях Фабри о том, что такое духовное путешествие, но и в том, как следует его переживать.

Примерно в сорокалетнем возрасте он совершил два важных путешествия: отправился в паломничество в Иерусалим и Святую землю (1480), Синайский полуостров и Египет (1483–1484). Фабри оставил четыре описания своих скитаний. Первое – поэма на немецком языке «Рифмованная книга паломника» (Gereimtes Pilgerbüchlein), второе – прозаическая (тоже на немецком) «Книга пилигрима» (Pilgerbuch) с описанием паломничества 1480 года. Затем он написал длинное прозаическое сочинение на латыни, свой magnum opus: «Книгу странствий» (Evagatorium) – об истории Святой земли и собственных приключениях там. Позднее, в 1490-х годах, Фабри составил еще одно описание на немецком – «Паломник на гору Сион» (Die Sionpilger), предназначенное для монахинь, которые сами путешествовать не могли, но стремились представить Святую землю в уме и воссоздать ее в душе. Фабри писал на восковых табличках, а в пути встречал других образованных путешественников. Один раз среди спутников Фабри в путешествии в Святую землю оказались венгерский поэт Янош Ласаи (1448–1523) и несколько немецких авторов путевых очерков: Бернхард фон Брейденбах (его рассказ о путешествии стал бестселлером), Пауль Вальтер из Гюглингена, оставивший личный, субъективный рассказ о паломничестве, и Георг фон Гуппенберг (ум. 1515), автор скупого и беспристрастного описания святых мест Иерусалима. Средневековое путешествие нам следует представлять как весьма оживленную сцену, где разворачиваются процессы чтения и создания литературных произведений, поскольку многие высокообразованные люди намеревались запечатлеть свое путешествие в словах. Фабри сравнивал свое паломничество «из одного места в другое» с трудами, затраченными на «переход от книги к книге, чтение и письмо, исправление и согласование» написанного им о святых местах. С точки зрения Фабри, книги были физическим пространством – и наоборот: рассказы и истории сливались воедино благодаря местам, которые человек посещал как физически, так и мысленно.

Позднее мы снова встретимся с Фабри, а пока понаблюдаем за очень живой сценой его отъезда из динамичного Ульма. В первый раз он отправился в путь на Пасху 1480 года. В «Книге странствий» Фабри, умеющий тронуть публику за душу проповедник, описывает, как он поднялся на свою кафедру в церкви доминиканцев. Явилось великое множество людей. Закончив проповедь, Фабри рассказал собравшимся о своем грядущем паломничестве и попросил молиться за его благополучное возвращение. Вместе они исполнили гимн в честь путешествующих морем, а Фабри запел Kreuzfahrerlied, песнь во славу тех, кто направляется в Святую землю («Мы едем во имя Господа, / Мы жаждем его милости…»). Паства подпевала Фабри, некоторые принялись плакать – и пение сменилось громкими всхлипами. Многие, по словам Фабри, беспокоились, что ему не суждено будет пережить «ужасные опасности» путешествия. Проповедник благословил прихожан, отпустил всем грехи, перекрестил и попрощался. С тем он и сошел с кафедры.

Доминиканский монастырь Фабри расположен буквально в двух шагах от Дуная. Ранним утром 14 апреля 1480 года брат Феликс расцеловал и обнял братию и выехал из Ульма в южном направлении. Его сопровождали настоятель Людвиг Фукс и слуга. Фабри оставил по левую руку башню без окон, где содержали (иногда чтобы потом утопить) опасных преступников, и башню городской тюрьмы, рядом с которой стоял эшафот.

Следом Фабри миновал строившуюся (за счет казны Ульма) у берега Дуная городскую стену из красивого красного кирпича. На реке белили бумазею. Потрошили и мыли только что пойманную рыбу. Гуси неторопливо ковыляли по своим делам. Фабри переехал Скотный мост (Herdbrücke), по которому за Дунай гнали стада. Его проводили взглядом два стражника, которые всегда были на своем месте. В это время они еще не сыграли на рожках побудку.

Путь Фабри лежал на юг, и перед ним простирались пастбища и виноградники. Он проехал посвященную Деве маленькую часовню, стоявшую в прелестном саду, – своего рода прощальное благословение перед дорогой.

Фабри, настоятель и его слуга ехали по равнине, по дороге среди полей льна, к селеньицу Мемминген (в 50 км южнее). Здесь брат Феликс встретил местного аристократа Аполлинария фон Штейна, наместника Верхней Баварии, с сыном Георгом и вооруженной свитой. Они намеревались выехать в Иерусалим следующим утром. Фабри обнял настоятеля «с глубокой печалью и скорбью», и оба разрыдались. Людвиг Фукс попросил духовного сына не забывать его на Святой земле, по возможности слать письма и возвращаться как можно скорее. С тем настоятель и слуга повернули в Ульм, к другим своим духовным чадам, Феликсовым братьям.

После Меммингена на горизонте замаячили величественные, кажущиеся из приветливых долин Швабии и Баварии неприступными белые пики Альп. Следующим утром путники пустились по дороге, ведущей вверх, в Кемптен и Инсбрук.

Фабри любил свой Ульм. Он рассказывает, что в момент отъезда жгучий интерес к Иерусалиму остыл и предстоящее путешествие показалось ему «докучным, горьким, бесполезным, пустым и греховным». Фабри пишет: «Созерцание Швабии мне доставляло больше удовольствия, чем земли Ханаанской, и Ульм казался мне приятнее Иерусалима». Фабри испытал то особое томление – безотрадное, одурманивающее, которое ныне известно как тоска по родине, – проклятие путешественников. Эта боль отчаяния, безрадостное удивление: отчего я оказался совсем не там, где мне на самом деле следует быть? – могут настигнуть вас где угодно.

Брат Феликс с тяжелым сердцем покинул дом. Только жгучий стыд помешал ему развернуться и броситься за настоятелем.

Еще южнее, у подножия Альп, Рейн впадает в длинное и широкое Боденское озеро. На нем стоит город Констанц. В Средние века по озеру постоянно сновали дубовые лодки (некоторые длиной до 20 м), груженные бочками, шкурами, лесом, рыбой или перевозившие путешественников, которые направлялись во все концы Европы.

Постоянное перемещение и утомительные упаковывание и распаковывание багажа почти неизбежно сопровождаются утратами. Так, при переправе через Боденское озеро люди частенько теряли или выбрасывали вещи: гипсовую статуэтку Девы Марии (без головы и с грудным младенцем Иисусом), свинцовые щипчики, булавки и иглы, крошечную фигурку паломника, вырезанную из раковины, оловянную чашу, грубый навесной замок, подкову, десятки распятий, медальонов и брошей. Все это (и многое другое) спустя столетия подняли со дна озера археологи. Потерянные путниками предметы теперь выставлены в Государственном археологическом музее Констанца и наводят на мысль о страстной английской путешественнице Марджери Кемп (ок. 1373 – ок. 1439), побывавшей здесь в 1414 году. В дороге она потеряла кое-какие вещи (или лишилась их с помощью воров): драгоценное кольцо с признанием в любви к Иисусу, купленный в Иерусалиме дорожный посох, а также (как раз близ Констанца) простыню и кошелек с деньгами – его украли попутчики.

Кемп, мать четырнадцати детей, родом из портового города Кингс-Линн (восток Англии), очень напоминала Доротею из Монтау: обе они принадлежали к среднему сословию, были домохозяйками и посвятили себя созерцанию мистических видений и паломничествам.

Кемп продиктовала историю своей жизни (смелый шаг), записанную в «Книге Марджери Кемп» (The Book of Margery Kempe, 1436–1438). Поворотным моментом ее жизни стал тяжелейший путь (в 1413–1414 гг.) из Англии в Рим и Иерусалим, и рассказ Кемп дает нам уникальную возможность узнать о путешествиях по Англии и Европе в одиночку.

Около 1412 года Марджери Кемп, которой было тогда около сорока лет, получила от Господа веление посетить Иерусалим, Рим и Сантьяго-де-Компостела. Для нее путешествие было богоугодным делом: она стремилась получить в святых местах отпущение грехов и таким образом укрепить свои отношения с Господом ради спасения души. Получив разрешение от епископа и своего мужа, Кемп в конце 1413 года отправилась в Иерусалим, отплыв из Ярмута в голландский порт Зирикзе. Оттуда она добралась до Констанца, преодолев примерно две трети пути до Венеции.

Путешествие оказалось крайне тяжелым. Некоторое время Марджери Кемп громко оплакивала «собственные грехи, а иногда и грехи других людей». Она проливала слезы, вспоминая о казни ее Иисуса, и мысли такого рода приходили ей в голову довольно часто. Причащаясь (по меньшей мере каждое воскресенье), Кемп «горько плакала, а затем и рыдала в голос». Слезливость не оставила женщину и в дороге – и не слишком способствовала ее популярности среди попутчиков. В своей книге Кемп рассказывает, что тем «пришлось очень не по вкусу то, что она столько плачет и постоянно твердит о любви и благости Господа – и за обеденным столом, и в иных местах». Спутники то и дело осыпали ее проклятиями и предупредили, что их терпение не бесконечно.

Даже сопровождавшая Марджери Кемп из самой Англии служанка потеряла терпение и сбежала. Лишь один человек поддержал Кемп и убедил ее доехать с группой до Констанца. Там издевательства со стороны попутчиков усилились. Они оскорбляли Кемп и вгоняли ее в краску, укоротили ее платье так, что оно оказалось чуть ниже колена, и заставили ее носить нелепую блузу из белого полотна – теперь все, кому Марджери Кемп встречалась на пути, принимали ее за умалишенную и не доверяли ей. За обедом во всех харчевнях и постоялых дворах ее усаживали на дальнем конце стола, даже дальше служанок, конюхов и прочих людей низкого звания, и требовали помалкивать.

В придорожной часовне где-то в Швабии Марджери Кемп молилась, рыдая так, что слезы лились на каменный пол ручьем. И Господь заговорил с ней в уме ее, сказав: «Не бойся, дочь моя. Твои спутники не пострадают, пока ты с ними». И она осталась с той же компанией, которая и в самом деле («Слава Богу!» – подумала Кемп) без приключений добралась до Констанца.

Путешествовать в одиночку было опасно, особенно женщинам. Так-то они ездили много, но, как правило, с мужьями, сестрами или детьми, и обычно группами. Несколько раз Марджери Кемп упоминает о своем беспокойстве из-за разбойников и возможного сексуального насилия со стороны незнакомцев. Из ее рассказа становится ясно, что путешествовать в одиночку означало лишиться полезной информации и советов попутчиков: когда время прилива, подходящее для отплытия, где самый безопасный в городе ночлег, где выставлены лучшие реликвии, кто самый надежный продавец тюфяков и постельного белья для следующего отрезка пути. Поэтому поодиночке ездили редко, и даже если путник обнаруживал, что товарищи ему не по душе, то поделать ничего не мог. Путешествие порождает сообщества – различных форм, но не всегда гармонично устроенные.

Кемп, в 1414 году побывавшая в Констанце, описывает город, полный приезжих. Через несколько месяцев после ее визита здесь начался исключительно важный церковный собор – экуменичекий съезд представителей христиан всего мира, который продлился четыре года. Гости из дальних мест, от Эфиопии до Ирландии, явились, чтобы обсудить насущные проблемы церкви, в том числе окончание [Великой] схизмы (конкурирующие папы находились в Риме, Авиньоне и Пизе), ереси в Богемии и Англии, канонизацию новых святых, обращение балтийских язычников и намерение объединить усилия в борьбе против мусульман.

Одним из мрачнейших событий Констанцского собора стала казнь богемского богослова и реформатора Яна Гуса (1369–1415). По пути в Констанц, в Ульме, он останавливался в «Короне». Император выдал Гусу охранную грамоту, но богослова это не спасло. Гуса сожгли на берегу Рейна, а пепел вместе с мусором бросили в реку.

Во время пребывания Марджери Кемп в Констанце в город со всего мира уже прибывали люди, и они искали жилье всюду, где могли, – в домах и на постоялых дворах с пестрым зверинцем на вывесках: «Красный орел» (Roten Adler), «Желтая овца» (Gelben Schaf), «Черный олень» (Schwartzen Bock), «Золотой агнец» (Goldenen Lamm), «Радуга» (Regenbogen). Посольства и дворы правителей занимали здания целиком (англичане, например, остановились в «Золотом мече» (Goldenen Schwert). Ян Гус жил в более скромном месте – у вдовы пекаря Фиды Пфистер.

Кемп услышала, что в город приехал английский священник, папский легат. Стоит отметить, что она обладала полезным для путешественника умением находить добрых людей вдали от дома, и, случайно повстречав этого священника, решила не упускать такую возможность – и рассказала ему о своей жизни, в том числе о даре сладостных откровений. Тот подтвердил, что откровения Марджери – от Бога, а не от дьявола, и заверил, что заступится за нее перед товарищами по путешествию.

Кемп пригласила священника отобедать с ее спутниками, и он выступил в ее защиту. Сотоварищи рассвирепели и объявили, что больше не желают иметь с Марджери никаких дел. Легат дал ей денег (20 фунтов стерлингов, из которых 16 украли попутчики), а Кемп стала просить Господа даровать ей нового спутника. И вдруг, словно по Божьей милости, явился добрый англичанин – седобородый Уильям Уивер, в компании с которым она и добралась из Констанца в Болонью. Рассказ Кемп позволяет составить представление о людях, ехавших в средневековый Констанц, из него и через него, а также о случайных встречах, которые мешают или помогают путешествовать.

Ульрих фон Рихенталь, состоятельный местный житель, оставил очень подробное описание Констанцского собора, и теперь мы имеем ясное представление, каким видел путешественник Констанц образца 1414 года. Рихенталь упоминает изумительное множество приехавших (так, пизанского антипапу Иоанна XXIII сопровождала свита из 600 человек). Еще больше было лошадей. Например, Людвик II, князь Бжегский [и Легницкий], явился из Силезии с двумя сотнями лошадей и четырьмя фургонами поклажи. У Пипо из Озоры (Пипо Озораи, Филиппо Сколари), что в Венгрии, оказалось 150 лошадей и три фургона. Каждой лошади требовался собственный запас амуниции: намордники, недоуздки, удила, уздечки, торбы для овса, шпоры, мешковина, вожжи и попоны.

Посольства (по оценке Рихенталя, не менее 5000 человек) прибыли из Африки, Азии и со всех концов Европы. Участников собора обслуживали аптекари, башмачники, портные, золотых дел мастера, скорняки, бакалейщики, писцы, ременщики, мясники и цирюльники – и все они расставили по городу свои палатки и прилавки. В Констанц приехали 700 проституток, которые арендовали целые дома или привечали клиентов в конюшнях – где уж получится. Рихенталь подсчитал, что население города (обычно составлявшее около 10 000 человек) во время собора выросло более чем на 70 000.

Горожанам представилась отличная возможность заработать. За расселением этой массы прибывших внимательно следил городской совет. Знатные гости нанимали у богатых жителей дома или их часть, некоторые священнослужители поселились в монастырях Констанца, а большинство гостей оказалось во власти владельцев постоялых дворов. Поэтому магистрат издал предписание: постель для двоих не должна стоить дороже полутора гульденов в месяц, хозяин обязан обеспечить постояльца бельем и подушкой с деревянным валиком, и все это должно подвергаться стирке и чистке не реже раза в месяц. Пользование лошадиным стойлом обходилось не дороже двух пенсов за ночь. Позднее пришлось регулировать и цены на продовольствие: обнаружилось множество голодных ртов, что сулило большие доходы. Цены на пшеницу, овес, вино, пряности и мясо строго контролировались: у гостей не должно было остаться впечатление, что их обманывали.

Пиры и обеды отличались роскошью, но путешественникам был доступен и фастфуд. Пекари являлись в Констанц с печами, поставленными на телегу или тачку, и продавали с шестов бублики, кренделя, а также лепешки, кулебяки и пирожки с рыбой, яйцами или мясом в пряностях. Некоторые заезжие итальянцы предлагали новое лакомство – тонкую лепешку с аппетитной начинкой сверху.

Покидавшие Констанц путники оказывались у подножия Альп. Согласно распространенным в Средние века представлениям, суша была сотворена в виде плоского круга, а уж затем реки, постепенно вымывая мягкие части ландшафта, сформировали возвышенности. Все знали также, что горы могли быть образованы землетрясениями. Горы, таким образом, не «красивы» или «величественны», а прочны и долговечны, они твердо стоят на земле, но упираются в небеса. Польза от гор состоит еще и в том, что они собирают влагу, которая проливается через источники, в их жилах содержатся благородные металлы, а на вершинах – самый чистый воздух.

Дорога уходила вверх, и воздух становился разреженнее. При переходе через Альпы приходилось сильнее прежнего сосредоточиться на цели. Средневековые путешественники редко упоминают о горах, ледниках и долинах, даже если им приходилось совершать трудные переходы под шелестящим дождем, под громовые раскаты, а их семенящим ослам и лошадям – одолевать головокружительные подъемы.

На Констанцский собор антипапа Иоанн XXIII – один из трех претендентов на титул епископа Рима и викария Христа – отправился поздней осенью 1414 года из Лоди (близ Милана) через Альпы и перевал Арльберг в Австрии, чтобы въехать в Констанц с востока. Благородный путешественник вроде папы не должен был терпеть унижение, шагая по снегу или трясясь на мокрой спине лошади, поэтому он ехал в запряженной парой белых лошадей красной карете с золочеными украшениями. Увы, на заснеженной тропе близ альпийской деревушки Клестерле экипаж опрокинулся – и антипапа во всем своем широкополом одеянии и золотой тиаре рухнул, страшно чертыхаясь, в снег и грязь. Обошлось без увечий, но начало пути в Констанц (где в какой-то момент его лишат папского титула, а потом он, переодевшись в гонца, скроется) оказалось неудачным.

Альпы можно было пересечь по известным перевалам (в долинах и вдоль невысоких отрогов были проложены дороги), наибольшей популярностью пользовался перевал Бреннер, через который проходил главный маршрут с севера на юг Европы. Из Констанца путники отправлялись в Нассерайт, Инсбрук, Випитено (Штерцинг). Феликс Фабри во время второго путешествия (1483–1484) жаловался на размытые после дневного дождя и ночного снегопада дороги. Его конь «при каждом шаге проваливался по брюхо», а сам Фабри оказывался по колено в грязи. Он счел перевал Бреннер местом крайне холодным, поскольку «даже летом там всегда лед, снег и иней». На постоялом дворе в горной деревне Фабри получил отдельную комнату с запирающейся дверью. А два гонца из другой комнаты, позабывшие закрыть дверь, лишились своих набитых кошельков: их обобрали пьяные горняки из серебряных рудников. Фабри приметил горняков накануне вечером в пивной, они резались там во что-то очень азартное.

Подъезжая к процветающему городу Больцано, путешественник оставляет горы позади. Здесь красивая церковь, хорошо оборудованная (посвященная Святому Духу) больница, лавки, аптеки, свежие продукты и доброе тирольское вино. Имелись даже бордели с лицензией, платившие налоги в городскую казну. В борделе посетителю (женатые мужчины, евреи и священники не допускались) подавали еду и питье, а после предоставляли секс-работниц. Как мы увидим, такие заведения были органической частью быстро растущей инфраструктуры путешествий.

После Больцано путник оставлял за спиной капризные горные кряжи. Впереди лежали куда более ласковые долины севера Италии. Отсюда недалеко и до Венеции.

Венеция прославилась своей красотой, необычным расположением (город раскинулся на сотне островов в серповидной лагуне) и уникальным налетом венецианства. При этом многие гости находят Венецию сырой, дурнопахнущей, недешевой, слишком душной и слишком промозглой, кичливой, несексуальной и наводящей на мысли о смерти. И это даже не говоря о том, что город целиком и полностью «заточен» под туризм. Нет смысла притворяться: Венеция туристическая – это и есть подлинная Венеция. На протяжении целых веков облик города формировался под влиянием людей, куда-нибудь или откуда-нибудь едущих, – и сам город превращался в своего рода товар и готов был стелиться перед путешественниками.

Монах Никколо да Поджибонси останавливался в Венеции на пути в Святую землю в 1345 году. Он называет ее городом, непохожим ни на какой другой, где все дороги, «малые и большие, представляют собой каналы с водой». По этой причине люди передвигаются здесь на гондолах. Поджибонси счел Венецию лучшим из портов, поскольку в Венеции можно сесть на корабль, идущий куда угодно, где только существует торговля. Он описал вид города со множеством красивых домов и колоколен, причем некоторые, будучи построены на ненадежном фундаменте, накренились и выглядели так, будто присели у воды, собираясь испражниться. Поджибонси признал, что Венеция, в силу того что стоит посреди моря, представляет собой беспримерно трудную задачу для градостроителей.

Иногда Венеция кажется странным миражом, как если бы она в самом деле состояла из воды – и ее вот-вот смоют потоки света и тени.

Большая часть средневековых городов имела ворота и заставы. Но только не Венеция. В этом городе вечно царила суматоха. Паромы и гондолы сновали между районами города. Когда Феликс Фабри вместе с компанией своих товарищей из Ульма в 1480-х годах переправлялся через лагуну, он дивился, как же это «настолько тяжелые и высокие сооружения могут стоять на фундаментах, которые погружены в воду». Главным центром притяжения выступала площадь Святого Марка, где расположены Дворец дожей (Palazzo Ducale), который после перестройки 1340 года обзавелся готическими арками и открытыми галереями, и древний собор Святого Марка. Отсюда недалеко до другой важнейшей точки – исторического квартала Риальто, откуда, по легенде, началось строительство города. Риальто, где как минимум с 1170-х годов через Гранд-канал был переброшен мост, выступал торговым центром Венеции и местом встречи купцов со всего мира.

Сама «распахнутость» Венеции заставляла республику внедрять новшества в сфере регулирования путешествий: в XV веке она опережала весь мир во введении паспортов, туристических бюро и системы гидов, учреждении карантина для путешественников, организации здравоохранения, надзоре за гостиницами, ресторанами и в мореплавании. В позднем Средневековье Венеция лишь на первый взгляд казалась открытым городом, но далеко не являлась им: здесь было множество невидимых преград, правил и административных пут.

Но когда гости чувствовали, что Венеция наконец готова проявить любезность и продемонстрировать им свои тайны, город начинал выглядеть волшебным подарком истории. Поговаривают даже, будто бы Венеция выстроена из камней Трои.

Монаха Саймона Фицсаймона, ехавшего в 1323 году из Клонмела (Ирландия) в Иерусалим, поразили красота и чистота Венеции, и он решил, что город стоит, должно быть, не на море, а среди звезд небесных. Фицсаймон упоминает, что треть города «вымощена обожженными кирпичами», а две трети пронизаны каналами, как бы жидкими улицами, и по ним «море беспрестанно, без устали наступает и отступает». Он отметил также, что во Дворце дожей постоянно держат живых львов – к вящей славе города и ради «блеска его граждан».

О прибытии благородных гостей во дворец объявлял слуга, сидевший под венецианским флагом и ритмично стучавший по полу тяжелым раскрашенным посохом. Здесь можно было увидеть играющих на струнном инструменте ребек мальчишек в пестрых костюмах, дам в обуви на высокой платформе – неустойчивой, зато позволяющей сохранить ноги сухими, и собак в ошейниках, терпеливо ждущих своих хозяев. Здесь были жонглеры, карлики и проповедники. Герольды зачитывали, иногда нараспев, известия со всего мира.

Кроме того, у выхода на площадь Святого Марка, у набегающих волн лагуны, стояли (примерно с 1200 г.) две наклонившиеся гранитные колонны – в честь покровителей города святого Марка и святого Теодора (для венецианцев – Сан-Тодаро). Статуя Теодора составлена из нескольких частей: голова одного римского императора на плечах другого. Изваяние святого, олицетворяющего победу (он попирает дракона, похожего на крокодила), появилось около 1300 года. На верху колонны Марка – древний бронзовый крылатый лев (символ евангелиста), который стал эмблемой Венеции. Его можно увидеть на воротах и башнях по всему Средиземноморью – везде, где Венецианская республика правила волнами и рынками. Святой Теодор стоит спиной к морю, лицом к городу и наблюдает за людьми. Лев святого Марка смотрит на восток, на лагуну, остров Лидо и море за ним.

Волны непрерывно испытывали на прочность деревянные сваи и мраморные фундаменты. Венеция пребывала в постоянном движении: сюда приезжали и отсюда уезжали переселенцы, купцы, рабы, моряки, паломники, изгнанники и кто угодно. Одним из главных параметров, характеризовавших средневековый город венецианского типа, была способность обеспечивать и увеличивать мобильность – не только географическую, но также социальную и финансовую.

Венеция представляла собой настоящий торговый узел, где можно было нажить состояние и изменить судьбу. Даже святой покровитель города, как рассказывали, однажды нашел здесь убежище, уехав из Леванта (в IX в. Марк совершил еще одно путешествие – его кости, выкраденные из Александрии, доставили в Венецию).

Многие путешественники, проезжавшие через Венецию, были купцами – как, например, Марко Поло. Другие были миссионерами – как, скажем, Одорико Порденоне (Одорик Фриульский), монах-францисканец, между 1318 и 1329 годами пересекший Азию. Остальные готовились подчинить Венеции весь прочий мир: такие, как Марино Санудо Младший (ум. 1343), многократно посетивший Левант и составивший план захватить и присоединить Египет; или Никколо Конти, который в 1420-х годах добрался сначала до Персидского залива, затем до Индии, где поднялся по Гангу. Или Пьетро Кверини, в 1432 году сильно сбившийся с курса и потерпевший крушение на Лофотенских островах. Казалось, что Венеция и венецианцы связаны с миром всеми возможными способами: сюда стекались ткани из Персии и Китая, мука из Леванта, суда с пассажирами из всех портов от Гибралтара до Крыма, паломники из Исландии, Шотландии, Швеции, Франции, Португалии, Польши, Армении. Люди со всего света являлись на эти ни на что не похожие низинные острова.

Пьетро Казола из Милана, побывавший в Венеции в 1494 году (по пути в Святую землю), говорил: «Не думаю, что существует город, с которым можно сравнить Венецию, стоящую на море… Ощущение, будто здесь толчется весь мир – все люди на свете сосредоточили здесь все свои усилия для торговли». Приезжавшего в том же году, что и Казола, французского посла Филиппа де Коммина удивил «вид этого города со множеством колоколен и монастырей, обилием домов, построенных на воде»[13]; дипломат заключил, что Венеция – «самый великолепный город, какой я только видел»[14]. Английского путешественника Томаса Ларка, побывавшего здесь в 1506 году и писавшего для своего патрона сэра Ричарда Гилфорда, город ошеломил: «Богатство, роскошные здания и организация судов и советов наряду с прочим, составляющим славу города, в Венеции превосходят все это в других местах, когда-либо мною виденных». Для Ларка, как и для многих других гостей, Венеция была страной чудес с монументальными зданиями, возведенными на островах. Она представлялась воплощением идеального города – прекрасного и поражающего воображение.

Казола, опьяненный избытком красоты, целые страницы посвятил восхвалению венецианских рынков и изобилия тамошних товаров. При этом, рассказывая о Венеции, он испытывает затруднение, с которым нередко сталкиваются путешественники: как рассказать об удивительном месте так, чтобы вам поверили люди, там не бывавшие? «Я знаю, что нелегко тому, кто не видал такого, поверить моему рассказу, ведь и сам я допустил ту же ошибку – не верил тому, что мне говорили об этом городе!» – писал Казола.

Путешественникам часто бывает трудно убедить читателей, что рассказ о виденном ими правдив. Ведь мир – всеобъемлющий сад чудес и диковин – полагали бесконечно удивляющим.

Много путешественников приезжало в Венецию, чтобы затем отправиться морем в Святую землю. Из города суда уходили в Яффу – в то время главный порт Иерусалима. Венецианская республика была крупнейшей в Восточном Средиземноморье морской державой. Огромный Арсенал[15] (учрежден в 1104 г.) с бастионами (осматриваемый гостями мельком и мимоходом, но иногда посещаемый и специально) служил верфью. Здесь строили как военные, так и торговые корабли. Сотни судов бороздили моря. Венецианская республика имела связи с тысячами земель в Далмации и Восточном Средиземноморье – до самой Александрии, Бейрута и дальше Крыма. К ним относились важная фактория в Тане (совр. Азов) и порт Кафа (совр. Феодосия), откуда генуэзцы и венецианцы вывозили тысячи рабов, в основном татар и черкесов, мусульман и христиан. Венецианская морская республика извлекала выгоду из всего, и ее бизнес поддерживала индустрия благочестивого туризма для паломников.

Путешественники задерживались в Венеции на некоторое время. Они всецело зависели от патронов и капитанов галей, ждавших погоды – или момента, когда путешественники потратят в Венеции достаточно денег. Марджери Кемп провела здесь тринадцать недель (весной 1414 г.), Перо Тафур – более месяца (в 1436 г.), Томас Ларк – семь недель, с мая по июль 1506 года. Такие, как они, платили агентам задаток: если судно уйдет без них, как они попадут в Яффу? Через несколько проведенных в Венеции недель город стал терять в глазах Феликса Фабри свое очарование. «Мы начали сильно уставать от Венеции и с нетерпением ждали отплытия», – писал он. Фабри подозревал что капитан галеи солгал ему о дате отправления. Многие, как Фабри, застревали в Венеции в ожидании новостей о том, когда уже их корабль отправится в мире, слишком много тратили и стремились покинуть не очень-то свободный город.

Весь бизнес в Венеции регулировали и контролировали чиновники. Лицензированные гиды (tholomarii) составляли своего рода туристическое бюро, помогавшее путешественникам найти жилье и договориться о дальнейшем плавании. Сенат строго следил и за распределением жилья. Кроме того, с 1292 года каттаверы (Ufficiali al Cattaver) надзирали за исполнением норм, регулировавших морские путешествия. Несчастные случаи, разного рода поборы и случаи надувательства, влекшие за собой споры и претензии, вредили пассажирским перевозкам, и путешественники – если им повезло остаться в живых – могли пожаловаться каттаверам. Высокий уровень обслуживания и довольные клиенты отвечали интересам республики.

Как правило, путешественники Средневековья запасались охранными грамотами (guidaticum), письмами-патентами. В Венеции паспортизация путешествующих стала обязательной. Венецианцы разработали передовую систему индивидуальной сертификации, предполагавшую выдачу боллеты (bolletta del passaggio, а также bullétta, bollettino, polizza) – документа, который в разное время служил квитанцией об уплате транзитной пошлины, коносаментом, справкой о состоянии здоровья или паспортом. Любой паспорт – это способ контролировать передвижение, и функция боллеты [от ит. Bollare – «плыть»] состояла именно в этом: иностранцы, сходившие с корабля на венецианский берег, обязаны были получить (за плату) боллету, удостоверяющую их личность, описывающую предполагаемый маршрут, а временами – еще и тот факт, что в местах, откуда они явились, нет чумы. Боллета приобрела важность бóльшую, чем любой паломнический медальон: она подтверждала личность путника, его полномочия и возможности в качестве путешественника. У пилигримов и купцов могли потребовать предъявить их по дороге из Венеции в Иерусалим или Константинополь. Боллета имела определенный срок действия. Ее мог выдать патрон галеи или один из гидов.

С конца XIV века многие города Италии, например Флоренция и Ливорно, стали требовать у путешественников bolletta di sanità – свидетельство о состоянии здоровья, удостоверяющее, что те не больны чумой. К концу XV века путешественники, ехавшие в одиночку или не имевшие такого свидетельства, обычно считались потенциально зараженными. Из-за необходимости иметь при себе боллету путешественник попадал в зависимость от чиновников и оформления бумаг. Паспорт (он всегда вызывает беспокойство) начал становиться документом, буквально удостоверяющим личность человека именно в качестве путешественника.

Благодаря хорошо развитой и организованной гостиничной индустрии Венеции найти жилье – если у путешественника водились деньги – было сравнительно просто. Свои услуги предлагали старинные ospedali (больницы, инфирмарии) с минимумом удобств, где паломников, прибывавших из Святой земли и направлявшихся туда, селили вместе с бедняками и недужными. Кроме того, tholomarii направляли зарубежных путешественников в ospizi (приюты для паломников), например в Ospizio Celsi (открыт в 1409 г.) на набережной Рива-дельи-Скьявони, вблизи от площади Святого Марка. Близ моста Понте-делла-Палья, Риальто и в окрестностях площади Святого Марка работало множество государственных гостиниц и частных locande и osterie (постоялых дворов и харчевен). Жителям Северной Европы нравилось останавливаться в гостинице «Святой Георг» (San Zorzi): в 1480-х годах ею управляла некая Маргарита, которая немало удивила Феликса Фабри тем, что вышла замуж за собственного слугу Николаса Фрига.

Большинство венецианских гостиниц были рассчитаны на 20–40 постояльцев. Эти заведения находились под всесторонним надзором правительства. Они были нарочно плотно сгруппированы таким образом, чтобы властям (которые вели безнадежную битву с содомией, воровством, скандалами и пьянством) было легче приглядывать за тем, что там творится. Как и везде, гостиницы отличались от харчевен, предназначенных для употребления алкоголя. Кроме харчевен, были еще и заведения попроще – «фуратоле» (furatole), где подавали жареную рыбу и – из-под полы – вино. Продажа алкоголя в гостиницах и харчевнях строго регламентировалась; за соблюдением правил следила ночная стража (Signori di Notte), которая надзирала также и за борделями и которая, как говорили, в случае нужды применяла дыбу (curlo).

Кроме того, гости могли остановится в семейных палаццо. Во многих монастырских инфирмариях предоставляли кров паломникам. В одних инфирмариях селили путешественников только одного пола, другие занимали собственные островки в лагуне. Самой крупной и заметной «вывеской» Венеции служил Фондако-деи-Тедески (Fondaco dei Tedeschi) – великолепный гостиный двор для немецких купцов, построенный в 1228 году (перестроен в 1318 и 1505 гг.)[16]. Это был разом и пакгауз, и постоялый двор, и харчевня, и шоурум, и столовая, и клуб – все это в огромном в 80-комнатном комплексе. Здесь, в лучшем для торговли месте – у моста Риальто, на центральном изгибе Гранд-канала, купцы и дипломаты из южногерманских земель образовали влиятельную колонию. Со временем немецкий двор стал принимать гостей из Австрии, Венгрии и стран всей Северной Европы. Другие иноземцы – албанцы, армяне, бургундцы, греки, словенцы, турки и так далее – имели в городе свои колонии, что заметно по нынешним названиям улиц. Богемский аристократ Лев Розмитальский и его оруженосец Венцель Сашек (Вацлав Шашек) поселились в Фондако-деи-Тедески в 1467 году. Сашек писал, что любой выходец «из любого первостепенного города любой христианской страны может получить собственный стол… пищу и питье, какие пожелает». В Фондако-деи-Тедески имелись «обильные запасы всего». Наряду с такими солидными местами для проживания в городе работали и постоялые дворы попроще (albergarie). Многие из них не имели лицензии и пользовались дурной славой.

Магистрат здравоохранения (Provveditori alla Sanità; учрежден в 1480-х гг.), по-видимому, особенно заботила угроза подхватить болезнь в популярных у приезжих пансионах; впрочем, в таком динамичном месте, как Венеция, у властей в самом деле были серьезные резоны перестраховываться от риска эпидемии.

К услугам гостей, «мариновавшихся» в Венеции в ожидании своего корабля, имелось множество реликвий, алтарей и великолепных церквей. Ожье д’Англюра особенно впечатлил зуб Голиафа, виденный им в 1395 году в часовне одной из благотворительных больниц. Уильям Уэй в 1458 году нашел в венецианских храмах тело (целиком) отца Иоанна Крестителя – Захарии Праведного, тела святых Лючии, Сабины, Панкратия и Марины, а также левую руку святого Георгия и бедренную кость святого Христофора. Кроме того, Уэй видел статую Богородицы, вырезанную из той самой скалы в пустыне, по которой Моисей ударил посохом. В соборе же Святого Марка есть статуя Иисуса, которую, как рассказывают, пять раз ударил ножом посетитель-еврей и которая с тех пор стала кровоточить. Все это превращало и саму Венецию в место паломничества, что позволяло путешественникам объяснить свою задержку в городе благочестием. Ни на что не похожий собор Святого Марка, как правило, ослеплял гостей. Снаружи он, не имеющий ничего общего с готическими соборами с их устремленными в небо башнями, казался несколько приплюснутым павильоном экзотического вида. Он служил дожу часовней, а Венеции – главной церковью. Фасад возведенного на месте прежнего храма и освященного в 1094 году собора Святого Марка построен в византийском стиле с пятью порталами под пятью арками и украшен мрамором и камнем. Над портиком установлена древняя квадрига из медного сплава – скорее всего, трофей, захваченный в 1204 году венецианцами при разграблении Константинополя. Сооружение венчают пять куполов.

Облицовка храма светлая, но внутри храм (он имеет крестообразный план) по контрасту казался темным. Тон интерьеру задавали (и освещали его) позолоченные потолки с мерцающими элементами мозаик. Особенное внимание привлекала новизна мозаики собора («камешки и стеклышки величиной в четверть ногтя мизинца» – так Жан де Турне описал тессеры после визита в 1488 г.). Мозаику в основном изготовили знаменитые стеклодувы Мурано. Несмотря на то что здесь хранились мощи святого Марка, собор представлял собой скорее сцену для зрелищ и демонстрации власти дожа, чем объект паломничества. Накануне дня святого Марка в 1462 году английский пилигрим Уильям Уэй наблюдал в соборе церемонию, в ходе которой на высокий алтарь (из позолоченного серебра) помещают «двенадцать золотых венцов, осыпанных драгоценными камнями», а также «весьма богатые» потиры, кадила и подсвечники. Собор Святого Марка напомнил Уэю иерусалимский храм Гроба Господня. В день поминовения святого Марка он наблюдал, как городские братства шествуют вокруг храма с восковыми свечами и хлыстами, стегая себя.

Ирландец Саймон Фицсаймон назвал собор Святого Марка «самой роскошной церковью, бесподобно выстроенной из мрамора и иных камней большой ценности». Напротив собора – площадь Святого Марка, «которая, с учетом всего, нигде не имеет себе равных». Конрад Грюнемберг, приехавший в 1486 году из Констанца, счел собор со всем его стеклом, золотом, мраморной мозаикой и канделябрами «вызывающим изумление – как подлинное чудо». К собору примыкает великолепная кампанила (колокольня плюс сторожевая башня), рассмотреть которую целиком можно лишь как следует запрокинув голову; металлическая верхушка ее шпиля подобна сияющей путеводной звезде.

Если оставить вопросы, связанные с верой, в стороне, то для большинства гостей Венеции основной задачей здесь оставались покупки для предстоящего трудного путешествия. К XV веку город напоминал супермаркет. В конце XV века некий англичанин (возможно, Джеффри Колдуэлл из Лондона), направляясь в Святую землю, посетил Венецию и на основе собственного опыта составил путеводитель. Главной его заботой были приобретения в дорогу, и посоветовал он следующее: в Венеции «первым делом нужно обзавестись постелью» и «клеткой для кур» (самих птиц можно было купить по пути в Яффу). В остальной части Колдуэлл уделил внимание тому, что, по-видимому, являлось предметом особого внимания путешественников: естественным потребностям. В Венеции Колдуэлл рекомендовал купить в дорогу ведро с крышкой (для испражнений) и горшок для мочи. Путешественник, по его словам, должен запастись бочонками с водой и любимым вином (Колдуэлл уточняет, что в вино следует всегда добавлять немного чистой воды). Дело в том, что в пути вода из судовых цистерн вызывает запор, а свежая вода может подействовать как слабительное. Колдуэлл советует запастись в Венеции (в бакалейной лавке, однако предварительно проконсультировавшись с врачом) клизмой, суппозиториями («с мужской палец, из белого мыла или хорошей сальной свечи»). Путешественнику следовало не забыть о приобретении семян фенхеля и аниса – для избавления от метеоризма. Современных авторов путевых записок редко занимает быт путешественников. Не то что средневековых авторов: интимной жизни и телесным потребностям путешественника они уделяют столько же внимания, сколько заботе о его душе.

Конрад Грюнемберг советовал держать живот в тепле: это способствует ежедневному опорожнению кишечника и при этом уберегает от диареи. Поэтому многие путешественники, отмечает Грюнемберг, покупали в Венеции нижнее белье из скарлата (scarlatto) – дорогой [пурпурной] шерстяной ткани, которой славился город.

Гости Венеции рассказывали о провианте – балласте для желудка, – который следует там купить для морского путешествия. Тем, кто собирается в плавание, особенно подходит долгохранящийся хлеб бискотти (от лат. biscoctus – «дважды запеченный») в виде колец. Главными сортами рыб были сардины, анчоусы и угри, и их часто подвергали консервированию. Осетрину засаливали и коптили или изготавливали из нее что-то вроде салями (morona). Соленая сельдь (baccalà), которую ела вся Европа (и Венеция), также пользовалась у путешественников популярностью. Предполагалось, что персонал будет ежедневно подавать пассажирам галеи горячую пищу, однако предугадать ее качество было невозможно.

Путешественники полагались на собственные припасы и пополняли их в портах захода. Венецианская кухня пользовалась ингредиентами из всех известных стран, и, судя по всему, финансовые возможности у горожан были, и немалые. Доступные в Венеции товары приводили большинство гостей в восторг. Так, Перо Тафур удивлялся тому, что «плоды, родящиеся в Испании, у них столь же свежие и столь же дешевые, [как и в Испании], и то же самое с плодами, привозимыми из Сирии или, например, из Индии, ибо плавают эти [венецианцы] по всему миру»[17]. Венеция предлагала посетителям товары со всего света. Пьетро Казола посвятил венецианским рынкам несколько страниц: «Да и кто бы сумел счесть многочисленные лавки, столь хорошо снабжаемые, что они казались торговыми складами?» Он обратил внимание на колоссальный ассортимент текстиля – гобеленов, парчи, драпировочных тканей, ковров, всевозможных шелков – и множество пакгаузов, наполненных пряностями, бакалеей, медикаментами «и столь красивым белым [пчелиным] воском». По словам Казолы, это изобилие, едва поддающееся описанию, могло прямо-таки «ослепить смотрящего». Казолу буквально опьяняла красота этого материального изобилия. Его приводили в восторг венецианские пекарни, «бесчисленные и невероятно прекрасные», предлагавшие такой хлеб, который возбуждал аппетит даже у сытого. Зерно привозили с Ближнего и Среднего Востока. Правительство пристально следило за пекарями и тестомесами. Вес и цена хлебов ежедневно фиксировались, и продукты предлагались на любой вкус и кошелек. Казола с великим удовлетворением отметил и изобилие снеди, пусть и недешевой, – птицы и рыбы, фруктов и овощей («Казалось, будто все сады мира были представлены там!»), – и почти невероятное разнообразие сортов вин: мальвазия, мускатель, греческие, белое, красное – в бутылях и бочках.

Свидетельство Казолы выглядит так, будто на него оказывал бальзамическое воздействие сам воздух города. Единственное, что огорчило Казолу, – удручающее состояние мясного рынка на мосту Риальто: он не решился купить себе что-либо здесь. Зловоние (например, от гниющих потрохов и требухи) было неотделимо от инфекций и болезней.

Венеция, будучи транзитным пунктом для неисчислимого количества путешественников, была особенно уязвима перед эпидемиями. Перо Тафур отмечает чистоту городских улиц, омываемых водами лагуны, и прибавляет, что венецианцы «носят с собой большие ладанки» и «сжигают… много благовоний… и даже размалывают на улицах пряности нежнейшего запаха»[18]. Приятный запах приравнивался к здоровому ландшафту и маскировал зловонные испарения, грозившие проникнуть в город вместе с толпами гостей.

Узкие улочки, окаймляющие венецианские каналы, населял разного рода пришлый люд, много чего воображавший друг о друге. Евреев еще не загнали в гетто, турецкие купцы вели здесь дела, и по городским рынкам бродили мавры из Северной Африки. Ушедшие в монастырь незамужние молодые женщины тайком проводили туда любовников и любовниц. В городе встречались проститутки любого возраста, пола и антропологического типа. На постоялых дворах и в харчевнях работать им запрещалось, и в 1358 году сначала у Риальто, а после и по всему городу открылись лицензированные бордели (в 1360 г. венецианский Большой совет постановил, что проститутки здесь «совершенно необходимы»). К 1600 году городские органы контролировали все эти группы населения: поместив их под общественную опеку, можно было сдерживать и контролировать поток людей, движущийся через гостеприимную лагуну.

В 1348 году в Европе бушевала чума, и Большой совет Венеции учредил особый ночной дозор для проверки приезжих, заподозренных в том, что они заражены. Эпидемия – худшее, что может случиться в городе, который служит путешественникам со всего мира перевалочным пунктом, поэтому власти Венеции заблаговременно создали на островах лагуны карантинные заведения, лазареты (lazzaretto), для содержания заболевших или выглядевших таковыми людей. Изоляция больных в лазаретах предвосхитила более поздний обычай венецианцев помещать людей под замок согласно приказу городских властей, проводивших политику превентивного здравоохранения[19].

В 1377 году Рагуза (совр. Дубровник), бывшее владение Венеции в Адриатическом море, начала выдерживать приходящие корабли в течение месяца на необитаемом острове Мркан, в отдалении от оживленного порта. Однако именно в Венеции появился (в 1423 г.) первый лазарет, чумной госпиталь, – на острове Санта-Мария-ди-Назарет. Второй, «Новый лазарет» на острове Лазаретто-Нуово (Lazzaretto Nuovo), учредили в качестве карантинной станции в 1456 году, а к 1471 году он работал уже в полную силу. Идея островной изоляции быстро прижилась, и примерно в это же время лазареты появились во всех ключевых пунктах популярных маршрутов, в том числе у соседей и в колониях Венеции – в Падуе, Кьодже, Сплите, на Корфу. Венецианские лазареты предназначались для уже заболевших и тех, кто с ними контактировал, для грузов и экипажей (их помещали в карантин перед прибытием в город) судов, для людей, поправляющихся после перенесенной чумы. Карантинные станции на островах не всегда считались адом: иногда их называли раем, «запертым садом», иногда страной Кокейн (легендарная страна изобилия), а иногда и чистилищем. Здесь обитало много бабочек, а по болотам деловито вышагивали белоснежные цапли.

На карантинных островах тяжело дышалось от постоянного тяжелого запаха тлеющих можжевельника и розмарина. Эти очищающие курения должны были заглушить липкие миазмы, с которыми, как полагали, чума попадает в организм, где нарушает равновесие гуморов из-за чрезмерной жары и влажности.

Лазаретто-Веккьо – островок примерно в трех километрах к востоку от площади Святого Марка, близ Лидо – прикрывающей Венецию песчаной отмели. Здесь располагался обнесенный стеной бывший монастырь с клуатром, колодцем и часовней, фруктовые сады, дом аббата, стоящий отдельно от помещений для больных, и склады для дезинфекции товаров. Пациентов (многие из них – паломники, моряки и купцы со всей Европы и Леванта) содержали в дортуарах, предназначенных для пребывания лиц одного пола. И богатые, и бедные потели, стонали и умирали бок о бок. Несчастных инвалидов кормили пищей, считавшейся здоровой и подкрепляющей: сваренными вкрутую яйцами, курятиной, телятиной, шафраном, вином.

Во время эпидемии галеи на воде у площади Святого Марка сменялись самодельными плотами. На тех, что были выкрашены в черный цвет, вывозили из города чумные трупы, а на плотах, из соображений дезинфекции побеленных известью, доставляли на карантинные острова больных. Там людей (которым запрещали брать с собой все, кроме постели) регистрировали чиновники магистрата здравоохранения (в отличие от других средневековых санитарных органов, в Венеции это было не религиозное учреждение, а светское, с государственным финансированием). Определялась стадия болезни, и тех, кто казался особенно плох, причащали, готовя к смерти. Иностранных дипломатов, турецких и еврейских купцов и паломников отправляли в лазареты вместе с тысячами венецианцев. Для многих это была дорога в один конец.

Главной особенностью карантинных островов были кладбища. Тысячи тел складывали в длинные параллельные траншеи, иногда в братские захоронения. Тела лежали одно на другом. Могилы редко помечались. Недавнее изучение скелетов с острова Лазаретто-Веккьо показало, что этих людей погубила чумная палочка (Yersinia pestis) – бактерия, вызывающая чумную пневмонию, бубонную и септическую чуму. В 1347–1528 годах в Венеции отмечено не менее шестнадцати масштабных вспышек чумы. Иными словами, чума проносилась бурей по городу, который не мог жить без приезжих. Эпидемия оказывалась для столь густонаселенного города катастрофой: в некоторые годы погибало от четверти до трети жителей Венеции.

И всякий раз по измученному городу ходили группы аскетов-флагеллантов, которые ритмично стегали себя по спинам, и кровь капала на мостовые и в каналы. Так они демонстрировали свое смирение перед Богом.

В Венеции существовало братство для оказания помощи чумным больным, учрежденное в 1478 году и посвященное святому Роху (Рокко). В 1485 году из Германии в Венецию доставили палец святого (несколько лет спустя привезли и остальное), чтобы помочь защитить город. Рох – француз, раздавший имущество бедным и отправившийся в Рим нищим паломником, – и сам был путешественником. В Италии он, как рассказывают, ухаживал во время вспышки чумы за больными; тогда отметили многочисленные случаи чудесного исцеления. Когда же заразился сам Рох, за ним ходил местный пес, вылизывавший его язвы. Роха часто изображают в одеждах пилигрима, приподнимающим подол, чтобы указать на свою рану на бедре. В венецианскую церковь Святого Роха (Сан-Рокко) наведывались путешественники, чьи товарищи заболели чумой. В 1483 году Феликс Фабри, решив, что хозяин его венецианской гостиницы умер от чумы, поспешил в церковь Святого Роха, чтобы помолиться там. Товарищи Фабри в то время уже ехали на запад, в Падую, прочь от болезнетворных венецианских испарений.

В Венеции купцы могли сесть на корабль, идущий в любой порт Средиземного или Черного моря. Паломники, как правило, направлялись или на юг – в Рим (по суше), или на восток – в Яффу и далее в Иерусалим (по морю). Беатрис Латтрелл в 1350 году предпочла поездку в Рим, поскольку шел Юбилейный год. Юбилейный год, по сути, был праздником паломников, уникальной возможностью для набожного христианина совершить путешествие ради обретения душевной чистоты. Церковь осознавала, что Черная смерть, опустошавшая Европу в 1347 году и еще на протяжении нескольких лет, придала идее паломничества еще большую актуальность. Верующие горели желанием продемонстрировать свое раскаяние и отблагодарить Господа за спасение от ужасной болезни. Приехав в Рим, дама Беатрис, а также ее служанка Джоан и конюх Генри могли рассчитывать на полное отпущение грехов – иными словами, совершив одно-единственное путешествие, избавиться от греховного бремени, накапливавшегося всю жизнь.

В то время Рим не был большим городом. После эпидемии чумы его население составляло около 17 000 человек. Не слишком ухоженные улицы привлекали посетителей ветхими церквями, где хранились мощи святых. Во многих случаях античные развалины оставались за пределами средневекового города (занимавшего гораздо меньшую площадь, нежели столица исчезнувшей империи) – на них просто не обращали внимания.

В городе появлялись и исчезали дворцы знати, папские дома, купеческие комплексы и храмы. Иные следы классического периода воспринимались как диковины – например, огромная бронзовая сосновая шишка I века, стоявшая во дворе прежнего собора Святого Петра, или гениальный Пантеон (тогда именовавшийся Санта-Мария-Ротонда) с огромным круглым куполом, превосходящим возможности человеческого разума. Джон Капгрейв (Кэпгрев) в 1450 году в своем путеводителе повторил широко распространенный миф, будто купол, «чудо» без опор, возвели, насыпав огромную кучу земли, перемешанной с монетами. После того как сложили купол, горожанам предложили унести землю вместе с деньгами – в качестве платы за труд.

История Рима неотделима от истории его епископов, пап, богатство которых отчасти зиждилось на доходах от имущества и налоговых сборах. Папа имел регалии скорее монарха, чем монаха (хотя в 1309–1376 гг. папы не жили в Риме, предпочитая Авиньон Латеранскому дворцу – их главной резиденции в течение долгого времени).

Кульминацией путешествия паломника, уже осмотревшего в Риме различные алтари, становилось посещение двух великих базилик: Сан-Паоло-Фуори-ле-Мура (собора Святого Павла за городскими стенами) и собора Святого Петра на Ватиканском холме. Их посещение было обязательным, неизбежным для человека, желавшего получить в Риме полное отпущение грехов и благословление. Еще один крупный храм, Сан-Джованни-ин-Латерано (базилика Святого Иоанна в Латеране) на холме Целии (обращенном к Колизею [северо-западным] склоном), в то время – после катастрофического пожара 1308 года – представлял собой строительную площадку.

Большие бронзовые ворота обширного, с аркадами, храма Сан-Паоло-Фуори-ле-Мура, что на окраине города, изготовлены в Византии. На них изображены сцены из жизни Иисуса и святых; их имена вырезаны неразборчивыми греческими буквами. Из нефа посетитель попадал в трансепт над криптой[20], где находилась гробница святого Павла. Киворий (алтарный шатер) из темного порфира и чистого золота был возведен в 1280-х годах по проекту Арнольфо ди Камбио и его друга Петра. Архитектурные достоинства этого сооружения гармонируют с изящными росписями, все вместе напоминает нарядный собор в миниатюре, храм внутри храма – со сводами, окнами-розеттами и стрельчатыми арками, вырастающими из гробницы апостола.

Паломники спускались в крипту, к мощам святого Павла. Простота старинного надгробия с выцарапанным на нем именем апостола-мученика контрастировала с вычурным оформлением помещения сверху. В плите были проделаны отверстия, и паломники вставляли туда лоскуты ткани и другие предметы – так тряпицы и сами путешественники превращались во вторичные (контактные) реликвии, разносившие по миру благословение мощей святого.

В храме также находилась деревянная, в полный рост, статуя святого, чье лицо выглядело безмятежным. Паломники превратили ее руки и ноги в культи: они царапали дерево, забирая с собой щепки – которые, воплощая собой тело апостола, сами превращались в реликвии. Близ храма располагался удивительной красоты клуатр из белого мрамора с витыми колоннами, украшенный уникальной и самой современной мозаикой косматеско, набранной из золотых, темно-бордовых и белых треугольников. Над древним городом возвышался собор Святого Петра на Ватиканском холме (Ватикан еще не был роскошной резиденцией пап, это произойдет позже – лишь в конце XIV века, после возвращения пап из Авиньона). В 1350 году этот собор, однако, являлся главным храмом Рима и всегда был наполнен верующими. Несмотря на разрушительное опустошение, которое производила Черная смерть, люди продолжали свободно общаться, словно игнорируя опасность заражения. Более того, иногда толпа разрасталась до такой степени, что пылкие паломники со всей Европы затаптывали друг друга до смерти. На прилавках в притворе, перед широкими ступенями собора, можно было купить съестное, фляги с водой и вином, одежду и оловянные медальоны. Место было шумным, атмосфера не особенно благочестивой, а некоторые запахи – настоящим испытанием для обоняния.

Прежний собор, посвященный самому первому папе, уже в XIV веке был очень старинным. К тому времени его мозаикам исполнилась почти тысяча лет. Со стен смотрели скорбная Мария, давно умершие святые и папы с мозаичными лицами. Неф построенного императором Константином большого собора украшался веками, и его богатая и яркая отделка внушали посетителям – таким как дама Беатрис – благоговейное изумление. Один из алтарных образов – роскошный двусторонний триптих (изготовлен Джотто около 1320 г.), с преобладанием золотого, нежно-розового и синего цветов. В центре лицевой стороны – святой Петр на престоле, окруженный ангелами. Изображенный справа рыжеволосый кардинал Джакомо Гаэтани Стефанески (ум. 1343) протягивает святому модель триптиха, а епископ-папа слева преподносит Петру книгу. Этот наполненный мощью, свежий и сияющий роскошью образ наглядно демонстрировал паломникам, сколь ценима добродетель жертвователей общине святого Петра в Риме.

В главной апсиде помещена мозаика XIII века: Христос на престоле, между Петром и Павлом, и к трону приближается шествие агнцев. В этом изображении зритель видел персонифицированную Церковь, увенчанную императорской тиарой, – недвусмысленное утверждение ее первенства над любым политическим или государственным образованием. В боковых нефах покрытые эмалью статуи Христа и апостолов наблюдали за кающимися пилигримами. Многие, стоя в очереди к исповеднику, гладили и целовали эти скульптурные изображения – почти сладострастно. В нефе помещалась восхитительно реалистичная (и, по уверению многих, древняя) сидящая статуя святого Петра. Паломники рыдали у ног статуи и гладили ее, как если бы бронза была кожей живого человека.

Дама Беатрис, вероятно, молилась у разных алтарей Святого Петра, но важнейшим из них была молельня с древним платом святой Вероники, выставленным в квадратной раме за толстым стеклом. Плат напоминал льняные лоскуты из багажа богомольцев, но с отпечатком лика Христа. Согласно преданию, Вероника, жительница Иерусалима, по пути на Голгофу отерла взмокшее от пота лицо страдающего Христа. Этот кусок ткани, «истинный образ» (vera icon) или сударий («платок для вытирания пота с лица»), – одна из оригинальных контактных реликвий. Паломники в изумлении толпились у образа, а с него будто сам Иисус смотрел гостям в глаза.

Теперь от собора Святого Петра, каким он был в 1350 году, не осталось почти ничего: в районе 1505 года его снесли, чтобы отстроить заново. Даже в Вечном городе ничто не вечно.

Паломничество дамы Беатрис Латтрелл к святому Петру подошло к концу. И хотя путешествие далось ей нелегко, оно напитало ее новыми силами и преобразило ее. Теперь пришло время возвращаться на север, к печальной и сытой жизни в Англии.

В то время Рим и галисийский город Сантьяго-де-Компостела успешно оспаривали у Иерусалима звание главного центра паломничества. Для каждого города существовали подробные путеводители – с перечислением достопримечательностей, полезных в практическом и религиозном отношении. Иерусалим располагался в очень отдаленных краях, управлялся нехристианами, дорога туда обходилась недешево – и все же он оставался «наилучшей» целью для совершения пилигримажа. (Кое-где лишь для путешествия туда жене не требовалось разрешение мужа.) Поэтому самым популярным и желанным маршрутом оставался морской путь из Венеции в Яффу, «порт Иерусалима». Именно эту дорогу мы теперь и выберем.

Путешественники, садясь на корабль, идущий из Венеции в древнюю гавань Яффы, лелеяли надежду преодолеть это расстояние за 25–60 дней. Путь мог занять и гораздо больше времени, однако с круизом по живописным местам Средиземного моря это имело мало общего. Опасности подстерегали самые разнообразные: непогода, пираты, задержки, вызванные погрузкой и разгрузкой груза, болезни на борту, крушение близ какого-нибудь незнакомого побережья и (или) обман недобросовестным собственником корабля (патроном, padrone). Морской путь Венеция – Яффа сам по себе был родом индустрии, предоставлявшей клиентам – паломникам, направляющимся в Святую землю, – разного рода сервис в сфере обеспечения связи между Венецией и ее островными владениями и факториями в Восточном Средиземноморье. Одно время (в позднем Средневековье) все важные порты – Пола (совр. Пула), Задар и Дураццо (совр. Дуррес), а также поселения на Балканском полуострове и близ него, например Модон (совр. Метони), Корфу, Эвбея, Ираклион, Кипр, – принадлежали венецианцам.

Океан залит лунным светом. Вода кажется то зеленой, то голубой, долгие штили сменяются внезапными бурями, и здесь в любой момент можно наткнуться на скалу, сесть на мель или даже попасть в водоворот. Пребывая в постоянном движении, море, по замечанию мудрецов, очищается, избавляясь от всякой порчи и мертвечины, но оно и само, внезапно преображенное страшным шквалом, способно вселять ужас. Часто цитируемый ученый и энциклопедист Исидор Севильский (ум. 636) указывал на отличительное качество моря – fretum: своего рода волнение, «яростное, мощное движение», сила, способная мгновенно потопить людей и корабли. Морякам приходилось полагаться на наблюдения за положением звезд и Солнца, на компасы и астролябии из серебра и бронзы (небольшой прибор со шкалой, с его помощью измеряли высоту небесных тел над горизонтом, чтобы определить географическую широту, на которой находится судно) и учитывать, что в любой момент внезапный порыв ветра может разволновать море, которое примется швырять корабль, словно щепку, или же судно вдруг окутает мглой и туманом, и тогда придется вслепую вести его навстречу неизвестным опасностям.

Чаще всего путешественники пользовались галеей – длинным и узким судном с малой осадкой, приводимым в движение гребцами. Экипаж галеи, отправлявшейся из Венеции в «весеннее путешествие» с паломниками (как правило, примерно в начале июня), составлял несколько сотен человек, в том числе около 200 гребцов. Миланский священник Пьетро Казола, в 1494 году совершивший паломничество в Иерусалим, ехал из Венеции на галее в компании со 170 паломниками. Кораблем командовал сопракомит (sopracomito), а за экипажем и пассажирами надзирал могущественный патрон.

Жизнь на борту галеи по нынешним меркам была унылой. На каждом судне непременно держали кошку, чтобы предотвращать размножение грызунов. Человек, чей товар был попорчен крысами из-за отсутствия на корабле кошки, мог привлечь судоходную компанию к суду. Немецкий паломник Ганс фон Мергенталь, посетивший в 1476 году Иерусалим, рассказывал, что корабельные крысы по ночам шныряли прямо по людям. Уильям Уэй, ездивший из Венеции в Яффу в 1458 и 1462 годах, упоминает совет патрона избегать «беспрестанной духоты и болезнетворных испарений» в нижних помещениях судна. Пассажиры побогаче могли снять себе угол в баковой надстройке: относительное уединение и несколько более свежий воздух позволяли вести сравнительно достойное существование. Путешественникам-евреям рекомендовали нанимать отдельную каюту, чтобы избежать нападок со стороны моряков.

Пассажиры более скромного достатка размещались под палубой, а самые бедные ютились в трюме, ниже ватерлинии, вместе с балластом, грузом, моряками и бесчисленным множеством ползучих тварей. Здесь было темно и грязно. Разило рвотой, человеческим потом, было трудно уснуть. Путешественники со всего мира, вместе переживая свои мучения, лежали вповалку, постанывая, кряхтя и рыгая.

Судно следовало выбрать надежной постройки, в хорошем состоянии и с опытным экипажем. С ленивым или беспечным капитаном даже лучшая галея запросто могла закончить свой путь на дне. Плавать умели очень немногие. Переезд (на ялике или баркасе) с галеи на берег в порту представлял собой серьезную опасность, особенно если дул ветер крепче бриза. Если человек, сходя с галеи на баркас, оступался, он вполне мог погибнуть в волнах. Размышляя о своей поездке в Иерусалим (1384), флорентинец Симоне Сиголи выразил, похоже, общее отношение средневековых людей к морским путешествиям: «Никто из тех, кто не желает подвергнуться невзгодам, треволнениям, бедствиям и опасности погибнуть, не должен пускаться в путешествие».

Итальянец Никола де Мартони, паломник в Иерусалим (1395), обнаружил, что его волосы и борода поседели в одночасье от ужаса, испытанного им на судне, которое потерпело крушение в Восточном Средиземноморье. В июле 1403 года каракка с кастильским дипломатом Руем Гонсалесом де Клавихо на борту попала в ужасный шторм близ вулканического острова Стромболи. Ветер крутил корабль на месте, и «разорвало паруса на каракке, и весь день… плавали с голыми мачтами то в одну, то в другую сторону, считая себя в большой опасности… А хозяин приказал во все время бури петь литании и просить у Бога помилования»[21]. Когда каракка вышла из бури, «показался как бы свет свечи на марсе мачты корабля и другой на бревне, именуемом бушприт, находящемся в передней части судна, и еще свет свечи на рее над кормой»[22]. Атмосферное явление сопровождалось, пока бушевал шторм, звучанием чьих-то голосов. Это, по словам Клавихо, есть признак вмешательства святого Перо Гонсалеса де Туй (ум. 1246), спасителя павших в бурю. Клавихо одним из первых описал огни святого Эльма как яркое свечение и потрескивание в электрическом поле атмосферы. Это считалось хорошим предзнаменованием: святой приходит на помощь перепуганным людям. Ужасная буря сменилась затишьем.

Погода непредсказуема, чего не скажешь о морской болезни. Качка способна вымотать до предела самого неутомимого во всем прочем человека. Французский поэт Гийом де Машо (1300–1377) писал о морской болезни, жестоко мучившей Петра I (ум. 1369), короля Кипра и Иерусалима: «В море он провел все время лежа под одеялом, как мертвец – без пищи, без питья, без сна». Авторы средневековых медицинских справочников нередко давали советы, как справиться с морской болезнью. Популярный медицинский справочник Compendium of Medicine Гильберта Английского (ок. 1230–1260) предписывал для предотвращения морской болезни поститься либо съесть горький фрукт вроде айвы, граната или апельсина. Можно попытаться выпить натощак настой анисового семени или кервеля. Гильберт также советовал путешествующим сидеть прямо и неотрывно смотреть на корабельные реи, чтобы не оглядываться, а голову поворачивать только в направлении движения судна. Наконец, Гильберт рекомендовал рассасывать сладости или жевать семена, чтобы вызвать отрыжку.

Марджери Кемп путешествовала в начале 1430-х годов; морскую болезнь она описывает в ярких красках. Во время плавания по Балтийскому морю из Данцига (совр. Гданьск) в Штральзунд она испытывала отчаяние и ужас перед волнами. Но Господь дал ей разумный (не потерявший актуальности и сейчас) совет. Обратившись к ней «в душе», Он предложил лечь, опустить голову и не смотреть на волны. При переезде через Ла-Манш по маршруту Кале – Дувр Кемп молила Господа помочь ей сохранить достоинство в бурном море, «оказать ей милость не дать потерять голову, удержать от того, чтобы в чужом присутствии извергнуть мерзостные отправления». Впрочем, все остальные на судне страдали от жестокой качки, «самым неистовым и мерзким образом изрыгая и извергая их из своего желудка», и не меньше иных – другая англичанка, ранее отнесшаяся к Кемп с пренебрежением. Что ж, морская болезнь – это жестокая месть.

Прилив в Средиземном море невысок, а течения в основном слабые. Моряки полагались на прихоть ветра. Но больше морской болезни, бурь, высоких валов и странных приливов путешествующие по морю боялись полного штиля (венецианцы называли его bonaccia). Вероятно, для любого странника нет ничего хуже периодов вынужденного ожидания.

При штиле море замирает, превращаясь в оцепенелое тусклое зеркало. Суда застревают, вязнут, и даже гребцы не способны сдвинуть корабль с места в будто налившейся свинцовой тяжестью воде. На обвисших парусах и неподвижном такелаже будто собирается пыль. Само море превращается в обузу, отягощение. Кажется, что астролябия сломалась. Моряки бездельничают, упражняются на волынках или цитрах или играют в самодельные кегли, иногда в триктрак и принадлежащие капитану шашки из оленьего рога. Никакой безмятежности – только ощущение сгущающейся опасности и суровая атмосфера скуки. Все обездвижено. Паралич.

Зимой 1458 года итальянский аристократ Роберто да Сансеверино на 22 дня угодил в мертвый штиль. Судно, на котором он плыл, встало у пелопоннесского острова Сапиенца, из-за чего он сильно опоздал с возвращением в Венецию. Океанское плавание предполагает необходимость преодолеть однообразие.

Феликс Фабри (вообще он мало что хорошего говорит о морском плавании) писал, что периоды безветрия угнетают путешественников сильнее всего – кроме, конечно, кораблекрушения. Фабри рассказывает, что во время штиля корабль и все на борту будто бы разлагалось и гнило: вино становилось непригодным для питья, а копченое мясо кишело личинками. Откуда ни возьмись являлись бесчисленные мухи, комары, блохи, вши, черви, мыши и крысы. Люди на борту злились, ленились, много спали, даже переставали следить за собой. Среди пассажиров распространялись уныние, атмосфера вечной склоки и завистничества. Морякам оставалось только ждать – или попытаться вывести судно из района безветрия, завозя якорь вперед [на весельной лодке] и затем подтягивая к нему корабль.

Гибель в море также была обычным делом. В 1446 году английский когг «Анна» разбился о скалы в Южной Греции, у Модона. На корабле находилось около 160 паломников, а также груз шерсти на экспорт. Корабль шел из бристольского порта через Гибралтарский пролив и Севилью. В бурную беспросветную декабрьскую ночь когг выбросило на скалы – 37 моряков и пассажиров утонули. Модонский епископ устроил им достойные христиан, по его мнению, похороны и освятил в память погибших молельню.

В сентябре-октябре 1518 года всего за две недели пассажиров галеи, перевозившей с Кипра на Родос Жака Лесажа (из французского города Дуэ), поразила болезнь. Умерло не менее семи человек, а тех, кого сочли неизлечимо больными, оставили на Родосе на попечение иоаннитов (госпитальеров).

Феликс Фабри с горечью отметил, что его галея на обратном пути из Яффы в Венецию, когда лишения взяли свое, превратилась в плавучую больницу. К смерти в таких обстоятельствах относились двояко: предполагалось, что умершие во время паломничества могли снискать особую благодать. Если паломничество было своего рода мобильной версией чистилища, то смерть близ Иерусалима оказывалась кратчайшей дорогой на небеса. Средневековые проповедники любили пересказывать легенду об утонувшем корабле, на борту которого были возвращавшиеся из Иерусалима паломники: вынесенные на берег тела богомольцев с ног до головы оказались покрыты крестами, снискав, таким образом, что-то вроде вечного благословения за принесенную жертву.

Некоторые путешественники произносили в плавании особые молитвы, а для тех, кто в море оказался в опасности, придумали особые ритуалы. Люди зажигали свечи и молились святым покровителям мореплавателей: Николаю Мирликийскому в Бари, Марии Магдалине в Марселе или Иакову в Сантьяго-де-Компостела. Другие взывали к святому Христофору, покровителю путешественников. На побережье, в тех местах, где потерпевшим крушение удавалось спастись, появлялись алтари, нередко переносные, со свечами, освещавшими собой ночной мрак. Молитва у таких алтарей помогала лоцманам выбрать верное направление и даровала пассажирам благословление.

В прибрежном городе Поле приезжие посещали икону Богородицы. Рассказывали, что однажды во время чумы она появилась внутри фигового дерева. Само имя Девы – Мария – казалось благословением: оно совпадало с формой множественного числа латинского слова «море» – maria.

Галеи, которым предстоял опасный переход, из Венеции шли на юго-восток, по тихим водам Адриатического моря, хорошо известным маршрутом вдоль берегов Истрии и Далмации. По пути было много портов, где можно было пристать. Повсюду путешественников встречал вырезанный в камне венецианский крылатый лев – привычный знак, гарантия доброго порядка, хотя атмосфера прибрежных городов была, как правило, не особенно бальзамической: здесь пахло сосновой смолой, черемшой и экскрементами. В каждом порту встречающие подплывали к кораблю, пытались продать гостям свои товары и приглашали путников посетить городские святыни.

Конрад Грюнемберг – эталон путешественника, щедро делящегося информацией о своем плавании. Человек богатый и образованный, Грюнемберг начальствовал на монетном дворе в Констанце, а разменяв седьмой десяток, отправился по Адриатическому морю в Иерусалим. Грюнемберг сел на галею в Венеции (заплатив 38 дукатов; половину на месте, остальное – после успешного прибытия в Святую землю). Он оставил иллюстрированное, подробное (нередко даже слишком) описание «странных, прекрасных и чудесных вещей», виденных в путешествии, которое заняло более 31 недели, с апреля по ноябрь 1486 года. Автор описывает себя и попутчиков как людей «ненасытно усваивавших чужестранные обычаи». Хотя Грюнемберг не отличался особенной толерантностью, его определенно интересовало разнообразие встреченных в пути народов.

На галее Грюнемберг слушал, как спутники развлекали друг друга рассказами о Венеции и венецианских городах Далмации. В Пирано (совр. Пиран, в Словении) корабль принял на борт скот, овец и коз и направился в Паренцо (совр. Пореч, в Хорватии), Ровиньо (совр. Ровинь, в Хорватии) и Полу (совр. Пула, в Хорватии). Он задержался в большом и красивом городе Зара (Задар), столице Славонии, – Восточной Венеции в миниатюре. Ему говорили о знаменитой реликвии – мощах святого Симеона, хранящихся в величественной церкви с «кружевной» колокольней. Примерно с 1204 года, когда мощи доставили из Константинополя в Задар, главной достопримечательностью города стала гробница Симеона – огромный кедровый сундук-реликварий. Его изготовили позже, в конце 1370-х годов, и украсили изящными серебряными пластинами с изображениями сцен из жизни святого и его чудес; в числе прочих там показан момент, когда в иерусалимском Храме Симеон взял младенца Иисуса на руки. Среди рельефов есть и более современная сцена: буря и судно, везущее в Задар мощи Симеона. Высокие валы грозят опрокинуть корабль. Моряки в отчаянии швыряют в воду тюки с товарами. Перепуганные пассажиры столпились в центре судна. Этот сюжет связывал культ Симеона с личным опытом посетителей храма. Паломники могли увидеть в реликварии мумифицированное, чудесным образом неразложившееся тело святого. Над ним висело яйцо страуса – символ удачи и наглядная модель нашей планеты.

В Задаре хранились и мощи святого Георгия (череп), Иоанна Крестителя (палец), святого Хрисогона (сорочка с пятнами крови) и Марии Магдалины (череп), а также неприглядный кусок губки, поднесенной Христу на Голгофе.

Кроме того, Грюнемберга восхитил идол, которому поклонялись жители Задара. Он описывает высокую, высеченную из единой глыбы камня колонну, увенчанную грифоном. Грюнембергу рассказали, что этому грифону поклоняются много лет, что он творит чудеса и разговаривает с горожанами. Приняв христианство, жители Задара решили снабдить его табличкой с крестами. В тот момент, когда кресты коснулись колонны, она раскололась снизу доверху – и злой дух идола ее покинул.

Эта захватывающая история демонстрирует зарождающееся у Грюнемберга любопытство по отношению к нехристианской среде и занятным историям. Для него история языческого Задара представляет собой ценность, и поэтому он упоминает и «позорный столб», некогда стоявший на римском форуме, а в Средние века использовавшийся как место публичных наказаний. Колонна в самом деле увенчана изваянием грифона, языческого предшественника крылатого льва святого Марка. Грифон этот выглядел предостережением: никакая империя не вечна. Интерес Грюнемберга к колонне явно указывает на сопоставление хранившихся в Задаре мощей святых с памятниками дохристианского времени. Путешествие заставляет Грюнемберга задуматься над вопросом о том, чем отличаются реликвии от атрибутов колдовства, молитвы от заклинаний, иконы от идолов.

Далматские записки Грюнемберга отчасти кажутся рассказом о современной турпоездке: здесь упоминаются красивые здания, необычные, интересные церкви, встречи с колоритными, очаровательными местными жителями. Венецианские наместники встречали его вкусными обедами и выпечкой. В Задаре Грюнемберг посетил свадьбу и восхищался невестой в золотом венце с каменьями и разного рода лентами и украшениями на женщинах. Новобрачных осыпали овсом, пшеницей и ячменем, символизировавшими то изобилие, которое ожидает невесту и ее будущих детей. В церкви, где Грюнемберг наблюдал славянскую свадебную церемонию, он отметил странные жесты священнослужителей. Мужчины подходили, чтобы поцеловать крест, а женщины – изображение Девы Марии, причем все держали в руках зажженные свечи. Грюнемберг отметил «поразительную красоту» женщин и имел возможность своими глазами посмотреть на бытовые ритуалы венгров, славян, турок, греков и итальянцев. С прямо-таки душевным трепетом он писал о великом различии нарядов местных жителей, а также о многоязычном гуле. На галее меж тем, пока погода была хорошей, царила атмосфера, напоминающая о морских круизах. 23 июня, в канун дня святого Иоанна Крестителя, на борту устроили особое представление. Моряки зажгли полсотни фонарей, стреляли в воздух и трубили в трубы, а барабанщик бил в барабан. Гребцы-галиоты пели и весело танцевали друг с другом на палубе. Казалось, все шло хорошо, однако на судне росло беспокойство из-за близости турок. Они, по Грюнембергу, очень дурно обращались со своими лошадями, требовали у христиан дань за сохранение мира и заставляли население городов наподобие Задара и Рагузы (совр. Дубровник) жить в постоянном опасении осады.

Корабль шел на юго-восток, и побережье, соединявшее знакомое с незнакомым, меняло свой вид. Пассажиры видели разбитые древние колонны и необычные храмы на пустынных пляжах, убогие деревушки среди мрачных лесов и диких гор. Мимо проплывали островки – крошечные, чуть крупнее рыночной площади, и едва ли обитаемые. Путешественники из Венеции не знали точно, кто там жил: благочестивые мудрецы? Или неверные? Трудно сказать.

Южнее Далмации, после Корфу, путешественники миновали Румелию, Южные Балканы. По левому борту можно было увидеть турецкие земли, например захваченное османами в 1460 году Ахейское княжество (на Пелопоннесе), с усеявшими горизонт мечетями, с новыми крепостями и женщинами в покрывалах, гулявшими вдоль моря. По правому борту виднелись церкви в перпендикулярном стиле, которые не выглядели бы чужеродными на Сицилии или в Испании, и кампанилы, напоминающие итальянские.

Путешественники ждали прибытия в венецианский город Модон – укрепленный порт, про который говорили, что он находится ровно на полпути из Венеции в Яффу. Модон славился своим изюмным вином, много веков поддерживавшим путешествующих по Средиземному морю.

В центре города, на terra firma, воздух был сухим и горячим. Здесь, на рыжеватых склонах, царила наполненная тревогой тишина. Город из желто-красного песчаника, в обрамлении стен и рвов, стоял на скалистом мысе. С восточной стороны располагалась неглубокая гавань. В западной части порта, где стояло на якоре несколько крупных кораблей, лениво крутили крыльями ветряные мельницы. Фундаментом для городских стен были суровые черные скалы, один лишь вид которых мог отвадить нежеланных гостей. Город выглядел неприступным – грозным, мощным, самодостаточным. Главный бастион молча взирал на море через полукруглые амбразуры, за которыми несли свой караул вооруженные, всегда начеку часовые.

В 1204 году Модон вошел вместе с Мореей в состав Венецианского государства и с тех пор постоянно укреплялся. Крестоносцы держали здесь гарнизон. Потом венецианцы превратили Модон в крупный торговый порт: через здешних купцов и моряков проходили оливковое масло, пшеница, мед, воск, фиги, цитрусовые, кошениль, пряности и солонина – из Александрии, с берегов Черного моря и более далеких земель. Кроме того, гости могли запастись знаменитым коринфским изюмом, кори́нкой (raisins-of-Corinth), которым славился город. В Модоне венецианские сановники подавали еду на каталонской посуде и пили из бокалов китайского стекла, а готовившиеся здесь блюда приправлялись лучшими пряностями мира.

Модон и его расположенный неподалеку город-побратим Корон (совр. Корони) считались «восточными глазами» Венеции. Турки причиняли немало беспокойства этим городам в конце XV века и захватили их в 1500 году. Сохранилось более 85 донесений (1147–1533) о делах в Модоне. Из них во многом становится понятно, как путешественники преодолевали неспокойную, оспариваемую прибрежную зону Восточного Средиземноморья.

Прибывавшим из Венеции корабельщикам вне стен города встречались только лодочники в грязной одежде, доставлявшие измученных путешественников на берег на весельных лодках. В порту бродили кошки (многие с отъеденными в какой-то печальной ситуации носами) и стаи дурно воспитанных собак. У привязи вечно топтались несколько тяжело нагруженных, одолеваемых гнусом мулов. Капитанам галей при заходе в порт Модона приходилось искусно маневрировать. Гавань была неглубокой, и чернеющее море гнало рябь. Здесь пирс – рука Венеции, прикрывавшая корабли в Модоне, – выдавался в море. Насыпной причал – неизменный атрибут венецианских портов – приводил вас к морским Воротам Святого Марка (в честь покровителя Венеции, изображенного, разумеется, с крылатым львом). Вооруженные люди на стенах и башнях в знак приветствия обнажали мечи и кричали: «Да здравствует святой Марк!»

За морскими воротами на тесном перешейке жались друг к другу здания и башни. Городские стены и ворота были украшены щитами венецианских губернаторов; многие из них принадлежали к лучшим семьям Венеции: Бембо, Каналь, Корнер, Фосколо, Миани, Морозини, Венье. За городскими воротами, на холмах, покрытых оливами, старыми лозами винограда и многочисленными фруктовыми деревьями, виднелась россыпь хижин. Высокие кипарисы демонстрировали удивительную осанку. Вдали разворачивался горный пейзаж с лесами и спрятавшимися в них деревнями.

На первый взгляд Модон казался путешественнику превосходным местом. Здесь имелся немецкий постоялый двор, или funduq, посетители которого могли получить привычную им пищу (Конрад Грюнемберг обедал здесь в увитой виноградом беседке). В ориентированных под вкусы путешественников пекарнях изготавливали вкусные сухари, которые можно было взять в дорогу. На Оружейной площади шумел большой рынок, где люди с галей могли сами поставить свои прилавки и продать привезенные с собой товары, чтобы затем купить местные. Все можно было оплатить венецианскими дукатами и торнезелли (мелкими монетками, ходившими [только] в венецианских колониях). Здесь имелись даже прекрасные церкви и молельни – с мощами святого Афанасия, двумя пальцами Космы и Дамиана и телом святого по имени Лев.

Большинство путешественников прежде никогда о нем не слыхивали. Однако ж, как выяснялось, этот святой также был путешественником, усердным паломником и аскетом, родом то ли из Венеции, то ли из Калабрии (это зависит от того, кто рассказчик). Этот нищий бродяга, образцовый пилигрим, путешествовал босиком и из одежды носил лишь скромную рясу. Он умер по пути в Иерусалим или по возвращении оттуда (зависит от того, кто рассказчик), увидев вдали Модон или ступив на причал (опять же зависит от того, кто рассказчик). Кое-кто говорил, что этот Лео умер еще в эпоху Крестовых походов. Другие, как ни странно, утверждали, будто встречали его всего несколько лет назад, и говорили о нем как об умершем в молодости дядюшке или кузене. Как бы то ни было, после смерти святой совершил множество чудес, поразивших турок и неверующих. Его похоронили сначала на берегу, а оттуда перенесли в городской собор Модона. Льва стали почитать как местного покровителя путешественников и паломников. Он был идеальным, в высшей степени подходящим для гостей Модона святым.

Венецианский сенат управлял жизнью в стенах Модона точно так же, как в самой Венеции. В 1389 году Модон и Корон объявили «двумя очень полезными для синьории [правительство республики] местами», где особенно важно печься должным образом о гаванях, арсеналах и припасах. Сохранились сотни подробных записей, которые показывают, каким образом венецианские власти проводили в жизнь законы. Улицы в Модоне патрулировала ночная стража. Строго преследовались взятки и должностные злоупотребления. Пристальное внимание уделялось расположенным поблизости меньшим портам Наварино и Зонкьо (Пилос), угрозе каталонской и фламандской блокад, частым донесениям о вторжениях генуэзцев и турок, найму для защиты города арбалетчиков (с месячным жалованьем – в 1403 г. – 18 дукатов, сравните с 12 дукатами жалованья корабельного гребца) и решительным мерам в отношении выдачи разрешений, цен и пошлин на товары наподобие муки и оливкового масла. Венецианский лев всегда был настороже, он вникал во все дела и не оставлял без внимания все проступки как гостей, так и горожан.

Смысл существования средневекового Модона в значительной мере заключался в обслуживании венецианских галей, но греческое его население не «превратилось» в венецианцев. Многие путешественники с удивлением отмечали, что в качестве lingua franca здесь используется греческий язык. На нем говорили образованные слои населения.

В июне 1453 года Петер Рот, из Базеля, узнал в Модоне ошеломляющую новость: Константинополь захвачен турками, христианский император погиб. Многие путешественники отмечали, что турки все ближе к Модону. Роберто да Сансеверино в ноябре 1458 года нашел город почти безлюдным: жители уехали или погибли во время сильной вспышки чумы.

Проведший здесь два дня в августе 1460 года паломник Ганс Бернхард фон Эптинген очень порадовался найденному превосходному коринковому вину, весьма ценимому дома, в Базеле, но встревожился, услышав сообщения о том, что 100 000 турок скопились в трех часах пути от Модона. В том же году турки заняли Морею, с которой Модон соединялся сушей.

После многообещающего начала большинство гостей средневекового Модона начинали выражать неприязнь к городу, а после испытывали отвращение. Путешественники упоминали, что здания слишком плохо построены и стоят слишком близко друг к другу, а городской собор производит впечатление обшарпанного. Демонстрировавший реликвии священник выглядел скорее сапожником-плутом, чем почтенным представителем духовенства. Ящик, в котором хранились реликвии, и тот разваливался на части, это становилось очевидным, когда глаза гостей привыкали к темноте. Причт пел литургию с воодушевлением, однако в странной, как будто бы слишком глубокой, тональности, словно предвещая неудачи. Неумолчный стрекот кузнечиков никогда не прекращался, и от бессмысленности этого звука можно было сойти с ума. У приезжих было мало шансов найти себе удобное жилье. Бедствующие монахи не пускали их в монастырь, и большинство путешественников каждый вечер возвращались на галею, чтобы провести там беспокойную ночь под шум волн. Здешние вина и фрукты многим нравились, но, кроме этого, хорошей пищи считай что и не было. Пьетро Казоле в 1494 году удалось добыть всего несколько яиц, да и те ему пришлось готовить самому.

Ансельм Адорн, фламандско-генуэзский купец и паломник из Брюгге, во время своего краткого пребывания в Модоне в ноябре 1470 года стал свидетелем особенно поразительного случая. В порту казнили турка. Адорну объяснили, что двумя годами ранее этот человек примчался к венецианским галеям, спрыгнул с запыхавшегося, разгоряченного коня и крикнул: «Примите меня в христиане!» Затем он сам убил свою загнанную лошадь – очевидно, в знак искренности своего намерения остаться в Модоне. Два года он вел жизнь примерного христианина – и все это время тайно собирал для турок сведения о венецианцах. Когда его застали с поличным и расследование показало, что обвинения в шпионаже подтвердились, турка посадили на кол.

Нашлось ли у обвиняемого что-либо, чтобы ответить на предъявленное ему обвинение, мы не знаем, но чем дальше на восток забирались западные путешественники, тем больше они узнавали о вероотступничестве. О перебежчиках рассказывали столько, что было трудно отличить друга от недруга. По-видимому, в силу самой шаткости положения Модона (владения турок начинались всего в нескольких километрах) многие путешественники находили человеческое многообразие отталкивающим, тревожным и весьма нежелательным.

В середине XV века самыми примечательными, с точки зрения приезжих, были еврейская и цыганская (Gyppe) общины, занимавшие особые кварталы за стенами Модона, в пригородах. Пауль Вальтер, приезжавший в Модон из южногерманского города Гюглингена в 1482–1483 годах, отметил смешанное, из «греков, цыган, мавров, язычников и христиан», население Модона.

Мешулам из Вольтерры, направлявшийся в Иерусалим еврей-паломник, в сентябре 1481 года посетил Модон и нашел там довольно большую еврейскую общину (более 300 семей). Евреи Модона занимались ремеслом и торговлей. Путешественники-христиане, как правило, в выражениях не стеснялись. Пьетро Казола в 1494 году счел евреев Модона людьми «мерзостными», «очень грязными», «исполненными дурных запахов». «Их общество не доставило мне удовольствия», – презрительно пишет он. Арнольд фон Харф в конце 1490-х годов посетил длинную улицу, которую занимала еврейская община. Женщины вышивали шелковыми нитями и торговали галантерейным товаром, фон Харф кое-что у них купил.

Модонская цыганская община была составной частью многочисленного цыганского населения (нынешнее наименование рома происходит от «Ромея», так же как название ценного коринкового вина rumney – от все той же Ромеи, то есть Мореи, Пелопоннеса) венецианских колоний на Пелопоннесе по меньшей мере с 1440-х годов. Особенно много людей рома проживало в маленьком венецианском порту Наполи-ди-Романья (Нафплион), к северо-востоку от Модона, но в конце XV века и в Модоне имелось значительное, пусть непостоянное, цыганское население. Конрад Грюнемберг писал о трехстах «лачугах из тростника и глины», в которых жили «цыгане, также именуемые здесь неверными». Филипп де Вуазен в 1490 году встречал в городе очень разных людей, в том числе рома, и упоминал, что те бедны и живут в ужасающих условиях.

По мнению Жана де Кушармуа, побывавшего в Модоне в том же 1490 году, название Gypsies происходит не от слова «Египет», а от названия деревни Gipte. Де Кушармуа повторил вопрос, которым задавались многие путешественники: откуда пришли эти люди? Модонские ромы, вероятно, думали то же самое о путешественниках, что глазели на них. Многие гости упоминают рома, живших на берегу, под стенами, в хижинах, резко контрастировавших своим видом с укреплениями венецианского города, построенными из тесаных камней. Арнольд фон Харф повторил миф о том, будто цыгане происходят из местности Gyppe или Tzigania, что в 60 км от Модона. Фон Харф называет их «бедными, чернокожими, нагими людьми», изгнанными из занятых турками земель Gyppe, которые ныне обречены на скитания среди венецианцев.

Допустимо ли путешественнику грубо вести себя с теми, кого ему довелось встретить в пути? Тревелоги изобилуют недоброжелательными оценками других людей.

В Модоне многие средневековые путешественники проявляли европейско-христианскую пристрастность, те самые надменность, ксенофобию и снобизм, которые позже станут отличительным признаком западных туристов. Да, путешественнику позволительно не любить то или иное место, но какое право он имеет разочаровываться в людях, осмелившихся здесь жить? Судя по высокомерным замечаниям европейских путешественников в адрес евреев и цыган Модона, эти бедолаги выступали своего рода актерами массовки, которых не упоминали в сценарии дорожного спектакля, и лишь внезапно упавший элемент театрального оформления открыл их взорам публики.

В июле 1506 года, когда направлявшийся в Иерусалим сэр Ричард Гилфорд плыл мимо Пелопоннеса, Модон уже не был христианским. В 1500 году его захватили турки. Средневековые укрепления уцелели, но сам город был полностью разрушен и теперь являл собою жуткий пустырь, обнесенный красивыми зубчатыми стенами. Галея Гилфорда не зашла в Модон, опасаясь «турок». Гилфорд знал, что в городе можно найти превосходные вина, но судно продолжило путь на Крит, в еще удерживаемый венецианцами Ираклион (Кандию). Гилфорд недолго вздыхал об упущенных возможностях, его внимание быстро переключилось на соседний остров Чериго, или Китира, – одно из мест, где якобы появилась на свет Венера. Турки захватывали один за другим византийские церкви, монастыри, оживленные венецианские порты.

В меняющемся на глазах военно-политическом ландшафте выделялась одна христианская твердыня: Родос. На острове хозяйничали не венецианцы, а рыцари-иоанниты (госпитальеры), обеспечивавшие суверенитет и представляющие собой организованную военно-политическую силу. Члены ордена, люди истово верующие, видели свою роль в содействии пилигримам, направляющимся в Иерусалим, а название «иоанниты» произошло от названия госпиталя Святого Иоанна Крестителя (Муристан) в Иерусалиме. Иоаннитов в 1291 году вытеснили из Святой земли воинственные мамлюки-мусульмане, покорившие в XIII веке большую часть земель Ближнего и Среднего Востока и фактически подведшие черту под эпохой Крестовых походов в Палестину. Иоанниты организовали внушительную базу сначала на Кипре, а после укрепились на Родосе – еще надежнее. Сделав остров центром своей маленькой империи, рыцари построили сеть фортов, башен и цитаделей. Их империя включала в себя остров Кастелоризо и крепость на материке, в Галикарнасе (совр. Бодрум).

В городе Родосе иоанниты возвели впечатляющие оборонительные сооружения и величественный дворец великих магистров. Почти все магистры были по происхождению французами, иногда – итальянцами или арагонцами. Иоанниты сражались с берберийскими пиратами, а в 1444 году отразили нападение мамлюков. После 1453 года, когда османы взяли Константинополь, турецкие налеты на острова в Эгейском море все чаще увенчивались успехом, и в 1480 году Родос подвергся долгой осаде, что вызвало сильнейшее беспокойство христианской Европы. Турки захватили остров в 1523 году.

После неудачи крестоносцев в Святой земле Родос стал, пожалуй, главным фронтиром Европы, где селились западноевропейские дворяне и заправляли всем так, будто это обычное бургундское поместье – но поблизости от турецкого берега.

Путешественникам отводилась исключительно важная роль в экономике Родоса и поддержании режима иоаннитов. В ордене все регионы Европы были представлены наднациональными группами – лангами (langue). Каждый ланг имел на Родосе собственный оберж (auberge), постоялый двор: арагонский, овернский, кастильский и португальский, английский, французский, итальянский и немецкий. Всякий оберж напоминал роскошный отель с медицинским центром для иоаннитов-экспатриантов и их гостей.

В середине XV века иоанниты построили в городе Родосе грандиозную лечебницу для менее знатных посетителей. К услугам занемогших путешественников (недостатка в них не было никогда) имелись вместительные больничные палаты с естественным освещением и 30–40 кроватями с балдахинами. За арками были устроены небольшие альковы. Здесь могли проводиться хирургические операции, пациенты могли поправляться (а впрочем, и умирать тоже) в каком-никаком уединении. Ежедневно служили мессу. Много рыцарей-иоаннитов со всей Европы окончили жизнь здесь, на Родосе, вдали от родины. Их гробницы украшают гербы и девизы, напоминающие об их происхождении.

О непростом положении Родоса можно судить, например, по рассказу проницательного английского путешественника Уильяма Уэя от 1458 года. На Родосе, где по пути в Иерусалим побывал Уэй, ему рассказали, что недавно на остров доставили 250 турок. Их строем провели по городу освобожденные из плена мальчики-христиане. Потом турок подвергли особо изощреннейшим пыткам – настоящий праздник насилия. Некоторых волочили по земле, пропустив веревки в проколотые ноздри, других – со связанными за спиной руками. Восемнадцать турок посадили на кол, вошедший до самой груди. Десятерых раздели, чтобы протащить по доске с железными шипами. Двоих крестили, а после обезглавили. С одного сняли кожу. Другого сбросили с высокой башни и подняли за пенис. Остальных повесили (одних обычным способом, других вверх ногами), причем «их тела поместили по обе стороны города, чтобы те оказались на виду у всех прохожих». Уэй, похоже, не слишком удивлялся. Он замечает, что турецкий султан в это самое время подвергает принудительному переселению 30 000 мужчин, женщин и детей из Мореи в недавно захваченный Константинополь.

Пока галея с паломниками шла с Родоса на Кипр, пассажиры, как правило, коротали время, рассказывая друг другу байки, читая проповеди или распевая песни. Моряки и пассажиры видели в прозрачной глубине камни и стены. Об этом месте, хорошо известном, рассказывали следующее. Недалеко от Родоса под водой лежит древний прибрежный город (Каталия, Саталия, Адалия или Анталья – его название никто точно не знал). Говорили, что это был чудесный город, полный великолепных зданий и счастливых людей, некогда столица большого государства, владевшего соседними землями и морями. Но все пошло прахом из-за глупости одного юноши. Тот полюбил прекрасную женщину так сильно, что, казалось, его сердце воспылало огнем. Но женщина умерла от чумы. Ее прелестное тело положили в мраморную усыпальницу тонкой работы. Сердце юноши было разбито. Он увядал, чахнул, но продолжал любить. Ночами, а иногда и днем он приходил в возбуждение от одной только мысли о покойнице. Однажды ночью он отправился к усыпальнице, проник внутрь и овладел ее телом. После чего начал забывать возлюбленную. Однажды вечером, через девять месяцев, юноша услышал отчетливо звучащий голос, позвавший: «Иди к могиле той женщины, открой и узри сотворенное тобой! А если не пойдешь, сильно о том пожалеешь!»

Юноша пошел к усыпальнице, вспомнил, что делал здесь в прошлый раз, но уже не почувствовал ни малейшей симпатии к бывшей возлюбленной. Он открыл гробницу, и вдруг оттуда высунулась ужасная драконья голова и издала ужасный рык. Затем чудище выползло и поднялось в воздух. А когда дракон улетел в горы, город поглотила огромная волна. Вода унесла людей и затопила здания. Утонул, похоже, и юный грешник. С тех пор – и это тоже последствия его безобразного поступка – море между Родосом и Кипром опасно: здесь необыкновенные глубинные течения и неведомые бездны.

Эта распространенная в Европе история обличала путешественников, чьи мысли – от скуки, похоти или неверия – обращалась к предметам нечестивым. Кроме того, это напоминало им, что суша способна подниматься и опускаться, что целые города могут уходить под воду, а береговая линия подвергаться изменениям. Путешественники могли поразмышлять о Всемирном потопе, устроенном Богом ради очищения погрязшей в грехах земли, или о Содоме и Гоморре, навсегда погибших из-за греховности их жителей.

Кое-кто, вероятно, слышал об ужасных цунами, от которых в 1303 году страдал Крит: гигантские волны смывали людей и дома в Александрии и Акре. Это случилось после мощного землетрясения, ощущавшегося даже в Венеции. В Ираклионе обрушились здания ратуши, арсенала, церквей и замков. Порт со всей гаванью ушел под воду, и неумолимое море унесло сотни людей. Подобные истории еще больше пугали путешественников. Что за непостижимый мир! Что за бездны скрываются под неустанно движущимися волнами!

Некоторые паломники меж тем уже лелеяли нечестивые мысли о следующей остановке – Кипре, месте, где родилась богиня красоты и похоти Афродита. На Кипре, где правил французский род Лузиньянов (в 1489 г. плодородный остров перешел во владение венецианцев), они с облегчением ощущали под ногами твердую землю. Здесь, на множестве рельефов и порталов хорошо укрепленного города, стоящий на задних лапах и увенчанный короной лев рода Лузиньянов занимал место своего крылатого венецианского кузена. Церковным и административным центром острова была удаленная от моря Никосия (Лефкосия). Галеи нередко прибывали в Лимасол, Пафос, Кирению (тогда Дьё д’Амур) и Ларнаку (Салино), но лучшим считался порт Фамагуста (на восточном побережье острова). В этих городах жили католики, признававшие приват папы, а также греки, армяне, копты и христиане, принадлежавшие ко множеству других сект (халдейская католическая церковь, иаковиты, марониты, мелькиты), иудеи и некоторое количество мусульман. И хотя у всех имелись свои храмы, кладбища и все говорили на своем наречии, люди нередко делили святыни и заимствовали друг у друга ритуалы.

Кипр расположен всего в одном дне плавания (при благоприятной погоде) от побережья Святой земли. На этом острове, полном чудотворных мощей и молелен, можно было ощутить, что библейские сюжеты разворачивались уже здесь. Особенно нравилась паломникам «темница святой Екатерины» (иногда «гроб святой Екатерины») в Саламине – место, сыгравшее, по мнению многих, ключевую роль в жизни святой Екатерины Александрийской (ее дядя, по преданию, был правителем Кипра). «Темница», она же «гроб», в действительности представляет собой мегалитический памятник – гробница на тысячелетия старше даже Екатерины. Грубой же работы алтарь с иконами сооружен был в Средневековье. Те паломники, что не поклонились Екатерине здесь, могли сделать это в пышном, посвященном ей соборе (теперь мечеть Хайдар-паши) в Никосии: здесь указывали еще одно место упокоения святой. Сюда приезжало много пилигримов, и тут же продавались и медальоны с изображением колеса, на котором пытали Екатерину. Если не слишком вникать в то, какой именно момент в бурной, но недолгой жизни Екатерины подвергся увековечиванию, то гораздо проще было почтить святую здесь, на Кипре, чем добираться до ее главного алтаря, что близ горы Синай.

Другой важной в средневековую эпоху достопримечательностью был «кошачий» монастырь Николая Чудотворца (в Акротири, около больших соленых озер). Местная легенда гласит, что монастырь открыли при императоре Константине – при условии, что здесь будут жить сто кошек, которые должны истреблять кишевших в окрестностях премерзостных змей. Побывавший здесь в 1480 году Феликс Фабри счел эту традицию очень милой. Днем кошки бродили по близлежащим лесам, а к обеду их ударом в колокол созывал монах, и кошки устремлялись в монастырь. По мнению Фабри, кошки суть воплощения добрых ангелов, а преследуемые ими змеи – злых.

Наибольшей популярностью на Кипре пользовался монастырь Святого Креста в Ставровуни, что между Ларнакой и Никосией. Паломники на арендованных лошадях и ослах, поднявшись на вершину горы по дороге, пролегавшей через роскошные цитрусовые и тутовые рощи, добирались до старинного монастыря. Воздух здесь был чистый, разреженный, и гости получали замечательную возможность увидеть разом весь юг острова.

Гостям монастыря показывали Крест благоразумного разбойника. На нем, говорят, висело тело раскаявшегося преступника Дисмаса, который страдал рядом с Иисусом и попросил Его: «Помяни меня, Господи, когда приидешь в Царствие Твое!» Кроме того, здесь хранился гвоздь из Креста Господня, который доставила сюда сама Елена – святая и археолог. Гвоздь этот был вбит в крест Дисмаса. Иногда, рассказывают, крест в Ставровуни летал, удерживаемый в воздухе Святым Духом. Игумен Даниил (приезжавший в 1107 г.) упоминает, что видел это чудо собственными глазами.

Монастырь имел самостоятельное значение как место паломничества по пути в Иерусалим. Посещение креста особенно рекомендовалось недужным морякам – ради излечения от болезни или приготовления души к смерти.

В 1426 году на монастырь напали мамлюки, пытавшиеся захватить остров, и чудесный крест разъяли на части. Согласно сведениям султанского визиря Халиля, мамлюки вынесли его наружу и обнаружили, что он парил в воздухе за счет встроенных в него потаенных «хитроумно устроенных пружин».

Христианские паломники продолжали посещать Ставровуни, но к концу XV века крест, инкрустированный золотом и серебром, уже не летал. Иногда его вывешивали на веревках из окна, и его можно было раскачивать в память о чуде.

За реликвией приглядывал один-единственный монах, ризничий, позабытый своей братией. Феликс Фабри, посетивший Ставровуни в 1480 году, решил, что крест висит сам по себе, но не захотел осмотреть его вблизи, чтобы не оскорбить Господа. «Я взошел на эту гору, чтобы почтить крест, – осторожно заметил брат Феликс, – а не затем, чтобы найти чудо или искушать Господа».

Земля Кипра буквально сочилась святостью, но портовый город Фамагуста менее всего походил на святилище. В Средневековье Фамагуста – разросшееся после падения Акры (1291) поселение изгнанных крестоносцев – влекла к себе путешественников. Фамагустой с 1290-х годов владели Лузиньяны. В 1372 году ее захватили генуэзцы, а в 1489 году – венецианцы, сделавшие город столицей острова. Лузиньяны украсили Фамагусту большим собором, епископским дворцом, несколькими церквями, тремя монастырями и торговой улицей, а также приступили к возведению величественных укреплений. В гавани вечно толпились купцы и паломники. Фамагуста быстро стала главным портом Кипра, а ее пыльные пригороды – местом, куда приезжали за удовольствиями и грехом.

Немецкий священник и пилигрим Лудольф из Зюдхайма, чей визит сюда датируется примерно 1337 годом, пишет, что Фамагуста – «богатейший из всех городов, а ее жители – богатейшие из людей». Бухта у восточного побережья острова была весьма глубокой, и порт сделался главным на Кипре перевалочным пунктом торговли с Востоком. По всему городу торговали ароматическими травами из Индии, камлотом и дамастом из Леванта, турецкими и черкесскими рабами. Путешественники восхищались причудливыми и роскошными одеяниями жителей Фамагусты: мужчины щеголяли в длинных шелковых халатах, отделанных золотой тесьмой и жемчугом, и в обуви с загнутыми носами (похожую носили мамлюки), а женщины в основном ходили закутанные в черные складчатые одеяния, причем расшитые накидки скрывали их лица почти целиком.

Город мог похвастаться множеством харчевен, и многими владели итальянцы-эмигранты, обслуживавшие местных жителей, моряков, паломников и пиратов. Судебные документы того времени дают некоторое представление о кутежах путешественников в средневековой Фамагусте.

Однажды вечером – дело было в 1428 году – священник Антонио Мансур, приехавший в город из Перы, генуэзской колонии в Константинополе, зашел с друзьями в харчевню с намерением выпить и закусить. В ближайшем к нему углу оказался житель Фамагусты по имени Бисарра со спутниками, и компании затеяли беседу и вместе принялись поглощать хлеб, макароны и заливать себе в глотку греческое вино. В руке у Мансура был хлебный нож, и в какой-то момент, «совершенно случайно», рука его совершила неверное движение – да так, что он ударил Бисарру в грудь, нанеся смертельную рану. Мансура схватили и, выяснив, что он священнослужитель, передали католическому епископу Фамагусты и посадили в епископскую тюрьму. Мансур умудрился сбежать, сумел добраться до Рима, где представил свое дело таким образом, что с него сняли все обвинения. Другой случай: там же, в Фамагусте, в харчевне Антонио Когио между хозяином и неким Бартоломео из Перы вспыхнула ссора. Когио ударил винным кувшином по голове другого посетителя, Азара де Кафа, из Крыма, и раскроил ему череп. Тому пришлось провести в постели месяц, а также не работать еще в течение 17 дней. Мало того, Азар потратился на лекарства и, как значилось в его жалобе властям, на дополнительную стрижку.

Кабацкие ссоры между гостями дают нам представление о том, в какие неприятности можно было угодить (особенно если не обошлось без вина) вдали от дома. Также Фамагуста славилась своими секс-работницами. Лудольф из Зюдхайма обнаружил здесь невероятно богатых куртизанок. Он винил в этом саму землю Кипра, которая, по его словам, пробуждала у мужчин вожделение просто потому, что наводила на мысли о связи острова с Афродитой. Энеа Сильвио Пикколомини (позднее папа римский Пий II, ум. 1463), утверждавший, что женщины Фамагусты предлагали свои тела морякам во имя Венеры, назвал их «сверх всякой меры легкомысленными». Существовали даже надгробные памятники Афродите в соборе Никосии и в венецианском дворце в Фамагусте, как если бы похоть стала объектом почитания. Чем дальше на восток (и дальше от дома), тем больше, кажется, ум странника обращался к земным утехам под влиянием поразительно безудержной чувственности, свойственной чужим краям. Путешественники не на шутку рисковали – им грозила участь пасть жертвами заграничных эротических чар.

Завоевания и трофеи всегда были мощными стимулами для того, чтобы отправиться в путешествие. В 1204 году к Константинополю явилось собранное в некоторой спешке западноевропейское войско под предводительством венецианцев: те решили оспорить у греков власть над городом. Завоеватели отзывались о Константинополе с восторгом, изумлением и трепетом. Жоффруа де Виллардуэн, рыцарь-крестоносец и хронист, писал, что те, кто прежде не видел Константинополь, «долго разглядывали» его, «ибо не могли и представить себе, что на свете может существовать такой богатый город, когда увидели эти высокие стены, и эти могучие башни, которыми он весь кругом был огражден, и эти богатые дворцы, и эти высокие церкви, которых там было столько, что никто не мог бы поверить, если бы не видел своими глазами, и длину, и ширину города, который превосходил все другие города»[23]. Виллардуэну величественный Константинополь представлялся удивительным драгоценным камнем, которым следовало завладеть. Разграбление Константинополя 1204 года можно называть «крестовым походом», но это событие имело отношение не только к религии, но и к торговле и вопросу о торговых привилегиях: кому контролировать Черное море, кто больше заплатит венецианцам и кто получит доступ на оживленные рынки города. В Средние века люди стремились в Константинополь потому, что хотели покорить его, а если это не удавалось, то хотя бы приобщиться к его огромному богатству.

Город, прежде называвшийся Византием, стал многолюдным мегаполисом, лежащим между Европой и Азией. Около 1350 года население Константинополя достигало 80 000 человек (после периода расцвета в VI веке, когда здесь насчитывалось до полумиллиона жителей, оно уменьшилось из-за войн, болезней, землетрясений и миграции). Это был крупнейший город средневекового западного мира. Разместившийся на треугольном полуострове, на семи холмах, огромный Константинополь воспринимался многими из тех, кто приезжал сюда, как место, где царственное прошлое встречалось с неопределенным будущим.

На составленном флорентинцем Кристофоро Буондельмонти в 1420-х годах плане Константинополя античные постройки и резные колонны соседствуют с руинами, беспорядочно возведенные домики – с громадными храмами и императорскими дворцами, грозными башнями и стенами, мельницами и многочисленными бухтами полуострова. К XIV–XV векам население Константинополя складывалось из греческого православного большинства и укоренившихся общин албанцев, амальфитанцев, армян, болгар, каталонцев, генуэзцев, венгров, пизанцев, рагузцев, турок и венецианцев. Имелась здесь и крупная еврейская община. Город постоянно поддерживал связи и вел диалог с католическими и мусульманскими странами – то был настоящий космополис, мировой город, целый мир в пределах одного города.

Жизнь Константинополя целиком определялась его связью с морем, особенно с проливом Босфор, соединяющим Черное море с Мраморным, Эгейским и Средиземным. Днем поверхность воды отражала свет, озаряя собой обдуваемые ветрами холмы с кедрами, кипарисами, дубами и смоковницами. Ночью море становилось очень темным, и дующий с моря ветер безуспешно пытался сдвинуть с места бледные камни прибрежных укреплений.

Немецкий паломник Лудольф из Зюдхайма, приехавший в Константинополь в 1330-х годах (к этому времени город уже не принадлежал венецианцам – здесь снова хозяйничали византийцы), оставил подробное и восторженное описание «чрезвычайно красивого и очень большого города». Лудольф рассказывает о многокилометровых стенах, треугольной форме полуострова, на котором в основном расположен город, «многочисленных и разнообразных затеях, устроенных здесь императором Константином, который нарек его Константинополем». Лудольф перечисляет приметные церкви города и живущие в нем народы, упоминает об изобилии дешевого хлеба, мяса, рыбы, а также о стуже (в ноябре в Константинополе нередко холоднее, чем в Саксонии, откуда родом этот паломник) и огромном количестве палтуса, вылавливаемого греками и вывозимого во все области Азии.

И все же Лудольф помнит об утратах: «Читателю следует знать, что некогда император греков и греки владели всей Азией – и большой, и малой». Под «большой и малой» Азией Лудольф разумел Малую Азию (Анатолию) и Большую Азию (земли к востоку от Анатолии, в том числе регион, которой мы теперь называем Центральной Азией). С тех пор могущество Константинополя, «разделенного с римской церковью расколом» и ослабленного территориальными утратами, сильно уменьшилось. Несмотря на величественные памятники, о позднесредневековом Константинополе не раз говорили как о городе, пережившем невосполнимую утрату и лишенном определенного будущего, терзаемом некоей имперской меланхолией, бледной тени самого себя.

Мы осмотрим главные достопримечательности Константинополя, какими они были в начале 1430-х годов. Бертрандон де ла Брокьер описывал город, размышляя и о его славном прошлом, и о будущем неминуемом падении.

Бертрандон происходил из благородного рода Лаброкьер, из деревни на реке Гаронне, чуть севернее Пиренеев. В молодости он поступил на службу к бургундскому герцогу, который держал двор в Дижоне. Бертрандон стал исполнять при герцоге обязанности кравчего, надзирая за подачей блюд на пиру. К 1425 году Бертрандон получил от Филиппа III Доброго (1396–1467) щедрую пенсию – 160 франков в год, вошел в число приближенных герцога, а в 1428 году был пожалован городом и стал сеньором Вьё-Шато (в Бургундии).

В 1432 году Бертрандон, который сделался доверенным дипломатом и шпионом Филиппа III, получил от герцога 200 фунтов на «далекое путешествие некоторого рода» – разведывательную миссию на Ближнем и Среднем Востоке. Его задачей было собрать сведения о турках-османах, которые методично оттесняли византийцев, захватывая их земли. Филипп III имел романтические устремления и желал стать, подобно государям прошлого, тем благородным воителем, кто изгонит мусульман из Святой земли и пресечет дальнейшие посягательства на территории христиан. Кроме того, герцог хотел отомстить за неудачный поход к Никополю (1396), крепости на Дунае. Здесь его отец Филипп II Смелый и брат Жан (Jean sans peur, Жан Бесстрашный) неудачно сразились с турками.

Вернувшись через 18 месяцев, Бертрандон получил от герцога еще 800 фунтов. В записке Бертрандона много деталей личного характера; он любознательный и независимый охотник за разного рода достопримечательностями, не избегающий местных жителей и вообще незнакомцев. Иногда он ездил открыто, в качестве посланника или дипломата, но временами одевался как местный житель, чтобы входить в мечети и путешествовать инкогнито. В качестве представителя герцога (впоследствии Бертрандон сделал бурную карьеру в качестве бургундского дипломата при французском дворе) он получал обычно радушный прием. Полевой исследователь по натуре, Бертрандон лично собирал сведения о положении дел в Восточном Средиземноморье.

Бертрандон отправился в путь в феврале 1432 года и вместе с пилигримами побывал в Венеции, Далмации и на Кипре. Посетив Иерусалим, Святую землю и Синайский полуостров, Дамаск и Сирию, Бертрандон поехал в Константинополь. В дороге он свел дружбу с египтянином по имени Магомет, и тот защищал его в трудных ситуациях. В записках Бертрандон много рассказывает о новой для себя пище (так, икра идет в дело, «когда больше нечего есть»), одежде (в Сирии он купил пару «красных сапог до колена, какие в обычае той страны») и языках (однажды дружелюбно настроенный еврей из Кафы составил для него словник на итальянском, татарском и турецком языках, где было «все, что могло потребоваться в дороге мне и моей лошади»). Путешествовать – значит приобретать знания, но знание нередко получаешь путем неожиданным и непрямым.

Рассказ Бертрандона о Константинополе содержит ценную информацию об этом многолюдном, раздираемом противоречиями, обреченном городе. Прогулка начинается не в самом Константинополе, а в пригородном районе Пере (совр. стамбульский район Бейоглу; «Пера» по-гречески значит просто «через», «за пределами») и его окруженном стенами «большом городе» Галате (теперь – район Каракёй). Названия «Пера» и «Галата» равнозначны. Пера расположена на северо-восток от исторического центра Константинополя, через бухту («вовсе не широкую, но очень глубокую») Золотой Рог. Бертрандон упоминает, что в Пере в 1432 году жили генуэзские купцы, которые наряду с греческими и еврейскими коллегами управляли пригородом. Все они подчинялись должностному лицу (potestat или podesta), получавшему от герцога Милана титул лорда Перы и одновременно занимавшему пост посланника Генуи при византийском дворе.

Пера имела собственные стены и башни, и самой заметной была башня Христа (Галатская; круглое в плане сооружение из кирпича, романского стиля, в 1349 г. заменившее собой прежнюю постройку). Она была заметна прибывающим по морю и служила привычно выглядящим для западного глаза ориентиром. Башня Христа – изящная конусообразная, украшенная арками цитадель – напоминала здания в иллюминированной рукописи, преподнесенной Бертрандоном герцогу Филиппу.

Бертрандон счел порт Перы «прекраснейшим из всех мною виденных» и встретился там с посланником миланского герцога с целью подготовки заговора против венецианцев. Пера – по сути, обустроенная европейская колония путешественников и экспатов – для многих гостей с Запада выступала первым портом. Бертрандон наткнулся здесь на своего давнего знакомца, каталонского купца по имени Бернард Кармер, которого последний раз видел во фламандском Брюгге. Кармер, признав Бертрандона, предложил ему переехать из Перы, «остановиться в его доме… в Константинополе» и «не спеша» обойти город. Бертрандон, не в силах отказаться от экскурсии с местным жителем, принял приглашение.

Далее Бертрандон перебрался на полуостров («имеющий форму треугольного щита»), занятый собственно Константинополем. Перу в то время соединяла с городом паромная переправа (моста не было) через полукилометровую бухту Золотой Рог (вход в нее обычно закрывала толстая железная цепь, чтобы контролировать проход кораблей). Из Перы Бертрандон насчитал семь холмов, на которых стоял Константинополь, и отметил, что Рим и Антиохия также построены на семи холмах. Подобно многим путешественникам, Бертрандон искал черты, делающие город не уникальным, а похожим на другие. Его поразила величина Константинополя (по его оценке, 6 миль в поперечнике и 18 миль в окружности). По мнению Бертрандона, Константинополь не настолько велик и плотно застроен, как Рим (на самом деле население Константинополя на тот момент вдвое превышало население Рима).

Бертрандон первым описал La Blaquerne – укрепленный Влахернский дворец, примыкавший к северной городской стене; его руины можно увидеть и теперь. Дворец с рядом роскошных залов из светлого кирпича был возведен на громоздящихся друг над другом террасах. Здесь находился центр императорской власти, император (тогда Иоанн VIII Палеолог) и императрица (Мария Трапезундская) часто посещали дворец и принимали в нем важных гостей. Бертрандон упоминает «довольно глубокие» рвы, которыми был опоясан дворец, но он счел их потенциально уязвимым элементом оборонительных сооружений, поскольку «именно здесь приступ [в 1204 году] увенчался успехом». Как и многие гости города того времени, Бертрандон восхищался Константинополем – но и дивился тому, с какой легкостью он был взят. Своеобразным памятником взятию и разграблению Константинополя была бухта Вуколеон на Мраморном море. Посетивший ее Бертрандон не описывает стоявший здесь императорский дворец: к тому времени он уже был заброшен. Его внимание привлекло кладбище – «холмик из костей христиан, оставивших Иерусалим, Святую землю и Акру» во времена Первого крестового похода (в 1090-х гг.). Бертрандону объяснили, что византийцы привезли множество христиан сюда, «подальше от чужих глаз», и перебили. Другим крестоносцам, которые узнали об этом, удалось спастись на берегах Черного моря. Так, по утверждению Бертрандона, появились черкесы, авары, мингрелы и иные населяющие Кавказ христианские народы. Исторической основы его рассказ под собой не имеет. Христианские общины появились на Кавказе задолго до 1090-х годов, и то, что увидел Бертрандон, было могилами венецианцев, изгнанных из города греками в 1261 году. Сообщение это, однако, отражает популярное на Западе мнение о греческих правителях и попытку Бертрандона связать историю региона с Крестовыми походами и самостоятельно осмыслить историю связанных с этим местом запутанных и жестоких конфликтов и множественные идентичности его обитателей.

Бертрандон осмотрел «самую примечательную и важную» из многочисленных церквей Константинополя – храм Святой Софии («главную церковь, где размещается патриарх») на вершине первого холма, близ того места, где треугольник города вдается в пролив Босфор в направлении к Пере и Азии.

Огромная круглая в плане церковь, посвященная Святой Софии (то есть Премудрости) или, как нередко считалось, – святой по имени София, всегда вызывала благоговейный трепет. Освященный в 537 году и существующий до сих пор (несмотря на расположение Константинополя на геологическом разломе), этот храм замечателен своими колоссальными размерами. Он стоит на плато, возвышающемся над главными бухтами и торговыми кварталами византийского города, за счет этого производит впечатление одновременно элегантное, величественное и очень прочное, основательное. Храм представляет собой комплекс сводчатых зданий, которые по мере приближения к центру становятся все выше; срединное увенчано куполом – самым большим (после римского Пантеона) в мире. Бертрандон упоминает резной белый мрамор и колонны нескольких цветов. И действительно, цветной мрамор доставлялся сюда со всего мира – от французских Пиренеев до Малой Азии. Красные, с широкими розовыми прожилками, панели чередуются со светло-серыми панелями, отмеченными темно-серыми треугольниками, с прелестного вида перемычками, украшенными малиновыми и белесыми завитками.

Интерьер украшен золотой мозаикой: здесь Иисус, святые и императоры в реалистичных, точно переданных позах. Одна из этих мозаик сохранилась в южном вестибюле: император Юстиниан, почтительно склонив красивую голову, преподносит Деве Марии модель храма, а Константин – маленький макет укрепленного города. В южной галерее, под куполом, мозаика более позднего времени: император Иоанн II Комнин (правил в 1118–1143 гг.), передающий Иисусу и Марии кошелек с деньгами. Посетители оставили на стенах множество надписей на разных языках, от славянских (глаголицей) до норвежского, а также изображения святых, кораблей, ангелов, птиц и зверей. Это свидетельствует о разнообразии собиравшихся тут людей.

После разграбления 1204 года в соборе Святой Софии хранилось меньше реликвий, чем прежде. Именно отсюда на Запад попало, например, копье Лонгина и его копии. В середине XIII века его приобрел – при посредничестве венецианцев – французский король Людовик IX Святой. Тем не менее Бертрандону сказали, что в церкви все еще хранится наконечник копья, пронзившего бок Иисуса, – реликвия, в то время хранившаяся и в Париже (Мандевиль упоминает, что видел обе реликвии, но умалчивает, которую из них он считает достовернее – и вообще воспринимает ли их как подлинные). Кроме того, в соборе Святой Софии выставлялись часть ризы Иисуса и поднесенная ему губка с [уксусом и] желчью (такую демонстрировали и в Задаре), а также вложенная римскими солдатами в руку Спасителя «трость Страстей Христовых». Бертрандон видел даже решетку, на которой изжарили святого Лаврентия (такая реликвия хранилась и в римском соборе Сан-Лоренцо-ин-Лучина), и камень с углублением, на котором Авраам угощал ангелов, явившихся, чтобы погубить Содом и Гоморру (Быт. 18:1–15).

Любопытство заставило Бертрандона дождаться службы в соборе Святой Софии, которую вел сам патриарх. Его явно занимали и местные религиозные обычаи, и прославленная красота императрицы Марии Комнины Трапезундской (1404–1439). Бертрандон увидел что-то вроде разыгранной сценки по библейскому сюжету о Навуходоносоре и трех отроках в пещи огненной (Дан. 3:1–30). Это представление отметили и другие гости. Бертрандон провел весь день, без пищи и питья, в ожидании императрицы, поскольку хотел увидеть ее вблизи и посмотреть, как она садится на лошадь. Когда Бертрандон наконец рассмотрел императрицу, он счел ее «прекрасной», молодой и красивой, да еще и опытной наездницей. Особенного упоминания Бертрандона удостоились ее серьги – с рубинами и другими драгоценными камнями, с крупными золотыми застежками.

Далее, перед собором Святой Софии, Бертрандон задержался на Ипподроме – «большой, красивой, опоясанной, будто дворец, стенами площади, где в древние времена устраивались игры». Вокруг овального поля (длиной 400 метров) XIII века были устроены крытые трибуны. В Средние века Ипподром служил площадкой для верховой езды. Врач-сельджук Шараф аз-Заман Тахир аль-Марвази (ум. 1125), приезжавший в Константинополь в начале XII века, наблюдал, как «собаками травили лис, гепардами – антилоп, львами – быков», а император, императрица и толпа веселились. Явившийся вскоре после него еврейский путешественник Вениамин Тудельский назвал Ипподром «местом царского увеселения»[24], и здесь «ежегодно, в день рождества Иисуса Назарянина, царь устраивает большое зрелище»[25] с выступлениями акробатов и жонглеров. «Туда же выпускают на травлю зверей, как то: львов, медведей, леопардов и диких ослов, также и различных птиц». «Подобного увеселительного зрелища нет во всем мире»[26], – писал восхищенный Вениамин. Ипподром описывал и Джон Мандевиль (1350-е гг.) – как «красивый двор для поединков» с «поставленными в ряды сиденьями, на которых можно сидеть, смотреть и не загораживать вид другим»[27]. В наши дни из сооружений Ипподрома уцелели лишь подпорная стена и одна каменная скамья.

Бертрандон наблюдал на Ипподроме за тем, как брат императора Фома Палеолог (1409–1465), деспот Мореи, упражнялся и состязался. На огороженном участке Фома и свита из «двадцати или тридцати рыцарей» тренировались стрелять из лука, стремясь попасть в шляпу, которую специально подбрасывали вверх перед их быстро скачущими лошадьми. Этому упражнению, отмечает Бертрандон, византийцы научились у турок.

На спùне, разделительном барьере из камня в центре Ипподрома, Бертрандон, скорее всего, увидел как минимум три впечатляющих памятника: древнеегипетский обелиск ([Тутмоса III] поставлен Феодосием Великим в 390 г.), [древнегреческую] бронзовую колонну, образованную переплетенными телами трех змей (поставлена Константином ок. 330 г.), и величественную колонну Константина Багрянородного (правил в 913–959 гг.), воздвигнутую в X веке в южном конце стадиона. Хотя Бертрандон не упоминает перечисленные монументы, он не мог миновать это причудливое собрание памятников погибших империй и былого могущества. Константинополь за десять лет до Бертрандона посетил Зосима, дьякон из Московии. Он повторяет поверье, будто Змеиная колонна содержит в себе яд («Стоит столп с тремя головами змеиными, медными, сплетенными вместе. В них запечатан яд змеиный. Кого укусит змея внутри города, то прикасается к головам и исцеляется. Если же укушен вне города, то исцеления нет»[28]). Около 1700 года головы змей были отломаны, но колонна осталась на месте – странный, притягивающий к себе взгляд талисман, свидетель бурной истории города.

Бертрандон кратко описывает «очень красивую церковь Святого Георгия», «обращенную к Турции» (то есть стоящую напротив азиатской части нынешнего Стамбула). Речь идет о роскошном Манганском монастыре Святого Георгия (XI в.), что восточнее собора Святой Софии. Здесь хранились различные реликвии, в том числе несколько волосков из бороды Христа. Теперь от этой церкви ничего не осталось.

Гуляя между собором Святой Софии и Ипподромом, Бертрандон обращает внимание на одну из главных достопримечательностей Константинополя – «очень высокую, сложенную из квадратных камней колонну с начертанными на ней буквами». Конная статуя наверху зачаровывала гостей города, и почти все они пытались узнать ее значение. Статуя стояла перед собором Святой Софии на площади, Агоре, где толпились торговцы, продававшие еду и напитки, благовония, иконы и сувениры.

Путешественникам нередко приходилось полагаться на сведения из вторых рук или безоговорочно, не ставя под сомнение, принимать слова своих провожатых. Бертрандону сказали, что на колонне – отлитое из металла изваяние императора Константина (правил в 306–337 гг.) «на большом коне, со скипетром в [левом] кулаке и… с правой рукой, простертой в сторону Турции и пути по суше в Иерусалим». Жест этот, по мнению гидов, означает, что некогда византийцы управляли землями до самого Иерусалима. В рамках такого толкования статуя – замечательный памятник утраченной власти.

Робер де Клари, рыцарь-крестоносец из Пикардии, описывает (1204) монумент несколько иначе. На верху колонны («толщиной в три обхвата и с добрых пятьдесят туаз»[29], то есть около 22,2 метра, высотой) лежала «плоская каменная глыба»[30] (примерно полтора на полтора метра), и на ней на медном коне восседал медный же император, который «протягивал свою руку к языческим странам»[31]. Греки полагали, что статуя изображает Ираклия (правил в 610–641 гг.). Надпись, согласно Клари, гласила: византийский император «клянется, что никогда сарацины не получат у него мира»[32], анахронизм, соответствующий совсем другой эпохе – крестоносцев. Клари также сообщает, что император «держал золотой шар и на шаре был крест» – символ власти над миром.

Робер де Клари подметил, что на крупе, а также на голове и шее коня свили себе гнезда «десять цапель». Эти «цапли» (возможно, аисты) – живой авторский штрих, любопытное наблюдение частного характера.

Монумент явно был очень важен, однако гости интерпретировали его по-разному – и даже видели его каждый по-своему. Отсюда вопрос: а что же видят туристы? И кто объясняет, что, собственно, перед ними? Многие приезжие и большинство местных жителей считали, что человек на коне – Юстиниан (правил в 527–565 гг.). Вообще-то, согласно замыслу, изваяние изображало именно этого императора, но, вероятно, то была повторно использованная статуя Феодосия (правил в 379–395 гг.). Посетивший город около 1420 года флорентийский картограф Кристофоро Буондельмонти отметил, что изображает она Юстиниана, который держит «в левой руке золотое яблоко; правой же рукой грозит Востоку и Турции». Разные путешественники называют разную высоту колонны, но все они, как правило, сходились в своих ощущениях, что у императора был в высшей степени властный и грозный вид, однако в целом монумент не только подстегивал фантазии о вселенском владычестве, но и внушал некоторую тревогу относительно близости краха империи.

Бертрандон поражался: «Ума не приложу, как туда водрузили изваяние, учитывая его величину и вес». Высота памятника целиком составляла около 30 метров (одна статуя на вершине достигала более 8 метров), и это была одна из самых высоких в мире отдельно стоящих колонн и одна из самых крупных статуй Запада. Длина одного лишь носа всадника (по свидетельству путешественника XVI века, украдкой измерившего его после демонтажа) была 23 сантиметра. Статуя изображала императора в доспехах и шлеме с плюмажем (и несколько раз, пока она находилась наверху, тяжелые бронзовые перья выпадали, подвергая риску горожан).

Около 1317 года рухнул крест с шара. Позже, в 1420-х годах, – сам шар. Всякий раз, когда детали изваяния летели вниз, люди пытались узреть в этом событии политический намек или пророчество. Джон Мандевиль писал, что статуя «прежде держала яблоко [или земную сферу], но оно выпало из руки изваяния». Это, «как говорят люди», есть «знак того, что император утратит значительную часть своего государства». Мандевиль добавляет, что все попытки вложить яблоко обратно в руку статуи закончились неудачей и что вторая ее рука, вытянутая в сторону запада, «означает угрозу грешникам». Авантюрист Иоганн Шильтбергер, скрывавшийся в начале 1420-х годов в Константинополе, рассказывает, что когда-то золотое яблоко было знаком того, что император владычествует над «христианами и неверными», но теперь «этой власти у него нет, и потому яблоко пропало».

Почти все посетители Константинополя считали конную статую поразительным свидетельством прошлого, настоящего и будущего столицы империи. Путешественникам колонна виделась едва ли не живой благодаря своей изменчивости и способности статуи держать в своей крупной руке ненадежное будущее Константинополя.

Гости города восхищенно глазели на скульптурное изображение императора – оно поражало и своей величиной, и значительностью. В Средневековье общепринятого перечня чудес света не существовало, но историки-христиане – Григорий Турский (ум. 594), Беда Достопочтенный (ум. 735) и другие – составляли подобного рода списки библейских (Ноев ковчег, храм Соломона) и античных (Колосс Родосский, Капитолий в Риме) объектов. Конная статуя в Константинополе считалась одним из чудес средневекового мира – единственным в своем роде, исключительным произведением, которое нельзя полностью постигнуть, – и была историческим объектом, вызывающим восхищение и всеобщее любопытство.

Также Бертрандон заметил поблизости пустые пьедесталы от «позолоченных лошадей», виденных нами в Венеции, на фронтоне собора Святого Марка. До 1204 года эта квадрига (Бертрандон упоминает три статуи; на самом же деле их четыре) стояла здесь, за Ипподромом. В дальнейшем город еще больше пострадал из-за особенностей своего расположения: он стоит на геологическом разломе. Здесь произошло несколько сильных землетрясений – и, например, в 1346 году треснул купол собора Святой Софии.

На четвертом холме Константинополя Бертрандон осмотрел еще два стоявших неподалеку друг от друга важных храма. Построенный в XII веке императрицей Ириной монастырь Пантократора (Спаса Вседержителя) – отсюда открывался прекрасный вид на Константинополь, его пригород Перу и залив Золотой Рог – располагал большой (по меньшей мере на полсотни коек) больницей, библиотекой и скрипторием, аптекой и целебным источником. Пристальное внимание Бертрандона привлекла одна реликвия – слезы Девы Марии (пролитые на каменной плите, где лежало тело Иисуса). «Это величайшая святыня, ведь вы видите все слезы, пролитые Богоматерью». Слезы сначала показались Бертрандону похожими на воск, при ближайшем рассмотрении – на замерзшую воду. Он уверяет своих читателей, что «это видели многие».

Реликвией, которую видел Бертрандон, был Камень помазания. Считается, что его привезли в Константинополь в XII веке, и тогда его описывали как плиту красного мрамора с уникальной особенностью – на его поверхности проступали слезы Девы Марии. Эта реликвия являла собой прямую параллель Камню помазания, уже более ста лет лежавшему в притворе иерусалимского храма Гроба Господня, где Бертрандон побывал лично. Путешественники Средневековья часто видели одни и те же реликвии в разных местах – и, похоже, не имели ничего против этого. Одно дело историческая достоверность, и совсем другое – религиозное значение; есть множество объектов, где недостаток первого определенно компенсируется наличием второго.

Следом Бертрандон осмотрел церковь Святых Апостолов, построенную Константином в качестве своей усыпальницы. Эту церковь, послужившую моделью для венецианского собора Святого Марка, Робер де Клари счел (1204) даже роскошнее собора Святой Софии. Бертрандон видел здесь фуст колонны, к которой привязывали Христа, чтобы подвергнуть бичеванию по приказу Пилата. Бертрандон с одобрением отметил, что ее материал похож на камень, из которого изготовлены аналогичные реликвии, виденные им в Риме и Иерусалиме. Кроме того, он видел открытые деревянные гробы с нетленными телами святых и (ошибочно приняв церковь Святых Апостолов за монастырь Пантократора) гробницами Константина и его матери, святой Елены, на колоннах высотой 2,5 метра. Монастырь Пантократора уцелел – в виде мечети Зайрек-джами, но Камень помазания там не сохранился. Церковь Святых Апостолов была снесена, и на ее месте в 1463–1470 годах построена мечеть Фатих.

После церкви Святых Апостолов, что в северо-восточном углу города, Бертрандон зашел в церковь La Blaquerne (как говорят – маленькую, под худой кровлей), часть дворцового комплекса во Влахерне. Он отметил удивительное убранство церкви – «мощеной, расписанной, отделанной и всевозможно украшенной». Величественная Влахернская церковь Богородицы (заметно перестроенная около 1100 г., при Алексее I [Комнине]) была главным в городе святилищем Девы Марии, его покровительницы и заступницы. В этом храме хранилась икона Богородицы, покрытая платом, который почти каждую пятницу чудесным образом медленно приподнимался – так, что становился виден лик Девы, а после столь же медленно, на протяжении следующего дня, опускался. Бертрандону, как и большинству гостей-неправославных, эту икону, по-видимому, не показывали. Церковь в 1434 году, через несколько лет после визита Бертрандона, сгорела – в этот раз не из-за нашествия, а в пожаре, случайно устроенном детьми.

Совершив экскурсию по всем этим православным церквям, Бертрандон отмечает, что собственная церковь, где ежедневно служат католическую мессу, есть и у купцов-католиков и расположена она рядом с переправой в Перу. По-видимому, Бертрандон говорит о церкви Святого Николая на продовольственном рынке, что на берегу Золотого Рога, в северо-восточной части Константинополя, обращенной к Пере. Храм первоначально был венецианским. Здесь хранилась икона святого Николая, и моряки молились перед ней, прося уберечь от утопления, или благодарили за спасение при кораблекрушении. Кое-кто говорил, что из весьма жизнеподобно выписанного образа святого иногда появляется рука, раздающая верующим золотые монеты.

В конце концов Бертрандону прискучили церкви. Он пишет: «Там есть и другие церкви, в которые я не входил» (усталость добросовестного туриста, уже достаточно повидавшего и поведавшего). Бертрандон переключился на дела мирские и принялся присматриваться к константинопольским купцам – преимущественно венецианцам и туркам.

Каталонские купцы показали Бертрандону город. В праздник Введения во Храм (2 февраля) они привели его в императорский дворец на «торжественную службу» с участием поющих священнослужителей, чья одежда показалась ему «странной». Императрица Мария наблюдала за церемонией из верхнего помещения, через окно. Когда император Иоанн от каталонцев узнал, что Бертрандон прибыл из Бургундии, он пожелал узнать новости о пленении Жанны д’Арк (казненной в мае 1431 г., незадолго до приезда Бертрандона в Константинополь) и прислал к нему гонца. Это яркая иллюстрация того, как новости о текущих событиях, благодаря путешественникам, доходили с запада на восток.

Несколько дней спустя каталонцы взяли с собой Бертрандона посмотреть на празднества по случаю женитьбы одного из родственников императора, и там он увидел необычное состязание. В центре площади был воздвигнут большой столб с прикрепленным к нему деревянным щитом – метр шириной и полтора метра длиной. Примерно 40 невооруженных всадников с небольшими палками в руках проскакали один за другим, проделывая на ходу всевозможные трюки. Примерно через полчаса джигитовки принесли 60–80 шестов. Жених схватил один и пустил коня очень быстро, будто на турнире. На полном скаку он поразил мишень, при этом сломав (и «не особенно тому удивившись») шест. Некоторые зрители принялись кричать и бить в барабаны «на турецкий манер». Потом каждый взял по шесту, все поскакали к мишени и ударили по ней – да с такой силой, что шесты переломились. В финале жених, взяв два связанных друг с другом шеста, сломал их о мишень, «не причинив себе вреда». Бертрандон говорит, что все это проделывалось с большой сноровкой, и он явно получил удовольствие от представления. Император, а также императрица, о которой Бертрандон еще раз упомянул, что она очень красивая женщина, наблюдали за зрелищем из окна. После конного турнира «праздник кончился, и никто не получил ран, и все вернулись в свои жилища».

Бертрандон стал очевидцем занятного представления – демонстрации приемов джигитовки под музыку, турнира без насилия, свадебной церемонии, в которой никто не пострадал. В этой пародии на турнир смертоносное оружие заменили непрочными шестами. Жених в присутствии императора «доказал свою силу». Такого рода свадебное торжество мужчины Константинополя воспринимали, похоже, как своего рода репетицию битвы, которую они полагали неизбежной.

Не совсем ясно, сколько именно времени провел в Константинополе Бертрандон, но немало. Бертрандон покинул город 23 января 1433 года и позднее встретился с османским султаном Мурадом II (1404–1451) в его столице Адрианополе (Эдирне). Бертрандон рассказывает об этой встрече с изумлением и любопытством (упоминая, например, о трехстах женщинах и тридцати мальчиках, ожидающих, что султан проявит к ним сексуальный интерес). Мурад, по Бертрандону, мог выпить огромное количество вина (не менее «шести или семи кварт»). Бертрандон доложил бургундскому герцогу, что, по его мнению, турок с их плохим вооружением будет легко разбить, однако успел убедиться в обратном: в 1453 году Мехмед II Завоеватель, преемник Мурада, взял Константинополь. Очень скоро город стал цветущей столицей обширного мусульманского государства, которое кардинально изменило расстановку сил в Восточном Средиземноморье и правила доступа в этот регион. Город, виденный Бертрандоном, преобразился. Поскольку византийские памятники города были переделаны или уничтожены, его рассказ о Константинополе относится к уже исчезнувшему миру.

В Средние века самым восточным пунктом назначения путешественников в Средиземном море была Святая земля, terra sancta, – не столько страна, сколько ландшафт памяти и чувств, вызываемых библейскими преданиями. К Святой земле относили территорию, простиравшуюся от современного Египта до Сирии и Иордании, от ливанских земель, связываемых с коленом Неффалимовым, до земель колена Иудина (в пустыне Негев), и включали в нее Синайский полуостров, Иерусалим и средиземноморское побережье от Сидона до Газы и дальше. Эти места считали святыми представители многих религий, нередко деливших и оспаривавших друг у друга одни и те же объекты. Крестоносцы, как правило, называли эту область Outremer – заморские страны. После провала Крестовых походов название Filastin (Палестина) стало относиться к одной из мамлюкских административных единиц Святой земли, в 1260–1517 годах управляемой в основном из Дамаска. Позднее европейцы часто называли всю эту область Сирией. В зависимости от рода занятий путника и его мотивов Святая земля сулила победу, доход или спасение души.

Книга «Путешествия сэра Джона Мандевиля», самый популярный в Европе путеводитель, стала одним из главных источников познаний о Святой земле. Ее перевели на множество языков и много лет прибегали к ней в путешествиях. И это несмотря на то (или благодаря тому), что автор описал не собственные приключения, а составил энциклопедию чужих рассказов, дайджест сочинений, «исторических» и «географических», других авторов. Книга Мандевиля начинается лиричным и одновременно страстным гимном Святой земле, Земле обетованной. Страна эта, по его словам, «подобна прекраснейшей даме; она владычица над всеми другими землями, благословлена и освящена многоценной кровью Господа нашего Иисуса Христа». Сравнение с дамой уместно: как и даме в средневековом куртуазном романе, Святой земле оказывали непропорционально много внимания, любили ее издали, вопреки обстоятельствам, и обладали ею в мыслях, но, как правило, не в действительности.

Именно здесь, по Мандевилю, Иисус предпочел «облечься в плоть и кровь» и ступать «Своими благословенными ногами», творя чудеса, проповедуя и наставляя, а в финале претерпев «за нас столько поношений и насмешек». Поэтому «всякий, кто может, добрый христианин» должен «укрепить себя ради завоевания» этой страны, «превосходящей все прочие – благочестивейшей, достойнейшей страны в мире», выделенной из всех своим положением в центре мира.

Похвалы Мандевиля Святой земле показывают, что в средневековой Европе путешествие считалось средством достижения высшей цели человеческой жизни. Отправиться в Святую землю означало снискать добродетельность, блаженство, радость, утешение и удовольствие. По крайней мере, в теории.

Оказавшись в море, путешественники большую часть пути проводили в удручающей бездеятельности, лишенные свободы выбора и превращенные в пассивных наблюдателей. Паломники (со всей Европы), не умеющие объясниться друг с другом, полагались на жестикуляцию, условный латинский и lingua franca – смесь венецианского, генуэзского, каталонского и провансальского наречий, применявшуюся в основном в торговых и финансовых операциях. Хотя мы полагаем, что путешествие помогает увидеть нам мир свежим взглядом, очень значительная часть его состоит из разного рода недоразумений.

Миновав Кипр, пассажиры нетерпеливо вглядывались в горизонт, ожидая появления Святой земли. В море горизонт движется вместе с кораблем, наводя на мысли о бесконечности. Понятие горизонта появилось в языках Западной Европы в XII–XIII веках. Это слово происходит от греческого ὁρίζων – «ограничивающий». Как считалось, горизонт – скорее грань, чем линия – обозначает рубеж между земной перспективой путешественника и небесным сводом над ним. При этом в ограниченности географического знания и человеческого зрения, как правило, видели особенный смысл и угрозу. И если путешествие подразумевало расширение кругозора, лучше было рассматривать его как опасное путешествие на край света, а не как обещание безграничных возможностей.

В конце концов (и довольно неожиданно) на горизонте начинали проступать неровные вертикальные очертания башен и стен Святой земли: Яффы, Акры, Ашкелона, Газы и иных славных мест, смутно памятных по Библии. Первый увидевший землю издавал крик, и моряки с пассажирами входили в молитвенный экстаз. С плачем и вздохами они распевали, как правило, Te Deum laudamus («Тебе, Бога, хвалим») – гимн общей радости и духовного утверждения.

В море возможности сойти на берег ожидало множество людей, томившихся от желания поскорее припасть к Святой земле. Яффу Мандевиль считает «старейшим в мире городом»: как считалось, он возник еще до Всемирного потопа. В этот порт («Яфа», «Иоппия») пригнали «в плотах по морю» из Ливана большие кедры для строительства храма в Иерусалиме (2 Пар. 2:16), и здесь Иона, «уплатив за провоз», взошел на корабль, чтобы впоследствии встретиться с китом (Иона 1: 3–4).

Примерно с 1300 года, после ухода крестоносцев, Яффа служила главным портом, принимавшим корабли из Европы. (Кроме того, паломники ехали в Святую землю через Александрию и Синайский полуостров.) Мамлюки надзирали над всеми приезжими и проводили в яффском порту первичную проверку. Гавань была неглубокой, с неровным дном, иногда опасной: известняковый риф образовывал естественный волнолом и над водой там и сям торчали мрачного вида скалы. Пассажиры из Европы высаживались на песчаные пляжи у города.

Кастильский дворянин Перо Тафур наглядно описал прибытие на венецианской галее в Святую землю в 1430-х годах. Когда в Яффу приходит корабль, «это обычно известно Стражу горы Сиона»[33] (настоятелю монастыря в Иерусалиме, главе францисканцев в Святой земле), и тот «посылает двух-трех монахов к аделантадо Иерусалима [мамлюкскому военному губернатору], чтобы они отправились с султанским сопровождающим [драгоманом] принимать паломников» и передали тем охранное свидетельство. Монахи «поднимаются на борт с султанским сопровождающим, выводят всех паломников на сушу и вручают их аделантадо вместе со списком», а сами составляют другой список (чтобы пресечь «всякий обман» – махинации и шпионаж). На суше ждали «мавры с… разукрашенными ослами для паломников, и те путешествуют на них все то время, пока находятся на иерусалимской земле». Цена найма животных была твердой – два дуката, и ее «нельзя ни увеличить, ни уменьшить». Губернатор и монахи проводили паломников в соседний город Рамлу, «хорошее крупное поселение в пяти лигах [20 км] от Яффы», где находится постоялый двор для паломников, который «весьма хорош, со многими помещениями, одними для мужчин, другими для женщин». Пилигримы – такие как Перо – первый день и первую ночь на Святой земле провели в безопасности. Невозможно не отметить высокую степень организации приема паломников: вся процедура была строго регламентирована, причем францисканско-венецианская администрация сотрудничала с египетскими чиновниками (мамлюки удерживали Иерусалим и его окрестности с 1250 г.). Вся эта бюрократическая опека нужна была для того, чтобы воспрепятствовать шпионажу и выжать из приезжих как можно больше денег. Таким образом, путешественников брали в оборот еще в Венеции – а затем и на Святой земле: эффективный аппарат мамлюкского государства располагал именами прибывших.

В Яффе паломники могли увидеть руины поселения крестоносцев – напоминание о фиаско европейских завоевателей. На вершине крутого холма, на котором стоит город, находятся развалины некогда величественной церкви Святого Петра, возведенной крестоносцами вскоре после захвата города (1099). Именно здесь Петр воскресил из мертвых Тавифу и провел «довольно дней» с Симоном Кожевником (Деян. 9: 36–43). В церкви хранились разные реликвии, среди прочего – голова святого Георгия. В 1197 году сводчатые потолки обрушились – под обломками оказались погребены горожане, прятавшиеся от айюбидских воинов. В 1220-х годах церковь восстановили, но в 1268 году ее разрушили мамлюки, которые украли часть реликвий, а то, что не захотели забрать, – предали огню. Остов церкви над портом производил впечатление символа поражения крестоносцев. Мешулам из Вольтерры, побывавший здесь в 1481 году, увидел Яффу «всю в руинах»: разрушенные церкви и брошенные дома повсюду; от прежних высоких башен и запруженных людьми улиц остались одни воспоминания.

Мало кому из путешественников везло так, как Перо Тафуру: ему удалось покинуть Яффу очень скоро. Корабль, на котором приехал в 1486 году Конрад Грюнемберг, мамлюки удерживали на стоянке в бухте Яффы 16 дней – за это время некоторые пассажиры успели умереть. Пища не столько подкрепляла путешественников, сколько убивала их: заплесневелые сухари, протухшие яйца, незрелый виноград, гнилые яблоки, грязная вода, прокисшее, изначально сомнительного качества вино. Наконец мамлюкские чиновники, наблюдавшие с башен Яффы, подняли в знак приветствия красный флаг и прислали судовому патрону большую черепаху: подтверждение мирных намерений. Лишь после этого Грюнемберг и его злосчастные спутники сошли на берег.

Другим приезжим приходилось ждать в голых гротах близ гавани или (в случае Бертрандона де ла Брокьера) прятаться от солнца в «шалашах, крытых тростником». Прибытие в Яффу для многих становилось настоящим схождением во ад, а вовсе не восхождением в небесный Иерусалим. Томас Ларк, секретарь и капеллан английского вельможи Ричарда Гилфорда, рассказывал (1508), как после высадки его группу «встретили мамлюки и сарацины и, руководствуясь именами и званием, отвели в старую пещеру». Мамлюкский писец записал их имена, и путешественники остались в пещере, «на голом загаженном полу» на день и ночь, и «мавры обращались с ними поистине ужасно». Конрад Грюнемберг рассказывает, что пассажиры (все мужчины) его галеи сошли на берег с кошелем на шее, в котором лежали хлеб, бутылка вина, несколько сваренных вкрутую яиц, сыр, а также гребень и принадлежности для бритья. Около 300 вооруженных мамлюков («христиане-еретики» и «неверные… не настолько черные, как мавры») окружили группу. Губернатор Иерусалима спросил имена всех пассажиров, и их тростниковым пером записали в книгу. Затем Грюнембергу и спутникам показали две старые пещеры, заваленные вонючим ослиным пометом, и они провели там два дня на тощей связке соломы, за которую продавцы взяли несколько марчетто. Днем местные жители пытались продать им разные вещи: непропеченные лепешки, четки и «нечто напоминающее кашу». Ночью с Грюнемберга взяли четыре марчетто за право воспользоваться выгребной ямой снаружи. Одного рыцаря из группы Грюнемберга сильно избили за отказ оплатить такого рода услугу. На следующий день он скончался от полученных травм.

Иностранцев узнавали по одежде, осанке, поведению. Сама чужеродность путешественника нередко оказывается ключевым элементом его образа в глазах местных жителей. Недоверие путешественников и обитателей Святой земли было взаимным. В Яффе – при свете дня, в неудобной обстановке, на сильной жаре – гости наподобие Грюнемберга немедленно привлекали к себе внимание. Деньги с них требовали буквально за все. Монеты утекали с такой скоростью, будто ничего не стоили. Оказавшемуся на Святой земле путешественнику беспрестанно приходилось развязывать кошелек, причем расходы он ничуть не контролировал; все эти сборы за беспрепятственный проезд и бакшиш за «присмотр» за вещами заставляли ощущать его свою крайнюю уязвимость. Растерянность – своего рода реакция изнуренного и сдавшегося путешественника в ответ на шоковую ситуацию – быстро становилась очевидной.

По всему побережью встречались, как в Яффе, разбитые алтари и укрепления. Восточная дорога в Рамлу и Иерусалим петляет по прибрежной равнине. Пыльные дороги хранят память о сражениях, нашествиях и изгнаниях. Но прежде чем отправиться этим путем, мы еще побудем в Святой земле: средневековому путешественнику она сулила многотрудные, но захватывающие испытания.

В 1187–1268 годах, перед тем как Яффу завоевал мамлюкский султан Бейбарс (1223–1277), город много раз переходил из рук в руки. Понимая, что дальше будет только хуже, франки быстро построили новую столицу в Сен-Жан-д’Акр, всего в 100 км севернее Яффы. Акра быстро стала одним из самых поразительных городов средневекового Ближнего и Среднего Востока. При крестоносцах (по свидетельству Бурхарда Сионского, который в 1280-х годах составил путеводитель по Святой земле) Акру надежно защищали «башни и крепчайшие стены». Бурхард верил, что жители Акры, король Иерусалима, тамплиеры и иоанниты одолеют, «если на то будет воля Господня», всех «сарацин». В конце XIII века население в пределах городских стен вполне могло достигать 60 000 человек. В Акре при крестоносцах началось большое строительство: появились впечатляющие оборонительные сооружения, маяк, больницы, канализация, система водоснабжения. Около сорока городских церквей принимали паломников и в совокупности стали религиозным плацдармом католического Запада. Крестоносцы превратили город в центр торговли – сюда и отсюда возили сахар, оливковое масло, пряности. В тот период на улицах Акры можно было услышать разные диалекты арабского, итальянскую и французскую речь. Город впечатлял своим культурным многообразием. Здесь широко развернули свою деятельность тамплиеры и иоанниты, их крупные постройки сохранились до наших дней. В Старом городе существовали генуэзский, германский, пизанский, провансальский и венецианский кварталы, а в северном предместье Монмусар (у берега Средиземного моря) – английский и ирландский. В Акре жили евреи, мусульмане, армяне, греки и самаритяне. Город поддерживал постоянные контакты с Кипром. Ибн Джубайр, географ из мусульманской Испании, приезжал в Акру в 1183 году и отметил, что здесь разрешили построить одну небольшую мечеть. В 1165 году в порту побывал еврейский мудрец Маймонид, а в 1260-х годах здесь жил видный еврейский ученый Моше бен Нахман. Существует даже свидетельство (относящееся к 1111 г.), что евреи из Александрии пьют пиво в принадлежащих крестоносцам харчевнях Акры.

Подобно другим портам, Акра сама по себе стала при крестоносцах популярным у гостей местом. Многие в Европе считали, что жители Акры купаются в роскоши. Пешей прогулке, которая начинается у сухопутных ворот, посвящено средневековое стихотворение «Милости Акры» (Les pardouns de Acres). Автор настаивает, чтобы путешественники посетили этот город ради ублажения души: кроме прочего, им обещали 1500 дней отпущения грехов за одно лишь приближение к окраине, 1135 дней – за посещение крупнейшего его храма, собора Святого Креста, и по 40 дней за каждый визит к несчастным, страдающим от болезней в госпитале Святого Иоанна Крестителя.

В 1288 году глава ордена иоаннитов уже понимал, что вольготная жизнь в Акре заканчивается. Иоанниты перенесли штаб-квартиру на Кипр, в Лимасол. В 1291 году Акру захватили мамлюки. Изуродованный осадой город лежал в руинах. Победители практически не изъявляли интереса к портам и, как правило, оставляли прибрежные города крестоносцев в небрежении – нарочно, чтобы воспрепятствовать попыткам взять реванш. Посетивший Акру в 1335 году Якопо из Вероны нашел город «расколотым на куски, низвергнутым, ставшим прибежищем только для змей и дикого зверья». Другие гости подметили, что мамлюки привели в негодность якорную стоянку: расставили на мелководье валуны, чтобы помешать высадке.

Мамлюки производили и продавали высоко ценившиеся на Западе товары: пряности, шелка, драгоценные камни, стекло, квасцы (их использовали в красильном деле) и так далее. Мамлюкская культура вызывала у многих восхищение, даже зависть. В то же время большинство гостей с Запада испытывали в лучшем случае неприязнь к мамлюкам. Многих возмущало то, что в библейских землях всем заправляют мусульмане.

Немецкий пилигрим Иоанн Полонер посетил Святую землю в 1422 году – через 130 лет после захвата Акры. В Яффе Полонер «не увидел ни одного живого человека». Он писал, что «многие города на морском побережье султан разрушил, услышав, что Акру покорили короли Франции и Англии [то есть «франки», крестоносцы]». Город Кесария (Цезарея), прибавил Полонер, был совершенно уничтожен. Близ Ашкелона, южнее Яффы, Полонеру показывали развалины крепости, построенной крестоносцами в середине XII века для «обуздания дерзости» ашкелонцев. Теперь же Ашкелон подчинили себе местные «сарацины». Севернее, в Сидоне (сеньория крестоносцев в 1110–1260 годах), по словам Полонера, «развалины до сего дня свидетельствуют о былом величии». В Сарепте (совр. Сарафанд, в Ливане) оставалось всего несколько домов, но, «судя по его руинам, прежде это был славный город». Батрун (сеньория крестоносцев в 1104–1289 гг.) – «некогда богатый город, теперь полностью разрушенный». В общем, Полонер испытал примерно то же, что многие люди, приезжавшие в Святую землю после эпохи крестоносцев: стройки (или, напротив, руины) указывали на провал Крестовых походов и торжество ислама – хотя неофициальные алтари и часовни по-прежнему свидетельствовали о том, что эта страна до краев наполнена святостью. Все побережье выглядело недвусмысленным сигналом: насилие прекратилось здесь лишь на время.

Для гостей Святой земли самым обычным делом было двигаться на юг вместо севера. Из Яффы и Ашкелона дорога (Джон Мандевиль около 1356 г. утверждал, что она «исключительно приятна, по ней перемещаются много людей, и пролегает она вблизи берега моря») вела в порт Газы – главное поселение на большой дороге, соединяющей Дамаск, Иерусалим и Каир.

Газа не имела крепостных стен, зато в центре города стояла великолепная (построенная поселенцами-крестоносцами после 1150-х гг.) церковь [Святого Порфирия] – между мусульманским и христианским кварталами, вероятно на месте древнего филистимского храма, переоборудованного в византийскую церковь, позднее – в мечеть. Крестоносцы пустили в дело сполии – элементы различных древних сооружений, в том числе церквей и синагог. Их церковь представляла собой изящную аркадную постройку, с нефом, словно парящим в воздухе над кажущимися невесомыми сводами. Мраморный портал украшен резьбой в виде листьев, а западный фасад – окно-роза. Крестовые своды, контрфорсы, колонны и полуколонны этой церкви смотрелись бы уместно и в Париже, и в Провансе. Всего через сорок лет, в 1187 году, крестоносцев изгнал из Газы Салах ад-Дин (ум. 1193), основатель государства Айюбидов и объединитель мусульман, воевавший против крестоносцев. Церковь стала (и остается) мечетью – Большой.

Некоторые гости – например, Жильбер де Ланнуа (Гильбер де Ланноа) в 1421 году – впоследствии сообщали о разрушениях Газы, об «обращенных в руины необитаемых домах». Прибывавшие позднее отзывались о Газе как о страшном месте, где мамлюки держали в заточении нежеланных гостей. Феликс Фабри упоминал о венецианских капитанах, которым угрожали застенком, а Арнольд фон Харф провел здесь три недели в оковах. В 1483 году Фабри и его спутники приняли запомнившуюся им надолго горячую ванну в украшенном мрамором хаммаме, под сводами которого «мастер банного дела» тер, мыл и умащал их «в высшей степени любезно и учтиво».

Других беспокоила перспектива встретиться в окрестностях Газы с разбойниками из пустыни и с пиратами у побережья. Приехавший сюда в июле 1481 года Мешулам из Вольтерры, итальянский еврей, рассказывал, что путешественникам приходилось передвигаться в сопровождении конвоя. Направившись в «прекрасный и знаменитый», славившийся своими фруктами Хан-Юнис (чуть южнее Газы), Мешулам не нашел в фондачи – странноприимном доме – других людей: предыдущей ночью 60 человек увезли их отсюда на «четырех рыбачьих лодках, явившихся с Родоса». Все остальные покинули фондачи и перебрались ради безопасности в Газу. Добравшись до города, Мешулам обнаружил, что здесь орудует воровская шайка и из верблюжьей поклажи уже пропали товары. Ему объяснили, что ехать, «пока не составим караван в 4000–5000 человек», небезопасно. Мешулам подсчитал, что в Газе ждали безопасного прохода на север, в Дамаск, 7000 человек с 10 000 верблюдов.

Феликс Фабри обнаружил, что все лавки в городе заперты – после того, как начальник «многих тысяч» мамлюкских воинов, явившихся из Египта, пригрозил разграбить рынки. Фабри решил подождать и, когда рынки Газы вновь открылись, купил себе и спутникам множество вещей для перехода через Синайский полуостров: мешки с хлебом, кувшины с вином, бурдюки с водой; кухонную утварь – с таганом, решеткой и вертелом; три клетки с птицей и «большого белого петуха, который, стоя на клетке», криками указывал время в безлюдной местности; корзины, подвешиваемые на крюках к седлу; мешки с сушеным мясом и солониной, сыром, маслом, уксусом, зерном, луком, миндалем, яйцами, лекарствами, свечами, обувью.

Позже из-за всей этой поклажи у него возник спор с проводником: тот заявил Фабри, будто большая ее часть «избыточна» и, чтобы перевезти такой груз через пустыню, требуется нанять еще три верблюда. Спор, впрочем, разрешился за счет того, что большую часть купленных вещей украли в дороге, пока Фабри и его товарищи спали.

Знания Запада об исламе тогда были отрывочными. Первый перевод Корана на латинский язык выполнил в 1141 году англичанин Роберт Кеттонский, астроном и священник, ставший дьяконом в испанской Памплоне. Роберт перевел несколько исламских книг, что должно было способствовать обращению мусульман в христианство и распространению знания об исламе ради доказательства его несостоятельности. В то же время звучавшие в Европе многочисленные антиисламские инвективы говорят об испытываемой христианским миром тревоге: соперничать с мусульманами становилось все сложнее. Нельзя не отметить, что связи со Святой землей позволяли европейцам больше узнать о средневековом исламе. Но так выходило не всегда.

Конрад Грюнемберг, интересовавшийся исламским богословием, воспользовался своей поездкой на Восток (1486), чтобы расширить свои знания. Вместе с другими паломниками он расспрашивал повстречавшихся ему мусульман о «сущности их веры и общих обыкновениях», а полученные из первых уст сведения отчасти привел в путеводителе. Мусульмане перечислили своих главных пророков (прежде всего это Мухаммед, а также Моисей, Давид и Иисус) и объяснили, что Коран – дар человечеству, переданный Господом через Мухаммеда. Грюнембергу рассказали, что мусульмане обязаны молиться пять раз в день и что в их храмах никто не осмеливается «болтать с соседом» или «отпускать шутки»: виновных и высмеивали, и наказывали.

Грюнемберг сообщает, что священный для мусульман день – пятница, в этот день они молятся, а после раздают милостыню. Мусульмане, готовясь к молитве, усердно моются, а также избавляются от растительности на теле (за исключением бороды у мужчин и волос на голове у женщин). Кроме того, верующие тщательно стригут ногти, видя в этом своего рода очищение. Они очищают ноздри, глаза, а опорожнив кишечник или испустив газы, совершают омовение. Кроме того, они практикуют пост. После долгого поста (речь, видимо, о Рамадане) мусульмане, по словам Грюнемберга, обнимаются и желают друг другу «счастливой Пасхи» (он очевидным образом, ничтоже сумняшеся, переносит на ислам привычные для него религиозные практики). Грюнемберга чрезвычайно интересовали запреты в исламе, особенно в отношении вина. Причину он видит в том, что «вино в этой стране очень крепкое» и что «неверные» моментально пьянеют и принимаются вести себя «крайне неразумно». В этом случае Грюнемберг не пытается выяснить у мусульман теологические основания отказа от алкоголя и просто винит во всем местное вино (которое он продегустировал) и поведение местных жителей, которое он неоднократно называет глупым.

Грюнемберг определенно испытывал интерес к исламу. Он рассказывает, что на Святой земле один еврей, знавший арабский язык, перевел ему слова звучащего с минарета призыва к молитве. И все же сведения Грюнемберга об исламе выглядят искаженными и полны западных домыслов. Так, он пишет, что арабы, как и турки и татары, совершают паломничество в Мекку, «где похоронен Мухаммед или же где, говорят и такое, его тело летает в железном гробу». Мухаммед умер в Мекке, но похоронили его в Медине. Сюжет о летающем гробе заимствован из западной литературы и давно используется, чтобы противопоставить христианство исламу. Сюжет этот относится к XII веку, когда в результате Крестовых походов, торговли и интеллектуального обмена связи католического мира с мусульманским расширились. Ряд христианских текстов, начиная с «Жизни Магомета» (ок. 1100) Эмбрико Майнцского, содержит рассказ о «парящем в воздухе» гробе Мухаммеда (что мало отличается от чудесного распятия из Ставровуни, с Кипра), якобы летающем между полом и потолком в мекканском мавзолее. Согласно Эмбрико, это возможно за счет встроенных в потолок магнитов. Летающий гроб выглядит жутким плодом воображения путешественника, символом свойственной чужим религиям ужасной магии; вернее было бы рассматривать его как образ неудачной попытки вознесения на небеса. В такой интерпретации парящий гроб в качестве объекта поклонения оказывается своего рода гробом антихриста, хадж – антипаломничеством, а Мекка – лже-Иерусалимом. Также Грюнемберг повторяет оскорбительные россказни о том, будто «сарацины, турки и неверные имеют срамные связи с животными и друг с другом» и это остается безнаказанным, поскольку «мужчине нужно избавляться от своего семени». Грюнемберг, по его собственному признанию, после возвращения в Германию сравнивал узнанное им в Святой земле об исламе с прочитанным.

Большая доля приводимых Грюнембергом дополнительных сведений получена явно не в ходе личных контактов с мусульманами, а из антимусульманских инвектив, которыми наполнены христианские средневековые хроники, проповеди и богословские трактаты. Это полезный пример, позволяющий понять границы возможностей очевидца: Грюнемберг явным образом не поверил тому, что сам узнал в паломничестве, и вместо этого предпочел переосмыслить ислам, оперевшись не на собственный опыт, а на западные знания и «авторитеты».

Как и многие авторы, рассказывавшие об исламе, Грюнемберг излагает мусульманские представления о рае: чужое видение иных миров служило постоянным источником домыслов. По Грюнембергу, мусульманский рай имеет вид «беспредельно широкой» земли с прелестнейшими лугами, цветущими полями, текущими молоком и вином реками, кишащими рыбой озерами, лозами, гнущимися под тяжестью гроздьев, и вечным сезоном плодоношения. Он сравнивал этот рай с известными нехристианскими вариантами, например с садом греческой богини Геры (садом Гесперид), где «леса изобилуют смирным скотом, и дичью, которую легко поймать, и птицами, мясо которых столь же вкусно, сколь сладостно их пение». Но мусульманский рай даже лучше: здесь можно удовлетворить все свои «чувственные желания» с податливыми партнерами. Здесь прислуживают ангелы Господни – предупредительные и стремительные буфетчики, доставляющие все, что душе угодно.

Поражает вот что: такого путешественника, как Грюнемберг, отправившегося на Святую землю ради пользы своей души, глубоко волновали чужие представления о загробной жизни. Он чрезвычайно грубо высказывается об арабах, он, как правило, нетолерантен по отношению к «безбожному, нечестивому» исламу – и при этом, по сути, занимается сравнительным религиоведением. Как и многие другие, Грюнемберг отправился на Святую землю ради спасения души, но, непредсказуемым образом, путешествие открыло для него новые горизонты. Человек любознательный и увлекающийся, он неожиданно для себя взялся за изучение незнакомых ценностей, чужих идеалов и далеких миров.

Вся Святая земля, отдаленная от побережья, хранит в себе бесчисленное множество официально признанных, «полуофициальных» и неофициальных святынь, появляющихся и исчезающих с течением времени. А еще здесь можно увидеть впечатляющие крепости, и почти в каждой можно заметить следы присутствия крестоносцев.

В северных областях Святой земли путешественников побогаче влек к себе в первую очередь отдаленный монастырь Сейд-Найя. В обители, обосновавшейся на горной вершине к северо-востоку от Дамаска, хранилась замечательная икона Богородицы, о которой пеклись немногочисленные монахи и монахини. Икона источала чудотворное миро, способное исцелять любые недуги. Более того, сам образ иногда облекался в плоть, как если бы слово оживало. Грудь и живот Девы становились подобными живому телу, и люди, прикасаясь к иконе, подтверждали достоверность этого превращения. Собираемое в фиалы миро расходилось в отдаленные концы света. Считалось, что и оно способно было превратиться в плоть и кровоточить, что и было доказано поступком нечестивого рыцаря-крестоносца, который вонзил нож в фиал с этой жидкостью.

К самым посещаемым местам относились Вифлеем, Назарет, гора Искушения [Каранталь; Сорокадневная гора] и река Иордан. Эти святыни неизменно упоминались в путеводителях и периода крестоносцев, и позднейшего времени. В Вифлееме, всего в нескольких километрах южнее Иерусалима, находились десятки достопримечательностей. Они были сосредоточены близ храма Рождества Христова. Безымянный англичанин, оставивший записки о своих визитах туда в 1344–1345 годах, сообщает, что храм этот, с мозаиками на стенах («и во всем мире», по его словам, «не найдешь прекраснее»), «изумительно красив и велик». Пещерная часовня в церкви обозначала место, где стояли ясли Христовы («загон для вола и осла», как выразился все тот же безымянный англичанин). Меж тем, как правило, путешественники в своих рассказах практически не уделяют внимания этой достопримечательности. «Первоначальное» место Рождества долго оставалось лишь одной из многих поражающих воображение святынь: изобретение традиций и создание новых мест для поклонения отражали актуальные тенденции и насущные нужды посетителей.

Покинув Вифлеем (1344–1345), Безымянный англичанин поучаствовал в стычке, которая и поставила под сомнение, и подтвердила благочестивый характер его опыта. Он с попутчиками пил «довольно хорошее» вино. (В христианском Вифлееме алкоголь не был под запретом, и плохое вино – на которое паломники жаловались в мусульманских городах – там не производили.) Удалившемуся на несколько километров от города англичанину и его порядком захмелевшим спутникам неожиданно преградили дорогу четыре султанских воина («слуги сатаны»), пожелавшие отнять бутылки с вином. Они заметили пьяную англичанку (она не разбавила, как было принято, вино водой). Женщина, осмелевшая от алкоголя (так нередко случается с путешественниками в незнакомых местах), ударила посохом лошадь одного из мамлюков. Те рассердились и собрались было отхлестать ее. Но, согласно рассказу Безымянного англичанина, благодаря заступничеству Девы Марии их хлысты даже не коснулись одежд англичанки. Безымянный англичанин пишет, что мамлюки «остолбенели, буквально с места не могли сдвинуться», и приводит слова пророка Аввакума: «Во гневе шествуешь Ты по земле и в негодовании попираешь народы» (Авв. 3:12). Произошедшее озадачило даже проводника. Группа продолжила путь, расценив этот случай как еще одно доказательство своего богоданного права на земли, по которым брели паломники.

Дорога из Газы на юг проходила по пустыне. Путешественники и их животные брели по горячему песку Синайского полуострова, по которому (как повествуется в Книге Исхода) Моисей и Аарон вели сынов Израилевых. Гостям показывали места – отмеченные простыми пальмовыми крестами в песке или грудами камней, – напоминавшие о заветных эпизодах этой священной истории.

Бернхард фон Брейденбах, священнослужитель из немецкого города Майнца, пересек эту пустыню в 1483 году. Брейденбах – честолюбивый и образованный человек, набожный паломник и прогрессивный издатель – изъездил Святую землю в качестве наставника и советника аристократа Иоганна цу Сольмса (ок. 1482). В компании с ними был и выдающийся художник Эрхард Ройвих (1445–1505). Вместе они готовили путеводитель нового типа – сочетающий в себе энциклопедические сведения, наблюдения Брейденбаха и зарисовки Ройвиха, на которых изображены встреченные люди и посещенные места. Получившаяся книга «Паломничество в Святую землю» (Peregrinatio in Terram Sanctam) стала одним из бестселлеров начала эпохи книгопечатания в Европе.

Мы присоединимся к Брейденбаху и его спутникам в тот момент, когда они пересекают Синайскую пустыню, направляясь в прославленный (и далекий) монастырь Святой Екатерины у горы Синай. Группа (к ней примкнул и Феликс Фабри из Ульма) решила после Иерусалима продолжить путешествие, добавив к своему маршруту еще более опасный этап. 27 августа вместе с местным провожатым Фабри выехал из Вифлеема, направившись через Хеврон и Газу на юг по пустыне. 16 сентября путешественники увидели гору Хорив, которая тогда считалась верхней частью горы Синай. Там Моисею были даны заповеди. Путешественники провели десять дней в монастыре, где хранились мощи святой Екатерины, и отбыли 27 сентября.

Расположенный у подножия монастырь Святой Екатерины защищен очень толстыми стенами и первоначально был посвящен Деве Марии, но примерно к 1300 году главной здешней приманкой стали мощи святой Екатерины. В период Крестовых походов монастырь славился своим богатством, но к тому времени, когда сюда добрался Брейденбах, связь его с внешним миром почти прервалась, а принадлежность стала предметом споров. Монастырем управляло несколько православных монахов, обслуживавших паломников разного вероисповедания.

Некоторые гости выцарапывали свои имена на монастырских стенах, дверях и мебели. Мы читаем здесь: Swinburn (Томас Суинборн, позднее мэр Бордо; побывал здесь в 1392 году вместе со своим шталмейстером Томасом Бриггом), Wilhelm von Diesbach 1466 (мэр Берна), Anselmus Adournes (Ансельм Адорн, купец из Брюгге, приезжал с сыном в 1470 г. и оставил яркое описание путешествия), Lambert Vande Walle (родственник Адорна из Брюгге), Dertlot (посетил монастырь в 1332 г.). Судя по граффити, на Синае побывали десятки иностранцев из разных сословий, высокого и низкого положения: визиты в такие небезопасные места стали желанным свидетельством набожности и стремления к самосовершенствованию. Оставить здесь свое имя означало, что ты сам становишься частью уникальной святости этого места, оставляешь здесь личное подтверждение, что путешествие со всеми его невзгодами того стоило.

Паломники могли рассчитывать на надежное и довольно удобное жилье. Антоний Кремонский, приезжавший сюда в 1330-х годах, описывает котлы из меди венецианской работы, позволявшие монахам накормить разом 400 человек. Но к концу XV века к богослужению в главном храме монастыря уже не допускались католики вроде Фабри и Брейденбаха. Им в основном предлагали беглый осмотр мраморной гробницы Екатерины и вели в узкую «франкскую часовню» в честь святой с богато украшенным алтарем. Компании Брейденбаха повезло: настоятель продемонстрировал им мощи. Во времена Брейденбаха, судя по всему, это были голова и руки Екатерины, хорошо сохранившиеся и почитаемые местными мусульманами и христианскими паломниками, однако освященное масло, о котором упоминали путешественники прежде, они уже не источали. Все члены группы Брейденбаха получили по лоскуту хлопчатобумажной ткани, в которую были завернуты мощи.

Фабри рассказывает, как из Иерусалима в Египет, к святой Екатерине, паломников отважно вели грузинские погонщики. Они показались ему «людьми любезными, учтивыми, обходительными и хладнокровными, не дающими волю чувствам» и, заключил Фабри, «особенно подходящими для перехода через пустыню» – как и их кроткие и верные ослы, которые везли его вместе со спутниками по пыли и песку. У горы Синай радость Фабри померкла. Многие спутники-пилигримы тяжело заболели. Еще сильнее Фабри тревожило присутствие жадных арабов, вставших лагерем у монастыря. Он решил, что те готовятся умыкнуть большой багаж группы или, пожалуй, намерены «неправедным образом» вытянуть у него деньги. Эти арабы не сделали путешественникам «ни хорошего, ни дурного», но ожидание встречи с ними было для него «мучительным». Страх тоже иногда часть путешествия. Помимо этого неприятного эпизода, путники принялись ссориться относительно того, кто повезет поклажу. Это могло помешать Фабри взойти на гору Синай с миром в душе. Потратив столько средств и усилий на переход через пустыню, Фабри хотел почувствовать духовную радость от того, что наконец добрался до цели своего паломничества. Однако то и дело возникали разного рода альтернативные представления о святынях, давали о себе знать слишком далекая от возвышенных материй реальность и собственно тяготы похода по «страшным и крутым» горам. Говоривший по-итальянски проводник Фабри, некий брат Никодемо, истолковывал пейзаж, рассказывая о связанных с этими местами преданиях и чудесах.

Даже если духовный опыт Фабри и соответствовал его ожиданиям, он постоянно тревожился о «большом количестве арабов… которых становилось все больше» в монастыре и его окрестностях. Фабри переполняли волнение и радость оттого, что ему довелось лицезреть мощи святой Екатерины и совершить прогулку по следам Моисея, но еще больше его заботили «дурные обыкновения и тяжкие оплошности» монастырской братии, а также «неблагодарные псы» арабы, само присутствие которых его угнетало и ежеминутно вызывало приливы разом высокомерия и страха. Горечь этого рода – доминирующая во впечатлениях Фабри от монастыря Святой Екатерины.

Его пребывание здесь бесславно закончилось после того, как одного из членов группы обвинили в том, что он, воспользовавшись «железным орудием», отколупал от гробницы святой кусок. Фабри и спутники увидели, что гробница действительно повреждена (он и сам ранее отмечал «порочное любопытство» паломников, откалывавших кусочки в иерусалимском храме Гроба Господня). Им пригрозили, что передадут в руки арабов. Виновный тайно вернул осколок на место. Инцидент сочли исчерпанным только тогда, когда компания Фабри заплатила, преподнеся монастырю «подарок». Это последнее унижение наглядно показало, что такие места, как Синай, не принадлежат Фабри.

Западнее Синая пейзаж преображается: гористую пустыню сменяет покрытая пышной растительностью дельта Нила. Брейденбах отмечает исключительное плодородие здешней земли, родящей оливы, пальмы и так далее. Границей, после которой скудость сменялась изобилием, стала туристическая достопримечательность – сады Матарии (около 14 км северо-западнее Каира).

Первоначально Матария была христианской святыней: здесь сикомора («древо Богородицы») склонилась перед Марией и дала Святому семейству укрытие во время бегства в Египет (Мф. 2). Позднее рассказывали, что Богородица полоскала в роднике пеленки младенца Иисуса, после чего здесь и разрослись цветущие сады. В Средние века в Матарии появился своего рода парк развлечений (в 1392 г. туристы платили за вход небольшую сумму в два гроссо) с колодцем и рощей знаменитых бальзамных деревьев. Они источали высоко ценимую ароматическую смолу, применявшуюся в медицине и парфюмерном деле, а также в качестве консерванта (отсюда «бальзамирование»). Бальзамные сады в Матарии, как считалось, дают лучший в мире бальзам – ведь на этой земле отдыхала сама Дева Мария и одежда ее сына коснулась этой воды. Посетителям продавали бальзам, смешанный с розовой водой, но попадался и поддельный товар, поэтому многие проводники предупреждали своих клиентов о бальзаме, приготовленном на основе терпентина (сосновой живицы).

В XV веке главной, пожалуй, достопримечательностью садов служила древняя смоковница, под которой, предположительно, отдыхала Богородица. Брейденбах писал, что едва оправившаяся после «ужасов невыносимого одиночества и скудности пустыни» его компания была «покорена приятной прохладой этих садов и плодовитостью солнца». Здесь они провели два дня. Один из спутников Брейденбаха, музыкант Конрад, обучал драгомана из местных жителей игре на лютне. Этот сад оказался воплощением двух важнейших локусов средневековой культуры: hortus conclusus («запертый сад», символ Богородицы) и locus amoenus (идеализированное «приятное место» отдыха и восстановления сил). В Матарии Брейденбах и его спутники (как в свое время Святое семейство) утолили жажду, дивясь тому, что неприветливый ландшафт Синайского полуострова так внезапно сменился гостеприимным садом наслаждений. Обнаружилось здесь и кое-что еще даже более примечательное – то, о чем читали многие, но сами увидели впервые: плодовое дерево, которое местные жители называли «райской яблоней», или mose (от араб. mawz – «банан»). У него огромные листья («длиной от пятнадцати до шестнадцати футов», то есть почти пять метров, по словам Брейденбаха). Еще удивительнее гроздья продолговатых сладких плодов. Многие, в их числе Брейденбах, отмечали, что, если разрезать спелый плод поперек, на срезе откроется изображение креста со всеми деталями распятия. Поразительно, но, похоже, в Святой земле все живое как будто сочилось благочестием. Когда воспринимаешь свое путешествие как паломничество – сакральное может проявиться где угодно. Этот странный фрукт (названный «бананом» только в XVI в., по западноафриканскому слову), говорят, уже через неделю сгнивал, и тем ценнее казалась его сочная мякоть, к тому же как бы осененная крестом. И притом что сама природа здесь подавала путешественнику знаки, указывающие, что эта земля всегда была самой святой, путникам, таким как Брейденбах, становилось ясно: попытка повторного завоевания христианами этих мест рано или поздно неизбежна. Позднее Брейденбах составил травник «Сад здравия» (Gart der Gesundheit), в котором объяснил, что путешествие в Египет и Святую землю помогло ему выделить полезные растения и верно описать их цвета и форму: религиозное паломничество обернулось естественно-научной экспедицией, и наоборот.

Перед отъездом из Матарии группа Брейденбаха отслужила у колодца Богородицы торжественную мессу. Некоторые паломники несколько раз окунулись в источник, в надежде на исцеление. Но теперь пришло время отправиться к главной достопримечательности – в великолепный Вавилон: не библейский (тот находится на территории современного Ирака), а в огромный Фустат – мамлюкский город, позднее поглощенный Каиром.

Вавилон (позднее именовавшийся Старым Каиром) вырос вокруг римской крепости (часто называемой Вавилоном), к востоку от Нила. Фустат – примыкающий к Старому Каиру (населенному с VII в. арабами) и городу Каиру (al-Qāhira, [араб. «победоносный»]), расположенному северо-восточнее, – по-настоящему обустроили Фатимиды в XI–XII веках. В 1170-х годах Салах ад-Дин возвел великолепную цитадель на холме между Фустатом и фатимидским Каиром. При мамлюках город расцвел: появились изящные дворцы, новые общественные здания, а численность населения (около 1300 г. – примерно полмиллиона) делала его, вероятно, крупнейшим городом к западу от Китая. Удивительно разнообразные минареты, купола и остроконечные крыши определяли силуэт мамлюкской столицы. В городе отважные путешественники находили много занятного: оживленную торговлю, удивительные святыни и шанс получить аудиенцию у султана.

Брейденбах въехал в Каир 9 октября 1483 года. Его изумила величина города. На длинных улицах попадались люди со всего света. Брейденбаха «беспрестанно донимали, дергали и шпыняли “язычники”». Его отвели прямиком в великолепный дворец, богато украшенный драпировкой и росписью, там он смог отдохнуть и, похоже, почувствовал себя как дома. Брейденбах обошел дворец, осмотрев богатое имущество своего хозяина: жены и евнухи, военные трофеи, седла, лошади, элегантная мебель. На следующий день провожатый (еврей-мусульманин, прежде побывавший христианином) показал Брейденбаху и его спутникам их комнаты во дворце. Брейденбах приехал в середине Рамадана и дивился тому, как на закате в городе зажигались огни и он наполнялся шумными празднествами и роскошными вечеринками.

Пребывание Брейденбаха в Каире отмечено рядом встреч с людьми, сменившими веру – и не всегда гладко. В первые сутки после приезда к Брейденбаху подошел христианин в оковах и попросил денег. Этого человека бросили за решетку на два года за то, что в Александрии он купил двух мусульманских детей с намерением воспитать их в христианской вере, что противоречило мусульманскому праву. На следующий день Брейденбах услышал о венгре, формально принявшем ислам, но «в обличье сарацина сохранившем сердце честного человека». Потом он увидел троих пленников-христиан в оковах, почти нагих. Они проклинали свою горестную судьбу и просили милостыню. Оказалось, что в обычае мамлюков было трижды в день посылать пленников просить милостыню.

13 октября Брейденбах совершил экскурсию по городским рынкам. Его спутники разделились на группки по три-четыре человека, каждая со своим провожатым. Брейденбах признается, что глазам своим не поверил, узрев тамошние товары, количество людей и их богатства. Он купил доспехи, шелк и необычных животных. Однако на невольничьем рынке его статус покупателя и туриста внезапно был поставлен под сомнение. Брейденбах с восторгом и симпатией наблюдал, как торгуют детьми, но в какой-то момент купец обратился к провожатому с вопросом, сколько тот возьмет за приведенных рабов. Неожиданно он сам превратился из покупателя в товар, из наблюдателя – в объект наблюдения. Провожатый улыбнулся и, когда ему предложили по 10 дукатов за человека, дал понять, что Брейденбах и его товарищи не продаются.

По словам Брейденбаха, рабство заметно повсюду в Каире и его окрестностях. У Нила он встретил большую группу невольников, обжигавших кирпичи, и вспомнил о евреях, которых заставляли работать для фараона, пока их не освободил Моисей. Брейденбах смотрел на город с ужасом и восхищением. Количество его жителей поражало: путешественник предположил, что оно превышает население всей Италии. Одна только цитадель, по его словам, занимала территорию бóльшую, чем весь Ульм, или около половины Нюрнберга. Увиденные Брейденбахом животные также с трудом поддавались описанию. Путешественник отметил невзрачные с внешней стороны каирские дома из кирпича и глины – изнутри, однако ж, очень элегантные. Люди на улицах бесконечно донимали Брейденбаха и его спутников своими приставаниями, но он продолжал прогулку, будучи, по-видимому, в достаточной степени любопытным или уверенным в своих товарищах и провожатом.

16 октября Брейденбаха наконец-то принял султан – один из самых могущественных людей в мире. Брейденбаха восхитила цитадель, где он обнаружил множество посетителей и слуг и невероятное («невозможно описать») количество лошадей, стойл и просторных жилых помещений. Аудиенция оказалась скорее своего рода спектаклем, чем беседой. Когда Брейденбаха и его спутников провели через ряд дверей, они увидели зал и покоящегося на троне султана в окружении мамлюкской стражи, замершей «в глубоком почтении». Брейденбах ничего не рассказывает о том, что произошло или о чем они говорили. Час спустя его вместе с товарищами проводили к выходу, показали большой рынок, где торговали верблюдами, ослами и лошадями, накормили, а затем проводили в баню, изящно украшенную мозаикой и разноцветным мрамором. Там путешественники насладились «чудесным искусством» массажа. В подробном брейденбаховском описании Каира нашлось место и сакральному прошлому Святой земли, и торгово-политическим реалиям современного мамлюкского мегаполиса. Столкнувшись в Каире с земными чудесами, он неоднократно терял дар речи. Брейденбах по-прежнему смотрел на городской ландшафт через призму библейских текстов, но настоящее также манило его своими прелестями, а еще с ним ежедневно приключались разного рода обескураживающие происшествия, ставящие под сомнение его привычную идентичность.

С мамлюкской цитадели хорошо различим золотистый камень пирамид, вырастающих из песков Гизы за городом. Вообще-то жители средневекового Каира были близко знакомы с пирамидами: чтобы украсить некоторые городские сооружения, они снимали с них элементы облицовки из белого известняка.

Ирландский монах Саймон Фицсаймон (в 1330-х гг.) и Джон Мандевиль (1350-е гг.) повторяют распространенное в Средневековье представление о том, будто пирамиды служили зернохранилищами, куда библейский Иосиф приказал в семь тучных лет ссыпать хлеб (Быт. 41).

Таким образом, «необыкновенно искусно выстроенные» пирамиды оказывались забытыми сооружениями из Библии, грандиозным сном фараона, древним каменным манифестом на незнакомом языке. Две из пирамид, по словам Мандевиля, «потрясающе высоки и широки» и кишат змеями. Он повторил версию, что пирамиды суть «усыпальницы великих людей давних времен, однако общее мнение гласит, что это житницы Иосифа». И действительно, с какой стати, спрашивал Мандевиль, строить для покойника столь высокое сооружение? Посетивший Каир в 1384 году Симоне Сиголи писал, что пирамиды Гизы – «самые большие из сооружений, которые только можно увидеть» и «построены из превеликих камней, длинных и толстых, формой напоминающих ромб». «Вообразите только», говорит он, какое количество зерна можно хранить здесь: «превеликое».

Как и повсюду в Святой земле, библейские аллюзии принимали весьма буквальное, материальное воплощение (в этом случае, напротив, любопытный памятник оказывался сном фараона). Трактуя неоднозначные объекты – такие как пирамиды – в духовном или экзегетическом ключе, Мандевиль наделил их более высоким смыслом и безоговорочно отнес пирамиды к иудеохристианской традиции (а не, например, к древнеегипетской или мамлюкской, XIV в.). Фицсаймон тоже сомневается: «не похоже», что это гробницы – ведь такое истолкование подразумевало бы отказ признать их библейское происхождение. То было любопытство туриста, отказывающегося от экзотизации увиденного, своего рода тривиализация – попытка расшифровать непонятное знакомым ключом.

Джорджо Гуччи, спутник Сиголи, отнесся к этим «житницам… великого размера» более скептически. Ему сказали, что пирамиды «возвел фараон в пору великого голода», при Иосифе, но Гуччи показалось, что они предназначались скорее для сбережения «вечной памяти», чем зерна. Почти во всех случаях у туристов остается место для сомнения, и путешественники задавались вопросом: действительно ли я вижу именно то, что мне сказали, будто это оно? И стоило ли это «оно» приезда сюда? Смотрю ли я на нечто подлинное?

Бернхард фон Брейденбах полагал пирамиды языческими святилищами и гробницами, а Сфинкса с телом кошки и головой человека – «великим идолом Исиды». На отпечатанной с деревянной доски карте, приложенной к его книге, пирамиды изображены в виде крошечных зубцов в пустыне, на берегу Нила, несущего к Каиру свои воды. Другой немецкий паломник, Арнольд фон Харф, осматривал пирамиды в 1497 году и счел эти сооружения «крайне странными». Подъем на пирамиду (по-видимому, пирамиду Хеопса) занял у Харфа и его спутников три часа. Сверху открылся вид до самой Александрии и морского берега. Группа отдохнула на вершине, перекусила принесенной с собой снедью и приступила было к спуску, когда враждебно настроенные местные жители принялись обстреливать их из луков снизу. Харф приводит оба варианта происхождения пирамид. «Говорят», будто фараон построил их как житницы, однако «некоторые утверждают», что это усыпальницы древнеегипетских царей; особенно озадачило Харфа то, что в этих зданиях нет входа.

Пирамиды – яркий пример рождения туристического объекта. Они вызывали в приезжих желание постигнуть историю и даже, можно сказать, квазиархеологический энтузиазм. И красота пирамид, и их размер, и занятные надписи привлекают любознательного туриста, а не благочестивого паломника (впрочем, как мы увидели, эти две ипостаси редко можно четко разделить). Большинство гостей-христиан, осматривавших пирамиды по пути к Иерусалиму, на Синайский полуостров или на обратном пути, испытывали определенные сомнения, когда им объясняли, что это житницы Иосифа. Пирамиды – тот случай, когда в путешественнике пробуждают свойственные туризму нового времени секулярные, гуманистические импульсы: увидеть все собственными глазами становится важнее необходимости оправдывать любопытство благочестием.

Теперь же вернемся к нашему маршруту и отправимся в Иерусалим, занимавший в умах средневековых европейцев самое заметное место – возможно, даже чересчур много места.

1. Каждый должен везти на своем животном два мешка: один – с сухарями, второй – с соломой и кормом.

2. Ты должен, кроме того, иметь с собой бурдюки: в пустыне пресную воду не найдешь – только солоноватую.

3. Нужно взять с собой лимоны, чтобы отгонять насекомых.

4. Путешествовать следует в составе большого каравана, поскольку в пустыне часто попадаются разбойники.

5. Ехать нужно медленно по двум причинам. Во-первых, в пустыне много пыли и лошади проваливаются в нее по колено, во-вторых, если пыль попадает в рот, глотка пересыхает и человек может погибнуть от жажды (а если он пьет нагревшуюся солоноватую воду, то страдания его усугубляются).

6. Тот, кто не знает арабского языка, должен одеться как турок, чтобы его не приняли за еврея или за франка и не захватили в плен ради выкупа. Носи на голове белый плат, как это делают турки и мусульмане.

7. Возьми с собой длинный заостренный железный прут, чтобы втыкать в землю и привязывать к нему лошадь или осла, потому что больше привязать их не к чему. В пустыне нет даже кустарника.

8. Не принято кормить и поить свое животное в караване, когда все животные вместе. Местные жители говорят, что это большой грех. Остальные лошади или ослики не должны видеть, как один из них ест: те, кто не получает корм, сильно обижаются.

Путь паломников из Яффы в Иерусалим, via maritima, пролегал вдоль моря – тонкая пыльная полоска. Чуть позднее прибрежная тропка сворачивала в холмы и долины, а после уходила в горы. Вдоль дороги росли непривычные деревья и сухой колючий кустарник, шипы рвали одежду и царапали ноги паломников. Попадались немногочисленные заброшенные дома, и в полурассыпавшихся стенах жили козы. Каждую группу сопровождала пара босоногих мамлюков, вооруженных луками. Даже в мелочах паломникам приходилось полагаться на местных переводчиков, всячески демонстрируя любезность. Они ехали вместе на усталых ослах и плюющихся верблюдах, которых цоканьем, увещеваниями и бранью на разных языках принуждали двигаться вперед. И буквально за все – за каждое благословение, индульгенцию, глоток водянистого вина – приходилось платить. В Иерусалиме не было человека, который не извлек бы выгоду, духовную или материальную, из смерти Христа.

Дневной жар поражал воображение. Земля трескалась. Воздух напоминал атмосферу внутри хлебной печи. В горле пересыхало, и от солнца не было спасения. Свет и тот обжигал. Ночью же воздух неожиданно становился очень холодным, как зимой в Померании.

Паломники нередко шли по ночам, а днем укрывались от мучительной жары. Если им удавалось поспать в принципе, то они довольствовались самым простым жильем, в шатрах или пещерах, а иногда ночевали на досках или ватных тюфяках. Известно было, что в этих местах водятся скорпионы, крокодилы и драконы. Мимо брели местные жители-нехристиане в тюрбанах, с норовистыми верблюдами. Мальчишки глумились над паломниками. Тех же постоянно тревожила перспектива встретиться с разбойниками, грабителями и ворами.

Для средневековых христиан буквально все, что сотворено Господом, – а уж особенно Святая земля – есть благо, и все же многим паломникам было нелегко утвердиться в этой мысли в момент, когда они двигались по этой – не слишком дружелюбной, похоже, – территории.

Гостям из Европы вид на Иерусалим впервые открывался с горы Радости (совр. Наби-Самвил). Здесь, на вершине холма, примерно в 9 км к северо-западу от Старого города, они обнаруживали гробницу ветхозаветного пророка Самуила. Она размещается в маленьком каменном здании, которое было (и остается) разом и церковью, и мечетью, и синагогой. Гора целиком состоит из исторических и культурных слоев, связанных с периодами войн и сакральных событий.

Гробницу и церковь-мечеть-синагогу окружает деревня с еврейским и арабским населением. Еврейские и мусульманские паломники со всего света, а также христиане шли к вершине горы Радости, чтобы поклониться Самуилу. Пилигримов-христиан больше интересовала открывавшаяся отсюда панорама Иерусалима – то, ради чего они отправлялись в дальнее путешествие. Провожатые призывали спешиться и исполнить нестрогий ритуал: снять обувь, повернуться в сторону святого города, преклонить колена и пролить слезы радости при виде Иерусалима (отсюда и название горы). Священный пейзаж, услаждавший взор паломников, будил в их памяти библейские слова: «Велик Господь и всехвален во граде Бога нашего, на святой горе Его» (Пс. 47:2).

Около 1107 года, вскоре после захвата крестоносцами Иерусалима, киевский игумен Даниил Паломник рассказывал, что на горе Радости «ссаживаются с коней все люди, и кладут там крестные поклоны, и поклоняются святому Воскресению на виду у города»[34], то есть храму Гроба Господня. «И слезы льются тут у верных людей. Никто ведь не может не прослезиться, увидев эту желанную землю и видя святые места, – писал Даниил, – где Христос Бог наш претерпел страсти нас ради, грешных»[35]. Есть десятки свидетельств, от эпохи крестоносцев до XVII века, что гости выполняли на горе Радости подобный ритуал. Марджери Кемп, впервые увидев Иерусалим во время паломничества в 1414 году, преисполнилась «радостью и тихонравием» в такой мере, что едва не упала с осла, и двум попутчикам-немцам пришлось успокаивать ее лечебными травами. Они сочли ее тяжелобольной и не поняли, что она испытывает эмоциональное или духовное потрясение. Для путешественников вроде Кемп, давно воображавших Иерусалим и уже посетивших его мысленно и в сердце, город этот был одним из тех мест, где никогда не оказываешься впервые.

Приезжавший в 1480 году секретарь миланского герцога Санто-Браска, взойдя на гору Радости, тоже преклонил колена и заплакал. Со слезами на глазах он пропел гимн «Блаженный град Иерусалим, называемый видением мира» (Urbs beata Jerusalem dicta pacis visio), а после произнес краткую молитву, перечислив обиды, которые Иисус претерпел в этом самом городе.

Возможно, паломники плакали скорее от облегчения, чем от радости: изнурительное путешествие подошло к концу. Удивительно ли – учитывая долгий, трудный и непредсказуемый путь, истерзанное нутро и потрепанные нервы, – что вид Иерусалима служил пилигримам утешением?

С вершины горы Радости Иерусалим казался крошечным. Подобно самому Господу, путешественники разглядывали живую карту города, в который они так стремились и на улицы которого через несколько часов ступят. Средневековый ритуал любования видом Иерусалима давал радостный опыт, аналогичный прибытию на самолете – когда увиденный в окно иллюминатора пейзаж становится частью панорамы. Когда смотришь на город сверху или издалека, то не видишь разного рода будничные детали и многочисленные недостатки: грязные, закопченные трущобы, крыс, дерущихся людей, галдящих на непонятном языке сорванцов, отталкивающую еду на уличных рынках, кучи верблюжьего помета в темных закоулках, толпы прокаженных у городских стен.

Панорамное ви́дение – это скорее про «незримое»: взгляд скользит по открывающейся картине, неровности сглаживаются, отталкивающие элементы действительности размываются и расплываются. Это особенно верно, если взор наблюдателя затуманен слезами: большинство путешественников видели Иерусалим впервые. Для благочестивого путника «видение» относилось в большей степени к эмоциям, а не к зрению.

Вступить в земной Иерусалим означало ступить на самую желанную, представляемую и изображаемую территорию на планете. Иерусалим был и центром мира, и его вершиной. Иногда этот город считали центром планеты, ее «пупом» (umbilicus), началом координат, центральным узлом, осью мирового колеса, перекрестком, от которого разошлось в стороны все живое. Паломничество в Иерусалим представляло собой важнейшее путешествие из возможных. Оно стоило любых денег и даже жизни: смерть в Иерусалиме, где умер Иисус, считалась лучшей из смертей. У нас есть много сведений о пилигримах, умерших накануне или вскоре после приезда в Иерусалим. Паломников нередко хоронили [бесплатно] у стен Старого города на «поле крови», Акелдаме, где повесился Иуда: этот участок упомянут в Библии как место «для погребения странников» (Мф. 27:7). Безымянный англичанин, посетивший Иерусалим в 1344–1345 годах, был один из многих, кто описал уникальный погребальный ритуал и сооружение с «десятью круглыми отверстиями, через которые тела покойников бросали на дно, поверх других мертвых». Приехавший в 1486 году из Померании Ян Бранборкен скончался в Рамле, а другой немецкий рыцарь, Дитпольд фон Габсберг, тоже умер неподалеку, и их тела за большие деньги доставили на носилках в Иерусалим для погребения во францисканском приорате на горе Сион. В 1506 году англичане Ричард Гилфорд и его спутник, аббат Джон Уитби из Гисборо, что в Йоркшире, «страшно заболели» близ горы Радости. Пришлось нанять верблюдов («с великими трудностями и по возмутительной цене»), чтобы спешно доставить больных в Иерусалим. Через неделю оба скончались и были похоронены на горе Сион. Пока Гилфорд угасал, его писарь Томас Ларк усердно обходил городские святыни.

Большинство посещавших Иерусалим средневековых европейцев имели слабое представление о подлинной жизни города, в который они въезжали, но у них была глубокая коллективная память о нем. Иерусалим они знали по рассказам, путеводителям и полемическим сочинениям, по той географии, которая точно соответствует первоначальному значению этого греческого слова – «землеописание». К XIV веку, однако, коллективная память обратилась в камни самого города, поскольку Иерусалим перестраивался сообразно нуждам паломников (самых пылких его гостей), их желаниям и библейской истории.

Средневековый Иерусалим в основном соответствовал небольшому (примерно квадратный километр) пространству Старого города. При мамлюках (1250–1517) стены города лежали в руинах, за исключением западной, и именно через западные ворота в Иерусалим въезжали европейские путешественники. Яффские ворота (они же ворота Давида, Паломнические, Рыбные, Торговые) примыкают к башне Давида – мамлюкской крепости (прежде – крепости крестоносцев, а задолго до того – дворцу царя Ирода), защищавшей западные подступы к городу. Башня Давида с потемневшей, но радующей глаз кладкой, со всех сторон обожженная солнцем, напоминала дряхлого стража, поставленного присматривать за городскими воротами и накатывающими на них людскими волнами.

С Иерусалимом все время что-то происходит, но план Старого города остается прежним, какие бы религии и империи ни претендовали на город: главные улицы до сих пор соответствуют [вертикальной и горизонтальной] осям римского поселения. Над восточной частью возвышается холм с плоским верхом, известный как Храмовая гора: когда-то здесь стоял иудейский храм, в средневековье – Купол Скалы (на этой вершине Авраам чуть не принес в жертву Исаака). При крестоносцах Купол Скалы был аббатством – Храмом Господа (Templum Domini). Близ мечети Аль-Акса (также на Храмовой горе) располагалась штаб-квартира рыцарей-тамплиеров. В 1244 году, после того как Иерусалим был оставлен крестоносцами, мамлюки категорически запретили христианам ступать на Храмовую гору и превратили святилища в мусульманские.

Лудольф из Зюдхайма (1340) повторил то, что, по-видимому, говорилось многим гостям с Запада: взошедшие на Храмовую гору христиане «должны или умереть, или отречься от своей веры». Паломники попадали в полную опасностей, но волнующе необычную зону экзотического контакта.

Северо-восточный угол города представлял собой лабиринт улиц, относящихся к Крестному пути (Via Crucis) или Дороге скорби (Via Dolorosa) Иисуса – от Гефсиманского сада, где Он был схвачен, до Голгофы, места распятия. Эти улочки проходили через рынки, вблизи мечетей и медресе, а у Храмовой горы – мимо главных городских уборных.

Над западной частью города возвышались церкви, в том числе храм Гроба Господня, армянский собор Святого Иакова, а также башня Давида. Рядом, чуть юго-западнее, у разрушенных городских стен XI века, – Сион. Здесь располагалась штаб-квартира францисканцев (и всех католиков) в Святой земле. Между Сионом и Храмовой горой находился центр еврейского поселения, и евреи, местные и из Европы, селились обычно в арендованных у мусульман домах. Все эти части города соединялись изумительной сложности сетью улиц и переулков.

Бернхард фон Брейденбах в 1483 году утверждал, что в Иерусалим должно входить, а не въезжать верхом. Многие пилигримы, подъезжая к городу, снимали и обувь, чтобы войти в него смиренно – и буквально по стопам Иисуса. В момент вступления в город, по словам Бернхарда фон Брейденбаха, получаешь полное отпущение грехов. Это одно из самых значимых в духовном отношении мест в мире. Ступив на улицы города, гость внедрялся, врастал в его ткань.

И если средневековые путешественники и находили при первом въезде в Иерусалим духовную опору, то это вопреки царившей здесь атмосфере, в которой они оказывались, а не благодаря ей.

Первое, что отметил англичанин Уильям Уэй, приехавший в город в 1458 году, – что мальчишки швыряли в него камни. Феликс Фабри, из Ульма, рассказывал (1480), что юные местные жители окружили его и его спутников и принялись потешаться над ними. Мешулам из Вольтерры, посетивший Иерусалим в 1481 году, тут же заболел и до самого момента своего отъезда с «развалин» города пребывал «у порога смерти». Первое впечатление Пьетро Казолы, приехавшего из Италии в 1494 году, оказалось следующим: «насилу жив от жары и жажды». Бродя по городу, Казола видел некрасивые здания, протяженный крытый рынок (шук), где торговали всяческой дешевой снедью, лица женщин под черными покрывалами и хорошо одетых красивых мужчин в белых хлопчатобумажных или шелковых одеждах, напоминающих стеганое одеяло.

Еще Фабри заметил восточных христиан, которые (неслыханное дело!) «из-за суеверия» играли, например, в кости под ветхими сводами бывших церквей. Почти все гости отмечали свойственный городу вечный бардак: церкви лежали в руинах, алтари разбиты, памятники периода крестоносцев (неслыханно!) превращены в мусульманские. На улицах валялись груды белых известняковых блоков. Похоже, лучшими временами христианского Иерусалима были первые годы его завоевания крестоносцами. После 1099 года новые хозяева, воодушевленные и уверившие в свои силы, принялись за строительство нового Иерусалима – идеального, обновленного, единого. Крестоносцы, как и многие другие, считали, что будут владеть городом вечно.

Иерусалим – город незавершенных проектов. К XV веку (через 250 лет после того, как Салах ад-Дин отвоевал город у крестоносцев) он казался живым напоминанием о провале Крестовых походов. Бертрандон де ла Брокьер, приезжавший в 1432 году, счел Иерусалим «прекрасным большим городом… который знавал лучшие времена». Но это отчуждение и своего рода изумленное разочарование – город был совершенно не похож на тот Иерусалим, который ожидали увидеть паломники, – делали его радикально отличным от мира, из которого они явились. Они ступали по камням города, где жил и умер Иисус Христос, и просто не могли не вернуться на родину преображенными.

Проводники-францисканцы встречали паломников у Яффских ворот и вели их или в Муристан (главное место проживания гостей с Запада), или прямо в храм Гроба Господня – и тот и другой в нескольких минутах ходьбы по узким улочкам рынка (шук). Муристан (от персидского слова, обозначающего больницу) – огромное помещение с некоторым количеством пристроенных меньших комнат – представлял собой нечто среднее между западной лечебницей и восточным караван-сараем. Построенный при крестоносцах (рыцарями-иоаннитами) Муристан к концу XV века был практически разрушен – остался просто адрес, который могли назвать паломники, место, где они могли свернуться на полу и попытаться поспать.

Пребывание в Муристане, судя по всему, было отвратительным опытом. Здесь, похоже, напрочь отсутствовали удобства, а стены и крыша здания сильно обветшали. Спальные помещения примыкали к лавочкам рынка со съестным, что подразумевало шум и запахи. Пищу и воду приходилось покупать у лоточников, толпившихся у входа. Для сна гостям выделяли немного места на полу, на ковре или соломенном тюфяке. Фабри насчитал около 400 паломников, живших в «убогих и вредных» условиях. Другие путешественники упоминают грязь, зловоние и манеру местных жителей общаться исключительно криками. Уплатив небольшую мзду за вход (по словам английского пилигрима Томаса Бригга, в 1392 г. – полдуката), паломники получали право оставаться в Муристане столько, сколько им требовалось – или сколько были в состоянии вытерпеть. К стене Муристана примыкала Завият-Дарджа: маленькая мечеть и странноприимный дом для дервишей – принявших обет нестяжания мистиков-суфиев. Паломникам-христианам очень наглядно демонстрировали, что не они одни ищут в Иерусалиме благочестия.

Судя по всему, некоторые паломники оставались в Муристане всего на несколько дней, тогда как другие задерживались там до шести недель. Хотя смыслом пребывания христиан в Иерусалиме было уподобиться Господу в Его Страстях, для некоторых пребывание в Муристане оказывалось невыносимым. Кроме Муристана поселиться в Иерусалиме можно было у францисканцев на горе Сион (но это дозволялось лишь людям духовного звания и аристократам) или снять комнату у представителей еврейской, мусульманской или греческой общины. Бернхард фон Брейденбах жил в домике своего местного переводчика. Габриэле Каподилиста (в 1458 г. он приехал из Падуи), заглянув в Муристан, немедленно отринул мысль поселиться там и принялся искать жилье в городе, у частного лица.

Большинство паломников не считали нужным тратить время на долгие поиски жилья и со всей поспешностью устремлялись в храм Гроба Господня. Бурхард Сионский (ок. 1283), автор популярнейшего путеводителя, выражает мнение практически всех христианских гостей Иерусалима: храм Гроба Господня занимает в ряду городских святынь «первейшее место». Этот храм – со множеством часовен и молелен – построен в IV веке [византийским] императором Константином [Великим]. Крестоносцы, захватив Иерусалим в 1099 году, нашли храм в большом беспорядке: в 1009 году [фатимидский] халиф аль-Хаким приказал его разрушить. Постепенно храм был перестроен крестоносцами и значительно расширен, приняв под свою крышу различные святилища. Церковь крестоносцев, которая в целом сохранила свой вид до наших дней, была освящена в 1149 году. Она вмещает и Гроб Иисуса, и Голгофу, и множество иных молелен и алтарей. Это своего рода «музей» (славный своей благородной ветхостью) старых и новых традиций.

За святое место долго боролись различные церкви и группы. В XIV–XV веках было то же самое: с 1350-х годов посетители видели здесь алтари, о которых заботились армяне, эфиопы, грузины, греки, яковиты, нубийцы, сирийцы-мелькиты. Некоторые священники даже обзаводились женами и детьми и жили с ними в храме, наверху, под крышами и в галереях. Ключи от храма хранились в местной мусульманской семье. Посещение главной святыни христианского мира включало в себя знакомство с площадкой мультикультурализма, где все время что-то происходило. Гостям из Европы становилось понятно, что первенство папы римского никоим образом не бесспорно. Сосуществование культур, однако ж, нельзя было назвать гармоничным: так, в 1510 году православные грузины захватили католическую часть Голгофы и повредили там алтарь.

Храм Гроба Господня сумрачен и шумен, здесь все соткано из противоречий и измышлений. Но когда переступаешь его порог, ощущаешь, что путь окончен, что это и есть – финал. Оказываясь в этом полуосвещенном храме, ты как будто вступаешь в воплотившийся наяву «дворец памяти». И если и есть место, где испытываешь дежавю, то это храм Гроба Господня: подсказанные воспоминания и вопиющие имитации соединяются здесь с подлинным опытом пребывания в «том самом месте». Храм наполнен алтарями, молельнями и разными образцами каменной кладки; перемещаясь по темным арочным проходам и наступая на стертые ступени, ты как будто дышишь воздухом антикварной лавки с сувенирами.

Многие паломники проводили первую или вторую ночь в бдении, оставаясь запертыми в храме. Бдение – как религиозный акт – было наполнено надеждой. Погружаясь в бдение, пилигрим чутко и алчно ждал явления Божественного. В храме Гроба Господня это, как правило, предполагало двадцать четыре часа в усердном молитвословии, бодрствовании и посте. Время как бы приостанавливалось: паломник прекращал свое путешествие и концентрировался не на перемещении, а на уже достигнутой точке пространства. Фабри назвал бдение «приятнейшим» актом лишения свободы: «Сколь же сладостно заточение – при условии, что христианин замкнут и заточен в Гробе своего Господа!» Бдение предполагало торжественное шествие по храму: ведомые монахами паломники несли в руках горящие восковые свечи. Латинские гимны и псалмы звучали на каждом достопримечательном месте.

В 1506 году Томаса Ларка поразили «приделы, крипты, своды, часовни и перегородки, высокие и низкие, в столь большом количестве», а также «потаенные уголки» храма. Уплатив за вход (в 1392 г. – шесть с половиной дукатов), посетитель попадал внутрь – и находил первое святое место. Прямо в притворе помещался (он и теперь там лежит) Камень помазания – прямоугольная известняковая плита (около шести метров в длину, один метр в ширину), на которой, согласно преданию, после распятия готовили к погребению тело Иисуса. В средневековой Европе имелось несколько экземпляров этой (как и многих других) реликвии, в том числе виденный нами в Константинополе камень.

Во время своего первого паломничества к Гробу Господню в 1480 году Феликс Фабри сделал примерно 17 шагов вглубь здания и остановился, чтобы как следует разглядеть верхние окна и сводчатую крышу храма; в этот момент немецкая паломница по имени Хильдегарда вдруг пала на землю и, обливаясь слезами, принялась целовать пол у ног Феликса. Хильдегарда сказала Фабри, что тот стоит на том самом камне, где тело Иисуса «обвили пеленами с благовониями». Брат Феликс в ужасе отпрянул, кляня себя за «глупую беспечность» и непочтительность, и рухнул на пол, усердно и смиренно прося Господа о прощении. Фабри невольно перепутал трепет с благочестием. Он слишком увлекся, разглядывая то, что вверху, и упустил момент, что стоит ногами на священном месте. Паломникам в Иерусалиме нередко приходилось исправлять свои ошибки такого рода. Предметы, выглядевшие мирскими, заурядными, оказывались сакральными. Священное место может выглядеть поразительно обыденным, особенно когда на нем стоишь.

Голгофа, где, считается, казнили Иисуса, ничуть не похожа на покрытый зеленью холм вдали от городских стен, как на картинах западных художников. Здесь, в храме, это широкая и низкая известняковая глыба, высотой (от уровня двора) примерно пять метров. Рядом с ней были две часовни, расположенные аналогично нынешним: на уровне пола – нижняя Голгофа («часовня Адама»), часовни греческая и армянская. Та, что выше, – католическая, украшенная старинной, эпохи Крестовых походов, мозаикой и, по-видимому, всегда находившаяся в небрежении.

Видевший Голгофу в 1395 году Ожье д’Англюр упоминает, что его группа посетила это место в первую очередь. Как и многие, д’Англюр сосчитал ступени (восемнадцать), ведущие на «священный холм», и осмотрел две часовни. Он обратил внимание на круглое углубление, выемку в скале, где стоял крест. Кроме того, он заметил расколовшиеся камни, что согласовалось с упоминаемыми в Библии «рассевшимися камнями» (Мф. 27:51). Д’Англюр сообщает, что Голгофа украшена подобно прекрасной часовне и «весь верх ее покрыт мрамором… ее свод превосходнейше и богато инкрустирован, раскрашен и сотворен: следовательно, это самое прекрасное и благочестивое место». Его группа собралась там, они прослушали мессу, исповедовались и причастились.

Другое важное место в храме – сам Гроб Господень в центральной ротонде (XI в.). Над ним стоит напоминающее домик сооружение – эдикула (aedicule). В эту гробницу в скале, как говорят, тело Иисуса поместили после смерти на кресте. Здесь же с небес сошел ангел и отодвинул камень от входа погребальной камеры (Мф. 28: 2–7). Это место огромной святости, и тем не менее (или – ровно поэтому) гости часто уносили частички Гроба Господня в качестве сувениров. В 1125 году монахиня по имени Гердервига увезла камешки в швейцарский Шаффхаузен, где они стали почитаемой реликвией. Обычай откалывать от Гроба кусочки распространился настолько широко, что в XIV веке мусульмане поставили перегородку, и распорядителям пришлось следить, чтобы паломники не наносили ущерб святыне, на которую пришли посмотреть – и унести с собой. Лудольф из Зюдхайма в 1340 году рассказывал, что Гроб накрыт мраморной плитой с тремя отверстиями и паломники прикасаются и целуют «истинный камень», на котором лежало тело Иисуса. Часовню в 1555 году заменили той, что стоит здесь и сейчас, и теперь мы не видим того, что видели паломники в Средневековье. Сохранились рисунки, изображающие Гроб. По всей Европе делали его копии. Это было небольшое сооружение в форме буквы U, с изукрашенным купольным навершием. С одной стороны небольшая дверь, одно или два крошечных окна, задняя сторона полукруглая. Внутри – высеченная в скале усыпальница (пустая, разумеется), где, как рассказывают, лежало тело Христа. Пилигримам нравилось входить в маленькую, темную камеру по одному.

В целом облик средневекового Иерусалима соответствовал запросам гостей, поскольку был наполнен разного рода visibilia: видимыми, нередко осязаемыми местами и знаками, сооружениями, которые отсылали к чудесам прошлого. Все это способствовало тому, чтобы город воспринимали как аллегорию.

Это особенно верно в отношении храма Гроба Господня, с которым связано множество вызывающих сердечный трепет, но в историческом плане сомнительных традиций, связанных с жизнью и смертью Христа. Так, посетители видели рядом с Голгофой светлый, с красными прожилками камень (им объясняли, что это пятна крови Иисуса, пролившейся во время распятия), а также поддерживающие свод каменные столпы, из которых постоянно сочилась вода; как говорили людям, эти камни оплакивают смерть Спасителя. Гости могли не только посетить Темницу Христову в дальней части храма (одно из многих мест, где Иисус, по поверью, находился во время тяжких испытаний), но и поклониться тем самым оковам (в Часовне уз, рядом с темницей), которые, по преданию, на него надевали. Это средневековые выдумки, не имеющие отношения к библейской эпохе, и все же их принимали и высоко ценили многие тысячи гостей. Авторы некоторых путеводителей проявляют высокомерие: в такое, по словам Бурхарда Сионского, верят только «простолюдины» – а впрочем, и он упоминает такие места в качестве святых.

Бесчисленные посетители храма Гроба Господня отмечали свое посещение так же, как туристы во все времена: оставляя на камнях граффити. На стенах лестницы, ведущей вниз, в часовню Святой Елены (где она, как утверждают, обрела Святой Крест), нацарапаны тысячи крестов. Паломники словно хотели зафиксировать – безмолвно, но в то же время красноречиво – свое здесь физическое присутствие. Пыль от царапания камня можно было унести на память. Феликс Фабри в 1480-х годах говорил, что к любому «обломку камня» из Святой земли и вообще ко всему, происходящему из святых мест, следует относиться с «великим почтением» и «помещать среди главных реликвий церквей». Эти отметины не вполне индивидуальны (что может быть более общим, чем поставленный в качестве подписи крестик?), но надежны.

В храме Гроба Господня тоже творились чудеса. Здесь, в центре мира, солнце, как утверждают, не отбрасывает тень. Здесь каждую Пасху – в Великую субботу, во время церемонии схождения Благодатного огня – перед Гробом чудесным образом зажигается светильник: это знак присутствия Святого Духа и эхо воскрешения Иисуса из мертвых. На колонне видны следы жал скорпионов, которыми будто бы мучили Иисуса.

Прибывшие из стран Запада гости ни в коем случае не могли ходить по Иерусалиму самостоятельно. Они должны были соблюдать все установленные мамлюками ограничения, и от одного места к другому их водили францисканцы. С каждым годом все в большей степени гости подчинялись составленному для них ритуальному маршруту, ordo peregrinationis, – в некотором роде путеводителю. Со временем здесь появилась Дорога скорби и остановки Крестного пути.

Храм Гроба Господня по сей день сохраняет облик, приобретенный в XIV веке, и посещение его стало кульминационным пунктом «новой» традиции Дороги скорби (Via Dolorosa). Путь этот разделен остановками, напоминающими о последних страданиях Христа. Несколько последних остановок находятся не на улице, а внутри самого храма. Дорога скорби лишь условно соотносится с путем, описанным в Библии. Ее придумали средневековые паломники и их провожатые в основном как маршрут по Иерусалиму. Прогулка по Дороге скорби способствовала (и раньше, и сейчас) тому, чтобы туристы увидели город сквозь призму «идеального» – то есть лишь отчасти, с одной стороны.

В Святой земле ни один гость-христианин из стран Запада не мог избежать встречи с францисканцами. Харизматичный Франциск Ассизский (ум. 1226), основатель ордена, в начале XIII века посетил Святую землю с намерением проповедью обращать мусульман в истинную веру. Он добился аудиенции у самого султана [Мелек-эль-Камеля]. По многим свидетельствам, Франциск произвел на правителя [Египта] сильное впечатление – впрочем, не настолько сильное, чтобы тот отказался от ислама. В дальнейшем францисканцы приняли на себя заботы, связанные с обслуживанием паломников, и управляли этим туристическим бюро совместно с мамлюками. В 1320-х годах султан предоставил францисканцам ряд привилегий, что превратило их в представителей западного христианства в Святой земле. Они больше не ставили перед собой задачу отвоевать Святую землю, а только помогали европейцам, желавшим посетить места, где жил и умер Иисус. Францисканцы продавали паломникам брошюры, путеводители (иногда называемые процессионалами) с перечислением молитв, псалмов и индульгенций, которые можно было приобрести в Иерусалиме и Святой земле. Так, посредством текста, священный ландшафт становился «читаемым», в него можно было погрузиться посредством текста. Дорога скорби – яркий пример той навигации, на которую ориентировался путник в своих перемещениях, руководствуясь скорее памятью, чем собственно опытом.

Дорога скорби (ее формализовали лишь в конце XV в.) идет от северо-восточного внешнего угла Старого города на запад, мимо рынков (теперь это Мусульманский квартал) к храму Гроба Господня. Путь разделен «станциями» – в латинском значении слова: «места, где останавливаются, застывают без движения». Остановки Дороги скорби, как правило, невзрачные места на улице (они отмечены каменными табличками), однако гости наполняли их невидимым воочию, но реконструируемым мысленно нарративом. На каждой остановке гостям города предлагалось помолиться и получить прощение грехов – обычно полное, с освобождением от вины или пребывания в Чистилище. В наше время Первая остановка связана с судом Понтия Пилата над Иисусом, но в Средневековье маршрут, количество и смысловое содержание остановок еще не были определены. Следующие остановки (нужно идти в гору) отмечают испытания и унижения Иисуса. Дорога скорби неотвратимо влечет благочестивого туриста в недра города, погружает его в прошлое, чтобы вместо грязного, гнетущего средневекового города он оказался в декорациях библейского Иерусалима.

На самом деле, чтобы мысленно перенестись из большинства станций в какие-либо другие миры, паломнику требуется недюжинное воображение и способность подвергать видимую реальность творческой анахронизации. Хороший пример – Шестая остановка (примерно на 300 метров восточнее храма Гроба Господня): место, где жительница Иерусалима Вероника отерла лицо Иисуса, несшего крест. Лицо страдающего Христа отпечаталось на платке («нерукотворный образ», vera icon). Но в городской обстановке Шестая остановка ничуть не впечатляет. Улица здесь сужается и идет на подъем. В Средние века (и теперь) это был район лавок, мечетей и медресе. Место (прежде здесь стояла церковь крестоносцев, посвященная врачевателям и чудотворцам Косме и Дамиану) лишь с XV века связывается с Вероникой. Здесь установлен старый (однако ж не 2000-летней давности) камень с латинской надписью: «Шестая остановка, где благочестивая Вероника отерла платком лицо Христа». Скорее всего, его следует отнести к периоду позднего Средневековья. Большинству оказавшихся в Иерусалиме христиан приходилось вспомнить Европу – особенно знаменитый плат Вероники (его мы видели в соборе Святого Петра в Риме), – чтобы восстановить в уме библейскую сцену.

Дорога скорби начиналась от Елеонской горы (или вела к ней – множество паломников не придерживалось заведенного порядка), у подножия которой расположен Гефсиманский сад, где стражники схватили Иисуса. Елеонская гора – выжженный солнцем холм к востоку от Старого города – вырастает из Иосафатовой долины. Это речное русло, огибающее восточный и южный Иерусалим, является частью Кедронской долины, через которую лежит путь из Иерусалима в жаркую и пыльную Иудейскую пустыню. Иосафатова долина отделяет Иерусалим от пригородов и придает Елеонской горе внушительности, особенно если смотреть снизу. В долине никто не жил – и, скорее всего, здесь и нельзя жить. Из Библии долина известна как место, где сойдутся все народы на Божий суд: «Пусть воспрянут народы и низойдут в долину Иосафата; ибо там Я воссяду, чтобы судить все народы отовсюду» (Иоил. 3:12).

В долине находятся древние, но ошибочно атрибутированные захоронения последователей распространявшихся в этих местах религиозных традиций: самого Иосафата (теперь это захоронение называют могилой Авессалома), пророка Захарии и Симеона (сейчас просто могила Захарии), могила святого Иакова Младшего (ныне могила сына Хезира), а также – наиболее почитаемая в Средние века – Гробница Пресвятой Богородицы (глубоко в скале, по темной лестнице вниз) с возведенной сверху церковью.

В позднем Средневековье большинство гостей Иерусалима, начиная экскурсию по Елеонской горе, останавливались и дивились этим святыням. Тогда здесь росли масличные деревья (о них упоминают путешественники), и некоторые оливы относятся к этому периоду. Весьма вероятно, что масличные деревья в Гефсиманском саду посадили крестоносцы, приложившие много усилий для восстановления христианского ландшафта Святой земли.

Феликс Фабри оставил очаровательное описание своего посещения (в 1480-х гг.) «фермы в Гефсимании» и «веселого завтрака» со спутниками «под сенью масличных дерев». Также гора была усеяна еврейскими могилами: это место веками служило (и служит теперь) главным некрополем еврейской общины Иерусалима.

Взойти на Елеонскую гору нетрудно, и паломник может подняться сюда за 15–20 минут. Но гора изобилует не признанными официально святынями и диковинами. Прусский пилигрим Иоанн Полонер рассказывал, что в 1422 году на Елеонской горе он осмотрел несколько упомянутых в апокрифах святынь, например камни, на которые пролился кровавый пот страдающего Иисуса, и то место, где через реку Кедрон было переброшено дерево, из которого впоследствии изготовили Крест.

При восхождении пилигримы шли мимо церкви крестоносцев Доминус Флевит (где Иисус, как рассказывают, оплакал Иерусалим), многие останавливались и в подражание Иисусу рыдали, глядя на город.

На вершине Елеонской горы паломники посещали храм Вознесения. Здесь Иисус, как рассказывают, закончил свой путь и оставил земной Иерусалим ради небесного. В христианской традиции Христос – прообраз путешественника. Мы нередко застаем его в дороге – начиная с эпизода бегства вместе с семьей в Египет (Мф. 2). Он провел сорок дней в пустыне (Мф. 4), въехал на осле в Иерусалим (Мф. 21), прошествовал в Эммаус (Лк. 24) и, воскреснув, совершил свое последнее путешествие – вознесся на небо (Лк. 24:51; Ин. 3:13). Отсюда призыв к последователям Христа ощущать себя «пришельцами и странниками», идущими в небесный Иерусалим (1 Пет. 2:11). И здесь, у Елеонской горы, плато, на котором стоит Иерусалим, резко обрывается, переходя в безжизненную Иудейскую пустыню. Глядя на запад, видишь Иерусалим – хрестоматийный, открыточный вид, с церквями и башнями, поднимающимися над Куполом Скалы. На восток же открывается пустыня, странный вакуум, и где-то вдали блестит Мертвое море, самая низкая точка суши, а за ним Моавитские горы (теперь это территория Иордании). Это своего рода ось, стержень пейзажа, поэтому храм Вознесения представляется подходящим пунктом завершения экскурсии по Иерусалиму. Ведь если паломники-христиане участвовали в imitatio Christi, подражании Христу, то храм Вознесения – и их отправная точка тоже; путешественники измеряли путь в футах, они поднимались по ступеням Голгофы и шли Дорогой скорби, полагаясь на разум и чувства, по окровавленным следам Иисуса. Здесь, на месте храма Вознесения, их Христос сделал свой последний шаг.

Крестоносцы покинули часовню Вознесения на Елеонской горе в 1187 году, и к 1212 году она превратилась в мечеть. Это небольшое купольное сооружение периода крестоносцев, перестроенное мусульманами из сполий – разобранных христианских сооружений (камней кладки и элементов декора) того же времени. Вытеснение исламом христианства становилось осязаемым и наглядным.

Путеводитель Мандевиля (XIV в.) сообщает, что именно здесь стоял Иисус, «когда вознесся на небеса, и след Его левой ступни еще виден на камне». Таким образом, здесь Христос в последний раз предстал в обличье человека; паломники видели проявление не только божественной природы, но и человеческой – след голой человеческой ноги.

Мы нередко считаем отпечатки ног эфемерными, недолговечными, однако такой след всегда служит напоминанием о том, что здесь кто-то побывал прежде. Или, если выразиться иначе, эти следы нередко выступали очевидным доказательством принадлежности, былого владения, человеческого знания. Это было справедливо в случае храма Вознесения – оспариваемого христианами и мусульманами пункта на рубеже между Востоком и Западом, на дальней окраине «христианской Европы».

След Христа под Куполом Вознесения почитался по меньшей мере с VII века – тогда еще в византийской греческой церкви. Крестоносцы в XI веке часто перенимали местные обычаи (особенно их занимала человеческая природа Иисуса). Они построили Купол Вознесения и поместили отпечаток в мраморную башенку. Отпечаток стал объектом поклонения и паломничества. Как и крайняя плоть Иисуса, которой поклонялись во многих местах в Европе, отпечаток был реликвией первостепенной важности, ведь он указывал как на физическое присутствие, человеческое воплощение Христа, так и на вознесение Его воскресшего тела. Отпечатки множились. Их выставляли в церквях по всей Европе: в Арле, Пуатье, Вестминстере. Вестминстерская реликвия, преподнесенная Генрихом III в 1249 году, демонстрирует, как сакральная география Палестины «реимпортировалась» на Запад в ходе бесконечного обмена копиями и оригиналами, памятниками и сувенирами.

Отпечаток крестоносцев перенесли в мечеть Аль-Акса на Храмовой горе. Купол Вознесения остался мечетью, но неофициально был возвращен христианам, и его посещало большинство приезжавших в Иерусалим европейских путешественников. Бурхард Сионский в 1280-х годах упоминал камень со следами ступней Христа, которые можно было осязать, «но не увидеть». Любопытно, что к 1350-м годам под Куполом появились новые следы. Паломники рассказывали, что они видели разные версии следа: одних уверяли, что перед ними отпечаток левой ноги Иисуса, других – что правой, а третьих – и правой, и левой. Ожье д’Англюр в 1395 году видел под Куполом квадратный камень с отпечатком правой ноги, а за колонной еще один – с отпечатком левой. Иоанн Полонер в 1422 году видел камень христиан с отпечатком левой ступни (длиною в «ладонь и две фаланги среднего пальца»). Набожные же мусульмане, по его словам, почитали другой камень. Приезжавший в 1450-х годах Ричард Линкольнский описывает «старый храм» на месте, где вознесся Христос и где «можно увидеть на камне отпечатки ног», и прибавляет, что ему пришлось уплатить за вход два шиллинга. Другие пилигримы упоминали совсем другой отпечаток – будто бы правой ступни Христа, в доме Симона Прокаженного (Мф. 26:6) в Вифании, близ Купола Вознесения. Третьи утверждали, что на твердых камнях вымостки у Золотых ворот видели следы копыт осла, на котором Иисус въехал в Иерусалим. Паломники буквально (пусть в археологическом отношении это и сомнительно) шли по следам библейских событий, по камням, несшим на себе отпечаток истории. В какой-то момент под Куполом Вознесения появился новый след, и эту реликвию (отдаленно напоминающее след ноги углубление в мягкой на вид мраморной плите) теперь можно увидеть в мечети.

Здесь, у Купола Вознесения, не только суетливый город оборачивается безжизненной пустыней, но и само путешествие как таковое становится избыточными по отношению к потребностям религиозного характера. Пилигрим мог закончить паломничество здесь. Если вояж в Иерусалим – наилучшее путешествие для исцеления души, то зачем ехать дальше на восток?

На другой стороне Елеонской горы целеустремленные паломники могли, при желании, совершить экскурсии в пустыню, в места более труднодоступные, но не менее важные – в деревни Вифания и Виффагия; а дальше находились гора Каранталь (где искушаемый сатаной Иисус, как говорят, провел сорок дней и ночей), Мертвое море и остатки Содома и Гоморры, река Иордан и место крещения Иисуса. Впрочем, не все паломники стремились пройти по этим сложным маршрутам. Многие покупали в Иерусалиме сувениры, например кусок ленты или пергамента длиной со ступню Христа или с Его Гроб, или деревянный посох, как у Моисея, или четки из древесины оливы (выросшей на священной земле), или верблюжью шерсть, или ярко раскрашенное восковое распятие. Генрих Болингброк, граф Дерби (мы застали его в Лондоне за сборами) отправился из Яффы в Рамлу и Иерусалим. Его отряд купил восковых свечей, и Генрих пожертвовал шесть дукатов в храме Гроба Господня, и похоже, что сразу после этого они пустились в обратный путь, проведя в святом городе очень немного времени перед возвращением на Кипр, а после на Родос.

Мамлюки совершенно не желали, чтобы христианские паломничества превращались в географические экспедиции, в ходе которых путешественники открывают новые земли. Фламандский дипломат Жильбер де Ланнуа (Гильбер де Ланноа), готовя в 1422 году доклад о Египте и Сирии для английского короля Генриха V, отметил, что султан запрещает христианам ездить из Святой земли в Индию по Красному морю. Скорее всего, он опасался, что путешественники-христиане заключат союз с другими правителями, например с пресвитером Иоанном, где бы тот ни жил. И все же некоторые путешественники испытывали соблазн пойти дальше, к фантастическим народам, землям и диковинам. Человек мог превратиться из пилигрима в туриста, оставить жесткую логику паломничества ради чего-то более вольного и менее регламентированного, странного. В некоторых случаях Иерусалимом странствия не заканчивались, поездка туда лишь раззадоривала, и человек отправлялся дальше, повинуясь зову вполне земного желания узнавать о незнакомом мире больше, больше и больше.

К югу от Святой земли, за Египтом, лежит огромная страна, соединенная со Средиземноморьем долиной реки Нил. Далекая Эфиопия была почти отрезана от Европы пустынями, непреодолимыми расстояниями и землями под управлением враждебных мусульман. Исторически сложилось так, что средневековая Эфиопия – христианское государство, значительная доля населения которого исповедовала ислам, – находилась в осаде, но иногда прибегала и к завоеваниям.

Это царство, соперничавшее за контроль над Африканским Рогом с мусульманскими султанатами, располагалось на плато, простирающемся с севера на юг, от архипелага Дахлак (в Красном море) до озера Шалла (в Рифтовой долине). Эфиопская церковь, основанная в IV веке и объединившаяся с коптской церковью, возвела по всей стране богато украшенные зальные храмы. Отметим уникальные сооружения (XIII в.) Лалибэлы, «Нового Иерусалима», – комплекса из одиннадцати высеченных в скале храмов. В Лалибэле есть собственные Голгофа и гора Синай. Комплекс в Лалибэле, возможно, появился после захвата Иерусалима (1187) мусульманами, когда доступ туда оказался еще более затруднен. Паломничество в Лалибэлу было для христиан средневековой Эфиопии обязательным. Эфиопские общины существовали в Иерусалиме, Египте и на Кипре, где у европейцев было больше всего возможностей вступить в контакт с ними.

Границы Эфиопии, однако, в сознании европейцев не были четко определены, а само это название относилось к большей части Африки. Согласно распространенному представлению, Эфиопия простиралась от Атласских гор до пределов Египта, от Атлантического океана до Красного моря. Африка поражала европейцев своей величиной и в силу этого представлялась заведомо непостижимой. На знаменитой карте (ок. 1450) венецианца фра Мауро, монаха и картографа, Эфиопия и связанное с ней царство Абиссиния (Abassia) занимают почти половину материка, от южной до северо-западной оконечности Африки.

Мартин Бехайм, отправленный в 1484 году португальским королем «на поиски» Эфиопии, обогнул Западную Африку и обнаружил «иной мир», еще неизвестный европейцам, вблизи побережья современных Габона и Анголы. Но менее десятилетия спустя, когда Бехайм взялся за изготовление глобуса, при описании Эфиопии он решил положиться на сведения Птолемея и Марко Поло и показал «императора Абассии» на троне со стоящими рядом на коленях подданными. Народ этого государя – христиане, гласит надпись на глобусе, «и торгуют они золотом и слоновой костью».

Эфиопия долго считалась родиной людей прекрасных (или ужасных). Гомер называет эфиопов теми, кто населяет «крайние части земли… где Гиперион заходит и где он поутру восходит»[36]. В 1350-х годах Мандевиль в своем путеводителе указал, что на юге «огромной» Эфиопии (от греч. Αιθίοπας – «обожженный солнцем») обитают «совершенно черные» люди. Как и многие средневековые авторы, Мандевиль считал географию фундаментально связанной с физиологией, и, судя по тому, что эфиопов определяли по цвету их кожи, предполагалось, что этот цвет – следствие их жизни в жаркой зоне планеты. Мандевиль, кроме того, утверждает, что в Эфиопии живут сциоподы – люди всего с одной ступней, очень большой, способные скакать с поразительным проворством. Сциоподы пользуются своей ступней и как подобием парасоля, спасаясь в тени от зноя, которым пышет сверкающее солнце эфиопского неба. Иные утверждают, что Эфиопию населяют гуманоиды артабатиты (artabatitae или archapites), бродящие на манер диких животных и способные лишь ползать или же бегать на четвереньках.

Мандевиль утверждал, что в Эфиопии есть источник, из которого днем течет нестерпимо холодная вода, а ночью – нестерпимо горячая. Природа этой страны как бы вывернута наизнанку, она диковинная, странная – и все же узнаваемая. Вся проточная вода в Эфиопии «мутная и солоноватая». Из-за сильного зноя у людей почти нет аппетита, они быстро пьянеют и страдают дизентерией. «Живут они недолго», – заключает Мандевиль.

Рельеф местности, питьевая вода, странные обычаи и переменчивая погода – вот что постоянно на уме у путешественника. Эфиопия также известна в Европе как родина «эфиопского волка» – зверя с пестрой гривой, способного «прыгать так высоко, будто он обладает крыльями». В Эфиопии же, где круглый год страшная жара, рождаются драконы. Отсюда происходит и дьявольская гиена – зверь злобный, опасный, который, по слухам, питается падалью и умеет подражать человеческому голосу, чтобы заманивать людей на смерть.

И все же европейской религиозной культуре знакома и более привлекательная Эфиопия – место христианской благодати, христианского наследия. Отсюда в Иерусалим к Соломону пришла царица Савская «с весьма большим богатством: верблюды навьючены были благовониями и великим множеством золота и драгоценными камнями» (3 Цар. 10:2). Средневековые апокрифы о трех волхвах, явившихся к новорожденному Иисусу, упоминали, что один из этих мудрецов был из Эфиопии. Темнокожего волхва, сделавшегося важным элементом европейской системы религиозных образов, часто изображали молодым и стоящим дальше от яслей с младенцем, чем остальные; он был представителем Африканского материка – малознакомого, отдаленного и при этом составляющего неотъемлемую часть христианской ойкумены. Кроме того, с начала XIV века Эфиопия считалась владением легендарного пресвитера («священника») Иоанна – могущественного (и вымышленного) христианского государя, который, как надеялись европейские правители, окажет им поддержку в борьбе с неверными. Картограф фра Мауро упоминает, что пресвитер Иоанн главенствует над 120 государями, у него огромная власть и под его началом почти бесконечное множество народов. Большинство европейцев, участвовавших в процессе генерирования представлений об Эфиопии, сами там не были; их скорее интересовало место, которое является хранилищем мифов, легенд и слухов и которое в общих чертах соответствует версии мира, способного одновременно вызывать удивление и являть собой моральный урок. И все же, несмотря на всю свою феноменальную странность, к XIV веку Эфиопия сделалась весьма желанным пунктом назначения религиозных, дипломатических и торговых миссий европейцев. Где бы она ни находилась на самом деле, земля эта стала своего рода точкой схода, где древние выдумки невозможно было отделить от политической действительности; невероятная страна, одновременно опасная и благочестивая, скудная и изобильная, далекая и близкая.

Теперь мы отклонимся от маршрута и совершим поездку в Эфиопию вместе с редкими путешественниками Средневековья, ездившими туда (или утверждавшими, что ездили) и описавшими этот опыт.

Примерно в середине 1340-х годов францисканец средних лет (мы не знаем ни его имени, ни деталей биографии) покинул свой монастырь в королевстве Кастилия, объехал «все королевства, земли и владения, какие только есть в мире», и описал это замечательное путешествие в «Книге знания» (Book of Knowledge). Согласно запискам Испанского францисканца, его странствия начались в Испании. Он посетил Францию, Германию, Данию, Швецию, Норвегию и объехал Британские острова.

Складывается впечатление, что первую часть своего путешествия, относящуюся к Европе, Испанский францисканец проделал только в голове: здесь мало сведений местного характера, приведены в основном испанизированные топонимы (Artuz вместо датского Орхуса, Estocol вместо Стокгольма и Guinsa вместо английского Виндзора) и присутствуют рисунки гербов и флагов каждой области. По сути, это общий гербовник Европы. Скорее всего, Испанский францисканец почерпнул сведения (отчасти или целиком) об этих землях из карт и книг, а не из собственных, непосредственных наблюдений.

Рассказ становится куда оживленнее и подробнее, когда Испанский францисканец покидает Европу и отправляется в Африку. После Италии и Святой земли он путешествовал по Египту и северному побережью Африки, побывал в Бенгази и Сирте (совр. Ливия), Сусе (совр. Тунис) и Сеуте (совр. Испания). В конце концов он приехал в «весьма старый» марокканский город Агмат – важную факторию берберов и прежнюю (при Альморавидах) столицу мусульманского берберского государства, в которое входило и Марокко. Процветавший тогда Агмат (теперь он заброшен) представлял собой город с мусульманско-еврейским населением, за красивыми кирпичными стенами, с монетным двором и большим дворцом. Агмат стоял в цветущей долине реки Урика (которая является ключевым перевалом через красные земли Атласских гор). Стаи макак с крошечными мордочками скакали среди деревьев, питаемых живительным воздухом долины. Путешественники, купцы и мудрецы брели порой узкими стежками (иногда над пропастью), порой широкими тропами между обломками лавы, порой, будто в тисках, между сходящимися скалами, порой вдоль сверкающих речных потоков с зелеными берегами.

В Агмате Испанский францисканец узнал о могиле Мухаммада ибн Аббада аль-Мутамида (эмира Севильи, изгнанного в 1091 году, когда Альморавиды захватили его государство). Испанский францисканец столкнулся с Атласскими горами с их опасными перевалами и соединил марокканский пейзаж с историей берберов-Альмохадов. Францисканец счел область Атласских гор «хорошо обеспеченной провизией и водой, однако очень холодной», а ее население – людьми «очень честными и достойными».

Далее он отправился на panfilo, небольшой двухмачтовой галее, вдоль залитого солнцем побережья Южного Марокко – «пустынной земли с обитающими на берегу дурными, жестокими людьми». Еще южнее, у мыса Бохадор (Буджур), ему повстречались иудеи и мавры. Также он видел золото, отправляемое на верблюде гвинейскому правителю. Это описание настолько необычно и подробно, что соблазнительно предположить, что автор в самом деле предпринял это путешествие.

После Марокко Испанский францисканец отправился дальше, и благодаря ему мы располагаем некоторыми из первых свидетельств об островах, лежащих в Атлантическом океане западнее Африки: Канарских, Азорских и островах Мадейры. В ту эпоху на европейских навигационных картах их, как правило, не изображали, но арабским географам они были хорошо знакомы. Испанский францисканец отправился на остров Грасьоса, потом на Лансароте, Лобос, Роке-дель-Эсте и Тенерифе. Он упоминает еще десятки островов в Атлантическом океане (в том числе Мадейру), однако уверенности в том, что он их в самом деле посещал, нет.

Несмотря на проблески правдоподобия, в своем рассказе о путешествии по Африке Испанский францисканец воспроизводит свойственные средневековым европейским сочинениям выдумки об этом материке. Он утверждает, например, что в области Сенегал, где протекает легендарная Рио-де-Оро, «Золотая река», обитают муравьи величиной с кошку. Они якобы сооружают муравейники, из которых можно добыть золото. Здесь Испанский францисканец просто повторяет древнеевропейский миф об острове Орель, где муравьи величиной с собаку днями напролет собирают золото в огромную кучу.

Близ Нила Испанский францисканец встретил генуэзских купцов, в давние времена получивших от египетских султанов право вести торговлю на всем протяжении реки. Здесь, по его словам, он наблюдал торговлю слоновыми бивнями («зубами»). Вскоре Испанский францисканец попал в «очень жаркую» область с «очень высокими горами», которые называет иногда Лунными, а иногда – Золотыми. По-видимому, сочинитель подразумевает мифическую горную цепь Конг, отделяющую западное побережье Африки от внутренних районов. Горы Конг (за которыми, как считалось, находится исток Белого Нила) упоминаются во многих рассказах, присутствуют на многих картах (до самого XIX века), при этом существуют лишь в воображении картографов и путешественников. Как бы то ни было, Испанский францисканец вторгся на территорию мифов и принялся описывать координаты земного рая, который и до него нередко помещали далеко на юге, «ниже» внутренних районов Африки. В поселении, названном им Graçiona, Испанский францисканец нашел представителей христианского государства, населенного «неграми… людьми разумными, большого ума, обладающими понятием и знанием». Пьют они «превосходную» пресную воду, текущую из земного рая, с южного полюса. А правит там Preste Juan, пресвитер Иоанн, патриарх Нубии и Эфиопии.

Испанский францисканец одним из первых поместил пресвитера Иоанна в Африке. По его словам, это правитель христианского государства со столицей в городе Малса (Malsa), на берегах африканской реки «Евфрат». Испанский францисканец описывает флаг пресвитера Иоанна: белое полотнище с черным крестом и золотым епископским посохом (на обеих сторонах), символизирующим его власть над соседними христианскими государствами Грасиона (Graçiona) и Магдасор (Magdasor). Монах не приводит описание Малсы; на средневековых изображениях Иоанн в горном пейзаже восседает среди шатров на роскошном резном троне. По-видимому, здесь Испанский францисканец соединил (или просто перепутал) слово (из западноафриканского языка мандинка) mansa, то есть «правитель», с названием мусульманского государства Мали и фантазиями европейцев об Эфиопии пресвитера Иоанна.

В Малсе Испанский францисканец наблюдал чудеса всякий день – или хотя бы слышал о них. Местные жители и «мудрецы» рассказывали ему, что вблизи располагается земной рай, опоясанный горами настолько высокими, что они едва не касаются луны. Горы те омывает большое море, и в нем берут начало четыре упомянутые в Книге Бытия (2:13) реки, текущие из Эдема (Тигр, Евфрат, Гихон и Фисон) и снабжающие водой Нубию и Эфиопию. Испанскому францисканцу объяснили, что эти реки настолько шумны и бурны, что живущие поблизости люди глухи, и что ничего живое в горах не умирает и не разлагается. Монаху сообщили также, что с одной стороны гор всегда светло, с другой же – всегда темно, ибо горы те расположены ровно на «горизонте», как бы на своего рода экваторе. Тут надо заметить, что эти сведения заимствованы из европейских текстов – и выданы за свидетельства очевидцев.

Явная уверенность Испанского францисканца в существовании пресвитера Иоанна отражает популярное в Европе в позднем Средневековье представление о расположенном за Египтом христианском государстве, и это представление накладывается на знания о настоящей Эфиопии. С XII века Иоанн считался загадочным и могущественным христианским государем, прямым потомком африканского волхва, правившего где-то на Востоке, например в Сирии или Индии. На глобусе Бехайма Иоанн появляется по меньшей мере дважды – в Восточной Азии и в Африке, в Южном полушарии, что отражает сомнения относительно того, кто же он все-таки и где живет. Европейцы, примерно со времени Испанского францисканца начавшие ездить в большом количестве в Африку южнее Египта, как правило, помещали Иоанна в Эфиопии. Некоторые утверждали, что управляет он землями обширными, хорошо обустроенными, что в его владениях находится исток Нила и, следовательно, он может перекрыть важнейшую реку арабского мира.

Примерно с 1400 года европейские путешественники озаботились установлением контактов с пресвитером Иоанном на предмет заключения союза и приобщения к сокровищам и удовольствиям его дивной империи.

В 1431 году в константинопольском пригороде Пере Бертрандон де ла Брокьер встретил человека по имени Петр (Pietre) из Неаполя. Этот Петр был агентом в Константинополе эфиопского правителя Такла-Марьям (правил в 1440–1443 гг.) из христианской Соломоновой династии, якобы восходящей к царю Соломону и царице Савской. Петр рассказал Бертрандону, что он женился в стране пресвитера Иоанна, и звал туда Бертрандона. Тот отнесся к услышанному со скепсисом и много расспрашивал о пресвитере и его землях.

Неаполитанец поведал, что Эфиопия лежит за морем, в пятнадцати днях пути по Нилу, и что народ тамошний готов примкнуть к западному союзу против турок. Петр смог еще много чего рассказать. Пресвитер Иоанн – добрый христианин, подчиняется римской церкви, однако мессу служит по обычаю греков. Во время выездов перед Иоанном несут распятие. Он управляет огромной территорией и способен собрать четырехмиллионное войско. Эфиопы очень высоки ростом, а их кожа «ни черна, ни бела, а красновато-коричневая». Они «добродетельны и мудры» и непрерывно враждуют с восточными соседями во главе с государем по имени Хинемахин (Chinemachin), которого называют великим ханом. В Эфиопии вдоволь золота и имбиря. Там самые высокие в мире горы. В той земле множество диковинных зверей: львы, слоны, жирафы, а также гориллы («как человек, но с хвостом в два с половиной фута – наполовину черным, наполовину белым»). Упоминались также и девяностометровые змеи с телом толщиной в корабельную мачту.

Но пресвитеру Иоанну, постоянно воевавшему с Хинемахином, недоставало флота и судостроителей, и он послал неаполитанца Петра в Константинополь с поручением найти тех, кто сумеет построить для него корабли. Так Бертрандон узнал о стране пресвитера Иоанна. Он отнесся к услышанному скептически: «Не знаю, сказал ли он правду. Я просто передаю и не ручаюсь за истинность». Путешественник часто имеет дело с подобными не поддающимися проверке слухами. В Эфиопию, чтобы проверить, правду ли он услышал, Бертрандон не поехал.

Встреча Бертрандона с Петром – пример того, как европейцы на протяжении столетий описывали Эфиопию, которая была и реальной, и вымышленной одновременно, и саму Африку как существовавшую не для глубокого, достоверного познания, а для поверхностного знакомства. Европейцы утверждают, что бывали во дворце правителя, представлялись ему, встречали его подданных, и все же их рассказы по большей части выдумки.

В 1480 году Баттиста из Имолы предпринял необычное путешествие в Эфиопию. Монах-францисканец из городка Имолы близ Болоньи был весьма скромным человеком. Он выехал из Иерусалима вместе с собратом Джованни из Калабрии. Монахов-миссионеров с письмами и дарами послал Джованни Томазелли, настоятель францисканского монастыря в Иерусалиме, чтобы установить контакты с эфиопами и «наставить их в истинной католической вере» («вернуть заблудшую овцу в стадо»). Вернувшись в 1483 году в Иерусалим, Баттиста рассказал о пережитом, а другой монах-итальянец, Франческо Сурьяно (ум. 1529), изложил эти впечатления в «Трактате о Святой земле [и Востоке]» (Treatise on the Holy Land).

Из рассказа Баттисты видно, насколько непредсказуемы обстоятельства. Так, посольству пришлось остаться на месяц в египетском городе Накада, на западном берегу Нила, поскольку «дороги были ненадежны»[37] (можно предположить, что речь идет о военных действиях или бандах разбойников). В конце концов, когда Баттиста достиг порта Суакин (поразившего его роскошными домами, построенными из кораллов) на Красном море (совр. Судан), ему по местному обычаю пришлось одарить правителя: тот получил пестрые ковры, немного темной ткани и пять кусков мыла. К тому времени, когда Баттиста достиг Эфиопии – «земель пресвитера Иоанна», он был уже полужив. Столкнувшийся с незнакомой политической системой Баттиста отметил, что некоторые города, населенные представителями одной группы, признают сюзеренитет другой и что «все предводители в той стране называют себя “солданами”, сиречь правителями». Эфиопский губернатор Сираве дал послам коров, баранов и проводника до границы своей области, но Баттисте пришлось тратить без счета деньги в каждом из подчиненных этому наместнику городов. Изнуренного верблюда пришлось продать. Вместо него Баттиста взял мула, более уместного ввиду начавшихся ливней. В селении Окхи-Афадж, на Ниле, посольство задержало сильное наводнение, вызванное проливными ливнями.

Местные проблемы – погода, усобицы, политика – непредсказуемо вмешиваются в планы путешественников, которые словно во сне бредут по пережившим разные напасти областям и смутно представляют себе, что происходит. В путешествии Баттисте показали церковь, где незадолго до того похоронили государя, к которому ехало посольство. (Баэда-Марьям I умер в 1478 г.) В конце концов Баттиста явился ко «двору великого короля пресвитера Иоанна» в Бараре (эфиопская столица XV в., стоявшая на высокой, холодной и неудобной вершине, изобилующей источниками). Затем он принялся ждать аудиенции у малолетнего монарха Эскендера (тронное имя Квестантинос II; 1471–1494).

Мы не знаем, удостоился ли Баттиста все же аудиенции, но при дворе он нашел множество европейцев: венецианцев и неаполитанцев, бургундцев и каталонцев (и некоторые провели в Эфиопии больше 25 лет). Здесь жили люди, семьи которых Баттиста хорошо знал, – в том числе венецианский художник Никколо Бранкалеоне (ок. 1460 – ок. 1526). В некотором отношении то был дом вдали от дома, далекая и странным образом знакомая страна. В церкви [Генет Джориос, то есть Святого Георгия] Баттиста, к своему удивлению, нашел «большой красивый орган итальянской работы»[38]. Европейцы при дворе «пресвитера» объяснили Баттисте, что искали в этих странных землях «сокровища и драгоценные камни»[39], а правитель не позволил им уехать. И все же им пришлось по душе учтивое обращение при дворе и царские подарки (соответствовавшие рангу каждого). Европейцы объяснили Баттисте, что живут в домах из глины и тростника. Золота в стране пресвитера Иоанна в изобилии, но хлеба и вина не хватает. Страна густо населена. Ее жители тупы, «грубы и неотесанны», «у них множество вшей», это «слабые люди, недеятельные и вялые, но гордые», и притом ревностные христиане. Баттисте рассказали о государстве пресвитера Иоанна гораздо больше этого, но пылкий помощник Сурьяно этого не записал «из опасения наскучить читателям» и желания поскорее вернуться к духовным вопросам – главному своему предмету. Он выказал достаточно любопытства и переключил внимание на Бога.

Баттиста же был не только монахом, но и посланцем. Во второй раз его отправили из Иерусалима в Эфиопию в 1484 году. Он вез письмо нового аббата Паоло да Каннето, адресованное лично Эскендеру. Каннето призывал коптскую церковь объединиться с римско-католической, и скорее, «поскольку промедление опасно». Мы не знаем, дошло ли это письмо до эфиопского правителя, помогли ли итальянским монахам установить контакт с эфиопским двором.

Почти все ездившие в Эфиопию или заявлявшие, что там побывали, подтверждают: пресвитер Иоанн существует. И Испанский францисканец (1350), и Петр из Неаполя (1431), и Баттиста из Имолы (ок. 1480–1481) считали, что они посетили его государство. Для средневековых европейцев пресвитер Иоанн находился и везде, и нигде, и его государство, даже соотносимое с Эфиопией, часто называли ошибочно «Индией». Разумеется, Эфиопия была где-то (не нигде и не где угодно), но в воображении европейцев оставалась очень смутно оконтуренной. Эфиопия пресвитера Иоанна – далекая и досягаемая, чуждая и привлекательная – страна европейских грез. Это была Африка, но адаптированная к представлениям о мире европейцев и христиан. «Пресвитер Иоанн» превратился в обобщающее понятие «правитель Эфиопии» – таков был способ признать эту страну, не увидев ее. Европейские путешественники посещали христианскую Эфиопию, и на их впечатления наслаивались давние фантазии о пресвитере Иоанне. Ожидание чуда и экзотичность возникали наряду с впечатлением, что Эфиопия – открытое для влияния христианское государство, просто дожидающееся иностранной эксплуатации.

Летом 1402 года эфиопский император Давит I (Dawit I) (ум. 1413) отправил в Венецию посольство с дарами (в том числе с четырьмя живыми леопардами, гигантскими жемчужинами и ароматическими смолами). Но в венецианских документах об этом посольстве Давит называется пресвитером Иоанном (Prestozane, Prete Jane). Посланники Давита (его венецианцы во время визита именовали «пресвитером Иоанном») вернулись в Эфиопию с предметами роскоши, а также в сопровождении венецианских ремесленников и художников. Хотя при эфиопском дворе определенно жили ремесленники и художники из Италии и других стран Европы, попытки европейцев вовлечь «пресвитера Иоанна» в свою антиисламскую коалицию, по-видимому, большого успеха не имели.

Известно, что настоящей Эфиопией правил не пресвитер Иоанн и что эфиопские послы, монахи и паломники посещали Иерусалим, Рим, Венецию и так далее. Что эфиопы вообще часто отправляли в Европу посольства и временами сами фантазировали о европейском государе, который избавит их от врагов. В 1479 году папа Сикст IV открыл гостиницу для эфиопских паломников при коптской церкви Санто-Стефано-дельи-Абиссини на Ватиканском холме, в нескольких шагах от собора Святого Петра.

Представления средневековых европейцев об Эфиопии – это уменьшенная модель их представлений о целом мире: глобус есть предназначенная развлечь зрителя коллекция рассказов, полуправды и фантазий, воплощенная в жизнь география на основе литературного вымысла, а не фактов ландшафта. А мы тем временем возвращаемся на основной маршрут из Эфиопии и Иерусалима – на восток, к чудесам Азии.

Иоганн Шильтбергер объездил – в качестве раба, воина, пленного, паломника и наемника – большую часть территории Ближнего и Среднего Востока, повидав и безводные пустыни, и города с минаретами. Но он так и не увидел места, о котором столько слышал: Ястребиный замок.

Шильтбергер родился в 1380 году в баварском городке, в знатной семье. Шестнадцатилетним он отправился воевать с османами в составе свиты Леонгарда Рихардингера. Очень быстро Шильтбергер угодил в жестокий бой [под Никополем], где Рихардингер погиб, а его самого ранили – и он попал в плен. Тридцать один год Шильтбергер провел (то просто пленным, то выполняя обязанности слуги) сначала при войске турецкого султана, а после у Тимуридов, чьи владения простирались по всей Центральной Азии – от Алеппо на западе до Герата, Самарканда и Ташкента на востоке. Еще позднее Шильтбергер служил у монгольского принца Чокре (Чакре) в Армении и Сибири. В конце концов в грузинском порту Батуми он сбежал, пересек Черное море и через Константинополь вернулся в 1427 году в Баварию. Там Шильтбергер написал о своих приключениях и о том, что ему довелось испытать.

Иоганн Шильтбергер был человеком практичным, гибким и любознательным и, даже находясь в плену, пользовался возможностями повидать мир. Он стал примечать удивительные явления всюду, где оказывался. Во время осады портового города Самсуна на северном побережье Турции Шильтбергер видел «такое огромное количество змей и ужей, что город был окружен ими на протяжении мили»[40], причем иные рептилии выползли из моря, а иные – из лесов. Змеи эти не причиняли вреда ни людям, ни скоту [ «и девять дней это скопище змей оставалось совершенно спокойным, а на десятый началась между ними борьба»]. На одиннадцатый день «морские змеи были вынуждены отступить перед лесными»[41], и люди собрали и закопали 8000 мертвых змей. Турецкий султан усмотрел в том, «что верх взяли лесные змеи, добрый знак… Он, как владетель прибрежного края, должен был также с помощью бога сделаться обладателем моря»[42].

Шильтбергер писал, что [воины Тамерлана] после одной битвы в Киликии увели в плен 9000 девиц. Он видел слонов, «приученных к сражениям, причем на каждом была навьючена башня, в которую помещалось десять вооруженных людей»[43]. Он наблюдал разрушение целых городов и видел живых людей, горевавших на руинах своих жилищ. В пустыне он встречал местных жителей, располагавших почти бесконечным запасом пряностей, но не имевших скота и почти не имевших воды. Он видел государей, менявших целые области на золото и драгоценные камни. Он видел вдовую татарскую принцессу со свитой из 4000 девиц, и все они не хуже мужчин умели скакать на коне и стрелять из лука. В Исфахане, городе с изящными мостами, арками и тенистыми окрестностями, Шильтбергер видел отрезанные у 12 000 лучников большие пальцы и пирамиду, сложенную из черепов тысяч убитых детей горожан (кастильский посол Клавихо в Дамгане, восточнее Тегерана, осматривал подобное сооружение из черепов туркмен).

Но Шильтбергер, пусть и повидавший такое, чего не видел ни один баварец, стремился к Ястребиному замку. Говорили, будто тот находится недалеко от Трапезунда (Трабзона), или где-то еще на побережье, в землях владетелей Корикоса, или, возможно, глубоко на территории Армении с ее многочисленными княжествами, которые столь неохотно открывают свои тайны. Все рассказывали о Ястребином замке, а Шильтбергер в юности даже читал о нем, поэтому нанял проводника. Тот повел Шильтбергера тайными тропами по густым лесам и обожженным солнцем холмам непривычной формы к горе, на которой стоял Ястребиный замок – если верить проводнику, утверждавшему, что это был именно он.

Здесь, как говорили, жила принцесса, прекраснейшая в мире девушка. Мужчины считали ее отчасти богиней, отчасти соблазнительницей. Она была стройна, как горностай, брови имела тонкие, дугой, а уста сладкие, как мед. Рассказывали, что в том дворце принцесса живет одна и компанию ей составляет только ястреб-перепелятник. Птица сидела, вцепившись желтыми когтями в украшенный ониксом ореховый шест. Казалось, яркие и зоркие глаза никогда, ни на мгновение не закрывались. Ястреб источал свет знания и мудрости. Раз в день он слетал с шеста и принимался усердно истреблять вредителей, насекомых и дичь, очищая таким образом замок своей госпожи.

Принцесса, несмотря на манеры соблазнительницы и привычку носить нескромный наряд, хранила девство и была набожной христианкой. Она ждала того отважного рыцаря, который сумеет пребывать в бдении три дня и три ночи. Если это ему удастся, он сможет попросить у принцессы все, что захочет, – если это не противно чести.

Один армянский принц выдержал бдение. Через трое суток его качало, мочевой пузырь едва не лопался, а колени тряслись, как молочный пудинг. Принцесса поздравила его и спросила, с каким честным намерением он явился. Принц ответил, что он желает сделать ее своей женой. Но когда принц это произносил, его охватило сильное желание обладать принцессой, что немедленно стало очевидным. Принцесса, взглянув на гульфик собеседника, распознала его нечистые помыслы и прогнала, осыпав оскорблениями и прокляв вместе со всем его родом.

Ястребиный замок остался неоскверненным и продолжал разоблачать растленные помыслы являвшихся туда мужчин. Принцесса, как и ее верный ястреб, очищала мир.

Иоганн Шильтбергер, которого привел сюда проводник, смотрел на стены крепости с массивными воротами и непреодолимой подъемной решеткой. Издали он, возможно, даже разглядел красивый замок с изящными шпилями, розовой черепицей, десятками стройных дымовых труб, золочеными флеронами и медными флюгерами, ажурными сводчатыми окнами, стрельчатыми арками и будто парящими в воздухе колоннадами. Возможно, то и был мираж. Ворота были заперты, и никого, похоже, там не было: ни принцессы, ни ястреба. Все впустую.

Местные [греческие] священники утверждали, что все это козни дьявола. И путешественники повернули назад. Проводник, пообещавший показать замок Шильтбергеру, взял у него деньги и вскоре исчез.

К сожалению, мы отклонились от пути: от Иерусалима отправились вместо востока на северо-запад. Нас увлекли рассказы о ястребах, девицах и похотливых рыцарях. Именно это, говорят, случается с путешественниками: люди неосторожные блуждают, отвлекаются и обнаруживают, что заблудились. А ведь потеряться в путешествии почти столь же плохо, как заскучать. И поскольку Ястребиный замок находится не на пути куда-нибудь, можно сойти с маршрута и отправиться вместе с Шильтбергером в никуда, а не по «шелковым путям», как мы намеревались.

То, что мы теперь называем «шелковым путем» (понятие преимущественно XII в.), – не один маршрут, а множество. Вернее говорить о шелковых путях, сухопутных и морских, тянущихся и с востока на запад Евразии, и из Египта в Китай, и из Турции в Индию. И не только шелковых. Этими маршрутами везли и многое другое: пряности для фармацевтов и поваров, драгоценные камни, напитки, животных. Сохранились многочисленные записи об обмене мехами и кожами, драгоценностями, красителями, жиром, мылом, маслами, вином, серой, рисом, квасцами, сахаром, керамикой, янтарем, ртутью, хной и икрой. Товары по «шелковым путям» перемещались с востока на запад, с запада на восток: в Азию везли, например, английскую и шотландскую шерсть, французскую мануфактуру, итальянские металлические изделия и стекло. «Шелковые пути» были средством обмена между людьми – посредством миссионерства, работорговли, секс-индустрии и гостиничного бизнеса.

Около 1300 года «шелковые пути» опутывали уже огромную территорию и превратились в сложную сеть, покрывающую и Европу, и Азию. Издавались путеводители для купцов на итальянском и каталанском языках. Примером может служить сочинение «Руководство по торговле» (Pratica della mercatura, ок. 1340) флорентийского купца Франческо Бальдуччи Пеголотти. Его справочник предназначен для европейцев (особенно из растущих торговых городов наподобие Флоренции), желающих вести дела на Востоке. «Руководство…» Пеголотти – прямой предок современных справочников для деловых людей, авторы которых уделяют внимание в первую очередь адаптации к зарубежным рынкам, а не разного рода диковинным достопримечательностям или религиозным вопросам.

Точную биографию Пеголотти восстановить трудно, однако известно, что большую часть жизни он был связан с крупной флорентийской торгово-финансовой компанией «Барди». В начале XIV века Пеголотти отправился в Антверпен с заданием добиться для флорентинцев привилегий, а после провел несколько лет в Лондоне. Там он возглавил английское отделение компании «Барди» и вел дела с папским двором и королем Англии. В 1321 году Пеголотти переехал из Лондона в принадлежавший тогда англичанам гасконский порт Либурн, после в Тоскану, а затем жил около пяти лет в Фамагусте в качестве представителя «Барди» на Кипре. Время от времени он возвращался во Флоренцию, где, случалось, пользовался благосклонностью правительства, но, по-видимому, жил и в [Киликийской] Армении, в Айасе (совр. Юмурталык в Турции), также отстаивая деловые интересы флорентинцев.

«Шелковые пути» были организованы для торговли, и это отражено в «Руководстве…» Пеголотти. Его отчасти занимают правила безопасности и своеобразие местных культур, но большую часть книги он посвятил мерам и весам, конвертации валюты и монетной чеканке, таможенным пошлинам и аренде жилья, то есть практическим аспектам деловой поездки. На «шелковых путях» мы наблюдаем явление «бизнесмена» и «командированного работника», который пускается в дорогу, ведомый не благочестием и не Wanderlust, жаждой странствий, а перспективой прибыли. И в самом деле, «шелковые пути» представляли собой площадку для многонациональных контактов, обмена идеями, знакомств с любопытными новинками. Там путешественники сталкивались с людьми и ситуациями, которые ставили под сомнение их принципы и требовали новых способов взаимодействия с открытым миром.

Кроме прочего, «Руководство…» Пеголотти – это восхитительный словарь базового языка, необходимого в путешествии по пестрым и изменчивым мирам «шелковых путей». Так, он приводит словники на очень разных языках, от фламандского до армянского («таможня», «рынок» и т. д.), и включает данные о сравнительной ценности разных монет. Пеголотти дает наставления, как аффинировать найденное самородное золото, и очень подробно инструктирует, как при покупке пряностей и других товаров у иностранных купцов избежать обмана.

Вряд ли Пеголотти добрался до Китая, но в книге он упоминает маршруты по всей Азии. Что почти напрочь отсутствует в его книге, так это ощущение, что он посещал места интересные или увлекательные. Пеголотти был рачительным и целеустремленным негоциантом, и «шелковые пути» ему и читателям-купцам служили для финансовых операций, извлечения прибыли, а не для утоления любопытства. Среди широкого ассортимента его товаров – персидская розовая вода, алоэ с Сокотры, пушнина из Болгарии, камфора с Суматры, переливчатый шелк из Татарии, египетский лен, имбирь из Аравии и Индии, азиатский ревень и индийский нард. Его ощущение места совпадало с коммерческим чутьем.

В книге Пеголотти заметна тревога автора из-за риска стать жертвой обмана на зарубежных рынках, однако автор допускает и большое доверие, особенно рассуждая о безопасности в дороге. В целом Пеголотти полагал, что у итальянских купцов есть право торговать по всему Ближнему и Среднему Востоку, и он постарался во всех подробностях рассказать, какие пошлины и сборы платить им следует, а какие – нет. Пеголотти четко указывает, какие пошлины взимают в Тане, важнейшем венецианском перевалочном пункте между Черным морем и Волгой. Золото, серебро и жемчуг налогами не облагались – ни монгольской тамгой (на передвижение товаров и людей), ни comerchio (таможенными сборами или акцизами). За вино, бычьи и лошадиные шкуры, седла платили 5 % пошлины – все, кроме генуэзцев и венецианцев: те платили 4 %. Взимание таможенных сборов было не только способом защитить собственных ремесленников и купцов и манипулировать ценами, но и способом получить деньги, которые можно потратить на улучшение условий торговли. Пеголотти дает понять, что с doganieri, таможенными чиновниками, можно договориться и что, как правило, имеется пространство для маневра.

Как и в Европе, на «шелковых путях» у путешественников нередко требовали верительные грамоты с изложением их полномочий. Итальянские купцы везли рекомендательные письма, векселя и охранные грамоты. Кроме того, они полагались на письменные договоры. У Пеголотти, покинувшего Британские острова в 1321 году, имелось охранное свидетельство от английского короля. В книге он даже приводит рисунки купеческих клейм, помещавшихся на сахарных головах для защиты собственности и удостоверения качества.

Пеголотти перечисляет все важнейшие роли в путешествии по «шелковым путям»: calamancio (переводчик), alzatori (лебедчики и крановщики, разгружавшие товары), bastagori (носильщики), currattiere и sensali (маклеры, агенты), scarsellieri (курьеры), scrivani (регистраторы и писцы), vetturali (возчики) и tantaulli (охрана). Ко второй четверти XIV века деловых людей обслуживала целая индустрия, обеспечивавшая условия, защищавшая людей и станции на «шелковых путях» и извлекающая из этого выгоду.

Подобным образом с начала XIII века монгольские чиновники, курьеры и купцы получали металлический [или деревянный] «паспорт» – пайцзу. Он представлял собой выдававшийся императорским наставником знак власти, распоряжение великого хана (хагана) о том, что владелец имеет право свободного проезда. На пайцзу наносились недвусмысленные надписи наподобие: «На том, кто не выказывает [мне] уважение, лежит вина» или «Я посланник великого хана; если не подчинишься мне, то умрешь». В завещании Марко Поло упоминает таблички, данные ему Хубилаем (правил в 1260–1294 гг.) для свободного передвижения по «шелковым путям». Поло хранил их до самой смерти – по-видимому, как ценные, осязаемые знаки, подтверждающие его привилегию свободно передвигаться.

Опорными точками на линиях «шелковых путей» были караван-сараи (иногда называвшиеся по-тюркски ханами). Уже известные нам аналоги караван-сарая – ганзейские конторе (Kontor), венецианские фондачи (fondachi) и иерусалимский Муристан. В первую очередь в нем размещались караваны: группы путешественников, например купцов, паломников, ученых, слуг, рабов, бродяг, а также их животные. Некоторые караван-сараи выглядят как монументальные сооружения, они построены на совесть и со вкусом, но внутри путника не обязательно ждала роскошь. В каждом караван-сарае (обычно они располагались на расстоянии дня пути друг от друга на основных маршрутах) хранилось огромное количество товаров и припасов. По словам историка Жоффруа де Венсофа (XII век), там было все – от пряностей, шелков и «дорогих подушек» до лекарств, доспехов, шахмат и ячменя.

Как правило, караван-сараи возводились еще и как оборонительные сооружения – с толстыми стенами, немногочисленными окнами (а то и вовсе без них) и всего одними воротами, высота которых позволяла войти вьючным животным: натруженным верблюдам, ослам и лошадям. Гости попадали во двор или центральный зал, где люди общались и ели, где отдыхал скот и где путешественникам предлагали с маленьких прилавков разные вещи, причем не только пряности и шелка, но и необходимые в дороге предметы: подковы, новую одежду и обувь, сосуды для напитков. Здесь продавали и съестное: дыни, сыр, фрукты. Как правило, в караван-сарае имелся колодец, из которого любой мог взять воды – если, конечно, готов был рискнуть выпить ее. Здесь в распоряжении гостей были гонцы и курьеры, а также секс-работницы. В некоторых караван-сараях в пристройках с арками, в основном на втором этаже, были устроены комнаты, но путешественники нередко (как, скажем, в иерусалимском Муристане) спали в отгороженных тесных клетушках – на голом полу, тюфяках или на скорую руку собранных кроватях.

Пеголотти перечисляет все караван-сараи (он их называет gavazera), в которых взимались таможенные пошлины. Караван-сарай можно считать предшественником одновременно и органов местной администрации, и почтового отделения, и придорожной зоны отдыха. Кроме того, караван-сарай в некотором отношении предвосхитил появление международных гостиничных сетей, где путешественник может получить ночлег предсказуемого качества и на предсказуемых условиях. При этом средневековый караван-сарай далеко не дворец и не торговый центр международного класса. Нередко это скорее что-то вроде прилично выглядящего амбара. В пристройках, специальных местах для хозяев животных и их слуг, можно было улечься на тюфяк в непосредственной близости от кричащих ослов и навозных куч. Отношение к вьючным животным часто было лучше, чем к людям: о них заботились – ведь они служили главным средством передвижения и, кроме того, представляли собой крупное вложение денег. В центре красивого караван-сарая в Аруче (Армения) расположено помещение для животных с каменными яслями и поилками. Таким образом, центральными для караван-сарая были существа, делавшие путешествие возможным в принципе.

В караван-сараях получше люди жили наверху, в аркадах. В примыкающих к основному проходу и боковых комнатах иногда помещались уборные, бани, мечети, часовни, возможно, бойни и прачечные, комнаты для врача, ветеринара, банщика, имама, носильщика или даже небольшого гарнизона, кладовые с медом, маслом, свечами, медовым вином, зерном, а иногда и отделение для путешественниц. В каждом караван-сарае жили кошки, без которых все зернохранилища кишели бы мышами.

Руины караван-сараев попадаются на всем протяжении «шелковых путей», от Кипра до Китая; особенно много их на территории современных Турции, Армении, Грузии, Ирака, Ирана и Узбекистана. Очень часто караван-сарай строил местный правитель или епископ. То была инвестиция, которая сулила процветание и богатство – за счет купцов, которые платят за проживание, за счет вовлечения местных жителей в торговлю и обеспечение связи с отдаленными областями. Туфовый портал караван-сарая Орбеляна, открытого в 1332 году на перевале Варденяц, высоко в армянских горах, украшен резьбой (крылатое существо и бык), а также благочестивыми надписями на смеси армянского, персидского и турецкого, призывающими путников помнить благодеяние строителей. Оказывая вспомоществование путешественникам, ты следуешь библейскому наставлению: накорми голодного, напои страждущего и приюти путника: «…ибо алкал Я, и вы дали Мне есть; жаждал, и вы напоили Меня; был странником, и вы приняли Меня» (Мф. 25:35). Или, как советовал святой Павел, «странноприимства не забывайте, ибо через него некоторые, не зная, оказали гостеприимство ангелам» (Евр. 13:2). Никогда не угадаешь, кто явится к тебе со следующим караваном.

Пеголотти описывает множество караван-сараев между Айасом (совр. Юмурталык) и Тебризом, и среди прочего его маршрут включал в себя и место, которое она назвал Gavazera del Soldano, «султанский караван-сарай». Роскошный Султан-хан – на старинной дороге из Кайсери в Сивас – один из основанных (как следует из названия) сельджукским правителем Кей-Кубадом I (ум. 1237). Снаружи караван-сарай изукрашен резными геометрическими узорами и переплетенными звездами. Выразительные головы грозно нахмуренных львов исторгают струи воды. Впечатляющий портал караван-сарая сулил монаршую опеку и удобство. Пройдя под затейливо устроенными сводами, путешественник словно попадал под сень небес.

Внутри десятки комнат и фонтаны. Гость оказывался в просторном, отчасти крытом дворе. Замысловатые каменные арки украшены извивающимися драконами. Напротив входа расположена небольшая купольная мечеть-киоск – декорированный арками павильон. Восточное и западное крылья отводились для товаров и поклажи. Там же была расположена весьма хорошо оборудованная баня с горячим и холодным отделениями. Все в караван-сарае предназначено для облегчения труда путешественников. Обычно здесь умещалось 50–200 постояльцев. Это был именно перевалочный пункт, а не пункт назначения. Как и во многих заведениях для путешественников, в караван-сарае непредсказуемым образом смешивались местные жители разного достатка и происхождения с людьми со всей Европы и Азии. Пребывание здесь обходилось недорого, а если у пришельца не было денег, то во многих случаях он мог жить бесплатно (до трех дней). Поэтому люди здесь встречались очень, очень разные.

Купцы и дипломаты Иосафат Барбаро и Амброджо (Амвросий) Контарини подробно описали свой опыт поездок по «шелковым путям» в позднее Средневековье. Барбаро и Контарини были венецианскими посланниками к Уссункассану (шаху Узун Хасану, ум. 1478), правителю Ак-Коюнлу – государства, занимавшего большую часть территории современного Ирана и Ирака. Барбаро много путешествовал по Персии и Кавказу, сначала как купец (1436 – ок. 1452), а позднее в качестве венецианского посланника в Персии (1472–1479). Контарини ездил по Персии и Турции в 1474–1477 годах. Их дипломатическим заданием было сформировать союз Венецианского государства с персами против турок. И Барбаро, и Контарини оставили подробные записки, из которых становится ясным, что путешествиям по «шелковым путям» способствовала хорошо развитая инфраструктура, – однако еще и то, что перемещение могло оказаться очень долгим, опасным и в целом наполненным разного рода препятствиями.

Так, Барбаро рассказывает, что отряд отправился из черноморского портового города Таны по замерзшим рекам на санях, которые он называет zena. Для Барбаро стало открытием, что татары предпочитают путешествовать зимой, когда земля подмерзает, а не летом, «по причине величайшей грязи и огромнейшего количества слепней»[44]. Татар, в компании с которыми ехал Барбаро, сопровождали стада верблюдов и быков и великое множество лошадей (в другом месте он упоминает, что встреченный в Персии караван насчитывал 4000 этих животных). Судя по рассказу итальянца, на «шелковых путях» было людно: «Все дороги полны людей и животных, идущих своим путем». У каждого была своя повозка на двух колесах, «устланная [сверху] камышовыми циновками». Повозки путешественников побогаче были «покрыты одни войлоком, другие сукнами»[45]. На некоторых повозках помещаются «дома»[46] с деревянным каркасом, то есть юрты, покрытые «камышовыми циновками, а сверху либо войлоком, либо сукнами, в зависимости от достатка»[47]. Когда же татары «хотят остановиться на привал, они снимают эти дома с повозок и живут в них»[48]. Женщины, по наблюдению Барбаро, ехали «с лицом, обтянутым тканью из шелка, на лошадях, и для того, чтобы их не видели, и также для того, чтобы не засорить глаза, скача по пыльному месту, и чтобы не слепило, когда они скачут против солнца в очень ясную погоду»[49]. Некоторые ехали с грудными младенцами, причем «в левой руке держали колыбель, она же была занята уздой; правой гнали лошадь, бия ее плетью, подвязанной к мизинцу»[50].

Итальянец упоминает, что впереди каравана, в 4–20 днях пути, ехали сторожевые отряды и «каждый из этих [наездников], когда он отделяется от своего народа, берет с собой небольшой мешок из шкуры козленка, наполненный мукой из проса, размятой в тесто с небольшим количеством меда», и «пользуются этой мукой, приготовляя из нее, с небольшим количеством воды, род питья»[51]. К этому прибавлялась добытая дичь, а если охота не удалась, то разведчики питались травами и кореньями.

Барбаро, путешествуя с татарами, останавливался в караван-сараях и фондачи, в арендованных домах и юртах. В Йезде он побывал в фондачи, где купцы жили сами и торговали шелком и другими товарами в лавочках площадью примерно шесть футов. Здесь Барбаро обратил особое внимание на бумажные бирки с ценами: в то время в Европе бумага шла в основном на предметы роскоши, например книги.

В стоящем на холме городе Мардине, который славился шелковыми и хлопчатобумажными тканями, Барбаро поселился в странноприимном доме, построенном [Джанджибеком] братом правителя [Узун Хасана]. Здесь «всех, кто приходит, кормят и (если это не персоны, лишенные какой-либо знатности) им стелют под ноги ковры [ценой] более ста дукатов за штуку»[52]. Барбаро восхитила эта расточительность.

Однажды, сидя в одиночестве в гостинице, итальянец столкнулся с местным мудрецом. Этот «аскет, то есть человек обнаженный, стриженый, со шкурой косули впереди, смуглый, лет около тридцати», «извлек из-за пазухи книжечку» и принялся молиться. Потом, приблизившись к Барбаро, он спросил: «Кто ты такой?» Барбаро сказал: «Я чужестранец»[53]. Человек на это заметил: «Я тоже гость в этом мире, как и все мы. Однако я остался и принял решение следовать по этому миру вплоть до моего конца»[54]. Он заявил Барбаро, что тому следует «презирать мирское», и утешал итальянца «добрыми и изящными словами, призывами к доброй жизни»[55]. Барбаро счел эту встречу «очень редкой, а в наших краях – редчайшей»[56]. Подобные загадочные контакты могли случиться в караван-сараях и на остановках на «шелковых путях», где сталкивались разные миры, формируя недолговечные, но очень живые сообщества.

В Малатье Барбаро жил в караван-сарае, выполнявшем также функции таможни (довольно обычное дело). Здесь он «оставался в отдаленном месте»[57], ожидая отправления каравана, и к нему подошел сборщик, потребовавший пять дукатов в уплату таможенной пошлины: он полагал, что Барбаро едет в Иерусалим. Тот попытался объяснить, что в Иерусалим не собирается, и между этим человеком и еще одним, вступившимся за Барбаро, началась драка. После обмена проклятиями и тумаками тот, кто требовал у Барбаро деньги, крикнул [заступившемуся]: «О, сумасшедший, и всегда был сумасшедшим»[58]. Барбаро сел на лошадь и покинул караван-сарай. Он отправился в Бейрут, далее на Кипр, откуда отплыл домой, в Венецию. Это происшествие выглядит несчастливым стечением обстоятельств, когда путаница, обусловленная языковыми и культурными различиями, вдруг нарастает как снежный ком и путешественник страстно желает оказаться где угодно, но только не там, где он сейчас.

Контарини, как и Барбаро, останавливался в обычных местах наподобие караван-сараев. Контарини, путешественник менее терпеливый и менее неприхотливый, чем Барбаро, упоминает очень разные условия, в которых ему приходилось устраиваться на ночлег. Где-то под Житомиром он вовсе не сумел найти жилья, и ему пришлось заночевать (без ужина) в «очень опасном лесу, так как там бродят разные подозрительные люди»[59]. В Грузии ему тоже часто приходилось спать в лесу. В арендованном доме в Астрахани у Контарини конфисковали все драгоценные камни и товары и вынудили его отдать крупную сумму денег. В персидском Куме Контарини, который пытался арендовать домик, пришлось провести две ночи в шатре, страдая от сильного холода. В другой раз Контарини и его товарищи заболели в караван-сарае в Куме лихорадкой и в бреду наговорили «много безумного», чем подвергли себя значительной опасности.

Контарини не раз жаловался на пищу, которую ему приходилось употреблять на «шелковых путях»: в Астрахани ему подали «засоленный бараний хвост»[60], в Дербенте, что на Каспийском море, – ужасную яичницу из утиных яиц с небольшим количеством масла, в нескольких местах – тухлую конину, в Кутаиси – невкусный ужин из хлеба, репы и почти без мяса, а в татарском лагере – отвратительно пахнувшее кобылье молоко. Гости с Запада нередко рисовали монголов (часто называемых татарами, особенно жителей западных областей) ненасытными обжорами. Контарини столкнулся и с принудительным спаиванием (и очень его не одобрил): хозяева жадно поглощали непонятные алкогольные напитки и усердно поили приезжих. Гостеприимство – встреча и забота о незнакомцах – часто может обернуться враждебностью: незнакомца начинают воспринимать как врага.

К концу путешествия Контарини изрядно пообносился («На плечах совершенно драный казакин, подбитый овечьим мехом, а сверху довольно жалкая шуба; на голове у меня была баранья шапка»[61]), и встречавшие его в Дербенте удивлялись, что Контарини вообще в состоянии купить себе мяса. По словам спутников, выглядел он так, «будто вышел из приюта для бедных»[62].

Из рассказов Контарини и Барбаро ясно, что рабство было повсеместно распространено на «шелковых путях» из Венеции в Китай. В черноморском порту Поти (венецианцы и генуэзцы называли его Фассо) Контарини трижды, по разным случаям, гостил в доме черкешенки Марты (она была рабыней одного генуэзца). Марта оказала ему хороший прием, однако Контарини жаловался, что ему выделили «жалкое стеганое одеяло» и он заболел. Марта лечила его маслом и травяными припарками. В Тане Барбаро получил от родича «императора татар» [Эдельмуга] восемь рабов, по национальности русских, и в свою очередь преподнес тому кое-что из привезенного товара. Дальнейшая судьба этих русских неясна. Позднее, в Венеции, покупая на мосту Риальто вино, Барбаро увидел двух захваченных каталонцами татар в цепях. Они пытались бежать [на лодке], но [в море] их «захватил» купец-венецианец. Барбаро пожаловался Signori di Notte, грозной ночной страже, и этих людей освободили. Татары прожили у Барбаро два месяца, и выяснилось, что в Тане у них есть общие знакомые, а один татарин даже утверждал, будто бы Барбаро во время пребывания там случайно спас ему жизнь при пожаре. Они вспоминали похождения, превратности судьбы и свойственные странствиям крайности – плен и волю. В итоге Барбаро отослал их на корабле домой, в Тану.

В то время в регионе было широко распространено рабство. Торговля с Западом его поощряла, а рабство, в свою очередь, способствовало торговле. Барбаро рассказывает, что монах-францисканец по имени Термо (из Таны) потратил деньги, заработанные ловлей птиц, на выкуп из неволи мальчика-черкеса, назвал его Перниче [ит. «куропатка»] и воспитал для монашеской жизни. В Поти некий Бернардино, итальянец, советовал Контарини не возвращаться в Тану, поскольку и его могут обратить в рабство. В Тебризе два раба-славянина, принявшие ислам, тесно подружились со слугами Контарини и тайно сообщали ему о шагах правителя. В описаниях Шелкового пути той эпохи упоминаются мальчики-невольники, евнухи и государственные рабы, сексуальное рабство, подаренные правителями друг другу люди и обращенные в рабство военнопленные. По мнению Барбаро, в татарском лагере находилось полторы тысячи «невольников, табунщиков, гонцов и им подобных». Путешествующие часто пользуются чужим принудительным трудом, да и путешествует человек не обязательно по своей воле.

Передвижение по «шелковым путям» предполагало преодоление далекого пути через негостеприимные земли. Поросшие тамариском, ракитником и олеандром вади[63] сменялись дикими равнинами с пунктиром лошадиных следов, а после горами, а затем пустынями. При этом на «шелковых путях» стояли прославленные города и поселения, и одним из самых занятных был Тебриз (Таурис) в современном Иране. В Cредние века город (с грузинским и азербайджанским населением) в предгорьях Аладаглара, где пестрые (из-за присутствующих в породе оксидов металлов) склоны соседствуют со снежными вершинами, быстро рос. В 1299 году Тебриз стал столицей государства монгольских ильханов, а впоследствии государства, которое на Западе называли Персией. Тебриз был исключительно богатым городом и славился своей архитектурой, садами и изобилием товаров на базарах.

Отец и дядя Марко Поло были торговыми партнерами, и одной из баз для их коммерческой деятельности стал Тебриз, откуда было удобно осуществлять экспансию. Сам Марко посещал этот город в 1270-х годах (по дороге в Китай) и на обратном пути провел там девять месяцев. По его словам, «кругом города прекрасные сады, и много там разных вкусных плодов»[64]. Генуэзцы являются в Тебриз «за чужеземными товарами», привозимыми из Индии и Багдада, Мосула и Ормуза. Мандевиль в 1350-х годах описывал Тебриз как «наиболее известный» из множества «замечательных» городов вблизи Армении.

Тебриз был перестроен Газан-ханом (Махмуд; ум. 1304), правителем монгольского государства ильханов, которое занимало территорию современных Ирана, Ирака и большую часть Сирии. Город украшали прекрасные бани, рынки и караван-сарай у городских ворот, а также примыкающее к нему здание таможни. Таким образом, Тебриз приспособили для приема приезжих купцов и максимальной эффективности в деле извлечения у них денег за гостеприимство.

Испанский дипломат Руи Гонсалес де Клавихо входил в состав посольства Энрике III, короля Кастилии и Леона, к Тимуру (Тамерлану; 1336–1405). В 1404 году Клавихо провел почти три месяца в Самарканде, при дворе Тимура, и оставил пространное описание своего путешествия. При въезде в Тебриз ему рассказали о группе генуэзских купцов, которые купили один из возвышавшихся над городом холмов, чтобы построить там замок и факторию. Но султан из династии Джалаиридов, продав ту вершину, «пожалел, и, когда генуэзцы решили построить замок, он послал за ними и сказал, что в его земле не принято, чтобы торговые люди строили замки, что сюда можно привозить товары, что и следует им делать; а если они хотят строить замок, то пусть унесут свою землю из его владений»[65]. В ответ на возражения генуэзцев султан приказал их обезглавить.

Клавихо, по-видимому, вел путевой дневник. Он подробно описывает многие города Персии. Огромный Тебриз Клавихо нашел очаровательным. Особенно его заинтересовали система водоснабжения, оросительные каналы и трубопроводы. Он отметил: «На улицах и площадях города много водоемов и колодцев, летом их наполняют кусками льда, ставят [рядом] жестяные и медные кружки для питья»[66]. (Исторически сложилось, что в этом регионе в самом деле устраивают большие ледники с верхней и нижней камерами; лед запасали зимой, заворачивали в солому, а в летние месяцы хранили под землей.) Среди «хорошо устроенных улиц и переулков» стоят караван-сараи («большие дома со множеством ворот»), «а внутри их жилые помещения и магазины, где расположены различные хорошо устроенные лавки». На рынках продают чудесные шелка. Здесь «большое оживление и торговля». Клавихо описывает женщин, являющихся в лавки за «благовониями и мазями»: они «ходят совсем закутанными в белые покрывала и с черными сетками из конских волос перед [лицом]», чтобы «их нельзя было узнать». Клавихо видит в этом занятный обычай, но не связывает его с исламом и не комментирует. Его поразили роскошные мечети, «удивительно отделанные изразцами, плитками, лазурью и золотом… со множеством прекрасных стекол».

При этом Клавихо замечает, что многие красивые общественные здания разорены: их разрушили по приказу Миран-шаха (1366–1408), императора Тимуридов, который захватил Тебриз (и в 1408 году, после визита Клавихо, потерял город, а после и голову: ее выставили на стене Тебриза). За девять проведенных в Тебризе дней Клавихо составил благоприятное впечатление о городе и отбыл с подаренным самим Тамерланом табуном лошадей. Ему рассказали об устроенной Тамерланом надежной системе дорожных станций и почтовых дворов, на расстоянии дня или половины дня пути друг от друга, укомплектованных десятками лошадей, главная задача этой системы – обслуживать дорогу до самого Самарканда. Торговая и дипломатическая инфраструктура позволяла преодолевать пространство, несмотря на все преграды географического, политического и религиозного характера.

Несколько десятилетий спустя, в 1474 году, Иосафат Барбаро останавливался в тебризском караван-сарае по пути ко двору «[синьора] Хасанбея» (шаха Узун Хасана). В дороге на Барбаро напали дважды. Сначала курды убили четверых из его спутников и угнали вьючных (специально выведенных для перевозки поклажи) мулов; сам Барбаро спасся на лошади. В недолгом времени какой-то человек на дороге между Хоем и Тебризом потребовал у итальянца верительные грамоты [к Узун Хасану]. Барбаро отказался, человек ударил его в лицо, и Барбаро еще четыре месяца страдал от боли. Впрочем, в Тебризе, при дворе Узун Хасана, Барбаро встретили любезно, и правитель, через переводчика, пообещал возместить ему утраченный гардероб.

Путь в покои «синьора»[67] – шахский зал приемов – лежал через затворяемый сад, точнее «луг из клевера», обнесенный глинобитной стеной, полный занятных приспособлений и с фонтаном, где всегда плескалась вода. «Синьор» восседал на «подушке из золотой парчи, с другой подобной за спиной», а сбоку от него помещались «маленький круглый… щит и кривая восточная сабля». Вся лоджия была покрыта коврами и украшена «мозаиками, не мелкими… но большими и красивейшими, разных цветов». «Синьора» окружали советники, певцы и музыканты с «арфами… лютнями, ребеками, волынками, и все они согласно играли». Шах подарил Барбаро роскошную одежду – «халат, подбитый парчой, и кафтан», а также «шелк для пояса, кусок тонкого хлопка для головного убора» – и послал сказать итальянцу явиться на главную рыночную площадь Тебриза на еженедельное празднество: туда сгоняли диких волков, чтобы с ними сражались люди. Позднее ему показали также больших кошек, слонов, жирафа и цивет. Двор шаха, похоже, был полон чудес: рубины, сандаловое дерево, изысканный фарфор и яшма, жемчуг, изящные камеи, расшитые золотом шатры, сахарные головы, изысканные сладости. Пребывание Барбаро в Тебризе, наполненное утонченными удовольствиями и развлечениями, напоминает рассказы о земном рае, которые пользовались большим спросом в европейской литературе о путешествиях.

Контарини приехал в Тебриз чуть-чуть позднее, но его впечатления оказались совершенно иными. Это доказывает, что путешественники часто воспринимали одно и то же место очень по-разному. Контарини счел Тебриз опасным и дорогим городом. В караван-сарае его встретили оскорбительным перешептыванием. Контарини называли там «псом» и обвиняли в намерении посеять рознь между мусульманами. Хозяин посоветовал Контарини не покидать караван-сарай. Когда отряду потребовалась провизия, Контарини, а также его переводчику и попутчику Агустино из Павии пришлось выйти наружу. Контарини бегло осмотрел «многочисленные базары» с обилием шелков «и товаров почти всякого рода». Ему, однако, не удалось выдать себя за местного жителя. Итальянца оскорбляли и говорили, что его следует «разрезать на куски». В итоге Контарини съехал из караван-сарая, ставшего эпицентром конфликта, и нашел приют у армян при их церкви.

О поисках земного рая задумывалось большинство путешественников, пусть он, по многим рассказам, и недосягаем для людей. Путевая литература и фантастика идут рука об руку, ведь путешествие обязательно предполагает пребывание в ином месте; иной мир может скрываться за углом или за следующим горным перевалом. Мандевиль (он часто описывает места, в которых сам не бывал, да и места, которых не существует, тоже) отмечает просто: «Я не в состоянии должным образом описать рай, поскольку я не бывал там, и это меня печалит». В литературных описаниях рай иногда оказывался цветущим садом (в библейской и мусульманской традициях), порой помещался на острове (как в легенде о святом Брендане) или на высокой горе (как в описании Эфиопии) с источником, из которого вытекают большие реки. Говорят, что по пути в рай человек, скорее всего, встретится с искушением, поджидающим его в какой-нибудь рощице или зарослях, и ему остается рассчитывать лишь на то, что в дороге надежда и стойкость придадут ему силы и отвагу, чтобы достичь пункта назначения. Некоторые считали, что рай расположен «внизу» мира – ниже Эфиопии, в сторону Антарктиды. Иные же думали, что он на востоке, дальше Катая. От авторов Библии до Христофора Колумба трудно ждать согласия в вопросе о местонахождении земного рая. Так, на картах Беата, очень распространенных в XII–XIII веках в Европе, рай представляет собой огороженное пространство близ Ливанских гор, «вверху» (восток) карты, на краю Азии. На «карте Борджиа», изготовленной в Южной Германии или Богемии около 1430 года, рай – это прекрасный сад на дальнем северо-востоке (верхний левый угол), за Китаем. На венецианской карте Джованни Леардо (1442) земной рай (paradixo teresto) помещен вверху, восточнее Индии, и изображен как великолепный город, внешне очень похожий на саму Венецию.

Столь же ярко, как земной рай, описывали его противоположность: ложный рай, под чары которого мог подпасть потерявший бдительность путник.

Древнегреческий географ Страбон (63 г. до н. э. – 23 г. н. э.) помещал потерянный или ложный рай в Индии. Он упоминает, что Александру Македонскому рассказывали об этой сокрытой стране удовольствий, прочно связываемой с былыми временами. Там вечно пора сбора урожая, там «одни источники текли водой, другие – молоком, а также медом, иные – вином, а иные – елеем». «Изобилие и роскошь» делает людей ленивыми и нечестивыми, и бог Зевс лишил их этого и «обрек человека на жизнь в труде». Путешественников отчасти утешало, что свойственные такого рода раю наслаждения преходящи и не позволяют избежать бедности и раздоров: да, можно какое-то время погостить в ложном раю, но остаться там навсегда человек не захочет.

С XIII века в качестве наиболее популярного ложного рая выступала страна Кокейн (Cockayne, Cockaigne, Cuccagna), расположенная где-то там – на далеких берегах. Труд там запрещен, все вольны заниматься сексом со всеми – было бы желание, ручьи текут дарящими молодость пьянящими напитками. Солнце в стране Кокейн никогда не заходит, а в одежде не заводятся вши. Поросята сами просятся на вертел. В небе летают вкусные пироги. Кровля симпатичной церкви Кокейн крыта не дранкой, а пшеничными пирогами, и человек может отламывать их и есть, есть, есть. Эта страна сказочного изобилия. Существовала она исключительно в стихах – как плод западного воображения, но рассказы о ней были очень популярны в монашеской среде: о стране Кокейн мечтали те, кто не мог покинуть монастырь и путешествовать. Кокейн – пародия на простой и суровый мир средневекового монаха, мир, в котором предписывалось воздержание, чтобы не впасть в смертные грехи чревоугодия и распутства. В фантазиях о стране Кокейн все было вывернуто наизнанку; люди мечтали, что где-то за границей есть место, где все аппетиты будут утолены, даже с избытком; это последнее прибежище, пусть даже и греховное.

«Шелковые пути» изобиловали подобными примерами искусственных эдемов. Известнейшим из них был сад наслаждений Хасана ибн Саббаха (ум. 1124) – легендарного Горного Старца, предводителя ассасинов. Исторические ассасины представляли собой мусульманскую секту (исмаилиты-низариты), но в легендах, созданных в последующие столетия, изображались как еретики-отшельники, которые по заданию своего вождя-полубога выполняли разного рода самоубийственные миссии. Марко Поло, ехавший через Персию в Индию, одним из первых европейцев рассказал о «горном старце»[68]. Ему доводилось слышать о нем «от многих людей»[69]. Поло прибавил исторически достоверную подробность: «горного старца»[70] сверг в 1262 году хан Хулагу (ум. 1265), правитель юго-западной части Монгольской империи, целых три года осаждавший искусственный рай. Считалось, что сад находился в Сирии или Персии и теперь отождествляется с низаритской крепостью Аламут на севере Ирана (разрушена монголами в 1256 году). Секта причастна к гибели халифов, крестоносцев, эмиров и атабеков, а также по меньшей мере к двум покушениям на жизнь Салах ад-Дина, но, кроме того, была еще и очагом учености и духовного совершенствования.

Горный Старец и его искусственный рай приобрели устрашающие черты (о чем позаботились путешественники), в результате чего образ исторического Аламута был вытеснен из коллективного сознания. В описаниях сада Старца отразились представления о сказочном изобилии и роскоши: мир изображен как греза, не имеющая ничего общего с реальностью. Немецкий хронист эпохи Крестовых походов Арнольд Любекский (ум. 1212) помещал крепость Старца «в области Дамаска, Антиохии и Алеппо»[71]. Здесь Старец «имеет отличные замки, окруженные высокими стенами… В этих замках он воспитывает с малолетства сыновей своих простолюдинов и приказывает обучать их различным языкам: латинскому, греческому, романскому, сарацинскому и еще некоторым другим. Воспитатели внушают им с раннего детства и до совершеннолетия, что они обязаны, и словом, и мыслью, безотчетно повиноваться своему повелителю; в этом случае он… доставит им все утехи рая»[72]. Согласно Арнольду, искусственный рай был чем-то между тайным военным тренировочным лагерем и университетом, где умы юношей подвергались обработке в соответствии с целями Старца.

В саду юношей опьяняли наркотическими веществами (обычно гашишем[73]; отсюда название секты – «ассасины», поедатели гашиша[74]). Эти вещества заставляли их впадать в своего рода оцепенение, ведущее к абсолютной покорности. Старец обещал юношам: если те смирятся со смертью, то навечно останутся в раю, в обществе юных дев (которые, даже и совокупляясь с ними, не утрачивали свою невинность), – тем самым формируя привязанность. И каждый юноша приносил Старцу клятву и отныне не боялся смерти – ведь его ждал прекрасный рай. Таким образом, Старец мог подсылать убийц к своим врагам и соперникам. Верные, послушные юноши, отупляемые волшебными зельями, уже не страшившиеся смерти и ждавшие легкой загробной жизни и нескончаемого секса, убивали врагов Старца, грабили их, нередко жертвуя при этом своей жизнью.

Мандевиль, чье сочинение относится примерно к 1356 году, описывал «роскошный, хорошо укрепленный замок на горе» с «прекраснейшим садом». Там росли сладчайшие травы и прелестнейшие цветы. Повсюду были «изящные фонтаны и много славных залов и палат, убранных золотом и лазурью». Мандевиль, подчеркивая техническую изобретательность Старца и ту погибель, которой чреваты мнимые наслаждения, уточняет: тот придумал «всевозможные развлечения, зверей и птиц, певших и двигавшихся с помощью заводных механизмов, как если бы они были живыми».

По описанию Мандевиля, в саду находились три девы, еще не достигшие пятнадцати лет, и три розовощеких юноши того же возраста. Все они носили золотые одежды, и гостям их представляли в качестве ангелов. Они сидели у трех прелестных фонтанов, к которым вели упрятанные под землю трубы, «так что всякий раз, когда того желал [Горный Старец], из одного фонтана течет вино, из второго – молоко, а из третьего – мед. И назвал он это место раем».

История Старца и его искусственного рая иллюстрирует недоверие к цивилизации и указывает на насилие, скрывающееся за обольстительной ширмой, которой и был этот сад наслаждений. Этот сюжет учитывает желание путешественника найти и земной рай, и его поддельные версии. Средневековые путешественники придавали нынешнему или бывшему раю вид примеченных ими в пути благоухающих садов, роскошных беседок, пышных борделей. Фламандский паломник Йост ван Гистеле, попавший в 1481 году в Египет, наблюдал, как богатые купцы развлекаются в загородных домах и павильонах для наслаждений близ Каира. Эти счастливцы проводили время в пирах, среди прекрасных женщин. Ван Гистеле счел это соединением рая земного с раем небесным. Будучи просто путешественником, он смог заглянуть туда, изумиться – и уберечься от чар.

А вот Горный Старец по этой части не преуспел. Когда прочие местные правители узнали о его хитростях, они привели к крепости Старца лучников и боевых слонов, убили его самого и разрушили искусственный рай.

Позднейшие путешественники не вполне уверенно указывали, где находилась крепость Старца. На «шелковых путях» они нередко видели интригующие развалины, напоминавшие об утраченном влиянии и могуществе. И некоторые задумывались: а не есть ли наблюдаемые ими руины остатки искусственного рая Старца?

Скитаясь по «шелковым путям», Иосафат Барбаро узнал от некоего Винченцо, монаха-доминиканца родом из Кафы, об истреблении ревностными мусульманами местных народов в 1486 году. В числе прочих опустошению подверглись «страны Гога и Магога»[75], лежащие близ Каспийских гор. Население этих стран, по словам Винченцо, «тоже христиане, но по греческому обряду»[76]. Барбаро как будто согласен с тем, что нередко упоминаемые путешественниками «Гог и Магог», земля и люди, существуют в принципе, но где именно они обитают и к какой религии принадлежат, установить невозможно.

В Библии есть загадочное упоминание о Гоге и Магоге – одновременно как о человеке и как о народе, местности. В Откровении Иоанна Богослова сказано, что через тысячу лет спокойствия сатана «будет освобожден из темницы своей и выйдет обольщать народы, находящиеся на четырех углах земли, Гога и Магога, и собирать их на брань» (Откр. 20:7–9). Тогда Гог и Магог «выйдут на широту земли» и окружат «стан святых и город возлюбленный», то есть Иерусалим. А потом с небес сойдет огонь и пожрет их. Здесь Гог и Магог – силы сатаны, предпринимающего последнюю попытку покорить христианский мир, и краеугольный камень убеждений милленаристов, предрекающих грандиозную битву через тысячу лет.

К Средним векам Гог и Магог претерпели множество трансформаций. Гог и Магог как место (как правило, горная гряда) или народ помещали где-то на «шелковых путях»: или в горах Кавказа, или «за» Китаем, иногда – на Каспийском море, в Дербенте. Название «Дербент» происходит от персидских слов «закрытые врата»: согласно преданиям, здесь Александр Македонский заточил племена Гога и Магога за воротами или стенами, мешающими воплотить их злокозненные планы, направленные на остальной мир. Испанский францисканец (ок. 1350), якобы побывавший в Эфиопии, рассказывал среди прочего, что гостил в «замке Магоге» – чудесной, из магнитного железняка крепости над рекой Магог. Напротив, на другой стороне долины, стоит крепость Гог. Каждая крепость способна вместить 10 000 человек. Между крепостями устроены железные ворота, преграждающие путь в Татарию.

В западном воображении эти изолированные племена в ходе сложных, замысловатых преобразований отдрейфовали на восток. Данная перемена отражает, кажется, растущий страх перед вторжениями племенных групп из Азии. Согласно некоторым сообщениям XIV века, Каспийскими воротами Александра Македонского предстает даже Великая стена в Китае. Ибн Баттута, неутомимый путешественник из Танжера, что на северо-западе Марокко, писал, что стена Гога и Магога находится в 60 днях пути от Китая: «Эту область занимают кочующие племена язычников, поедающих тех людей, которых им удается поймать, и по этой причине никто не входит в их страну и не пытается там странствовать». Он упоминает, что слышал об этом лишь от тех, кто никогда там не бывал.

Народы Гог и Магог также описывают по-разному: говорящими на иврите евреями-каннибалами (будто бы заточенными в горах и ждущими Антихриста, который освободит их и поведет в христианские земли, как о том рассказано в Библии) или татарами. Иногда Гог и Магог предстают великанами, или практикуют инцест либо промискуитет, или отравляют колодцы, сея чуму. Согласно сложившейся традиции (особенно в Германии), «красные евреи», которые теперь населяют земли на Востоке, в момент Апокалипсиса вторгнутся в Европу, намереваясь сокрушить христиан.

Путеводитель Мандевиля (XIV в.) содержит описание Гога и Магога, открывающее читателю много нового. Согласно автору, именно там – за стенами, горами и Каспийским морем – живут евреи, принадлежащие к десяти потерянным коленам из Библии. Они предпочли спасаться не по Каспийскому морю, поскольку не знали, куда это их приведет. По рассказу Мандевиля, они разговаривают на тайном языке, никому более не ведомом, и потому «евреи не имеют собственной потребной земли», за исключением указанного замкнутого пространства между гор, да и за него они платят дань королеве Армении. Описание Мандевилем Гога и Магога выводит на первый план проблему, имеющую для путешественника исключительно важное значение: связаны ли понятия «земля» и «народ» с языком? Достаточно ли обладать собственной «потребной землей», чтобы из просто группы людей сделаться народом? Средневековые определения понятия «народ», как правило, учитывают язык, обычаи и религию. Гог и Магог можно рассматривать как попытку осмыслить жизнь диаспорами, в рассеянии, каково это – быть народом без «потребной земли», жить в мире, где культурная идентичность обусловливается землей и языком.

Меняющиеся представления о Гоге и Магоге позволяют понять многие нюансы средневековой культуры путешествий. Местоположение объектов нередко определялось на основе смутных библейских или исторических источников. Такого рода объекты были весьма подвижны и соответствовали скорее не географической реальности, а нуждам путешественников. Гог и Магог – место смутно представляемое, но с отчетливой моральной коннотацией; это этический ландшафт, ожидающий наступления момента, когда мир заявит на него права. Фантазии о Гоге и Магоге насыщены образами конца времен и края земли. Кроме того, легенды о Гоге и Магоге отражают глубокий антисемитизм, присущий многим средневековым путешественникам-христианам. Даже будучи людьми любопытными и восприимчивыми к новым обычаям и заморским чудесам, они несли с собой жгучую ненависть к евреям, где бы те им ни встретились.

Выглядело это так, как если бы путешествие по «шелковым путям» было каким-то образом связано с необходимостью разбить воинственно настроенных противников, которые спали и видели, как бы покорить Европу. На протяжении всей своей истории путевая литература Запада (и вообще средневековая литература) изображала евреев – соседей и приезжих – вечными чужаками, неприязненно настроенными против христианской культуры, угрожающими ей. Здесь расстановка сил в христианской Европе (где еврейские общины представляли собой преследуемое меньшинство) представала вывернутой наизнанку: жертвами здесь оказывались христиане-путешественники, а функция злобного агрессора передавалась воображаемым евреям, глубоко укоренившимся в укромных уголках «шелковых путей».

Теперь последуем за яростными горячими ветрами на юго-восток, к Ормузу в Персидском заливе. Это был популярный маршрут, проложенный из аравийских пустынь к изобильным чудесам Индии. Если кто-то не хотел ехать в Индию и Китай сушей, он мог избрать путь по морю – более быстрый и как будто более безопасный. Примерно с 1400 года морской вариант сделался доступнее, чем сухопутный. Путешествие на Восток начиналось в Ормузском проливе, где Персидский залив соединяется с Аравийским морем.

Порты на персидской стороне Ормузского пролива (в первую очередь сам Ормуз) выступали основными пунктами торговли и обмена между Индией, Аравией и островами в Индийском океане. Около 1300 года из-за частых вторжений монголов город Ормуз целиком перенесли с материка на суровый островок Дшерун, чья почва состояла из искрящегося красного охряного песка и соли. Позднее средневековый «новый Ормуз» превратился в многонациональный город, где купцы и мореходы из Китая, Гуджарата и Армении перемешивались с венецианскими и генуэзскими маклерами, поверенными и миссионерами. На площади около 15 км² теснилось до 50 000 человек.

В Ормузе великолепные рынки, а в гавани стоят сотни судов. Итальянские галеи качались здесь на волнах рядом с арабскими дау, доски которых были соединены не гвоздями, а копровыми веревками и деревянными колышками. Марко Поло, приехавший в 1270-х годах в Ормуз после своего путешествия по Персии, указывает, что там торгуют «пряностями и драгоценными камнями, жемчугом, тканями, шелковыми и золотыми, слоновыми зубами и другими товарами»[77]. Но его озадачили «превеликая жара»[78] и местное обыкновение «входить в воду»[79] и таким образом спасаться от жаркого летнего ветра. Поло счел Ормуз «нездоровым»[80] местом.

Другие путешественники тоже ощущали, что посещения Ормуза лучше избегать: тамошний изматывающий жар казался проявлением более глобальной порчи, разложения. Одорико Порденоне, отважный и словоохотливый миссионер-францисканец, – один из важнейших для европейского Средневековья авторов путевых очерков. Современники описывали его как человека небольшого роста, носившего рыжую раздвоенную бороду. Одорико путешествовал в компании с еще одним монахом, Иаковом Ирландским, о котором известно очень мало. Сам Одорико вырос во фриульской деревне Порденоне (в 75 км к северо-востоку от Венеции) и три года провел в Китае, при дворе великого хана. Рассказ Одорико о его путешествиях пользовался большой популярностью и породил много подражаний. Одорико, посетивший Ормуз в 1318 году, упоминает, что «жара тут порой невыносимая», что «здесь не растут деревья и нет пресной воды». У местных мужчин, рассказывает Одорико, мошонка из-за жары опускается до колен. В 1350-х годах Джон Мандевиль, обработавший свидетельство Одорико, писал, что из-за жары «ятра у мужчин свисают до голеней… из-за изрядного телесного вырождения». Местные жители научились поддерживать мошонку, натирая ее «особой мазью». А иначе они бы умерли. В некоторых копиях путеводителя Мандевиля есть изображения мужчин из Ормуза – с очень крупной мошонкой, болтающейся между ног наподобие бесформенной конечности.

Возможно, слухи из серии «ниже пояса» просто отражают старинную манеру путешественников насмехаться над нелепостью и ненадежностью человеческого тела. Но представление о том, что в Ормузе из-за жары мошонка может отвисать до голеней, возникло в ходе столкновения с непривычными вариантами природы, в том числе с незнакомым климатом. Прежде географы считали жаркую зону вблизи экватора непригодной для жизни, но к эпохе Одорико и Мандевиля стало понятно, что тропики – хотя люди там все-таки жили – были идеальным материалом, чтобы сравнивать их с умеренным климатом, свойственным «уравновешенной» и цивилизованной Европе. Природа творит с телами людей странные вещи – и безмерная жара Ормуза нашла свое выражение в представлениях о непотребно выглядящих телах тамошних жителей.

Одорико называет Ормуз «воротами в Индию». Однако этот город служил еще воротами в удивительное, чудесное, пугающее. Товары с ормузского рынка попадали в лавки и дома Западной Европы. Но в самом Ормузе путешественник оставлял далеко позади Святую землю, да и христианский мир. Обычаи, климат, пища, даже человеческое тело – выглядели незнакомо и вызывали изумление.

Из Ормуза суда шли по Аравийскому морю к Индийскому океану. Морской путь с запада на восток соединял Европу, Ближний и Средний Восток с огромной Индией (получившей название по реке Инд, берущей начало в горах на северо-западе субконтинента).

В рамках средневековой номенклатуры «Индия» и «относящееся к Индии» охватывало весь Индийский субконтинент, от современного Восточного Ирана до Мьянмы и дальше. Индию обычно делили на три части. Так, Мандевиль выделяет Малую Индию (с умеренным климатом), Великую Индию, где очень жарко, и Северную Индию – покрытую горами, холодную. Венецианец Никколо Конти делил Индию на три части. Первая – от Персии до реки Инд (то есть совр. Афганистан и Пакистан). Вторая – от Инда до Ганга (то есть север Индии – совр. штаты Гуджарат, Раджастан, Пенджаб, Уттар-Прадеш, а также Непал). Третью часть («все сверх того») составлял юг субконтинента вместе с островом Шри-Ланка и современными Бангладешем и Мьянмой. По мнению Конти, эта последняя часть богаче и изысканнее прочих: население «ведет жизнь более благородную, далекую от всего дикарского и грубого». Люди в этой области чрезвычайно гуманны, а купцы весьма богаты.

Каждый ехавший в Индию имел собственное представление о том, как теоретическая география субконтинента соотносится в действительности с теми местами, которые намеревался посетить. Саму Индию нередко представляли в виде множества – до 5000 – «островов» и областей: едва ли не бесконечно разнообразный ландшафт.

Несмотря на привычность для рынков Европы индийских товаров, Индию представляли местом изобилия и экзотики, страной диковин, идолов и чудес природы – внимательный наблюдатель откроет здесь для себя много нового. Европейские путешественники читали об ожидавших их здесь несметных богатствах и садах наслаждений, позволяющих погрузиться в нирвану. И некоторые свидетельства тех, кто побывал в Индии, в самом деле подтверждали слухи, по крайней мере часть слухов: путешественники нашли здесь необычные фрукты и жгучие пряности (почти за бесценок), восхитительные дворцы, возведенные из экзотических материалов, обладающих абсолютной властью правителей-нехристиан с бесчисленными подданными и ошеломительными сокровищами.

Природа Индии поражает на каждом шагу. Воздух там густ от жары, и кажется, будто дышишь бульонными испарениями. Тучные комары лениво парили в воздухе, прицеливаясь укусить приезжего в шею, запястья и лодыжки. По городским улицам ползали сетчатые, втрое длиннее тела человека змеи и вышагивали покрытые попонами и с башенками на спине слоны. Хитро скалящиеся обезьяны и пятнистые дикие кошки нападали на путешественников, по глупости появившихся на дороге после наступления темноты. Звезды в ночном небе там располагаются совершенно иначе, словно бы кто-то скрутил кусок раскрашенной ткани с изображением небосвода. Одорико Порденоне, посетивший Индию в 1318 году, разводит руками: «И таких чудес, как в этом царстве, нет в целом свете»[81]. Миссионер-францисканец Журден де Северак (1329) не раз обнаруживал, что он не в состоянии поведать об увиденном: «Зной тут ужаснейший; просто выразить не могу какой – все равно не поймет меня, кто не бывал там»[82]. Что касается вкуса манго, то «просто выразить невозможно, до чего анибы [вариант названия на маратхи] сладки и приятны на вкус»[83]. Деревья в Индии столь многочисленны и многообразны, что «долго, да и утомительно было бы описывать их; к тому же и различать их невозможно»[84]. Если сочинение путевых записок представляет собой род познания, способ освоения пространства, то Индия неизменно ускользает от такого овладения материей: описать ее немыслимо.

Индийские пряности, драгоценные камни, благовония, ткани, даже попугаи и кошки (востребованные богатыми потребителями всего мира) вывозились на запад – на Ближний и Средний Восток, а оттуда в Европу. Судя по средневековым документам из Каирской генизы (синагогального хранилища пришедших в негодность рукописей), из Индии на Запад вывозились очень разные товары: бурдюки с маринованной рыбой, кокосовые орехи (и кокосовая мякоть), ковры, крысоловки, рыболовные снасти, стеклянные изделия. Поэтому неудивительно, что европейские путешественники лучше всего знали торговые порты западного побережья Индостана: Камбаят (Камбхат, Камбей) на севере, Тхану (теперь пригород Мумбаи), Каликут (Кожикоде), Кочин и Коллам на крайнем юге.

Венецианский купец Никколо Конти оставил два описания своих путешествий в Индию: первым он поделился с испанцем Перо Тафуром (он встретились в 1437 году на Синайском полуострове), а второе перенес на бумагу итальянский гуманист Поджо Браччолини (1380–1459) в Риме. Конти прожил много лет в Индии, на Ближнем и Среднем Востоке и вел торговлю золотом и пряностями. Добравшись до самой Явы, он на много месяцев – вероятно, в 1419–1420 годах – задержался на Малабарском берегу (юго-западное побережье Индостана). Браччолини приведены сугубо прозаические описания окрестностей каждого города в сочетании с фантазиями.

Первое, что отмечает Конти, – это изобилие на Малабарском берегу имбиря, перца, сандала и корицы (изобилие, которым грезил европейский рынок). Далее Конти переходит к огромным змеям («шести локтей длиною», то есть почти семь метров) – безвредным, если их не злить, и испытывающим особое влечение к маленьким детям. В этом описании теоретически можно узнать удава, а вот других упомянутых Конти животных идентифицировать сложнее. Он рассказывает о «летучих кошках», которые перелетают «с дерева на дерево, расставляя при этом ноги и тряся крыльями» (шерстокрыл?); неопасной четырехфутовой змее с «вытянутым хвостом», чье мясо считалось «наилучшим кушаньем»; семиголовой крылатой змее, обитающей на деревьях и своим дыханием способной убить человека.

Особенное впечатление на Конти произвел Каликут. Этот важный портовый город был хорошо знаком путешественникам и уже в древности упоминался Плинием и Птолемеем как место, откуда привозят перец. Конти назвал Каликут «благородной рыночной площадью для всей Индии», где торговали бумагой, имбирем, корицей, лаком (шеллаком; смолой [животного происхождения]), алычой и драгоценной куркумой (этот корень в Средневековье применялся на Западе для лечения желудка). В XII–XIV веках Каликут – главный порт Западной Индии (и оттуда в Европу попала небеленая хлопчатобумажная ткань коленкор).

Именно в Каликут в 1498 году прибыл португальский мореплаватель Васко да Гама. Тогда «на берегу собралось множество людей, темнокожих и нагих, имевших лишь повязки до середины бедра, которыми они прикрыли свою наготу». Биограф да Гамы Гаспар Коррейра (1492–1563) утверждает, что португальцы показались местным жителям чем-то «невиданным». Но этот тон крайнего удивления и самодовольство первопроходцев плохо согласуются со средневековой историей Малабарского берега. Здешние порты издавна принимали чужестранные суда, и в 1400 году эта область была в высшей степени космополитичной. Быть того не может, чтобы местные жители прежде не видели заморских купцов: много лет город занимал центральное положение в торговле шелком и пряностями.

С 1340-х годов Кочин (Перумпадаппу Сварупам) оспаривал у Каликута роль главного порта западного побережья Индостана. В судьбе Кочина – островного мыса – важную роль сыграло наводнение (1341), которое уничтожило близлежащий древний порт Кодангаллур (Кранганур) и сформировало Кочину глубокую естественную гавань. Население Кочина всегда было пестрым. Здесь жили буддисты, индуисты и мусульмане, а также восточные христиане (несториане) и иудеи, в 1344 году построившие в Кочине синагогу. В 1405 году правитель Перумпадаппу Сварупам перенес свою столицу в Кочин, и город расцвел. Португальцы высадились здесь в 1500 году и захватили Кочин в 1503-м. Здесь в 1524 году был похоронен Васко да Гама – в церкви Святого Франциска, которую часто называют первой христианской церковью, построенной европейцами в Индии. На Западе высоко ценились товары из Кочина и с Малабарского берега, и они принесли этой области ошеломительное богатство. Западных гостей привлекало здешнее изобилие, а вот обычаи и религия местных жителей вызывали скорее беспокойство.

Около 1400 года гостей Кочина встречали огромные каменные изваяния Кришны и Шивы, пузатые и украшенные гирляндами, и рельефы весьма светского содержания с обнаженными танцовщицами. Разукрашенные многоэтажные здания охранял сонм животных из камня. Даже на монетах изображались животные. Здешние статуи (из драгоценных материалов, мало известных в Европе) отличались утонченностью работы и замысловатостью. Храмы были отделаны местной темной древесиной и кишели резными прыгающими тиграми. Фронтоны венчал важно сидящий миролюбивый бог Ганеша со слоновьей головой – олицетворение мудрости, благополучия и устранения препятствий.

Другие изваяния напоминали европейских святых – тоже оснащенные символическими атрибутами, но нередко совершенно нагие, с гордо демонстрируемыми сосками и пенисами; у некоторых вместо человеческих частей тела были принадлежащие животным. На первый взгляд, статуи богини-матери Варахи с младенцем похожи на Деву Марию. Но у Варахи голова вепря, иногда с клыками, и свойственна ей не кротость, а жажда мести.

Повстречавшись с Перо Тафуром на Синайском полуострове, Конти упорно отговаривал его ехать в Индию. Согласно Тафуру (его рассказ о Конти отчасти отличается от рассказа Поджо Браччолини), Конти провел в Индии около сорока лет и рассмотрел ее во всех подробностях. Конти даже женился на индианке (брак устроил местный правитель), и она родила ему троих детей. Конти порекомендовал Тафуру воздержаться от «длинной, трудной и опасной»[85] дороги в Индию (самому Конти пришлось принять в Мекке ислам) через земли «племен без царя, закона и господина»[86]. В Индии же приходится «менять воздух, пить и есть то, что чуждо твоей земле»[87] – и видеть «звероподобных людей, над которыми не властен их разум»[88]; по словам Конти, он наблюдал каннибализм. По-видимому, Конти хотел объяснить, что Индия – неподходящее место для туристов, поскольку Тафур собирался в Индию из простого любопытства: «Что толку увидать груды золота, жемчугов и драгоценных камней, если их носят животные?»[89]

После такого напутствия Тафур отказался от намерения отправиться в Индию и смиренно заключил: «Не добраться мне туда иначе, чем летя по воздуху… и так как то, что он говорил, показалось весьма правдоподобным, я изменил свое намерение»[90].

В конце 1460-х годов Афанасий Никитин, купец из Твери, общительный и обладавший обширной сетью знакомств, ушел с караваном – с разрешения Михаила Борисовича (ум. 1505), молодого великого князя Тверского, – странствовать в поисках новых рынков по Кавказу и западу Персии. Никитин оставил родной город и с группой русских и персидских купцов отправился по старому торговому пути, начинавшемуся в нижнем течении Волги. Но, как и во многих случаях в те времена, вмешались обстоятельства: у Астрахани (которую купцы миновали при лунном свете) за кораблем Никитина погнались [татары] и обстреляли, а когда судно наткнулось на езу [рыболовный забор], обобрали; в бурю Никитин потерпел кораблекрушение и снова был ограблен. Купец, будучи не в состоянии оплатить обратную дорогу, ведомый несчастливой судьбой и необходимостью возместить большие убытки, сильно отклонился от намеченного маршрута и расстался с попутчиками. В Баку он наблюдал, как «неугасимым огнем» горит нефть. Несколько лет он странствовал по Персии. В Таруме (Тароме) Никитин подивился тому, что скот кормят финиками. Он добрался до Ормуза, вероятно, весной 1469 года и отпраздновал там Пасху. Привыкший к прохладе лесов и снежным зимам запада России, Никитин не переставал поражаться: «Велик солнечный жар в Ормузе, человека сожжет». При этом он отмечает: «Ормуз – пристань большая, со всего света люди тут бывают, всякий товар тут есть; что в целом свете родится, то в Ормузе все есть». Этот город был своего рода океанским перекрестком. Одинокий и неуверенный в своих силах, однако ловкий и предприимчивый, Никитин оказался на рынках, призывно манящих изобилием товаров.

Из Ормуза он пустился в грандиозное и незапланированное путешествие, выходящее далеко за рамки первоначально поставленных коммерческих задач и описанное им в беспорядочном повествовании, построенном на заметках и воспоминаниях. Никитин отправился через Аравийское море, за тысячи километров, в Индию. Добравшись дотуда в том же году, он остался в Индии на три года и работал лошадиным барышником. Некоторое время Никитин прожил в Джуннаре, древнем городе в одном дне пути от побережья, стоявшем на скале и окруженном лесами, населенными множеством диких кошек. По словам Никитина, у правителя Джуннара есть слоны и кони, но иногда он ездит и «на людех» [то есть в носилках, несомых слугами-мужчинами], захваченных или купленных у центральноазиатских племен Хорасана. В то время Джуннар входил в состав могущественного мусульманского султаната Бахмани, подчинившего себе практически весь запад и центральную часть Индостана.

Сначала индийцы повсюду ходили за Никитиным, зачарованные белизной его кожи и одеждой, покрывающей тело целиком. Никитина же нагота темнокожих индийцев шокировала, а нагота индианок возбуждала («…только на заду плат; и женки все голые, только на заду фата»); женщины Бахмани выглядели в его глазах распутными («бесстыдные»; «добрых нравов у них нет и стыда не знают»). Он описывает «подворье» для иностранных купцов (иногда называемое dharmasala, sarai или sattra). Нередко гостиницы и приюты с питанием и ночлегом не стоили путешественникам ничего, поскольку способствовали торговле. По словам Никитина, «кушанья для них варят господарыни; они же гостям и постель стелют и спят с ними». Он прибавляет, что индианкам, похоже, нравятся белые мужчины: «Спят со своими мужьями днем, а ночью ходят к чужеземцам и спят с ними». Женщины приносят гостям «сладости и сахарное вино», а иногда даже сами предлагают деньги за секс, поскольку «любят белых людей».

Описывая паломничество к индуистской богине Парвати и торговлю у ее святилища, Никитин отмечает, что «как малостоющее и дешевое считаются женки», и приводит расценки: 2 шителя (серебряная монета) за совокупление («знакомство с женкою»). Недорого обходятся и невольницы: 4 фанама (золотая монета) стоит «хороша женка», 5 фанамов – относящаяся к типу, который сам Никитин, похоже, полагал наиболее привлекательным: «хороша и черна».

Путешествовать – значит задумываться о сексе и сексуальных открытиях. Теперь мы называем это секс-туризмом, но ведь и в осмотре достопримечательностей есть элемент сладострастия. Секс-туризм удовлетворяет потребности путешественника и включает его в близкие финансовые, эротические и экзотические отношения с людьми той страны, по которой он передвигается. Платить за секс, предоставлять сексуальные услуги за деньги и заниматься таким сексом, который недоступен дома, – все это издавна было составной частью культуры путешествия. То, что называется «романтикой» путешествия, нередко на деле оказывается синонимом необычного сексуального опыта или сексуальной активности в новых местах. Возникает ощущение, что в путешествии Никитин расширил свой кругозор в сексуальной сфере, а не просто рассказал о том, чему был наблюдателем. По мере того как он уходил от дома все дальше, он относился к местным жителям все с меньшей строгостью; он несколько отступил от христианских ценностей и теперь был менее привержен западным, русским, обыкновениям. «Кто по многим землям много плавает, тот во многие грехи впадает и лишает себя христианской веры», – сокрушаясь, размышляет он о времени, проведенном (вероятно, в 1472 г.) при дворе мусульманского правителя в Бидаре, пышной столице царства Бахмани.

Никитина следует считать одним из первых самостоятельных путешественников, которые «отуземились» или свыклись в ходе своих скитаний с частичной ассимиляцией и трансформацией идентичности. Сначала он старался избегать местной пищи и обходился хлебом и водой, но в дальнейшем охотно ел вместе с индуистами, буддистами и мусульманами. Никитин поражался дешевым, вкусным и доступным индийским пряностям: перцу, имбирю, гвоздике, корице, ароматическим кореньям. Он близко познакомился с обычаями и верой других народов. Еще в начале путешествия Никитин, которого разбойники оставили без молитвенников, перестал отмечать христианские праздники, не знал, когда Пасха или Рождество, и потерял счет дням недели. Большую часть времени он проводил с мусульманами, и мусульманин Мелик «сильно понуждал» его «принять веру бесерменскую». Никитин, по-видимому, стал скрывать свою принадлежность к христианам и носил мусульманскую одежду. Он принял мусульманское имя (Ходжа Юсуф Хорасани) и признался себе, что «с пути истинного сбился и не знаю уже, по какому пути пойду». Никитин кончает свой рассказ молитвой (на арабском языке) «всевидящему, всеслышащему» Аллаху, явно и, похоже, добровольно принимая ислам.

В каждом путешествии бывает момент (он длится, возможно, часы, а может, и месяцы), когда мы начинаем задумываться, следует ли возвращаться домой – во всяком случае, возвращаться туда прежним. Не тот ли это момент, когда всякий путешественник спрашивает себя: и в чем же смысл? Что я приобрел в странствии? Может, мне следует просто продолжать путь?

Во всяком новом месте, приобретая какой-либо новый опыт, Никитин открывался себе с новой стороны. Чужеродность людей, с которыми он сталкивался, и посещаемых им мест обернулась тем, что и его собственное прошлое стало казаться ему чужим. Путешествие нередко замысливается как побег от банальности, трудностей привычной жизни, но Никитин зашел гораздо дальше. Ведь если путешествовать слишком долго, мы часто испытываем необходимость понимать людей, среди которых оказываемся, даже стать такими, как они.

Подхватывая за границей новые языки, мы порой как бы приобретаем новые личности, иные «я». Никитин был исключительно храбрым человеком и, кроме того, понимал, что его похождения совершенно исключительны. Он переправил запись рассказа о том, каким стал в Индии (по-русски, перемежая арабскими и турецкими словами), домой, в Россию. Его книга широкого распространения не получила, но была скопирована несколькими летописцами как свидетельство замечательного опыта.

В 1472 году Никитин пустился в обратный путь и в Кафе, на Черном море, отчасти записал свою книгу, но встретил смерть (обстоятельств мы не знаем) близ Смоленска, в Великом княжестве Литовском. Никитин проделал долгий путь, уцелел и приобрел разнообразнейший опыт, сильно изменился – и все же оказался еще одним путешественником, не вернувшимся домой.

Чем-то напоминал Афанасия Никитина чуть более робкий Джеронимо ди Санто-Стефано – генуэзский купец, предпринявший «погибельное путешествие» в Индию. В 1490-х годах он отправился в дорогу вместе с Джеронимо Адорно, деловым партнером, чтобы (купцы ожидали поездки несложной и выгодной) накупить в Каире коралловых бус и прочего, сбыть все это в Индии, а в Европу вернуться с индийскими товарами.

Эти двое прибыли в Индию на ненадежном, с низкими бортами кораблике джалба, из старых досок, соединенных канатами, под холщовыми парусами. На плавание от Эль-Кусейра (на египетской стороне Красного моря) до Малабарского берега у генуэзцев ушло 25 дней.

Сначала дела у двух Джеронимо шли как по маслу: поблизости от Каликута они нашли христиан. Они разузнали насчет диковинных перечных деревьев, и корня имбиря, и кокосов. Они наблюдали обряды местных жителей, поклонявшихся волу (животному, священному для буддистов, индуистов и джайнов), Солнцу (и в буддизме, и в индуизме есть важные солярные божества) или небольшим самодельным идолам. Санто-Стефано и Адорно с восторгом слушали о местных брачных обычаях – что женщина вправе взять себе «семь или восемь» мужей, а ни один мужчина не желает жениться на девственнице.

Далее они отправились на Шри-Ланку, где глаза их разбегались от изобилия высоколиквидных товаров. Коричные деревья вырастали здесь величиной с лавр. Куда ни глянь, повсюду переливались драгоценные камни: гранаты, гиацинты, кошачий глаз.

На Коромандельском берегу (на юго-восточной стороне Индостана) они нашли сандаловое дерево, идеально подходящее для строительства красивых домов. Через семь месяцев, проведенных в тех местах, два купца решили, что пришло время сбыть привезенный товар, и отбыли в страну Аву (северная и центральная части современной Мьянмы), где, по слухам, продавались чудесные рубины. Но из-за войны добраться до Авы им не удалось, и вместо этого отправились в Баго, в буддийское государство [Раманадеса], которое они называли «Нижней Индией» (юг Мьянмы). Здесь дела генуэзцев приняли совсем уж дурной оборот.

Санто-Стефано и Адорно договорились с правителем Баго, что получат за свои товары 2000 дукатов. Все было полностью обговорено, сделка заключена, но оплата постоянно задерживалась. Два Джеронимо ежедневно ходили во дворец и требовали причитающиеся им средства. Денег становилось все меньше, они голодали и страдали от резких перепадов жары и холода. Пятьдесят пять дней спустя Адорно, который никогда не был выносливым человеком, умер: лишения его доконали. Он скончался 27 декабря 1496 года, и рядом не оказалось даже священника, чтобы совершить таинства. Санто-Стефано похоронил друга в развалинах церкви, «никем не посещаемой». Он оплакивал друга, молился за упокой его души и подозревал, что и сам скоро умрет. Впрочем, когда правитель Баго наконец расплатился, Санто-Стефано воспрянул духом. И снова вышел в море.

Индийский океан покрывает огромная торговая сеть, охватывающая восточное и западное побережья Индостана, Маврикий, а также Суматру, Сейшельские, Мальдивские, Андаманские и Никобарские острова. Их объединяет торговля имбирем, сандаловой древесиной, перцем и кардамоном, кораллами, бумагой, мышьяком, цибетом и индиго. На средневековых европейских картах Азия распадается на великое множество крошечных островов в Индийском океане. Муссоны связывают их друг с другом и позволяют преодолеть расстояния в тысячи километров. Когда правитель Баго отдал Санто-Стефано причитающиеся ему деньги, тот мог отправиться домой, но, привлеченный шелками, камедью и пряностями Суматры, решил плыть на юго-восток.

Многие путешественники болезненно воспринимают тот момент, когда важная, хорошо организованная, предвкушаемая поездка оказывается дурацкой, бесплодной затеей: сплошные расходы, несчастья – одно за другим, и все пережитое в лучшем случае разочаровывает. И все же странник продолжает путь, надеясь извлечь хоть какую-нибудь выгоду из своего добровольного испытания. Санто-Стефано преследовали неприятности: его имущество арестовали и конфисковали большую часть (местный правитель объявил его собственностью умершего в его владениях Адорно). Санто-Стефано отправился сначала в Камбей (в Гуджарате), там продал все, что у него было, и накупил шелка и ароматических смол, чтобы сбыть их на родине.

Оттуда Санто-Стефано отправился на юг от Кочина, к поросшим пальмами пляжам Мальдивских островов. Несколько тысяч коралловых островков, затерянных в безбрежной синеве океана, занимало мусульманское государство – оживленный перевалочный пункт на морских путях с Явы и Суматры в Индию, Аден и Ормуз. Благодаря своему положению архипелаг был легкодоступен. С Мальдивских островов вывозили амбру, черепаховый панцирь и кокосовый канат. Кроме того, здесь действовала фактория для торговли пряностями, драгоценными камнями, китайскими шелком и керамикой. Непогода вынудила Санто-Стефано провести полгода вместе с «чернокожими и нагими, но крепкими и добрыми» островитянами, питавшимися пойманной на месте рыбой и привозимым в небольшом количестве рисом.

До перехода в 1153 году в ислам жители Мальдивских островов исповедовали буддизм. Они утверждали, что обратились в другую веру после визита мудреца из Магриба, который изгнал демона. Везде на архипелаге были заметны следы буддийского прошлого в виде холмов-хавитт и превращенных в мечети ступ. Летающие рыбы сосредоточенно парили над волнами. На суше кишели крабы всех размеров. На закате гигантские летучие лисицы кружили у хлебных деревьев.

Ибн Баттута высадился в порту Кинолхас в конце 1343 года и провел на Мальдивских островах около восьми месяцев. Поскольку он преодолел огромные пространства Евразии, его в некоторой степени можно считать путешественником. Не вполне ясно, что побудило Ибн Баттуту отправиться на Мальдивские острова. Такое ощущение, что он поддался туристической прихоти: что-то слышал о них – и решил поехать. Архипелагом правила (из Мале) королева Хадиджа (ум. 1380), дочь султана, сгубившая своего брата (а позднее – по меньшей мере двух своих мужей). Ибн Баттуту приняли как мудреца из Магриба и назначили факихом. Кроме того, он женился на женщине из мальдивской королевской семьи. Ибн Баттута описал местное население как людей с чистыми помыслами, «благочестивых и праведных», однако их набожность счел недостаточной. Сделавшись главным судьей, Ибн Баттута, пытался (безуспешно) заставить женщин архипелага, в том числе правительницу, одеваться поприличнее: они не носили покрывало и, более того, ходили обнаженными выше пояса. По пятницам Ибн Баттута загонял людей в мечеть своим судейским посохом. Он упоминал, что ел здесь в основном кокосы: мякоть ореха, кокосовое молоко, кокосовый нектар и кокосовый сахар. В августе 1344 года Ибн Баттута (обзаведясь четырьмя женами, ребенком и некоторым количеством врагов в высших слоях мальдивского общества) перебрался на Шри-Ланку.

О Мальдивских островах, россыпи атоллов, знали в очень отдаленных местах: добываемые здесь (и еще на юге Индии) раковины каури (ципреиды [Cypraeidae]) использовались в качестве платежного средства по всему Индийскому океану. Каури также использовались в религиозных ритуалах и для изготовления украшений. По наблюдению Марко Поло (1280-е гг.), в Южном Китае белые каури имели хождение (80 каури = 2 венецианских гроссо) наряду с золотыми монетами. Ибн Баттута отмечает, что жители Мальдивских островов собирали морских моллюсков с раковинами, похожими на бусины, и складывали их в кучи, чтобы плоть сгнила и раковины могли служить валютой (400 000 каури меняли на один золотой динар – не укладывающийся в голове курс). По наблюдению Ибн Баттуты, островитяне покупают за раковины рис у бенгальцев, а йеменцы пользуются каури как корабельным балластом. Он также сообщает, что каури в ходу в Мали и всей Западной Африке. Позднее, в 1440-х годах, португальским путешественникам попадались аналогичные деньги-раковины в Сенегале.

Джеронимо ди Санто-Стефано провел на Мальдивских островах полгода. Наконец-то условия показались мореходам подходящими, но всего через восемь дней суденышко стало тонуть. Спасти его оказалось невозможным. Несколько моряков погибли. Джеронимо, полностью отчаявшийся, вцепился в доску и истово молил Господа о милости. До чего удивительный поворот событий: осторожный и практичный генуэзский купец целую ночь дрейфует в одиночестве в Лаккадивском море, в воде, искрящейся серебром лунного света, наполненной невообразимыми существами. В глубине беззвучно парили скаты. Море кишело рыбой.

На следующий день случайно проходивший мимо корабль подобрал Джеронимо, и генуэзец вернулся в Камбей (в Гуджарате).

Санто-Стефано долго добирался домой, на Запад, с караваном, шедшим по Шелковому пути через Ормуз и Исфахан. Этот караван, составленный армянскими и персидскими купцами, «подвергся нападению и был разграблен», но Санто-Стефано все же добрался до турецкого Триполи (север современного Ливана) на Средиземном море. Здесь генуэзцы, завязавшие дружественные отношения с турками-османами, основали колонию. Санто-Стефано отправил в Геную своему другу мессиру Джовану Якобо Майнеру описание пережитых невзгод. Что касается финансовой выгоды, которую Санто-Стефано извлек из своего предприятия, то она явно невелика (или вовсе нулевая), поэтому он благодарит Господа за духовную пользу и явленную ему «великую милость». Письмо подписано сентябрем 1499 года, сам Санто-Стефано планировал теперь вернуться домой.

В рассказах таких путешественников, как Никитин и оба Джеронимо, вся Индия предстает чем-то абсолютно непостижимым, каким-то горячечным сном: непредсказуемой, внушающей тревогу страной, сулившей разом и блаженство, и неизвестные опасности. И если мир был для путешественника подобием энциклопедии, которую надо было просто уметь прочитать, то Индия представлялась отдельной, ни на что не похожей книгой, трудной и для чтения, и для понимания. Для Никитина и Санто-Стефано странствия по Индии скорее подтвердили, чем опровергли ошеломительную непостижимость как ее необъятной территории, так и общественного устройства. Индия оказывалась и практически не поддающимся описанию чудесным местом, и ложным, искусственным раем, легкая и сытая жизнь в котором поразительно быстро способна обернуться болезнью и гибелью.

Если (по крайне мере, так полагает Мандевиль) отправиться по Индии дальше, то найдешь землю, жители которой покрыты перьями с ног до головы – кроме лица и ладоней. Люди эти способны перемещаться по воде с той же легкостью, что и по суше. Поблизости от этой страны лежит другая, где есть два древа-оракула – Солнечное и Лунное. Деревья эти говорят по-индийски и по-гречески и предсказывают визитерам будущее. Добраться до них, однако, нелегко из-за населяющих пустыню диких животных – змей и драконов. На соседнем острове Пытан (Pytan) обитает низкорослый народец, питающийся ароматом диких яблок; если им нужно отлучиться, то приходится всюду возить с собой эти яблоки: лишенные аромата, они погибают. В других землях и на островах (коих многие десятки) Индии встретишь и безголовых людей с глазами на плечах и ртом на груди, и безглазых и безголовых людей со ртом на спине, и плосколицых людей без носа, глаз и губ, и людей со всего одной, зато огромной губой, которой они могут укрываться от солнца, и гермафродитов с гениталиями и мужскими и женскими. Джон Мандевиль описывает даже страну, правителя которой назначают на должность, не принимая в рассмотрение его богатство или знатность, а «избирая» того, кто «выше в нравственном отношении, наиболее праведен и справедлив». До чего же странное место Индия: в Европе так не принято – там государи, как правило, престол наследуют или же добывают его силой.

Эти никогда не виданные обитатели периферии цивилизованного мира – плод фантазии, пристрастия путешественников к категоризации, в том числе ошибочной. И все же западные гости, постоянно изображавшие Индию экзотической землей, страной чудес, нередко игнорировали обыденность, повседневную жизнь обитавших там людей. Постоянно акцентируемая экзотичность, мотив «открытия чего-то диковинного» – все это туристические способы не заметить сходство, не задуматься всерьез, что те, кого мы встречаем, – такие же люди. И, разумеется, большинство гостей с Запада были шокированы политеизмом индуистов. Почти все они указывают на два удивительных отличия индийского социального уклада: древний обычай сати (самосожжение вдовы на погребальном костре мужа) и [существование варны] брахманов.

Касательно Малабарского берега Одорико Порденоне сообщает, что «когда кто умирает, его сжигают, а если была у него жена, то жгут и жену вместе с покойником-мужем и говорят – жена должна и на том свете сопровождать своего мужа»[91]. В Кампа (Тьямпа; совр. Камбоджа или Вьетнам) происходит то же самое: «Когда в этой стране умирает человек, тело его сжигают, а с ним вместе и пережившую его вдову»[92].

Одорико находит обычай сати странным, но приводит культурные, социальные и богословские обоснования этого ритуала, лежащего вне рамок христианской традиции. Миссионер Журден де Северак также рассказывал, как вдовы «сколько-нибудь знатных»[93] мужей, а также «людей, чем-либо владеющих»[94], следуют за ними в огонь: «Ради славы мирской, любви к супругу и вечной жизни они сжигают себя вместе с мужьями и с такой радостью, как будто идут к венцу»[95]. Де Северак, отнюдь не потрясенный, замечает: «Удивительно это! И не раз на моих глазах во след одного-единственного мертвеца бросались в огонь и гибли пять жен»[96].

Венецианский купец Никколо Конти, видевший Индию в 1430-х годах, называет сати королевским обычаем: по его словам, у правителя Виджаянагара (совр. Хампи) было 12 000 жен, причем 2000–3000 вышли замуж с условием, что их сожгут вместе с покойным супругом. Они полагали это великой честью, возвышавшей их над тысячами других жен. Конти сообщает также, что в Камбаяте существовала секта моногамных жрецов-вегетарианцев, супруги которых «по закону» погибают вместе с телом мужа.

По Мандевилю, обычаю сати в Индии следовало население определенной области, где общественный уклад перевернут с ног на голову. Женщины там горевали, когда у них рождались дети, и радовались, когда те умирали. Тогда женщины «бросали их в большой костер, сжигая их». Объясняли это тем, что дети приходят в «этот мир печали, мук и тягот». Такой отказ от жизни лежит в основе обычая сати: прыжок в огонь означал подлинную любовь к покойному мужу. Мандевиль утверждает, что вдовы поступали так, чтобы избавиться «от всяческой грязи и скверны, и в следующей жизни стать чистыми».

Джеронимо ди Санто-Стефано и Джеронимо Адорно во время семимесячного пребывания на Коромандельском берегу с ужасом и восхищением наблюдали несколько случаев сати. Они постоянно слышали о женщинах, заживо сгоравших на погребальных кострах своих мужей. Средневековые путешественники в Индию, в отличие от позднейших, не пытались препятствовать сати. Но, как и позднейшие путешественники, они с вуайеристической завороженностью наблюдали за горящими вдовами, относясь к этому ритуалу с пониманием – разные бывают верования, разные обычаи, почему нет (иначе говоря, оправдывая сати как род своего рода культурного многообразия).

Сати – не такой уж незнакомый для европейцев обычай. В конце концов, они сами привыкли сжигать еретиков и преступников и нередко чтили мощи и образа святых, добровольно избравших самую ужасную смерть – огненную. Святого Лаврентия изжарили на решетке. Пламя лизало его тело, а он с улыбкой советовал мучителям «перевернуть его», как если бы речь шла о бараньем боке. Традиция сати представляла собой странную параллель, которую подмечал путешественник: обычай шокировал, поскольку насилие – беспримесное, вне привычного контекста – выглядело чудовищным. Со временем этот обычай, вызывавший и ужас, и странное уважение, стал основополагающим для колониалистского взгляда на Индию. После захвата португальцами Гоа (1510) одним из первых шагов Альфонсо де Альбукерке, первого герцога Гоа (1453–1515), стала попытка запретить сати.

Александр Македонский (ум. 323 г. до н. э.) в средневековой Европе считался образцовым правителем, воином, ученым и исследователем. Он правил государством, раскинувшимся от Македонии до Индии. Кроме того, Александр – яркий пример недолговечности мирской власти: построив всемирную империю, он в возрасте 32 лет умер от лихорадки (по некоторым сведениям, от яда). Английский поэт Джеффри Чосер (ум. 1400) писал, что история Александра, которому «навряд подобный сыщется», широко известна («Об Александре писано не раз. // Любой, кто хоть немного образован, // Читал или слыхал о нем рассказ. // Весь мир огромный был им завоеван»[97]). В рукописных книгах о жизни Александра нередко присутствуют яркие иллюстрации, например его погружения в стеклянном батискафе во время осады Тира, полета над Вавилоном (совр. Багдад) в корзине, несомой грифонами, или трогательной сцены гибели Буцефала, его верного коня, в бою в Пенджабе.

Хроники и романы о государстве Александра Македонского легли в основу западных фантазий о Востоке, и во многих случаях они не имеют даже отдаленного отношения к историческим или географическим фактам. Мандевиль рассказывает об отношении брахманов к неизбежному вторжению македонян, что когда Александр явился с намерением захватить земли брахманов, то добрые люди Индии отправили ему послание: «Какая власть удовлетворит того, кому и мира мало? Здесь ты не найдешь ничего, за что стоило бы с нами воевать, ведь богатства у нас нет, а все вещи и имущество в нашей стране общие». Брахманы объяснили, что доселе они жили в мире и лишь его в состоянии лишить их Александр. Воин Александр, прочитав письмо, счел в высшей степени неверным досаждать брахманам и ответил, что они могут по-прежнему соблюдать свои добрые обычаи и не бояться его, поскольку он не станет нападать и не побеспокоит их.

Рассказ Мандевиля – пример того, как индийские брахманы преподали любопытным гостям поразительный урок «естественного закона», сыгравший главную роль в представлениях европейских примитивистов о «благородном дикаре». В Центральной и Южной Индии брахманы занимали господствующее положение в обществе. Они стремились в том числе к добровольной бедности, аскетизму и интеллектуальной деятельности (очень похоже на христианский монашеский орден). Брахманы, вышедшие из индуистского жречества, к XIV веку перестали быть исключительно священнослужителями, освоили много профессий и занимали ключевые посты при дворах мусульманских правителей субконтинента. Мандевиль и другие авторы путевых очерков называют их «людьми неиспорченными, честными, исповедующими добрую веру и ведущими добрую жизнь». Они не христиане, оговаривает Мандевиль, однако «по закону природы… они полны достоинств», то есть блюдут десять заповедей и не придают никакого значения материальному благополучию. Иными словами, они похожи на образцовых монахов без надлежащей религии: «Они не ревнивы, не горды, не алчны, не блудливы, не обжорливы и поступают с людьми лишь так, как те поступают с ними» (любопытно, что Мандевиль в защиту нехристианской группы приводит «золотое правило» Иисуса).

Брахманы в этих сочинениях изображены неточно, идеализированными – как добродетельные язычники, являющие собой эталон «природного» совершенства. Мандевиль поселил их на «Земле веры», индийском «острове» с буколическими, эгалитарными порядками. Там не бывает преступлений, бурь, войн, голода – никакого горя и скорби.

В «Романе о всяком рыцарстве» (Roman de toute chevalerie) Томаса Кентского, длинной поэме XII века о деяниях Александра Македонского на Востоке, брахманы предстают строгими вегетарианцами («людьми странного учения»), которые едят «лишь плоды и травы и коренья», приуготованные им самой землей, – но не мясо, рыбу, муку или печеный хлеб. По рассказу Томаса, брахманы живут на краю света. Он с одобрением рассказывает о самосожжении, благодаря которому они могут скорее попасть в рай и прикоснуться к божественной славе (это своего рода положительное противопоставление одураченным ассасинам, чьи поиски рая основаны на иллюзии). О брахманах на Западе говорили как о людях чистосердечных, носителях естественной добродетели.

Итальянец Джованни Мариньолли, монах-францисканец, путешествовавший в середине XIV века по Индии, рассказал об обращении одного брахмана. Это произошло на Малабарском берегу, в важном морском порту Колумбе (совр. Коллам). Здесь к Мариньолли приблизился «человек огромного роста и седобородый; и тело его было обнажено выше бедер и прикрыто лишь паллием, который [на плечах поддерживался] узловатой веревкой подобно диаконской столе»[98]. Это был брахман великой строгости и чистосердечия. Он распростерся перед Мариньолли «во весь рост на песке и трижды стукнулся о землю головой. А затем он обнял мои обнаженные ноги и пожелал облобызать их, а когда я запретил ему это, то он поднялся, а затем сел на песок»[99] и через переводчика поведал о своей жизни. (Поразительно, но переводчиком оказался крещеный сын этого же брахмана, некоторое время назад похищенный пиратами, проданный генуэзскому купцу [и крещеный].) Брахман явился с «острова, расположенного в крайних пределах Индии»[100]. Он рассказал о своем вегетарианстве, обыкновении по четыре месяца в году строжайше поститься, о диете, состоящей из вареного риса, трав и плодов, о своем жреческом служении. У брахмана был всего один сын.

По словам Мариньолли, Господь признал старика, «просветил его мудростью»[101], а после явил чудо, заговорив со стариком через идола. Истукан против собственной воли сообщил жрецу: «Ты не стоишь на пути к спасению; а потому велит тебе бог отправиться в Колумб, до которого пути морем два года; там найдешь ты посланца господнего, который укажет тебе путь к спасению»[102]. Так и вышло. Через три месяца подготовки Мариньолли должным образом крестил старика, назвав Михаилом (как архангела, который покровительствует морякам, взвешивает души на Страшном суде и ассоциируется с дохристианским величием человечества). «Михаил» вернулся домой, чтобы «проповедовать веру, которую принял»[103].

По мнению Мариньолли, эта история «служит примером того, что Бог… действует невзирая на лица» и «всякого, соблюдающего Закон», Он «принимает благосклонно и указывает путь к спасению».

Повествователь плавно переходит от похвалы благородству и благочестию брахмана к его обращению, от восхищения к крещению и забвению брахманом своего идолопоклонничества. Рассказ напоминает одновременно и частный, в действительности произошедший случай (который предвосхищает очень многие случаи обращения в колониях), и широко распространенный сюжет: здесь и мудрый старик, и отвергнутый идол, и ведущее к преображению морское путешествие. Брахманы и другие добродетельные язычники позволяли путешественникам понять, что мир вне христианского «по своей природе» не обязательно враждебен. В записках европейцев большое внимание уделено потенциалу Индии (или «Индии»), которой свойственно некое изначальное, «природное» совершенство. Индия – манящая, роскошная, наполненная почти бесконечным разнообразием, восприимчивая – выступала своего рода лабораторией воображения. Рассказ Мариньолли об обращенном брамине подразумевал, что за пределами Европы существовала готовая принять проповедь католических миссионеров публика.

Монахи аббатства Девы Марии в английском Йорке укрепляли свой дух чтением книг о мире за стенами обители. В этом монастыре, ныне превратившемся в орошаемые дождем руины, в XIV веке жило до полусотни братьев-бенедиктинцев. Чтение и переписывание книг занимали главное место в их жизни, трудом этим они славили Господа и почти все время между службами в большой сводчатой церкви посвящали изучению книг. Одним из ценнейших в монастырской библиотеке томов была недавно приобретенная «История Монгалов, именуемых нами Татарами» (History of the Mongols), написанная на пергаменте убористым почерком, черными чернилами, с красными и синими инициалами.

Монахи из Йорка читали о жизни монголов с восхищением, страхом и трепетом. Татарин может взять себе столько жен, сколько «может содержать: иной сто, иной пятьдесят, иной десять»[104]. А татарки носят на голове «нечто круглое, сделанное из прутьев или из коры… и этот убор нашит на шапочку, которая простирается до плеч… Без этого убора они никогда не появляются на глаза людям, и по нему узнают их другие женщины. Девушек же и молодых женщин с большим трудом можно отличить от мужчин, так как они одеваются во всем так, как мужчины»[105]. Татары живут в шатрах из войлока и жердей. Поклоняются они «идолам из войлока, сделанным по образу человеческому… или из шелковой ткани»[106], которым подносят «прежде всего молоко всякого скота, и обыкновенного и вьючного»[107]. Чтобы отметить для себя и будущих читателей особенно примечательные места, монахи из Йорка рисовали на полях маленький крест, иногда – указующий перст (маникулу).

Йоркский список был новым, текст – нет: его составил достойный монах Джованни Плано Карпини (Иоанн дель Плано Карпини), примерно веком ранее посетивший страну монголов и встретившийся с их предводителем, великим ханом Гуюком (ум. 1248). Карпини добрался до самого ханского двора в Каракоруме, отстоявшего на 9000 км от папского дворца в Риме. Он один из первых известных нам здесь гостей с Запада. Карпини оставил «Историю Монгалов…», в которой описал пережитое им. Эта книга дала Западу множество ценных сведений о монголах – народе, владевшем миром восточнее Европы, от Киева и до самого Пекина.

Карпини ехал еще с двумя францисканцами – Стефаном Богемским и Бенедиктом Поляком. В 1245 году Карпини и Стефан выехали из французского Лиона, а в польском Вроцлаве к ним присоединился Бенедикт. Вместе они отправились на восток и переносили голод и жажду, жару и холод и прочие лишения. Папа римский Иннокентий IV поручил монахам «обследовать все в совокупности и тщательно осмотреть каждую подробность»[108], чтобы составить полный отчет о монголах. Монахи везли «царю и народу татар» папскую буллу с требованием полностью прекратить нападения на христианские страны и отказаться от преследования христиан. Миссия Карпини отправилась после вторжений в Польшу и Венгрию монголов, которые к началу 1240-х годов дошли на западе до Легницы в Силезии (совр. Польша) и до Трогира на побережье Далмации (совр. Хорватия). Таким образом, монахи выступали послами христианского мира, стремившимися понять врага, который, как многие считали, готовился захватить Европу целиком.

Уже в городке Каневе на Днепре Стефан заболел и не смог продолжить путь. На протяжении почти полугода Карпини и Бенедикт ехали по землям татар. В начале книги Карпини подытожил свое впечатление: «И, чтобы сделать краткое заключение об этой земле – она велика, но в других отношениях, как мы видели собственными глазами (так как странствовали по ней, ездя кругом, пять месяцев с половиной), гораздо хуже, чем мы могли бы высказать[109]. Никакого удовольствия от того, что им пришлось покинуть Европу, эти люди не испытывали. Однако перенесенные в пути невзгоды способствуют познанию, и Карпини неоднократно подчеркивает: то, что он лицезрел, достойно доверия и поучительно.

Джованни Плано Карпини и Бенедикт Поляк были неутомимыми путешественниками и оставили записки о странствиях, причем Карпини многословен, категоричен и проницателен, тогда как рассказ Бенедикта (продиктованный в Кельне после возвращения) – краток, прерывист и объективнее по тону. Оба свидетельства появились в результате активности францисканцев и доминиканцев в стране монголов в 1240-х годах, когда военная мощь степняков явно вызывала у европейцев смятение. Монголы в тот момент вели войну по меньшей мере на три фронта: не только с христианскими государями Польши, Моравии и Венгрии, но и с анатолийскими турками-сельджуками, а также с аббасидскими правителями Египта, Ближнего и Среднего Востока. До нас дошли многочисленные свидетельства того времени, когда «шелковые пути» через Азию кишели купцами, миссионерами и послами, пытавшимися постигнуть, кому именно принадлежит власть в стремительно меняющемся мире. Так что Карпини и Бенедикт Поляк – путешественники необычные, но не уникальные. Они упоминают, что в пути встретили множество людей: купцов из Акры, Константинополя, Генуи и Венеции, поверенных из Багдада и Кореи, государей – например, грузинского царя Давида VI Нарина (1225–1293), [армянского государственного деятеля] Смбата Спарапета (1209–1276) и владимиро-суздальского великого князя Ярослава Всеволодовича (1191–1246). Карпини рассказывает, что Ярослава вызвали в Каракорум, где его отравила мать великого хана: князь «…занедужил и умер спустя семь дней, и все тело его удивительным образом посинело»[110].

Дорога привела Карпини сначала к хану Бату (Батый, ум. 1255), основателю огромной Золотой Орды, хозяину большей части территории современной Украины и юга России. После этого Карпини (через Аральское море, озеро Улюнгур и Алтайские горы) отправился к кузену Бату – самому «великому императору» Гуюку.

Карпини и Бенедикт планировали свое путешествие на ходу, объезжая христианских правителей Центральной Европы и собирая охранные свидетельства и рекомендательные письма. Эти государи, кроме того, снабдили их припасами и бобровыми шкурками: путешественникам следовало ожидать в пути поборов. В Киеве Карпини и Бенедикт обсудили вероятный маршрут с представителями местной знати. Те отговорили их ехать на собственных лошадях: «Если мы поведем в Татарию тех лошадей, которые у нас были, то они все могут умереть, так как лежали глубокие снега, и они не умели добывать копытами траву под снегом, подобно лошадям татар, а найти им для еды что-нибудь другое нельзя, потому что у татар нет ни соломы, ни сена, ни корму»[111]. Путешественники оставили их и взяли взамен местных лошадей и охрану. В обширных степях за Днепром и Доном путешественники, скача от рассвета до заката, а нередко и по ночам, меняли лошадей от трех до семи раз в день. Им снова и снова приходилось накладывать повязки на ноги, натертые от постоянного пребывания в седле. В дни поста пищей им служило пшено с водой и солью, а пили они воду, топя в котле снег. В пустынных землях казахов Карпини и его спутники видели «многочисленные головы и кости мертвых людей, лежащие на земле подобно навозу»[112] – останки неудачливых путешественников, погибших от недостатка воды, а возможно, еще от чего-то похуже. Бенедикт упоминает, что в Сарае, на Волге, у них потребовали 40 бобровых и 80 барсучьих шкур. Карпини очень возмущался такого рода несправедливыми, по его мнению, поборами.

В финале безрадостного пути лежал величественный Каракорум, монгольская столица в 1235–1260 годах и первый монгольский город, построенный на востоке. Каракорум был не городом в западном понимании этого слова, а огромным походным лагерем, раскинувшимся в заросших сочной травой долинах в тени горного хребта Хангай. Во времена Карпини Каракорум претерпевал трансформацию: скопище юрт превращалась в более-менее постоянное городское поселение. Недавно здесь появился даже дворец. Население было невелико (вероятно, около 20 000 человек), но город занимал очень большую площадь (в целом около 1300 га), а центр его образовывали огороженная стенами часть и примыкающий дворцовый комплекс. Население Каракорума – административного и политического центра – отличалось пестротой. Было много купцов-мусульман и пленников со всей Монгольской империи, из завоеванных земель. Здесь имелись мечети и храмы несториан (Рим полагал их схизматиками) – восточных христиан, разделявших две ипостаси Иисуса: человеческую и божественную.

Примерно в то же время француз Гийом (Гильом) Буше, угнанный из Белграда золотых дел мастер, поставил в Каракоруме для увеселения великого хана металлический фонтан-дерево с серебряными листьями и плодами. Это дерево венчал механический ангел, который по команде ханского виночерпия дул в трубу. К чудесному дереву были подведены трубы, и льющиеся по ним напитки (вино, кумыс, мед и рисовое вино) в изумительном количестве потреблял очень пьющий ханский двор. Фонтан Буше не только соответствовал европейской придворной моде на изящно сделанные автоматы. Он выступал отражением власти хана над природой, заставившего дерево фонтанировать напитками посреди своей засушливой, продуваемой всеми ветрами страны.

Из Западной Монголии посольство поспешило, чтобы успеть к давно готовившейся коронации Гуюка. В Каракоруме великий хан держал свой двор, и празднества там были событием, привлекающим всеобщее внимание. Карпини сообщает, что установили огромный белый шатер, способный вместить «более двух тысяч человек», и раскрашенную деревянную ограду. Путешественник с удивлением отмечает, что в первый день все придворные оделись «в белый пурпур»[113], во второй (когда прибыл сам Гуюк) – в красный, в третий – «в голубой пурпур»[114], а на четвертый – явились «в самых лучших балдахинах»[115]. В ограде была устроена пара ворот: одни предназначались только для великого хана, вторые – для тех, кого впускала вооруженная охрана. Все остальные наблюдали издали. Рассказ Карпини о придворном церемониале породил долгую традицию: придворные в западных путевых записках о Китае действуют как бы раболепно и слаженно – как будто соединенные друг с другом безличной связью безоговорочного подчинения.

В полдень весь двор начал пить кумыс – «и до вечера выпили столько, что удивительно было смотреть»[116]. Карпини и спутники от кобыльего молока отказались. Им поднесли пива и «принуждали… пить, чего мы, с непривычки, никоим образом не могли выдержать»[117]. Как часто путешественники оказываются на празднествах, которых предпочли бы избежать! И какое же впечатление произвел на Джованни великий хан, когда Карпини наконец был допущен к нему? Ответ разочаровывает.

Ни один из прежних путешественников не описывает хана как человека, наоборот, обычно его рассматривают как метонимию политического и социального порядка. Великому хану Гуюку, как показалось Карпини, «от роду сорок или сорок пять лет или больше» (на самом деле около тридцати), и был он «небольшого роста»[118]. В остальном описание касается характера Гуюка: он «очень благоразумен и чересчур хитер, весьма серьезен и важен характером. Никогда не видит человек, чтобы он попусту смеялся и совершал какой-нибудь легкомысленный поступок»[119]. Карпини не дает нравственного толкования черт лица или телосложения Гуюка, как часто бывает при встрече европейцев с неевропейцами, видя в фигуре великого хана строгость и порядок, регламентирующий жизнь его двора и государства.

Примерно восемь лет спустя ко двору великого хана прибыл словоохотливый фламандский миссионер Виллем (Вильгельм) де Рубрук. Государем на тот момент был уже преемник Гуюка Мункэ (правил в 1251–1259 гг.). Рубрук описал Мункэ так: «Человек курносый, среднего роста, сорока пяти лет от роду»[120]. Вместо того чтобы оценить самогó великого хана, Рубрук изучал его «очень безобразную»[121] взрослую дочь «Цирину», которая [и после женитьбы овдовевшего отца] «оставалась госпожой всего двора, принадлежавшего ее матери»[122]. Рубрук осмотрел роскошное убранство ханского шатра («дом был весь покрыт внутри золотым сукном»[123]) и одежду самого хана из «пятнистой и очень блестящей кожи, похожей на кожу тюленя»[124]. Беседа Виллема с Мункэ обернулась фарсом: переводчик миссии совершенно опьянел от рисового вина и оказался бесполезен. Чтобы продемонстрировать величие, хан приказал принести «соколов и других птиц»[125], и гостям пришлось долго ждать в тишине, пока он их осматривает.

Рубрук хотел просить позволения Мункэ остаться в татарском лагере до весны, но к тому моменту великий хан, по-видимому, охмелел, а толмач совершенно утратил способность переводить, и Рубрук со спутниками удалились. Секретари хана дотошно расспрашивали их о Западе («Водится ли там [во Франции] много баранов, быков и лошадей, как будто они должны были сейчас выступить туда и все захватить»[126]), и это усилило подозрения Рубрука насчет подготавливаемого нашествия. В конце концов Мункэ позволил Рубруку остаться в Каракоруме. Там он услышал о разных людях, имевших отношение к его жизни в Европе, и встречался с ними.

Джованни Плано Карпини наблюдал за великолепной коронацией Гуюка. Церемония прошла в шатре с золочеными опорами, соединенными деревянными балками с золотыми гвоздями (изобилию сверкающего золота ханская ставка обязана своим названием «Сыр-орда», Shira Ordo – «желтый лагерь»). Там собралось множество людей. После полудня они «стали пить, и, как у них в обычае, пили непрерывно вплоть до вечера»[127] и ели вареное мясо без соли, иногда с «похлебкой с солью вместо соуса»[128]. Повсюду над головой хана носили «шатерчик» от солнца, «весь убранный жемчугами»[129].

После коронации Карпини со спутниками фактически подвергли заточению, и они месяц провели у матери великого хана. Карпини сообщили, что хан намерен «поднять знамя против всей земли Запада»[130] и не желает, чтобы папские послы дознались о его планах. Этот месяц Карпини (он уделяет много внимания питанию) и его товарищи «провели среди такого голода и жажды, что едва могли жить»[131]. В итоге русский золотых дел мастер по имени Косма, один из ремесленников-европейцев при ханском дворе, оказал Карпини «кое в чем поддержку»[132], а «иначе мы, как полагаем, умерли бы»[133].

Потом послов освободили, «дали отпуск и грамоту, запечатанную печатью императора»[134]. Мать великого хана подарила Карпини и его спутникам по «лисьей шубе, мехом наружу, изнутри подбитую ватой»[135] и по куску бархата. Придворные хана украли «пядень от каждого куска, а от того, что дали служителю, украли добрую половину»[136]. Карпини пишет: «Это от нас не укрылось, но мы не пожелали вступать в пререкания по такому поводу»[137]. Да, в чужих землях путешественнику, если он хочет выбраться из той или иной передряги живым, приходится на многое закрывать глаза.

Бенедикт скопировал письмо великого хана папе римскому, датированное концом месяца джумада аль-ахира 644 года (3–11 ноября 1246 года). Хан напоминал понтифику, что Небо явно на стороне монголов, ведь «силою бога все земли, начиная от тех, где восходит солнце, и кончая теми, где заходит, пожалованы нам. Кроме приказа бога так никто не может ничего сделать»[138]. Гуюк напомнил, что христианские государи не подчинились его предшественникам, и решительно посоветовал папе заключить с ним мир. Если же папа не явится «во главе королей, всех вместе без исключения» и не предложит хану «службу и покорность»[139], то станет его врагом. И «разве мы знаем, что будет? Одному богу это известно»[140]. Долгое путешествие увенчалось некоторым успехом: монахи установили контакты с монгольским двором. Но кончилось все это новыми угрозами и недвусмысленно высказанными претензиями на всемирное владычество.

До путешественников, добравшихся до востока монгольских земель, доходили смутные слухи о том, что находится в стороне от проторенных путей. Их убеждали, что там живут каннибалы и поедатели крыс, псоглавцы и размахивающие секирами воины; что там произрастают кусты, дающие шерсть и снежную малину; что там миллионы мышей (но непостижимым образом нет свиней) и живые, размножающиеся в скалах алмазы; а уж какими ритуалами там сопровождают смерть и погребение, о том лучше даже и не упоминать.

Многие помещали в этих землях источник, вода которого, по некоторым сведениям, возвращала молодость или даже давала вечную жизнь. Еще этот источник способен дать красоту и иногда осветлить темную кожу, стирая расовые различия. Впрочем, все это лишь байки разных путешественников. Двигаясь по татарским степям, Бенедикт Поляк обратил внимание на огромные поля полыни – растения с перистыми листьями, растущего на холодных равнинах. Трясясь на своей лошади, он вдруг вспомнил, как давным-давно в промерзшем монастыре где-то в Европе читал «Скорбные элегии» Овидия: «Только печально полынь в степи топорщится голой»[141]. Эти слова будто были обращены прямо к нему, Бенедикту, сквозь пространство и время. Истина путешествия нередко приходит из похороненных воспоминаний: на краю земли прошлое человека неожиданно заявляет о себе мыслями о родине.

Джованни Плано Карпини и Бенедикт Поляк были людьми необычайно смелыми, но на самом деле примерно к 1300 году значительное количество европейцев осело, образовав целые общины, в крупных городах на территории современного Китая. Папский посланник Джованни де Мариньолли, из Италии (приезжал около 1346 г.), видел в Зайтоне (Цюаньчжоу) три построенные францисканцами церкви, а также фондачи для европейских купцов. Европейцы обычно приезжали в Китай по торговым делам или миссионерствовать. В Китай – страну далеко не неизвестную и не непостижимую – устремилось на диво много европейских путешественников. Среди важнейших свидетельств – сочинения миссионеров-францисканцев Виллема де Рубрука (1253) и Одорико Порденоне, купца Марко Поло (он провел в Китае большую часть 1280–1290-х гг.), письма архиепископа Ханбалыка Джованни Монтекорвино, епископа Зайтона Перегрина [из Кастелло] (1318) и Андрея из Перуджи (ок. 1313), а также рассказ о диковинах Китая и Индии миссионера Журдена де Северака. Судя по этому перечню, записки о Дальнем Востоке стали к тому времени уже устойчивым жанром. Такого рода свидетельства помещались (на латинском языке) в энциклопедии и сочинения по всемирной истории: западная аудитория жаждала рассказов о великолепии двора великого хана и его почти безграничной власти.

Европейцы традиционно делили Китай на Катай и Манзи (Манги), причем Катаем они называли северные области, Манзи же – южные (некоторую путаницу вносило и то, что некоторые называли Манзи «Верхней Индией»; прежде здесь находилось государство Сун). В 1260-х годах Монгольская империя распалась, оставив после себя несколько соперничающих ханств. В 1271–1368 годах большей частью территории нынешних Китая и Монголии управляла монгольская династия Юань, ценившая иностранцев выше китайцев и поощрявшая европейских колонистов и гостей. Императоры Юань перенесли столицу из Каракорума в Шанду (Ксанаду), а оттуда – в Ханбалык (совр. Пекин). Ханбалык служил зимней столицей и административным центром империи. Официальной религией фактически был буддизм, однако существовала довольно широко понимаемая свобода вероисповедания. В 1368 году китайская империя Мин свергла власть монгольской империи Юань. Победители перенесли столицу в Нанкин (кит. «Южная столица»), но в 1403 году первенство возвратили Ханбалыку (Даду), а Нанкин понизили до ранга второй столицы. При династии Мин город переименовали в Пекин, то есть Северную столицу.

Западным путешественникам Ханбалык был более, чем Каракорум, известен как великий город, и о его великолепии писали в самых превосходных выражениях. В отличие от Каракорума, в Ханбалыке существовал узнаваемый центр города. Сердцевину его составлял построенный в XV веке комплекс «Императорский город» (Запретный; теперь – Гугун, «бывший дворец»). Это был изящный ландшафтный парк с павильонами, башнями, залами, казармами, храмами, складами, искусственными насыпями, мостами, дворцами по берегам сверкающих озер. Судя по донесениям западных путешественников, Императорский город представлял собой поражающую воображение витрину могущества и богатства великого хана, демонстрацию его технического потенциала и свидетельство любви к упорядоченной красоте.

Венецианский купец Марко Поло – человек велеречивый, однако педантичный, приземленный и не заслуживающий доверия – самый, вероятно, известный путешественник Средневековья и определенно более всех прочих известный гость Китая до эпохи Мин. Поло не был исследователем (он ездил старыми торговыми путями), он даже не столько путешественник, сколько экспат, зарабатывавший на жизнь как квалифицированный специалист-иностранец. В первый раз в Китай он отправился из отчего дома в Венеции (в возрасте 17 лет) в 1271 году (через Акру). Марко сопровождал отца Никколо и дядю Маффео (оба – видавшие виды купцы, в 1260-х гг. уже объехавшие большую часть Азии). Члены семьи Поло были представителями мира черноморских венецианских колоний. Они торговали драгоценными камнями и иными товарами, являлись посредниками между Венецией и растущим, расширяющимся на запад государством монголов. Мужчины из семьи Поло около семнадцати лет выполняли административные функции в аппарате Хубилая. По-видимому, Марко имел способности к языкам, обладал умением договариваться с народами, которые вели с монголами торговлю, и имел долю в соледобыче. В Европу он вернулся в середине 1290-х годов.

О Марко Поло мы знаем главным образом из книги, соавтором которой он выступил. Книга, очень верно названная «Книга о разнообразии мира» («Книга чудес света»), написана на французском языке в генуэзской тюрьме. Это плод сотрудничества Поло с писателем Рустичано (Рустикелло) Пизанским (ум. ок. 1300), своим сокамерником: обоих удерживали ради выкупа генуэзцы, воевавшие с Венецией. Поло освободили, и около 1299 года он вернулся в Венецию, где провел свои последние годы (Поло умер в 1324 г., дожив примерно до 70 лет) богатым купцом, знаменитым путешественником и литератором. Книга Марко Поло, несмотря на популярность, представляет собой сочинение скорее о политической географии, а не о путешествиях. В качестве путеводителя ей недостает индивидуальности в наблюдениях, неповторимого голоса, выделяющего автора в ряду других первых путешественников на Дальний Восток. На многих страницах скитания Поло описаны без прикрас, с перечислением денежных единиц, предметов торговли, бюрократических правил и второсортных чудес. И все же европейцы жадно читали это свидетельство о цветущем Востоке.

Ханбалык, виденный Марко Поло в 1280-х годах, являл собой сложившийся город, где арабы, персы, непальцы, тибетцы, уйгуры и так далее трудились, добровольно или по принуждению, во славу великого хана. Поло, восторженный слуга хана, считал Пекин (этот город он называл «Даду», «Тайду», «Камбалу», «Канбалу») страной чудес, стимулировавшей его красноречие.

Поло утверждает, что Императорский город больше всех дворцов на свете («такого большого нигде не видано»[142]). По словам Поло, он настолько велик и хорошо сделан, что не найдется на земле человека, которому пришло бы на ум улучшать планировку и вид этого комплекса, даже если это было бы в его власти. Для Поло Императорский город служит высшим проявлением могущества и мудрости хана, а его рассказ выдает изумление туриста. Комплекс обведен «квадратной стеной; каждая сторона миля в длину»[143]. Стена «толстая… белая и кругом зубчатая»[144]. В каждом углу помещались просторные дворцы замечательной красоты и роскоши, использующиеся как арсенальные помещения. Как и в Каракоруме, имелись ворота, открывавшиеся лишь для хана. Внутренние, из мрамора, стены в два шага шириной образовывали своего рода террасу («по краю ограда с колоннами»[145]), где могли прогуливаться люди и откуда был виден недоступный для них Императорский город. Это было место встреч придворных. Огромная мраморная лестница вела в покои самого правителя. Дворец являл собой пиршество для голодных глаз: «Стены в больших и в малых покоях покрыты золотом и серебром, и разрисованы по ним драконы и звери, птицы, кони и всякого рода звери, и так-то стены покрыты, что, кроме золота и живописи, ничего не видно. Зала такая просторная, более шести тысяч человек может там быть»[146]. Поло признается: «Диву даешься, сколько там покоев, просторных и прекрасно устроенных, и никому в свете не выстроить и не устроить покоев лучше этих»[147]. Здесь имелись сокровищницы («хранится там собственное добро государя, то есть его казна, золото, серебро, драгоценные камни, жемчуг, его золотые и серебряные сосуды»[148]), большие дома и павильоны для его жен и наложниц. «Сам он [великий хан] занимается там делами в свое удовольствие; сюда входить нельзя»[149] (тонкий намек на то, что Поло был вхож во дворец).

Вокруг дворца разбит парк, где на лугах резвились олени и «всякие другие красивые звери»[150]. «На лугах травы много; дороги все мощеные и подняты на два локтя; нет там грязи, и дождевая вода на них никогда не застаивается, но, разливаясь по лугам, удобряет почву, и травы оттого много»[151].

От «дворца на север, на один выстрел из лука» устроен рукотворный холм высотой 100 шагов (около 75 м) [ «а в округе тысячу»]. Этот холм служил хану дендрарием. Поло сообщает: «Когда кто великому хану расскажет о каком-нибудь красивом дереве, он приказывает вырыть то дерево с корнями и с землей и на слонах привезти к тому холму; как бы велико ни было дерево, его привозят»[152]. Холм, названный «Зеленым», весь покрыт «самыми красивыми в свете деревами»[153], и они «всегда в зелени, никогда не бывают без листьев»[154]. Некоторые утверждают, что холм этот «великий хан приказал покрыть лазуриком»[155], чтобы сделать вечнозеленым. Великий хан «устроил все это, чтобы было на что порадоваться»[156] – ради впечатляющего вида на Императорский город, доступного для всех, кто способен его узреть. Вокруг холмов для увеселения хана были сооружены рыбные садки и каналы с лебедями и прочими водоплавающими птицами. Неоднократно бывавшего при дворе и видевшего все собственными глазами Поло мало интересовала природа, он ценил хитроумные механизмы и устройства. С его точки зрения, путешествовать означало примечать новые технические средства и чудеса и рассказывать обо всем том, чего нельзя увидеть на родине.

В северной части нового монгольского города стояли Барабанная и Колокольная башни, возведенные в 1272 году, при Хубилае. Барабанная башня ритмичным боем, от которого ее несколько этажей начинали вибрировать, возвещала наступление нового дня. Колокольная же башня подавала сигнал на закате, после которого в городе начинался неофициальный комендантский час. Эти сооружения – высокие, многоярусные, замысловато украшенные – своим внушительным видом и доносившимся до самых окраин звуком способствовали поддержанию порядка, служили источником точного времени и напоминали о власти монгольского правителя над жизнью Ханбалыка и его обитателей.

Рассказ Поло необычен и важен, поскольку содержит и краткое описание города вне императорских покоев. Население заново спроектированного Ханбалыка, согласно Поло, переместилось туда – за исключением людей, питавших мятежные намерения, – из старого города. Общая протяженность зубчатых стен достигала почти 40 км. Планировка внутри правильного квадрата представляла собой сетку пересекавшихся под прямым углом широких улиц, на манер шахматной доски. Дворцы, гостиницы и городские усадьбы занимали участки определенного размера, у каждого такого сооружения был свой внутренний двор (Поло описывает характерные для старого Пекина хутуны). В целом город, по словам Поло, спланирован с таким изяществом и мастерством, что просто невозможно рассказать о нем так, как он того достоин. В его рассказе о Ханбалыке слышится лишь восхищение могуществом великого хана и порядками в этом неописуемом месте.

Несмотря на близость к хану, Поло обращался к западной аудитории, делясь своим самостоятельно добытым «экспертным» знанием. Его рассказ о Ханбалыке содержит неточные, но яркие воспоминания. Статус столичного города, стоящего на пересечении торговых путей, отражает, по мнению Поло, то количество местных «грешниц, мирских, значит, жен, что за деньги людям служат»[157]. Поло уверяет, что в пригородах Ханбалыка скрытно жили не менее 20 000 работниц секс-индустрии, и «все они заняты, потому что каждый день многое множество купцов и иностранцев приходит и уходит»[158]. Более того, они не платили налоги, вместо того обслуживая чиновников. Поло (купец, иностранец и служащий великого хана) вполне мог знать все это по собственному опыту.

Через несколько поколений Императорский город вошел в легенду. Джон Мандевиль обобщил представления европейцев о Ханбалыке, опирающиеся, в свою очередь, на описание Одорико Порденоне после трехлетнего там пребывания (в 1320-х гг.). Мандевиль называет ханскую столицу Кадом (Cadom, искаженное «Даду»). Город, по его сведениям, имеет стены (с двенадцатью воротами) общей протяженностью 30 км. Столица настолько богато украшена, что ее попросту не с чем сравнить. В изысканных садах стоит «прекрасная гора» – «прелестнейшая из всех, какие можно найти». Стены дворца убраны шкурами красной пантеры, источающими приятный аромат и сверкающими на солнце так, что «на них едва можно смотреть». И потому там никогда дурно не пахнет. Шкуры же эти ценятся на вес золота. Замужние женщины носят на голове изображение ступни (это символизирует их покорность мужьям), искусно украшенное самоцветами и павлиньими перьями. Трон правителя и весь зал инкрустированы драгоценными камнями, подробно перечисленными Мандевилем. Он пишет, что монгольский двор «великолепнее и роскошнее всего, о чем нам доводилось слышать. Мы никогда не поверили бы, если бы не видели его воочию». Дело в том, что сам Мандевиль ничего этого не видел, однако рассказы об Императорском городе производили колоссальное впечатление – и звучали совершенно невероятно. Во времена Мандевиля устройство дворца отражало уже западные представления о совершенстве великого хана, тот вселенский порядок, в рамках которого дворец хана символизировал самого правителя, высшее существо.

8 января 1305 года, через некоторое время после путешествия Карпини и Бенедикта Поляка, Джованни Монтекорвино отправил из Ханбалыка письмо генералу францисканского ордена в Италии. Монтекорвино, тоже францисканец, родился на юге Италии и долго миссионерствовал в Армении и Тебризе. К 1305 году он построил в Ханбалыке церковь, крестил около 6000 человек, «купил у родителей язычников одного за другим сто пятьдесят мальчиков в возрасте между семью и одиннадцатью годами, не наставленных еще ни в какой религии… крестил [их] и обучил по нашему обычаю греческому и латинскому языкам»[159], а также переписал «псалтырь вместе с тридцатью гимнами и двумя бревиариями»[160], благодаря чему община могла совершать обряды. Монтекорвино выучил монгольский язык (и даже перевел на него Новый завет). По-видимому, католику в Ханбалыке было довольно одиноко. В письме он просит прислать больше книг («…ибо у меня нет ничего, кроме карманного молитвенника с lectio brevis и маленького требника»[161] и «двоих-троих» товарищей, которые помогли бы в миссионерской деятельности. «Если бы у меня было несколько хороших помощников!»[162]). Монтекорвино выразил уверенность, что способен обратить в христианство самого великого хана Тэмура (ум. 1307), внука Хубилая и праправнука Чингисхана. Монтекорвино много занимался миссионерской деятельностью и обустройством Ханбалыка. Он возвел церковь с трехколокольной кампанилой и в 1305 году организовал строительство второй церкви. В том, что Монтекорвино поседел в возрасте 58 лет, он винил «труды и притеснения»[163] от татар.

Монтекорвино был явно предан своему делу, но письмо его кончается с уже знакомыми нам нотками восхищения: «Не думаю, что в целом мире можно какого-нибудь короля или князя сравнить с Его Величеством ханом в отношении размеров его державы, численности населения и обилия всяких богатств»[164]. Снова и снова в западных сообщениях мы обнаруживаем, что Китай изображают государством поистине чудесным, с которым не сравнятся Европа и католическая церковь. Позднее Монтекорвино обратил в католическую веру монгольского «царя Георгия» (по-видимому, несторианина и конфуцианца; тот стал католиком, но конфуцианство не отринул), и тот поспособствовал строительству крестообразной в плане церкви в ныне несуществующем городе Тендуке. С Тэмуром Монтекорвино не повезло: тот прочно придерживался буддизма (и оттого, по словам Монтекорвино, «закоснел в язычестве»[165]). Наиболее безопасный и быстрый путь в Китай, по мнению Монтекорвино, пролегал через земли «северных татар», и монах с гонцом могли преодолеть его за «пять-шесть месяцев». Этот маршрут начинался в Тане, проходил по Черному морю, через западную монгольскую столицу Сарай (на Волге) и по территории современного Казахстана. Альтернативный маршрут, предупреждал Монтекорвино, «весьма длинен и весьма опасен»[166], поскольку предполагал два морских перехода, занимал более двух лет, и, по его словам, первый переход равен расстоянию как от Акры до Прованса, второй – как от Акры до Англии. Путь лежал через Ормуз к Малабарскому берегу, а от страны святого Фомы на восточном побережье Индостана (Майлапор близ Ченнаи) – в Китай. И все же путь по суше из-за войн оказался непроходимым «в течение долгого времени»[167]. По-видимому, Монтекорвино пришлось добираться морем. Его письмо входило в свод знаний европейцев о том, как удобнее, с меньшими тяготами преодолеть пространство между Европой и восхитительной столицей великого хана.

Несколько лет спустя, в 1338 году, монах-францисканец Джованни Мариньолли, высокопоставленный флорентиец при папском дворе, был отправлен ко двору великого хана. Летом 1342 года, через три года после отъезда из Авиньона, Мариньолли, преодолев пустыню Гоби, достиг Камбалеха (Ханбалыка), «о невероятном величии коего, его народах и воинской силе мы умолчим»[168]. Но и из краткого описания ясно, что Мариньолли с отрядом из 31 человека великий хан принял исключительно любезно: «назначены были два принца, чтобы наищедрейшим образом удовлетворять все наши нужды в пище и питье и даже в бумаге для фонарей; от двора присланы были нам разные слуги. И они нам служили… с бесконечным уважением, оказывая нам почести и сопровождая нас в дорогих одеждах[169]. Хан предложил Мариньолли стать епископом Ханбалыка и служить в соборе, построенном в 1305 году Джованни Монтекорвино у дворцовых ворот.

Среди множества мест, посещенных Марко Поло, выделяется Янчжоу. Этот красивый крупный город, расположенный на равнине, вырос там, где удивительный Великий канал (из Пекина в Ханчжоу; протяженностью более тысячи километров) соединяется с полноводной Янцзы. Город опутывали узкие каналы и неглубокие озера. Джонки и сампаны, приводимые в движение человеческим пóтом, быстро скользили по течению. Через каналы были переброшены роскошно украшенные резные мосты. Плавно сужающиеся к верху ступенчатые пагоды придавали панораме Янчжоу изящество. По словам Поло, он не только проезжал через город, но и прожил там три года. Он сообщает, что местные жители – «идолопоклонники»[170] и говорят по-персидски. Кроме того, он утверждает, что великий хан будто бы назначил его губернатором, что сделало его одним из «двенадцати весьма значительных баронов»[171] великого хана.

В этой части Марко Поло верить не следует: китайские источники его заявление не подтверждают. Возможно, слово sejourna (останавливался) при копировании превратилось в seigneura (управлял). Путешественники не так уж редко видят себя облеченными полномочиями, а не просто гостями. Если игнорировать подобные несообразности (все путешественники так или иначе необъективны), Янчжоу был одним из центров притяжения для гостей из Европы, и Поло едва ли оказался там единственным европейцем.

В 1322–1323 годах, когда в Янчжоу побывал Одорико Порденоне, в городе имелись францисканский монастырь и три несторианские церкви. В Янчжоу давно существовала персидская колония, которая вела торговлю с Ормузом. Кроме того, здесь процветали генуэзская и венецианская колонии.

Известно, что в то время в Янчжоу жила семья Доменико Илиони. В XIII веке это семейство из Генуи обосновалось в Персии (вероятно, в Тебризе), а после перебралось в Янчжоу. Две найденные здесь могилы кое-что поведали о жизни и смерти детей Доменико – Катерины (ум. 1342) и Антонио (ум. 1344). На прекрасно сохранившемся надгробии Катерины – латинская надпись готическим шрифтом и резные изображения мученичества ее покровительницы, святой Екатерины Александрийской, а также ангелы и Мадонна с младенцем. На могильном камне Антонио, хуже сохранившемся, также помещены повсеместно встречающиеся на памятниках такого рода сцены Страшного суда и мученичества его небесного покровителя Антония Великого. На первый взгляд, эти образы есть отражение вывезенной из Италии памяти о европейской религиозной культуре. Однако манера резьбы – не европейская, а соответствует скорее китайскому буддийскому искусству той эпохи. Возможно, мастер был обращенным в христианство местным жителем или обычным художником, выполнившим работу по эскизу заказчика. Более того, мучитель Екатерины одет как монгольский воин, что переносит сюжет с Запада как бы в обратную сторону – на Восток. Представители семейства Илиони удалились от Европы почти настолько, насколько смогли, но сохранили тесную связь с родиной благодаря торговле. Товары наподобие шелка и пряностей везли из Янчжоу в Тебриз, а оттуда в генуэзскую колонию Перу, что в пригороде Константинополя, в саму Геную и далее. Надгробия указывают на существование яркого и сложного глобального города, моста между Западной Европой и Дальним Востоком, существующего благодаря караван-сараям на «шелковых путях» и торговым джонкам в Индийском океане. Катерина и Антонио Илиони оставили надежное свидетельство о тесном мире, частью которого они являлись, мире, в котором Восток и Запад постоянно взаимодействовали с помощью дальних связей и путешествий на огромные расстояния.

А что за границами Китая? Дальше на восток расположено государство Чипангу (Сипанго), Япония, но в рассматриваемый нами период европейские путешественники ее практически не замечали. На глобусе Бехайма (1491) страна Чипангу изображена в виде вытянутого архипелага с королевским шатром (символ правителя), а в пояснении сказано о плантациях перца и мускатного ореха. Архипелаг описан скудно: в Чипангу есть правитель, говорят там на своем собственном языке, обитатели этой страны поклоняются идолам, там много золота, а пряные растения дают богатый урожай. Эти сведения заимствованы у Марко Поло: его обычно считают первым на Западе, кто рассказал о японском государстве. Описание Поло на протяжении почти трех веков служило шаблоном для писавших о Японии европейцев.

Марко Поло даже и не притворяется, что сам бывал в Японии. Он явно кое-что слышал о ней в Китае: монголы в 1274 и 1281 годах предпринимали усердные, но безуспешные попытки захватить Японию. От других Поло узнал, что Японию населяют «белые, красивые и учтивые» люди[172], они «независимы, никому не подчиняются», а золота «у них великое обилие»[173]. Как и многие путешественники по Азии, Поло повторяет слух, будто японцы – каннибалы, убивающие пленников и почитающие «человеческое мясо за самую лучшую еду»[174]. Слышал он о японцах и худшее: «Разных бесовских дел… много; рассказывать об этом не станем в нашей книге; христианам не годится и слушать-то об этом»[175]. Этим ограничиваются пределы осведомленности Поло. Кроме сказанного он мало что знал о Японии, и рассказ о «Чипангу» не отличается конкретностью: Поло не приводит факты и не описывает культуру страны. Среди диковин Поло упоминает дворец правителя, который «целиком крыт чистым золотом», и погребальные обряды: «На этом острове одних людей после смерти хоронят, других сжигают. Но тем, кого хоронят, кладут в рот одну из тех жемчужин»[176].

Остальную часть сообщения Марко Поло составляет сенсационный рассказ о неудачном вторжении монголов в Японию (1281). Оно пришлось на период его службы у Хубилая, и, получается, Поло услышал вести о катастрофе, находясь в Ханбалыке. Отметим также, что это одно из немногих в его книге мест, где он рассуждает о практических аспектах и опасностях путешествия как такового.

Монгольский флот вышел из Зайтона (Цюаньчжоу) и Кинсая (Ханчжоу, захвачен монголами в 1276 г.), двух важнейших портов Восточного Китая. Его вели два соперничавших командира, Абатан (монгольский вождь Арахан) и Вонсаничин (сунский перебежчик Фан Вэньху), и их вражда заранее обрекла нападавших на неудачу. Флот подошел к берегам Японии, но, прежде чем был захвачен хотя бы один вал, «подул сильный ветер с севера»[177]. Монголы отошли от берега, понимая, что корабли может выбросить на сушу, но, едва те оказались в бурном море, ветер еще усилился и корабли начали сталкиваться между собой и крушиться. Тысячи людей утонули. Другие, если их суда уцелели в бурном море, спаслись. Некоторые корабли, в том числе с двумя командующими, сумели пристать к необитаемому островку.

Когда буря утихла, военачальники собрали офицеров и капитанов (то есть самых знатных из своих подчиненных) и вернулись в Китай, бросив 30 000 моряков на маленьком острове. Очень скоро японцы заняли островок, намереваясь взять в плен обреченных командирами на гибель несчастных моряков. Но, по сведениям Поло, некоторые китайцы перехитрили японцев и, обогнув гору с другой стороны, сели на оставленные теми суда. На этих кораблях они добрались до Японии, «высадились на берег со знаменами и значками тамошнего царя, да так и пошли к столице; народ видит свои знамена, по истинной правде, думает, что царское войско идет, и впускает врага в город»[178]; если следовать историческим фактам, это должен был быть Киото. Враг «взял город, всех повыгнал, оставил себе только красивых жен»[179]. Китайцы удерживали столицу семь месяцев и сдались лишь тогда, когда им пообещали сохранить жизнь. Вернувшихся в Китай полководцев великий хан казнил.

Описание Поло Японии как земли бесконечно богатой золотом и жемчугом, доступной для грабежа и открытой для затей отважного купца-путешественника, напоминает другие средневековые фантастические страны Дальнего Востока.

В центре вдохновенного рассказа Поло (поданного как свежие новости) о провале монгольской экспедиции – буря, шторм, очень характерный для Средневековья образ переменчивой удачи. Буря долго выступала удобным символом непредсказуемости земного пути человека, а также вреда алчности. «Вихрь ударяет в судно», заставляя «корму взметнуться», а нос «кануть книзу»[180]. Он ввергает бессильных смертных в пучину и своевольно меняет упорядоченное движение флотилии на хаотическое метание. Порывы ветра гонят всех – и виновных, и невинных, и людям остается лишь проклинать могущество своих богов. В изложении Поло китайцам помешала только буря (узда дерзких, ограничитель путешествующих) как предел – естественный – власти великого хана: своевольные ветры способны принести разочарование даже высочайшему из земных владык.

Изложение Марко Поло событий 1281 года исторически неточно: это попытка спасти репутацию поверженных, китайские и японские источники того времени прямо опровергают детали его рассказа. Арахан в действительности умер до прибытия в Японию, и во главе войска его сменил Атакай. Захват столицы – фантазия. Монгольский флот разорил Такасиму, и там на него обрушился сильнейший тайфун. Японцы отконвоировали выживших в Хакату (совр. район Фукуоки), где монгольских, корейских и ханьских пленных перебили. Остальных бросили за решетку или обратили в рабство. Трое спасшихся вернулись в Ханбалык, рассказали о том, что случилось с флотом, и их показания заслушал военный трибунал. Фан Вэньху признали виновным в оставлении войск на островах близ Кюсю.

Почти все путевые записки Средневековья отчетливо дают понять: мир целиком не видел никто. Достоверность сведений Марко Поло о Японии мало занимала европейскую аудиторию, поскольку Япония представляла собой terra nullius – «ничью землю», куда еще не ступала нога западного человека, еще один изобильный восточный остров. Поло, пусть совершивший далекие путешествия и много лет проживший в Азии, не был уверен в размерах мира, но знал, что есть еще миры, которые можно открыть, посетить и извлечь из них выгоду.

Многие народы, обитающие за пределами Европы, считали ее (если они вообще думали о Европе) «страной ромеев», «страной франков» или «Латинской империей» и не относили к густонаселенным землям. С 1300 по 1400 год крупнейшими городами планеты были, по-видимому, Пекин и Нанкин: население каждого превышало 500 000 человек. (Сравните: Рим – 33 000 жителей, Лондон – 50 000 и Париж – 200 000; оценки приблизительны.) До этого момента мы уделяли внимание в основном туристическим представлениям и личностям отправлявшихся на Восток европейских путешественников; мы исследовали именно их предрассудки, любопытство, желания, склонность к экзотизации и то, как свидетельства и мнения этих людей влияли на их мир. Теперь же, слегка повернув глобус, оценим, какими Запад видел путешественников и гостей с Востока. Чтобы раскрыть эту тему должным образом, потребовалось бы гораздо, гораздо больше места. Я предлагаю несколько точек зрения для коррекции западного – доминирующего – взгляда, столь повлиявшего на конструирование представлений о путешествии, которые свойственны нам, нынешним.

Мы начали свой путь с глобуса Бехайма, изображающего мир таким, каким он виделся из Нюрнберга. Теперь взглянем из Стамбула (некогда Константинополя, а прежде Византии) 1470-х годов, через полвека после приезда Бертрандона де ла Брокьера. В 1453 году город подпал под власть османского государя Мехмеда II Фатиха (Завоевателя), и население Константинополя, его внешний вид и глобальная ориентация подверглись радикальным изменениям.

В мае 1453 года Мехмед II – ему был всего 21 год – захватил Константинополь. Его воины убили императора Константина XI Палеолога (1405–1453), фактически покончив с христианским государством, восходящим к Древнему Риму. Правители и церковные иерархи Европы со страхом и трепетом восприняли событие, в котором они увидели победу ислама над христианством. Османские войска получили три дня на разграбление города. На третий день Мехмед устроил празднество, гарантировал уцелевшим христианам безопасность и занялся перестройкой. Собор Святой Софии превратили в мечеть, и Мехмед очень скоро перенес свою столицу из Эдирне в Константинополь (город стали называть Стамбулом, от греч. εἰς τὴν Πόλιν – «в город»).

В 1459 году Мехмед начал строить для себя великолепный дворец. Из личных покоев в Топкапы, с холма, султан смотрел на Золотой Рог и повелевал кораблями, идущими на восток, в Черное море, и на запад – в Эгейское и Средиземное моря.

Мехмед не скрывал, что желает захватить не только «Новый Рим», но и старый. Из своего роскошного дворца Топкапы он провозгласил себя «кайсер-и Рум» – новым кесарем Рима.

Султан – отчасти мусульманский завоеватель (фатих, fatih), отчасти ренессансный государь – в плане вкусов был космополитом, равно ценя Восток и Запад. Он собирал книги и предметы искусства из завоеванных земель и хотел увидеть мир глазами побежденных – венецианских мореплавателей и купцов, прежде хозяйничавших в Средиземном море. Для этого Мехмед заказал большой набор карт, отражающих различные географические подходы и взгляды. Так, Мехмед, по-видимому, нанял турецких картографов, изготовивших множество карт мусульманского образца, в том числе несколько из «Книги путей государств» (Китаб масалик аль-мамалик; чрезвычайно важное географическое сочинение X в.) Абу Исхака аль-Фариси аль-Истахри. Мехмед пользовался картами сам и, кроме того, разослал их в книгохранилища стамбульских мечетей. Юг на этих картах помещается наверху, а север – внизу. Территория современного Ирака помещена в центре. Доминирующее положение занимают два материка: Африка (на юге, в верхней части карты) и Азия (на севере, внизу). Карты разделены пополам Персидским заливом и Индийским океаном. Оттоманские земли обозначены «Страна ромеев» (Румелия) и Анатолия, а большая часть континентальной Европы оптимистично названа «землей Большой Византии» или «Великой Турцией». Христианской Европе («франкам») отведен крошечный участок в северо-западном (правом нижнем) углу. Вправо (западнее) расположен Аль-Андалус (мусульманские государства юга Иберийского полуострова до занятия Гранады кастильцами в 1492 г.). Христианская Европа помещена в дальний угол и не снабжена какими-то существенными деталями. Из Стамбула она казалась краем земли. Иными словами, на некоторых картах из столицы Мехмеда мир предстает отличным от европейского, с иными ценностями и точкой зрения.

Летом 1480 года турки осадили южноитальянский город Отранто, тогда принадлежавший Неаполитанскому королевству. Османы предпринимали на Западе беспрецедентные вылазки (например, в том же году они осадили Родос) и высаживали по всему Средиземноморью десанты.

Тогда же Франческо Берлингьери (1440–1501) из Флоренции, один из известнейших картографов Западной Европы, изготавливал для султанского двора карты в европейском духе. Он опирался на «Руководство по географии» Клавдия Птолемея (ок. 150) – древнегреческий трактат, который в латинском переводе получил широкую известность около 1400 года. «Руководство…» наглядно демонстрировало и описывало обитаемый мир от островов в Атлантическом океане до восточного побережья Китая. Берлингьери «осовременил» Птолемея, переложив его на итальянские стихи и прибавив географические подробности. Карты Берлингьери, роскошно украшенные ляпис-лазурью и сусальным золотом, изображали Европу со всеми ее побережьями, реками и городами. Здесь можно найти Canterborges (Кентербери), Londra (Лондон) и Excestria (Эксетер) в Англии, Rocelle (Ла-Рошель), Bordeos (Бордо) и Baiona (Байонну) на берегу Атлантического океана. Отмечены, как правило, порты или религиозные центры. Скандинавский полуостров почти отсутствует, Балтийское море очерчено небрежно, но берега Атлантического океана и Средиземного моря переданы подробнейшим образом, с удивительной точностью.

Книга Берлингьери предназначалась для Мехмеда, но заказчик умер прежде, чем она была закончена. Великолепный экземпляр с раскрашенными картами получил в 1482 году уже сын Мехмеда Баязид II (правил 1481–1512).

Поля книги изысканно украшены мусульманскими полумесяцами (остальные экземпляры украшены христианским крестом). Этот атлас любопытным образом дополняет другие карты из турецкой коллекции, большая доля которых представляет бассейн Персидского залива и Индийского океана.

Карта Берлингьери расширила знания турок о Западе и дала новому султану возможность увидеть Запад глазами западного человека. При ее составлении использовались новейшие доступные итальянцам географические сведения, изложенные итальянскими же стихами. Так же как у христианской Европы постепенно пробуждался интерес к внешнему миру, мир вне Европы начинал проявлять интерес к Западу.

Конечно, Китай уже долгое время сообщался с дальней оконечностью Евразии – и через «шелковые пути», и (по морю) через восточное побережье Африки, полуостров Сомали и Аравийский полуостров. Средневековые китайские монеты находят даже в Англии и Эфиопии. К 1470-м годам уже было хорошо известно, что «люди из Катая ездят на восток». Утверждали даже, что в ирландском Голуэе появились два «чудных и диковинных» китайца. (Отражение представления о том, что между востоком Китая и западом Европы существует морской проход.) Подобные истории можно счесть слухами, недоразумениями. Может быть, эти пришельцы были на самом деле из Исландии, Гренландии или Северной Америки? Однако мы на самом деле располагаем гораздо более подробными и точными сведениями о пребывании китайских путешественников на дальнем Западе с начала XV века – как раз то время, когда география европейских путешествий расширялась столь же стремительно.

Чжэн Хэ (1371–1435), чиновник высокого ранга империи Мин, придворный евнух, в 1405–1433 годах совершил семь масштабных морских походов, целью которых было доставить на родину разного рода сокровища – дань, военные трофеи, иностранных послов, новые товары, женщин для императорского двора. В каждой экспедиции Чжэна участвовали тысячи моряков, и его корабли достигли пределов доступного китайцам мира – от Юго-Восточной Азии до Восточной Африки. В состав флотилии, строившейся и ремонтировавшейся на огромных императорских верфях Нанкина, входили поразительно большие девятимачтовые суда не менее 90 м длиной, а также корабли, перевозившие кавалерийских лошадей, танкеры с пресной водой и нагруженные провиантом суда снабжения, а также десятки барок помельче.

В трех походах Чжэн Хэ сопровождал словоохотливый переводчик и сочинитель Ма Хуань (пользовавшийся псевдонимом Горный дровосек). Чжэн и Ма были мусульманами, и их походы отчасти представляли собой паломничество в «землю Небесного куба», то есть в Мекку. Ма Хуань, кроме прочего, был наблюдательным и любопытным автором путевых очерков. Его первое плавание с Чжэн Хэ (1413–1415) поразительно. Более 28 500 человек на 63 судах, отправившись из Нанкина, посетили Яву, Шри-Ланку, Малабарский берег (Кочин, Каликут и т. д.) и дошли до Ормуза и Адена. В предисловии (1416) к своему рассказу о походе Ма Хуань упоминает, что его любопытство подстегнуло знакомство с географическим сочинением XIV века «Июйчжи» («Об островах и их жителях»): после чтения о «чужедальних странах, их климате, жителях и о том, что в этих странах растет и добывается»[181], он задался вопросом: «Неужто в самом деле существуют на свете вещи, столь диковинные и отличные от того, что мы знаем?»[182]

Подобно многим западным авторам путевых очерков, пожелавших увериться в том, что они уже узнали из чужих рассказов о мире, Ма Хуань воспользовался грандиозным походом Чжэн Хэ для того, чтобы «своими очами»[183] увидеть места, о которых читал. Так он выяснил: «То, о чем некогда довелось мне прочесть… не только не ложно, но что есть вещи еще более удивительные и чудесные»[184]. Он почти не упоминает о практической стороне путешествия, предпочтя этому заметки об «уродстве и привлекательности» людей, встреченных в каждой стране, о местных обычаях, о плодах и произведениях искусства посещенных земель, их границах и территории.

В предисловии Ма называет себя «простаком, неученым и несведущим»[185], получившим привилегию сопровождать императорского посланника, и считает такое путешествие возможностью, выпадающей раз в тысячу лет. Ма заканчивает предисловие заверением, что «нет у меня книжного лоска, и не могу я украшать свою речь и говорить сравнениями»[186], и призывает читателя поверить его кисти. Ма одновременно точен и проницателен. Он не только стремится описать мир в подробностях, но и жаждет узнать что-нибудь новое и диковинное, колеблется между необходимостью точно, как и подобает автору путевых очерков, передать увиденное и желанием выразить чудесность мира.

Одной из целей экспедиции было свержение узурпатора трона Семудера (султаната на северной оконечности Суматры), но описанию войск Ма Хуань уделяет мало внимания. Его пытливость и внимание к местным культурным особенностям изрядно контрастируют с агрессивным настроем и видом флотилии, в составе которой он путешествовал: династия Мин осуществляла зарубежную экспансию последовательно и настойчиво.

Рассказ Ма Хуаня о мире занимает много страниц и изобилует восхитительными подробностями. Мы находим много примечательного, начиная от лирического стихотворения о пути большого корабля через «безграничные и бурные океанские воды»[187] и заканчивая свидетельством о малайских тиграх-оборотнях, перечнями вин Шри-Ланки и перечислением способов использования кокосов индийцами.

Крайней точкой на северо-западе, куда добрался Ма Хуань, оказался город Джидда на западном берегу Аравийского полуострова, морские ворота Мекки. Кроме того, он посетил некоторые порты Восточной Африки. Джидда представляла собой крупный, имевший самостоятельное значение торговый порт, самый западный пункт назначения для большинства индийских и китайских мореходов. Увы, Ма Хуань ограничился кратким описанием Джидды – тамошних «крепких и благообразных» горожан с «темно-лиловой» кожей, а также мирных, достойных восхищения местных обычаев. В Джидде, писал Ма, «нет семейств, страдающих от нищеты… Все соблюдают предписания своей религии, и законы мало кто нарушает». С восторгом он замечает, что «это поистине счастливейшая из стран». Отсюда Ма отправился в Мекку, к главной мечети аль-Харам. Он приводит описание чудесной мечети со стенами «из глины, смешанной с розовой водой и амброй», которые вечно источают аромат. Ма Хуань привычно сравнивает Каабу («Небесный куб») в Мекке с земным раем, восхищаясь его архитектурной гениальностью, а также описывая окрестности как площадку для непринужденного общения и просто источник естественного удовольствия.

Рассказ Ма Хуаня об Ормузе отражает его впечатления от встречи с одним из главных мест, где Восток встречается с Западом. Ормуз, по оценке китайского путешественника, лежал в 25 днях плавания (при условии попутного ветра) от Малабарского берега. Для этого требовалось преодолевать в день около 61 морской мили (113 км) по Аравийскому морю.

Как и западные путешественники, Ма Хуань считает Ормуз узлом, ключевым перевалочным пунктом мировой торговли: «Иностранные суда из всех мест и иностранные купцы по суше приходят в эту страну, чтобы посетить рынок и торговать; из-за этого все жители страны богаты». В отличие от западных авторов путевых очерков, жаловавшихся на жару в Ормузе и рассуждавших о низко висящих яичках здешних мужчин, Ма восхищался богатством города и «смиренным, педантичным и праведным» религиозным и личным поведением его обитателей. Благочестивые мусульмане, «утонченные и учтивые», «рослые и благообразные», носили «красивые, приметные и изящные» одежды. А военные и гражданские чиновники, городские врачи и прорицатели «решительно превосходят таковых же из других мест». Ма с одобрением пишет, что здесь имеются мастера в любом искусстве и ремесле.

Ма Хуань изображает Ормуз превосходно управляемым, счастливым глобальным городом с обычаями простыми и скромными. Если какая-нибудь семья впадает в нужду, то «все дают им одежду, пищу и средства и облегчают их страдания». Ма оказался так далеко от Китая, как только можно, в самом многоязычном и многоликом из портов – и именно здесь он нашел гармонично устроенное, наиприятнейшее городское общество.

В Ормузе Ма получил большое удовольствие, наблюдая представление с участием белого козлика. Человек бил в барабан, хлопал в ладоши и пел, а козлик скакал вокруг. Животное вскочило на торец деревянного бревна и еще одного шеста – места там хватило как раз для четырех копыт, и стало принимать «позы, напоминающие танцевальные». Человек добавлял новые шесты, повыше – козлик продолжал подниматься. В конце концов человек оттолкнул шесты – и подхватил падающее животное. Также в Ормузе Ма наблюдал фокусы с участием большой черной обезьяны. Ей завязывали глаза, и кто-нибудь из толпы ударял ее по голове, а когда с глаз животного снимали повязку, обезьяна, всем на удивление, направлялась прямо к ударившему. «Это в высшей степени странно!» – восклицает Ма.

Еще одним чудом Ормуза Ма счел местную кошку с острыми черными ушами и пестрым мехом, «летящую над травой». Он узнал, что кошка эта («кроткого нрава, не злобная») – видимо, рысь или каракал – способна заставить свирепых животных наподобие львов и леопардов «пасть ниц». «Летящая над травой», по словам Ма Хуаня, это «правитель среди зверей». У рыси Ма Хуаня есть любопытное соответствие в христианских рассказах о пантере, «кротком звере» со сладким дыханием, в средневековом бестиарии символизировавшем Христа.

Рассказы о козлике, обезьяне и рыси демонстрируют вкус Ма Хуаня к удивительному и выходят за рамки стоявших перед китайской флотилией военных и коммерческих задач. Его восхищение животными созвучно его похвалам в адрес Ормуза. Это место изобилия, где все дешево и куда свозят «все ценные товары из всех зарубежных земель»; здесь вдоволь моркови, очень большие дыни, гранаты величиной с чайную чашку и ароматные яблоки с кулак. Говоря об Ормузе, Ма постоянно подчеркивает гармонию человека и природы; коммерция обязана своим успехом на диво благоприятному естественному положению города. Любопытство Ма резко контрастирует с целями похода, участником которого он был: навести страх и обеспечить господство в торговле «Большой Азии», а также собрать повсюду дань. Вместе с китайскими кораблями из Ормуза вышло судно, снаряженное правителем города: он отправил в подарок львов, жирафов, коней, жемчуг, драгоценные камни и так далее. Кроме того, правитель послал письмо на золотом листе – по-видимому, с изображением знаков своей власти и династической схемой. Вместе с китайцами отправилось многочисленное посольство. Многим из этих людей суждено было долго прожить в Китае: некоторые из приехавших в 1415 году из Ормуза в Ханбалык получили разрешение вернуться домой лишь в 1421-м.

Чжэн Хэ понимал, что плавания, которыми он руководил, беспримерны, и оставил потомкам несколько больших каменных стел. Надписи на двух из них (найденных в Нанкине и Наньшане) содержат благодарность Тяньфэй (Небесной супруге), китайской богине моря, покровительнице моряков. Они представляют собой вечный памятник не только путешествиям Чжэн Хэ, но и тому, как династия Мин использовала морские путешествия для демонстрации миру своего богатства и могущества.

В прошлый раз мы встречались с Генрихом Болингброком, графом Дерби, в тот момент, когда он, в начале 1390-х годов, готовился отправиться в Крестовый поход – и по совместительству в паломничество, а также увлекательное путешествие – по Пруссии, Европе и Святой земле. Генрих вернулся из Иерусалима через Фамагусту, Родос и Венецию, привезя с собой несколько сувениров, в том числе леопарда (вероятно, подарок кипрского короля), которому выделили особое место на галее. Леопард и его получавший специальное жалованье смотритель, по-видимому, окончили свои дни в сыром королевском зверинце в Тауэре. В поклаже Генриха оказались также четыре кубка из страусиных яиц, несколько бочонков вина, венецианские тонкие шелковые и льняные ткани, охотничьи соколы (с миланской перчаткой) и попугай в клетке. Однако наиболее ценным сувениром был турок, подобранный на Родосе, обращенный в христианство и получивший, как и его хозяин, имя Генрих. По пути в Англию для турка Генриха были приобретены кровать, плащ пилигрима, «тога» (плащ) и несколько пар обуви. В Труа турка отделили от свиты графа и отослали в Англию вместе с капелланом Хью, еще двумя священниками и соколом – они отправились по Сене. В последний раз о турке Генрихе слышали в английском городе Питерборо, где среди болот стояло величественное готическое здание бенедиктинского аббатства. Мы не располагаем документами, дающими представление о его отношении к тому, что произошло с ним. Мы даже не знаем его настоящего имени.

Турок Генрих – персонаж необычный, но не уникальный. В 1250-х годах в Англии объявился эфиоп по имени Варфоломей (судя по всему, попав в рабство, он сбежал от своих хозяев на Сицилии). А в 1470 году богатый англичанин Джон Пастон в письме похвастался «новым турчонком» – карликом, пенис которого, говорят, был длиной с его ногу. Этот человек (возможно, турецкий солдат или захваченный ради выкупа пленник, попавший в Англию через Венецию или Геную) был, по-видимому, слугой в лондонском доме Пэстона. Мимолетное появление таких персонажей в исторических документах напоминает о тех, для кого западное любопытство не сводилось к абстрактному наблюдению. Этих людей покупали, захватывали в плен и обращали в христианство, а после увозили за тридевять земель, где им суждено было преуспеть или погибнуть.

Жизнь Хетума Патмича (ок. 1245 – ок. 1315), государя и священника, определялась сложной комбинацией географии и идентичности. Он происходил из правящей династии Киликийской (Малой) Армении (юго-восток совр. Турции), а отец Хетума был правителем Корикоса, прибрежной области севернее Кипра, где, по слухам, располагался Ястребиный замок. В молодости, став наместником Корикоса, Хетум женился на кузине Забел (Изабелле), из правившей на Кипре династии Ибелинов. Его дядя, царь Киликийской Армении Хетум I, удачно нашел своему государству место в изменчивом политическом ландшафте Ближнего и Среднего Востока XIII века. Будучи хорошим дипломатом, он заключил союз с монголами, чтобы обеспечить безопасность страны, но в 1260-х годах мамлюки взяли верх, и в следующие сто лет Киликийское царство подвергалось разорению и в итоге распалось. Хетум, по-видимому, участвовал в переговорах между Англией и Францией. Около 1299 года он, вероятно, совершил паломничество в Париж, а к 1305 году, несомненно, покинул Армению, чтобы постричься на Кипре в монахи ордена премонстрантов в аббатстве Беллапаис. (Это был способ уклониться от участия в жестокой династической борьбе в Армении, завершившейся воцарением сначала Левона III, умершего в 1289 г., а затем Хетума II, убитого в декабре 1307 г.) После Хетум поселился во французском городе Пуатье, стал аббатом и исполнял эти обязанности около полутора лет. Он подружился с часто приезжавшим в Пуатье папой Климентом V (1264–1314) и стремился к союзу Запада с правителями Армении и своим претендовавшим на Кипр родственником Амальриком де Лузиньяном, принцем Тирским (ум. 1310). В то же время (похоже, по велению папы) Хетум составил, одним из первых в Средние века, географический очерк Азии. Он продиктовал текст по-старофранцузски Николаю Фалькон де Тулю, и тот выполнил латинский перевод. Сочинение «Цветник историй земель Востока» пользовалось популярностью. Вскоре эта книга – рассказ о мире, каким его видел армянин в изгнании, – приобрела статус основополагающей для процесса получения западноевропейцами знаний об Армении и монгольском мире.

В повествовании Хетума важное место отведено возвышению монголов, рассказам о Чингисхане и конфликтах монгольских правителей Персидского региона с египетскими султанами. О собственных приключениях Хетум рассказывает мало, хотя явно он был очевидцем многих описываемых событий, активно перемещался между Арменией, Кипром и Францией, и не исключено, что заезжал и гораздо дальше (в то время представители киликийского двора явно присутствовали в Риме и Ханбалыке). Хетум указал три источника материалов для книги: во-первых, «истории татар», во-вторых, устные рассказы своего дяди царя Хетума I, следом записанные, в-третьих, собственные воспоминания («Я говорю как человек, который лично присутствовал там, и то, что я видел, изложил правдиво»). Это удачная характеристика средневекового подхода (воспоминания о прошлом вкупе с индивидуальным голосом и взглядом) и к описанию путешествий, и к изложению географических сведений.

Книга Хетума начинается описанием государств Востока, от Катая до Туркестана и Индии, Персии, Армении, Грузии и Сирии. Как и в западной географии, центр мира он помещает в Иерусалиме и его окрестностях, однако необходимой отправной точкой, по Хетуму, является Катай – «благороднейшее и богатейшее царство мира». Эта позиция обусловлена не только могуществом монголов, но и тем, что жители Катая, по Хетуму, прославлены своим «искусным трудом» и талантами в искусствах и ремеслах. В этой картине мира центр тяжести решительно смещен на Дальний Восток, и Хетум поощряет европейских правителей отвоевать Иерусалим и Святую землю, искать союза с монголами.

Нет ничего удивительного в том, что трактат Хетума заканчивается призывом к западноевропейским читателям выбрать «общий путь», предпринять многонациональный крестовый поход «пилигримов» с целью возвращения Святой земли. То есть Хетум распространял знания о Востоке для того, чтобы отвоевать его, предполагая направить массы людей по трем маршрутам: во-первых, через Берберию (этот путь Хетум не рекомендовал из-за недостатка сведений о «состоянии этой страны»); во-вторых, через Константинополь (эту дорогу выбрали в свое время крестоносцы, но теперь она представляла опасность ввиду присутствия турок; Хетум прибавляет, что на этом пути монголы, которые снабжали бы паломников пищей и недорогими лошадьми, смогли бы «обеспечить проезд»). Но сам Хетум отдает предпочтение третьему маршруту, «не тому, который всякому известен», – морскому. Рекомендуя его, он уточняет, что каждый порт потребуется полностью обеспечить всем необходимым для паломников. Особенно же Хетум советует посещение Кипра с тем, чтобы «дать отдых себе и своим лошадям» после трудного морского перехода. Альтернативный маршрут проходит через Киликийскую Армению, и здесь паломники могут задержаться или даже провести целую зиму в Tersot (Тарсе), столице, где «есть в великом изобилии вода и подножный корм для их лошадей»; используя этот город как свою базу, новые крестоносцы смогут с легкостью захватить город Антиохию.

Цели Хетума очевидны: он намеревался сделать Кипр и Киликийскую Армению центром меняющегося на глазах мира европейцев, «чтобы занять с Божьей помощью град Иерусалим» и заключить с монголами союз, который усилит защиту Кипра и Армении от турок и мамлюков. Он надеялся, что «мощь врага», то есть мамлюков, больше шансов «сокрушить двумя, а не одним». Это раннее признание необходимости альянсов.

Манифест Хетума, составленный в Пуатье в первом десятилетии XIV века, оказался разом и ностальгическим, и наивным. Христиане не вернули себе Иерусалим. Его сочинение, однако, много читали и часто копировали, поскольку проза Крестовых походов уступила место фантазиям о рыцарстве. Сын Хетума Ошин (ум. 1329) стал правителем Корикоса и принимал активное участие в армянской политике в качестве регента, однако к 1375 году Малая Армения пала, ослабленная бесконечной борьбой за власть и территориальными конфликтами с правителями Кипра, османами, татарами и мамлюками.

Последний правитель Малой Армении Левон V (1342–1393) оказался одним из главных примирителей (в Амьене) англичан и французов: он рассчитывал, что те сплотятся против турок, разоривших его государство. Левон V умер в 1393 году в Париже, в изгнании, тщетно призывая, как и Хетум, организовать еще один крестовый поход.

Как мы убедились, монгольский двор в Каракоруме (позднее – в Ханбалыке) был интернациональным, пестрым и космополитичным; в качестве центра власти и богатства он притягивал к себе людей со всего мира. Но и центробежная тенденция также присутствовала: из монгольской столицы разъезжались в разные концы мира дипломаты, гонцы и паломники.

Одним из этих посланников был монгол и христианин Раббан Саума (родился близ Ханбалыка), оставивший записки о своих необычайных приключениях. В 1260-х годах Саума отправился в паломничество в Иерусалим с одним из своих учеников – Марком. Они пересекли Центральную Азию и прибыли в армянский город Ани, стоявший на Шелковом пути (тогда процветавший, а ныне безлюдный, с разрушенными церквями и обвалившимися мостами). Путешественников предупредили, что путь через Сирию слишком опасен, поэтому они отправились в Персию и в Хамадане нашли двор монгольского [ильхана] Абаган-хана. Во время путешествия Марк стал сначала епископом, а после и католикосом [Ассирийской церкви Востока] и принял имя Ябалахи III. Он сообщил Аргуну, преемнику Абаган-хана, что его мудрый и досточтимый учитель и спутник Саума должен ехать дальше на запад, чтобы добиться союза монголов с франками против общего врага – мамлюкских султанов, в то время владевших Иерусалимом.

В 1287 году Саума (уже, по тогдашним представлениям, в преклонных летах – ему было не менее шестидесяти) выехал из Багдада. Аргун-хан снабдил его деньгами («две тысячи миткалей золота»[188]), пайцзой (верительная грамота плюс удостоверение личности) и тридцатью «хорошими верховыми животными»[189], а католикос – позволением ехать и рекомендательным письмом. Рассказ Саумы о скитаниях оригинален и содержит некоторые прелестные подробности. Ниже мы бегло ознакомимся с его описанием Европы и впечатлениями о ней. Дорога привела Сауму в Константинополь, откуда он морем отправился в Италию.

Во время плавания по Средиземному морю Саума наблюдал извержение Этны (18 июня 1287 года) – «скалы, из которой весь день выходил дым, а ночью был виден огонь», и «никто не мог находиться вблизи нее из-за запаха серы»[190]. Саума вслед за многими плававшими в этих водах повторяет, что «Италийское море… опасно… корабли со многими людьми погибли в нем»[191]. Через два месяца, «после многих тягостей, утомления и беспокойств»[192] Саума прибыл в Неаполь. Ужасающие тяготы средневекового мореплавания были особенно мучительны для монголов, не привыкших к морским путешествиям.

В Неаполе Саума представился правителю по имени Шардалу (Charles le deux, Карлу II; ум. 1309) и был принят со всем гостеприимством. Путешественник описывает удовольствие, полученное 24 июня 1287 года от сидения на крыше с видом на Неаполитанский залив, но удовольствие доставило ему не созерцание безмятежного синего моря, а зрелище того, как корабли Карла сражаются с неприятельскими, присланными королем Арагона и Валенсии Хайме II (1267–1327). Сауму с товарищами поразил «обычай франков, не вредивших никому, кроме воюющих»[193].

Далее посол отправился в Рим, а оттуда в «Генох» (Геную). В «большой церкви во имя Сан Лорниа святого» (то есть соборе Сан-Лоренцо) Саума видел мощи Иоанна Крестителя, положенные «в ковчежец из чистого серебра»[194], а также «сосуд из смарагда, восьмиугольный», из которого, как ему сказали, «вкушал наш Господь Пасху со своими учениками»[195].

Из Генуи Саума поехал на север через «Унбар» (Ломбардию) в Pariz (Париж), столицу Frangestan (Франции), и встретился с королем Филиппом IV Красивым (1268–1314). Саума провел там месяц и со свитой увидел в Париже «все, что в нем есть»[196], но его впечатление о Париже поверхностно. Сауму поразили «тринадцать тысяч школяров, которые учатся наукам церковным… а также светским, толкованию и объяснению всех Святых Писаний, мудрости, то есть философии, и риторике с медициной, геометрии, арифметике, учению о сфере и звездах»[197]. Эти молодые люди «усердно заняты писанием»[198], и все они получают от короля «снабжение»[199]. В королевской усыпальнице в Сен-Дени Саума осмотрел гробницы с золотыми и серебряными статуями монархов и увидел 500 монахов, возносивших молитвы за упокой их душ. «Словом, все славное и замечательное они видели»[200], – заключает рассказчик.

Из Парижа Саума отправился на юго-запад, в Ксониа (Гасконь), и встретился с английским королем Эдуардом I – вероятно, в Бордо, откуда управляли своими областями англичане. Оттуда Саума вернулся в Геную и там зазимовал. В Генуе путешественник видел «сад, подобный райскому, без холодной зимы, без знойного лета. Листва там держится круглый год, деревья не лишаются своих листьев и не пустуют без плодов»[201]. Один сорт виноградной лозы, по словам Саумы, плодоносит семь раз в год, однако местные жители не делают из него вина.

Поездка Саумы по Европе увенчалась посещением Рима и торжественной встречей с только что избранным папой Николаем IV (ум. 1292). Саума рассказывает, что обратился к папе со словами: «Теперь, когда я увидел твое лицо, просветлели мои глаза, я не вернусь в свою землю с печальным сердцем»[202]. Папа «выделил ему двор, чтобы он поселился, и поставил ему служителей, чтобы они выполнили все, что ему нужно»[203]. В Риме Саума встретил Пасху. В Вербное воскресенье «бесчисленные тысячи и сотни тысяч» людей «принесли к [папскому] престолу… пальмовые ветви»[204]. Папа провел службу, надев «ризы служения пурпуровые, затканные золотом, украшениями, гиацинтами и жемчугами до обуви его ног, то есть туфель»[205]. Дипломатическая миссия Саумы фактически окончилась неудачей, ведь он не сумел собрать войско против мамлюков. Зато папа «дал ему от одежды Господа нашего Христа одну малую частицу, и от плата, то есть покрывала, госпожи Мариам, и малые частицы от частей»[206] неустановленных – а возможно, и не поддающихся идентификации – святых. Кроме того, Саума получил на дорожные расходы «полторы тысячи миткалей красного золота»[207].

Из Рима Саума вернулся морем, тем же путем в Багдад и записал там историю своих приключений. Его записки о Западе необычны – и в то же время очень похожи на свидетельства западных путешественников о Востоке, с рассказами о мореплавании, войне, райских садах и редких реликвиях, о могущественных правителях, их несметных богатствах, об обрядах и обычаях – в диапазоне от вызывающих недоумение до вполне узнаваемых.

Для Саумы, как и для авторов путевых очерков средневекового Запада, понимание мира означало открытие того, что он не таков, каким кажется. В то же время путешествия Саумы демонстрируют взаимовлияние паломничества, дипломатии, миссионерства и туристического любопытства и являют собой образец взгляда путешественника, направленного с Востока на Запад.

Средневековые путешественники, астрономы и купцы были совершенно готовы принять то соображение, что новая суша, материки и новые (новые в том плане, что они прежде не были известны европейцам, но старые в том смысле, что они существовали до того, как европейцы узнали о них) цивилизации есть по всему земному шару. Путешествие, как часто говорят, расширяет кругозор и позволяет приобрести новый опыт. При этом в средневековой Европе открытие «новых» мест не обязательно осмысливалось в определенных категориях, поскольку путевая литература готовила путешественника к встрече с миром, полным диковин и чудес.

В XIV веке рассказывали о молодом европейце (этот сюжет появляется в путеводителях, хрониках, проповедях, географических сочинениях и стихах), оставившем свой крестьянский дом, чтобы повидать мир. Смышленый и любопытный, он никогда прежде не отходил далеко от своего небольшого стада. Теперь же он добрался до самой Индии – и продолжил путь. На кораблях, ослах, лошадях и пешком юноша преодолел еще 5000 миль [8000 км] на восток, в нижнюю часть мира, и зашел так далеко от дома и увидел столько чудес, что с трудом уже осознавал, где он.

Но самым поразительным чудом, однако ж, оказалась страна, где говорили на его родном языке и вели такой же образ жизни, как в его родной деревне. Когда жители этой страны пасли коров, они даже произносили те же слова, что его отец и мать. Юноше показалось, что дальше зайти уже невозможно, и он повернул было в обратную сторону, чтобы отправиться домой, но вскоре наткнулся на собственный дом. У самого края земли он отыскал мать, отца, их коров, пастбища. Юноша зашел так далеко, как только смог, – и оказался дома.

Сначала юноша решил, что он добрался до антиподов – аккурат на противоположную сторону планеты, в южную область, где ступни ног у людей повернуты в сторону, противоположную ступням северян. Для антиподальной теории (ступни противопоставлены ступням, полюс – полюсу) решающее значение имело вероятное существование двух сторон планеты, одна из которых прямо противопоставлена второй – причем не непохожей, а совершенно такой же.

Юноша-путешественник не был невеждой. Он прочитал несколько книг о планетах и небе и поэтому знал, что окружность Земли составляет ровно 20 425 миль [ок. 33 000 км] (кое-кто, впрочем, утверждал, что она больше – 31 500 римских миль). Юноша сообразил, что он обошел всю планету по широте, или меридиану: как бы то ни было, он, двигаясь то по воде, то по суше, совершил кругосветное путешествие и вернулся на родину.

Родители юноши, мало что смыслившие в чем-то еще, кроме коров, полагали, что у мира нет никакого дна, обратной стороны, а если и задумывались о чем-то подобном, то представляли себе мир как некоторую линию, ведущую в Иерусалим, так что если отправиться к самому краю земли, то можно потерять равновесие и свалиться в неведомые просторы неба, полного звезд. Если они и видели карту мира, то решили, что «изнанку», обратную сторону глобуса, занимают воды, поскольку они считали единственной обитаемой частью света север, где сами жили. Некоторые проповедники в церкви думали так же, и они читали в своих книгах, что считать, будто на другом конце света живут люди, нелепо. Если же кто-либо полагал, что у мира есть верх (Арктика), центр (Иерусалим) и низ (Антарктида, то есть «анти-Арктика», противоположность Арктике) и что антиподы живут в месте, прямо противоположном Европе, то ему приходилось принять и то, что травы и деревья способны расти корнями вверх или что дождь и снег могут падать вверх. Родители юноши – да и другие люди тоже – принять такое были не в состоянии. Юноша, однако ж, думал иначе, а в далеком путешествии убедился: можно обойти весь мир – и не улететь в небеса. Теперь он знал, что и на противоположной стороне планеты есть люди: и как он полагал, что они живут внизу, под ним, так и они полагали, что он живет ровно под ними.

Кроме того, он помнил из Библии, что Бог «повесил землю ни на чем» (Иов 26:7). Юноша считал, что планета шарообразна и что люди, и моря, и города, и горы подвешены в пустоте и удерживаются благодаря непостижимой изобретательности и мощи, свойственной Господу.

История юноши, обошедшего мир вдоль и поперек, говорит о том, что представление о том, будто жаркие районы у экватора, тропический пояс с обжигающим морем непреодолимы в принципе, не соответствует действительности. Ведь, согласно давно принятой в географии точке зрения, тропический пояс – непроходимый барьер для путешественника. Но ученые позднего Средневековья достоверно знали о шарообразности планеты. Библейские земли и известный людям мир с тремя материками (Африка, Азия и Европа) не могли занимать земную поверхность целиком: должно было существовать что-то еще – обитаемое или необитаемое, но должно.

В позднем Средневековье люди уже часто совершали плавания от одного края земли до другого. Так, составленные в XV веке «Малайские родословия» об образовании в XI веке Малаккского султаната начинаются рассказом о «радже Искандере» – Александре Македонском, «римлянине из страны Македонии», который «решил побывать на Востоке» и добился «господства над всей землей, от востока до запада, от севера до юга». Основателем династии считался Искандер, который короновался в Палембанге (Индонезия), заложил Сингапур и основал Малаккский султанат. Средневековые Ява, Суматра и полуостров Малакка контролировали право прохода в огромной акватории и всегда были тесно встроены в мировую торговлю, пусть даже европейцы в этих районах появлялись лишь изредка.

Посещаемые средневековыми европейцами острова Ламори (это название носил и султанат Ачех, и вся Суматра) и Ява находятся ближе всего к антиподам. Эти острова занимали в торговле пряностями главное место и были глубоко связаны с миром торговли и перевозок Индийского океана. Название «Ява» во многих случаях относится к мириадам островов в Яванском море. Ибн Баттута в начале XIV века утверждал, что Малую Яву можно отождествить с Суматрой, а Большой Явой (или Джауа) называл нынешние Яву, Индонезию и (или) Борнео и земли, лежащие за этим островом. Большая Ява, не исключено, подразумевает также и северное побережье Австралии. Марко Поло и миссионер-францисканец Одорико Порденоне называли Малую Яву «самым большим в мире островом» (более 3000 миль [ок. 5000 км] в поперечнике). Как бы то ни было, не так важно установить, насколько точно средневековые представления соответствовали современной географии, сколько осознать, что задолго до того, как европейцы нанесли свой первый зафиксированный документально визит в Австралию (голландский купец Виллем Янсзон высадился там в 1606 году), антиподы были предметом размышлений и исследований; идея эта сулила и чудеса, и щекочущее воображение сходство.

Рассказы о землях антиподов немногочисленны, но на средневековых картах антиподы нередко присутствуют, даже если прямо и не называются. Как и в случае с глобусом Бехайма, карты существовали в динамическом взаимодействии с текущими географическими открытиями, так что остров сирен, легендарные земли, библейские места соперничали с недавно открытыми побережьями и едва исследованными внутренними районами. Существовала неоднородная традиция картографирования – с употреблением схем, планов, составлением роскошных mappae mundi. На многих картах антиподальная часть снизу карты («юг») выступает как бы «зеркалом», противоположностью известного людям мира наверху карты («север»). На глобусе Бехайма рядом с Явой (и другими островами региона, например Pentan и Candyn) помещена краткая справка об антиподах: они живут так далеко на юге, что Полярная звезда им не видна, зато они видят Антарктическую.

Надпись на глобусе гласит, что эта страна «лежит супротив… нашей, и когда у нас день, у них ночь, а когда у нас заходит солнце, у них становится светло». Более того, «половину звезд, кои располагаются снизу от нас и нам не видны, они зрят». Бехайм указывает источник: «Это все оттого, что Бог создал мир вместе с шарообразной водной оболочкой, как то описал Джон Мандевиль». Восточнее Явы на глобусе изображена огромная водная поверхность, усеянная пестрыми островами и текстовыми справками об остальном мире. Таким образом, на глобусе представлен целиком водный, «округлый» мир – четверть мира (прежде чем Америка как таковая стала известной), морские просторы, соединяющие Яву с Африкой.

Другие средневековые карты весьма по-разному изображают то, что находится дальше Индии и Явы. Авторы некоторых поместили антиподов рядом с изображенными частями света – как правило, в юго-западной или юго-восточной частях карты. В некоторых случаях это означало, что «четвертый континент» находится «позади» ойкумены (в «передней части» карты) или «под» ней. Иные просто оставляли в антиподальной части планеты пустое место, чтобы указать на ее неясный статус и подчеркнуть неопределенность. Таким образом, средневековые антиподальные области превратились в места очень редко посещаемые, но точно существующие.

В «Зерцале мира» (пересказ в XV веке энциклопедии XII века) есть яркая иллюстрация: двое мужчин отправились по миру в противоположных направлениях и встретились лицом к лицу «под» пунктом отправления. Сопроводительный текст гласит: «Так же как муха облетает… яблоко», так и человек (или животное) способен обойти землю целиком, «так что он окажется под нами, и ему покажется, что под ним находимся мы». Если же он продолжит путь, то он зайдет «так далеко, что возвратится туда, откуда он вышел в путь». К тому времени стало понятно, что кругосветное путешествие теоретически возможно, причем можно двигаться на север и на юг, на восток и на запад, пусть даже на этом пути человека поджидают разного рода опасности и грозят собственные ошибки.

В 1325 году Одорико Порденоне из Индии приплыл в джонке на Суматру (прежде чем отправиться в Китай). Он посетил порты северного побережья, а также Яву, Борнео, вероятно, Бруней [на Калимантане] и другие острова Малайского архипелага и через Никобарские острова попал в Юго-Восточную Азию. Плывя к Ламори, северо-западной оконечности Суматры (тогда входившей в султанат Пасай, крупное торговое государство), Одорико понимал, что приближается к землям антиподов. Путешественник сообщает, что, к его удивлению, он «стал там терять из виду Полярную звезду, ибо поглотила ее земля»[208]. В пути Одорико не только расширил горизонт, но и шагнул за него. Звездное небо лишилось знакомых очертаний: путеводная звезда, светящая морякам всего Северного полушария, исчезла, осталась далеко.

С точки зрения Одорико, Ламори отличается от других стран главным образом в двух отношениях. Во-первых, и мужчины, и женщины ходят там почти нагими. Это объясняется тем (довольно убедительно; Одорико вынужден был понять, пусть и не принять, их доводы), что Господь создал Адама голым, так зачем противиться воле Божьей, особенно в кошмарной духоте? Во-вторых, люди там едят человечину так же, как, по словам Одорико, итальянцы едят говядину. «И на этот остров приходят купцы из дальних стран, и привозят они с собой детей, которых продают этим неверным, словно скотину, а те покупают детей, режут и едят их»[209]. «Эта страна хороша и обильна свежим мясом, хлебом и рисом, и в ней много… алоэ-дерева, камфары и всякого иного добра», но ее жители предпочитают человеческую плоть.

Одержимость европейцев приписывать чужеземцам склонность к каннибализму явно не моложе их привычки странствовать. Путешественники фантазировали о поведении, с которым сами не сталкивались, но все же пришли к выводу, что оно, несомненно, существует. Соображение, будто каннибализм за пределами Европы распространен повсеместно, а потому нехристиане – люди не вполне «цивилизованные», стало самореферентным. Обвинения в людоедстве, как правило, звучали в адрес населения, проживающего в нечетко определенных зонах контакта, на дальних аванпостах известного и понятного мира. Подобно содомии и многоженству, каннибализм считался обычаем в высшей степени постыдным – и при этом на удивление популярным в заморских странах; путевая литература предлагала читателю своего рода площадку, где можно исследовать этот странный феномен (и посмаковать его).

Средневековый каннибализм – интригующе широкая категория, и причин для него было много: людей ели из религиозных соображений, в силу природной жестокости, от голода, из чувства справедливости. Одорико вполне мог слышать о каннибалах Суматры, но даже если и нет, то он готовился встретить каннибалов на задворках Востока, и его рассказ о путешествии к новым рубежам звучал для его аудитории убедительнее благодаря тому, что в нем упоминались людоеды. Вот и Синдбад – мореход из Багдада, эталон многоопытного путешественника-мусульманина – тоже встречал каннибалов в третьем и четвертом своих плаваниях на восток. На «горе обезьян» (возможно, это намек на Суматру, где обитают орангутаны и им подобные приматы) многих товарищей Синдбада жарил на углях и ел ужасный великан. В следующем путешествии неугомонный Синдбад вновь потерпел крушение у некоего восточного острова, где жили «маги, а царь их города – гуль»[210]. И «всех, кто приходит к ним в город, кого они видят и встречают в долине или на дороге», маги кормили и натирали особым [кокосовым] маслом, «чтобы они разжирели и потолстели, и потом их режут и кормят ими царя»[211]. Цикл о Синдбаде, сложившийся в IX веке и широко циркулировавший на протяжении всей средневековой эпохи, также указывает на каннибализм как на главную черту, отличающую дикарей с островов от цивилизованных путешественников.

Одорико называет Яву крупным островом, у правителя которого состоят в подчинении семь коронованных государей. Остров «густо населен», «есть там много… пряностей и всяческой снеди, вот только вина на нем нет»[212]. И хотя внимание Одорико привлекли эти желанные продукты, его рассказ о Яве звучит совершенно обычным, знакомым, почти предсказуемым. Правитель живет в «удивительнейшем» дворце («нет ныне на свете дворца столь богатого и красивого») со «стенами, покрытыми изнутри золотыми пластинами, на которых выбиты золотые всадники»[213]. С тем же успехом это могло быть описанием монаршего двора во Франции или Италии.

За Явой, согласно Одорико, лежит остров Патен – по-видимому, Бинтанг (между Суматрой и Сингапуром) или, возможно, индуистско-буддийское государство Бантен (в западной части Явы). Деревья здесь дают прекрасную муку, из которой выпекают отличный белый хлеб. Одорико упоминает, что ел этот хлеб и «видел все это воочию». (Вероятно, речь идет о саго.) Одорико подчеркивает способность Господа и здесь поставить природу на службу человеку, сотворив чудо, которое свидетельствует о Божественном вмешательстве и выглядит как земная пища.

Впрочем, природа Патена несет в себе и опасность. Одорико упоминает ужасное дерево, источающее «самый что ни есть смертельный» яд[214]. Единственное противоядие – растворенный в воде человеческий кал. Это очень напоминает миф о яванском ядовитом дереве и поэтому едва ли изумило Одорико чересчур сильно. Испражнения животных были расхожим средством в западной медицине. В Европе коровьи «лепешки», гусиный и голубиный помет часто применялись для приготовления лечебных пластырей и напитков.

Жители Патена могут жить на острове лишь благодаря растущему на побережье высокому тростнику: «в стеблях его находят камни, а свойство у этих камней такое: кто носит их, того не берет железо, и поэтому большинство здешних жителей ходит с такими камнями. По этой же причине мальчикам делают надрез на руке и в рану кладут один из таких камней, и он затем бережет [юношу] от железного оружия»[215]. За Патеном океанские воды продолжают свое струение на юг. Одорико описывает бездонное «мертвое море»[216], и кого постигнет несчастье упасть в него, «отыскать его не удается ни за что»[217]. И если корабли удаляются слишком далеко от берега, воды этого страшного моря навсегда уносят их. Тут Одорико, вероятно, повторяет рассказы местных жителей о Яванском море, Зондском проливе или Индийском океане между Явой и Австралией. Это южный предел грандиозных странствий Одорико, ближайшее к землям антиподов место, куда он смог – или осмелился – отправиться. Он подошел к рубежу познанного, порогу небытия.

Аналогичным образом европейские карты предупреждают об опасности приближения к краю света. На Херефордской карте (ок. 1300) вокруг планеты начертаны буквы m o r s (лат. «смерть»): четыре румба человеческого компаса, напоминание о смертности. На карте венецианца фра Мауро (ок. 1450) юго-восточнее Индостана есть указание, что корабли, отправляющиеся на юг, течения несут «во Тьму», где «из-за густоты воздуха и вязких вод они погибнут». Мандевиль и другие рассказывают об «адамантиновых скалах» в восточных морях, которые притягивают к себе железо (поэтому местные жители строят свои корабли без гвоздей и вообще без железных частей). Кое-кто утверждал даже, будто видел своего рода продолговатой формы остров и слышал от моряков, будто это кладбище потерпевших крушение при столкновении с адамантином кораблей. Большие суда превратились в груды стволов и проросших из обломков ветвей. Если путешествие – способ почувствовать себя живым, то это оттого, возможно, что мы, путешествуя, заигрываем с опасностью, пока нас не захлестнут волны океана небытия. Тихие воды за Патеном обозначали границы известного: Одорико признается, что никто не знает, куда деваются унесенные туда люди и что их ждет. За Патеном мир объемлет смерть, и нет разницы, насколько далеко ты зайдешь. Все в обитаемом мире – его золото, пряности, горделивые дворцы и пышные храмы – исчезнет. Антиподальные моря превращаются в Стикс, реку мертвых, или в Лету, реку забвения. Пучина, водный лабиринт, море бед, океан самого дьявола.

«Мертвое море» Одорико полностью соответствует представлению средневекового христианина о непостижимом для человека Божьем творении. «Мертвое море» – та точка, в которой остается лишь повернуть обратно.

Именно здесь, на берегу Патена, Одорико признал, что нельзя путешествовать в поисках пределов мира бесконечно, и склонился перед средой и силами могущественнее себя. Отсюда он отправился на север, в Чампу (совр. Вьетнам), а оттуда в Ханбалык – места более доступные, чем гибельные берега Патена.

На самом деле довольно многие средневековые путешественники, вместо того чтобы думать о возвращении на родину, начинали строить планы, как бы добраться до того или иного края света. Марко Поло, как и Одорико, описывал смертельно опасные моря у границ известного мира. Между Явой и Андаманскими островами море настолько бурно и глубоко, что корабли не могут ни встать там на якорь, ни уплыть прочь, а потому их просто уносит, и они никогда не возвращаются. Южнее же Мадагаскара в море есть постоянное южное течение, с которым вряд ли можно справиться. Путешествия, таким образом, могут расширить кругозор не благодаря череде открытий, но способствуя осознаю предела своих возможностей и границы мира.

Поэтому везде есть «края» земли, намечающие – и на глобусе тоже – пределы преодолимого мира. Другие места, например Геркулесовы столпы в Гибралтарском проливе, считались рубежами морей, где возможно судоходство. В Средневековье краем света люди считали Фистерру (Finis terrae) в Галисии, Финистер во французской Бретани, Лендс-Энд (также Inglendesende, «Край Англии», [в Корнуолле] на дальнем юго-западе Англии), Пембрук (Pen Bro, «Край земли») в Уэльсе, Ultima Thule («крайний», «весьма далекий» Туле), отождествляемый с Шетландскими островами, Исландией, Гренландией или более далекими землями. Джохор на оконечности полуострова Малакка в Средневековье назывался Уджонг-Медини («Край земли»). Крупнейший остров Сингапура – Пулау-Уджонг (малайск. «остров у оконечности [полуострова]»), а название порта Уджунгпанданг (Макасар) на Сулавеси переводится как «край горизонта». У маори мыс Реинга (это слово означает «Загробный мир») [на северо-западной оконечности новозеландского Северного острова] стал географическим объектом огромного духовного значения: именно там души умерших, согласно преданиям, покидают мир людей и сходят в подземный мир. Все это те рамки, которые обнаруживаются, когда мы путешествуем по миру.

Остров Туле представлял собой своего рода северный противовес антиподальным землям. Историк и этнограф Адам Бременский (работал около 1070 г.), как считается, первым из европейцев упомянул о Северной Америке – в своем рассказе о норвежском поселении в Винланде (основанном около 1000 г. Лейфом Эрикссоном). Адам Бременский говорит и о Тиле – Туле (Фуле) – острове, «отделенном от прочих бескрайним океаном». Его называют Ultima Thule, поскольку за островом этим в океане больше нет земли. Туле, по словам Адама Бременского, лежит к северу от Англии в шести днях плавания и «на нем после летнего солнцестояния, когда солнце проходит созвездие Рака, не бывает ночи, а после зимнего подобным же образом отсутствует день»[218]. Адам Бременский неуверенно отождествлял Туле с вулканическим островом Исландией. Лед там сковывает море, и «он настолько черный и сухой – очевидно, из-за своей древности, – что раскален и жжется»[219]. Местные жители обитают «в подземных пещерах под одной крышей со своим скотом», «укрываются его шкурами» и ведут «в простоте своей… святую жизнь, не взыскуя ничего сверх того, что дарует им природа»[220]. Они «даже используют горы в качестве укрепленных жилищ и источники в качестве укрытий»[221], – не скрывает своего восторга Адам Бременский. «Между ними все общее, и это распространяется как на местных, так и на пришельцев»[222]: таков один из множества достойных обычаев этих людей. Далее же, за Туле, нет ничего.

Путешествовавший в 1460-х годах Габриэль Тетцель, патриций из Нюрнберга, после Сантьяго-де-Компостела отправился дальше к океану в Фистерру. Он сообщает, что крестьяне называют это место Finster Stern (нем. «Мрачная звезда»), хотя верно – Finis Terrae («Край земли»). Впрочем, по-видимому, годились оба названия. «Нигде не видишь ничего, кроме неба и воды», – замечает Тетцель. Ему рассказывали, что море это настолько бурное, что никто не может его пересечь. И весельные, и парусные корабли отправлялись выяснить, что там, за морем, и ни один не вернулся.

Еще дальше к юго-западу лежит еще один предел: мыс Нун (Нао, Рас-Дра; «Нет») – оконечность Западной Африки. Альвизе Кадамосто, рассказывая о путешествии мореплавателя и работорговца Нуну Триштана в Мавританию (1443), упоминает, что мыс назвали «Нет» оттого, что никто из обогнувших его не вернулся обратно. Туда, за этот предел, португальский инфант Генрих Мореплаватель (1394–1460) посылал свои лучшие каравеллы, чтобы «успешно плавать повсюду», «узнать новое» и «нанести маврам ущерб» в тех краях. Генрих был одержим поиском пресвитера Иоанна, но занимала его и возможность расширения португальской торговли в Сахаре и за ее пределами. Первая отправленная им эскадра, обогнув мыс Нун, нашла на 100 миль [160 км] лишь «песчаную и бесплодную землю», но не обнаружила «ни жилья, ни людей» и повернула обратно. Вторая эскадра заплыла за мыс на 150 миль [240 км], но также вернулась ни с чем. Генрих продолжал посылать каравеллы с провизией, оружием и припасами до тех пор, пока моряки не нашли «смуглых людей» из берберских племен, следом – наконец-то «первую страну чернокожих», а после того – «иные расы этих чернокожих, разных наречий, обычаев и верований».

Любопытство и неуемная жадность заполучить побольше земель и золото обуяли этих путешественников. Появление каравелл (судов с косым парусным вооружением, позволявшим осуществлять не только каботажное плавание, но и выходить в открытое море), систематическое картографирование Атлантического побережья и совершенствование методов астрономической навигации помогли понять, что мир способны осваивать не отдельные путешественники, а целые народы, которые они представляют. Огибающих мыс Нун португальцев, ведомых странным образом вошедшими в резонанс желаниями познавать и воевать, можно рассматривать как представителей новой эпохи путешествий. Да, ее называют эпохой Великих географических открытий, но правильнее, вероятно, называть ее веком завоеваний и захватов, временем, когда путешественники отказывались принимать давно (и не ими) установленные границы.

Большинство путешественников в тот или иной момент понимают, что с них довольно, что они испытывают ностальгию по привычному, что время их странствий подошло к концу. Многие средневековые путешественники пишут о том, при каких обстоятельствах они отправлялись в путь и как их встречали при возвращении, но не все они рассказывают об обратном пути. Многие почти сразу после приезда садились за книгу. Те, кто описал свое возвращение, дают нам представление о тех смутных чувствах, которые испытывали авторы в момент возвращения на родину.

Ибн Баттута спешил домой через Азию и Северную Африку в 1348 и 1349 годах, когда города опустошала чума. В Дамаске он видел тысячи умиравших от болезни людей – христиан, иудеев, мусульман, – вопивших на улицах, сжимавших в руках свои священные книги и моливших Бога, чтобы Тот окончил их мучения. В ноябре 1349 года Ибн Баттута достиг «прекраснейшего» Марокко и на время отложил свой «дорожный посох». После скитаний по миру он обнаружил, что Марокко с его изобилием плодов, воды и пищи есть наилучшая из стран. Марокканский султан воплощал достоинства и добродетели правителей, которых Ибн Баттута встречал от Явы до Константинополя, и даже превосходил их. В родном Танжере Ибн Баттута навестил могилу матери, а после и сам заболел. Болезнь удерживала его на месте три месяца. Затем он снова отправился в путь, в этот раз в Андалус (переправившись через Гибралтарский пролив), чтобы принять участие в войне с христианами.

Наш старый знакомец Джон Мандевиль сообщает, что вернулся домой через Рим – с тем чтобы папа и все разумные люди Рима одобрили его книгу и признали ее правдивой. Все это абсолютно точно не является правдой (уже потому, что папа в тот момент находился в Авиньоне), и большая доля материала книги Мандевиля – заведомая выдумка. Вероятно, упоминание здесь о визите в Рим – монашеская шутка автора, потешающегося над предположением, будто опыт перемещения в пространстве дает путешественнику некое преимущество, что путешествия могут наделить тебя истинным или хотя бы ценным знанием о мире. Ведь всякому жившему в монастыре средневековому монаху известно, что человек нередко понимает то, что не видел воочию, и видит то, что выше его понимания. Истинность идеи путешествия заключалась в его способности стимулировать размышления о тайнах и чудесах сотворенного мира, и нет нужды ради того покидать монастырские стены.

Один из читателей Мандевиля – опытный паломник Уильям Уэй – обставил свое возвращение домой совершенно иначе. После второго посещения Иерусалима (1462) Уэй вернулся в монастырь в английской деревне Эддингтон на краю унылой Солсберийской равнины. Здесь он соорудил удивительную Иерусалимскую часовню: мультимедийное произведение с книгами, картами, облачениями, иконами, сувенирами и мощами. В помещении, пристроенном к главному клиросу церкви, хранились полотно, разрисованное сценами в Вифлееме, Иерусалиме и на Елеонской горе, а также купленное в Иерусалиме бумажное распятие, несколько камней из Иерусалима и Вифлеема, деревянная модель храма Гроба Господня. Инсталляция Уэя позволяет ощутить, что место в принципе поддается перемещению – паломник мог унести Иерусалим с собой – и почти бесконечному переложению. В завещании Уэй, распоряжаясь о сооружении часовни, особо оговорил, что из нее ничто нельзя убрать, но, судя по всему, в XVI веке она все же пала жертвой английской Реформации. Протестанты не верили в святость паломничества, не видели ценности в мощах и даруемых пилигримам индульгенциях, а также в отпущении грехов.

Словоохотливый Феликс Фабри рассказал о своем возвращении в Ульм в январе 1484 года в стихах. В долине Иллера, южнее Ульма, на него обрушился ливень, и Фабри промок до нитки; это оказалось худшим моментом всего путешествия. Он приуныл, впал в апатию, ежился от холода, ощущал нетерпение и тревогу. Ливень стал как бы воплощением всех тех сложных чувств, которые охватили его по мере приближения к дому. Но, увидев свой Ульм, Фабри почувствовал покой, удовольствие и радость возвращения – не меньшую, чем печаль при отъезде. Фабри с трудом узнал город: за время его девятимесячной отлучки были достроены великолепные новые стены.

На Скотном мосту через Дунай местные жители признали Фабри, и некоторые бросились в монастырь, надеясь получить вознаграждение за добрую весть. Фабри подъехал к воротам монастыря, но оказалось, что братия на вечерней службе и громко поет молитвы. Напрасно он что есть мочи колотил в ворота. Путешественника всегда удивляет открытие, что жизнь в его отсутствие продолжалась, что распорядок других людей остался прежним. Город изменился, но ритм и привычки обыденной жизни остались незыблемыми.

В конце концов монастырский пес, обычно сердито лаявший, почуял Фабри. По его словам, пес «диковинным образом завыл и радостно засопел», после чего принялся скрести ворота изнутри и грызть, будто пытаясь сломать их. Фабри открыл ворота, и ликующая собака, скуля и мотая хвостом, прыгнула на него, а потом стремглав промчалась по монастырю, счастливым визгом возвещая о прибытии своего друга. Тоже уже не сдерживая чувств, аббат Людвиг Фукс ринулся к Фабри и, позабыв о своем высоком положении и преклонном возрасте, стал хлопать его по плечам, будто хотел потушить на нем горящую одежду, а затем и вовсе повис на шее. Остальная братия проводила Фабри к главному алтарю, и все опустились на пол – причаститься и получить благословение. Остаток вечера монахи провели за беседой, дружески болтая о пережитом Фабри: оказалось, в обители получали вести, будто он погиб в море или попал в плен к туркам.

Возвращение Фабри – картина радостного воссоединения. Свой рассказ он заканчивает тем, как расстался – с неохотой – с многомесячной бородой. По его словам, борода – это «естественное украшение лица мужчины», но теперь он думал, что должен подчиниться требованиям ордена и выглядеть человеком «почтенным», а не «грубым и безбоязненным». Борода соответствовала временно принятой роли путника-пилигрима, а бритье означало возвращение к будничной, тихой жизни. При этом Фабри намекает, что чувствует в себе перемену и благодаря странствиям стал лучше – и как монах, и как проповедник.

Доблестный Одорико Порденоне (Одорик Фриульский) свой путь домой не описал. Он заканчивает рассказ о путешествии в страшной долине где-то в глубине Азии. В долине этой, семи или восьми миль длиной, вымытой «рекой Наслаждения», звучал страшный, оглушающий бой барабанов и прочая музыка. Землю в той долине покрывали сотни тел нехристиан, погибших почти мгновенно. В скале с одной стороны помещалось «весьма большое, ужасное» человеческое лицо. Одорико, у которого «дух умер внутри», принялся повторять про себя: Verbum caro factum, то есть «слово стало плотью» (Иоан. 1:14), напоминая себе, что в странствиях ему сопутствуют Святой Дух и благодать Божья и что все сотворенное Им есть часть Его замысла. Сверхъестественное противополагалось чудесному. Средневековый мир наполняли одновременно и вездесущая святость, и крайняя нечестивость ее отсутствия.

Когда Одорико наконец вернулся в Падую, в знакомый монастырь, настоятель Джудотто попросил его продиктовать рассказ о своих похождениях другому монаху, Гульельмо из Соланьи. В мае 1330 года Одорико поведал о том, где побывал и что увидел, причем оговорил, что упоминает лишь увиденное воочию или сообщенное заслуживающими доверия людьми. Здесь чудо путешествия превратилось в повествование. В путевых записках Одорико, избегая пышных выражений, говорит простодушно, и его рассказ можно воспринимать и как литературный, и как немудреный.

Через несколько месяцев Одорико выехал в Авиньон, к папскому двору, однако туда не добрался. Он заболел, и встреченный мудрый старик в одежде паломника посоветовал ему вернуться и ехать в родную провинцию Фриули. Старик предложил Одорико поторопиться, поскольку жить, по его словам, тому осталось всего десять дней. Впоследствии говорили, что старый пилигрим был духом самого Франциска Ассизского. Одорико умер десять дней спустя, в январе 1331 года, в Удине. Он побывал на самой окраине мира, у рубежа знания, но встретил смерть дома, близ места, где родился. В следующие месяцы у могилы Одорико отмечались случаи чудесного исцеления. Говорят, одна посетительница пыталась отрезать у покойника палец в качестве сувенира – в надежде, что осенившая путешественника благодать осенит и ее.

История Одорико подкрепляет ту догадку, что в конце наших скитаний мы приходим туда, где их начали, но – обновленными. Путешественник, столкнувшийся с коренными различиями и чудесным сходством, возвращается так или иначе преображенным, умудренным, а прежняя жизнь и прежние знания приобретают отчетливость, становятся яснее. Путешествие заставляет нас убедиться в ценности жизни, увидеть незначительность человека на фоне изменчивости, непознаваемости планеты. Пробираясь домой, умирающий Одорико, возможно, думал, что земля, которую он исходил, уменьшилась в размерах, стала всего лишь рядом точек на небольшой поверхности и что пришло время обратиться от земного к небесному. Не для того, чтобы прекратить движение блуждания – но посвятить себя поиску иных миров. Когда село солнце и сгустились сумерки, Одорико получил проезжую грамоту на небеса, чтобы присоединиться к сонму тех, кто освободился от тела и завершил земные скитания; там – в сияющих сферах, среди звезд – его душа начала свой непостижимый, незримый путь к бесконечно далекому горизонту.

Мой отец был географом, и именно в его кабинете я проникся любовью к картам и атласам. Именно семейные поездки в детстве открыли мне глаза на возможности географии, существование других миров и научили меня проявлять любопытство в отношении того, где что находится. И я посвящаю эту книгу профессору Джону Бейлу, своему прекрасному папе.

Хочу горячо поблагодарить редакторов Тома Киллингбека и Альпану Саджип из издательства Viking Penguin, Эми Черри из Norton – за понимание, вдохновение и самоотдачу, а также Дэниела Кру, Шарлотту Дэниелс, Жиля Эрмана и Питера Джеймса. Мой литагент Вероника Бэкстер из David Higham Associates (она всегда оказывает мне помощь и подает лучшие советы) помогла придать этой книге форму.

Отдельная благодарность – Родерику Бейлу, Рут Бейл, Энни Кромби, Барбаре Дэвидсон, Джеймсу Франкену, Молли Мюррей, Тимоти Филипсу, Вик Сауэрби, Никки Вусден и Гарри Уоллопу – за чтение черновиков и исключительно полезные отклики. Выражаю благодарность также Хайке Бауэр, Марку Блэклоку, Кэролин Бердетт, Исабель Дэвис, Джонатану Фруоко, Даниэле Джозуэ, Клэр Эрман, Седе Ильтер, Элиоту Кендаллу, Джоан Лил, Лайзе Лидди, Гудрун Литц, Нимроду Лусу, Асафу Пинкусу, Элисон Пайетт, Марине Тумпури, Мэрион Тернер и сотрудникам Лондонской библиотеки. Роберт Рауз, Джаррах Састраван, Сунь-цзы Спичли и Кристофер Тань умножили мои познания о различных вариантах края света. Я благодарен – за любезное взаимодействие – студентам с магистерского курса «Средневековые миры» в колледже Биркбек (Лондонский университет), который я вел совместно с Кейт Франклин. Расшифровку и перевод сочинения Anonymous Englishman acknowledgements, 1344–1345 (их выполнила Розалинда Линтотт, за что ей сердечное спасибо), спонсировал проект Pilgrim Libraries (IM-2015–041) фонда Leverhulme Trust.

Занимаясь полевыми исследованиями, я пользовался добротой людей по всему миру – от немецких больниц до мальдивских катерных стоянок, от Ахена до Цюриха, от Акры до Пекина. Я признателен многим квартирным хозяевам, персоналу авиакомпаний и гостиниц, архивистам и библиотекарям, таксистам и медработникам, помогавшим собирать (нередко в очень непростых условиях) материалы для этой книги. Тимоти Филипс постоянно был мне опорой, идеальным читателем и лучшим другом. Он и ленивый черный кот Бенни напоминают мне как путешественнику, что одна из радостей путешествия – это возвращение домой.

Лучший способ больше узнать о путешествиях в Cредние века – читать рассказы самих путешественников. Ниже указаны самые распространенные их имена с краткими биографическими справками и источниками.

Абу Исхак аль-Фариси аль-Истахри (ум. 957). Персидско-арабский географ, автор «Книги путей государств». См.: Kitab al-Masalik wa l-mamalik, ed. M. J. de Goeje (Lyons, 1870; Leiden, 2014).

Адам Бременский (ок. 1070). Хронист из Бремена. Провел некоторое время при датском дворе. Оставил одно из первых описаний северных земель, в том числе островов Исландия и Туле (Фуле), а также Винланда. См.: Adam of Bremen, History of the Archbishops of Hamburg-Bremen, ed. and trans. Francis J. Tschan (New York, 1959). Рус. пер.: Адам Бременский. Деяния архиепископов Гамбургской церкви // Немецкие анналы и хроники X–XI столетий / Пер. И. В. Дьяконова и В. В. Рыбакова. – М.: Русский Фонд Содействия Образованию и Науке, 2012. – С. 297–449.

Адорн, Ансельм (ум. 1483). Негоциант и политик из Брюгге, позднее дипломат при шотландском дворе. В 1470 году совершил паломничество в Иерусалим. Историю путешествия записал с его слов сын Ян. См.: Itinérarie d’Anselme Adorno en Terre Sainte: 1470–1471, ed. and trans. Jacques Heers and Georgette de Gröer (Paris, 1978).

Аноним [Безымянный англичанин] (ок. 1344–1345). Автор отчета о путешествии по Средиземному морю в Святую землю. См.: Anonymous Englishman, Pilgrimage to the Holy Land, trans. Rosalind Lintott, https://rememberedplaces.wordpress.com/anonymous-englishman/.

Аноним [Испанский францисканец] (ок. 1350). Кастильский монах, составивший географический сборник с необычными описаниями в первую очередь Европы, Африки и Атлантического океана. См.: Book of the Knowledge of All the Kingdoms… Written by a Spanish Franciscan, ed. and trans. Clements Markham (London, 1912).

Антоний Кремонский (ок. 1330). Монах-францисканец, ездивший в Святую землю (1327–1330). См.: Antonius de Cremona, Itinerarium ad Sepulchrum Domini, ed. Reinhold Röhricht, Zeitschrift des Deutschen Palästina-Vereins 13 (1890), 153–174.

Барбаро, Иосафат (1413–1494). Выходец из богатой венецианской семьи. Негоциант, дипломат и паломник. Много ездил по территории Золотой орды, Татарии, Персии и так далее. Позднее сражался с турками, а в 1472 году отправился в качестве посла в Персию. См.: Travels to Tana and Persia, ed. Lord Stanley (London, 1873), pp. 1–103. Рус. пер.: Барбаро и Контарини о России: к истории итало-русских связей в XV в. / пер. и коммент. Е. Ч. Скржинской. – Л.: Наука, 1971. – С. 113–187.

Баттиста из Имолы (ок. 1480–1484). Родившийся в Италии монах-францисканец и посланник, позже жил в конвенте на горе Сион (Иерусалим). В начале 1480-х годов совершил вместе с другим монахом, Джованни из Калабрии, миссионерскую поездку из Иерусалима в Эфиопию. Баттиста рассказал о своих приключениях Франческо Сурьяно, записавшему рассказ. См.: Suriano, Il trattato di Terra Santa e dell’Oriente, ed. Girolamo Golubovich (Milan, 1900).

Бенедикт Поляк (ок. 1245–1247). Монах-францисканец, в 1240-х годах сопровождавший Джованни Плано Карпини в посольстве к великому хану Гуюку. После возвращения Бенедикт продиктовал рассказ о своем путешествии. См.: Mission to Asia, ed. and trans. Christopher Dawson (New York, 1966; rev. edn Toronto, 1980), pp. 79–84. Рус. пер.: Критический текст и перевод «Истории татар» брата Ц. Де Бридиа / пер. С. В. Аксенова и А. Г. Юрченко // Христианский мир и «Великая Монгольская империя». Материалы францисканской миссии 1245 года. – СПб: Евразия, 2002. – С. 75–126.

Бертрандон де ла Брокьер (ум. 1459). Бургундский дипломат и паломник, посетивший Турцию и Святую землю в начале 1430-х годов. См.: Le Voyage d’Outremer, ed. C. Schefer (Paris, 1892).

Брейденбах, Бернхард фон (ум. 1497). Правовед и церковнослужитель из Майнца, позднее известный пилигрим. В 1483 году Брейденбах посетил Иерусалим и Египет, сопровождая графа Иоганна цу Сольмса (умер на обратном пути в Александрии). Печатная книга (1486) Брейденбаха о путешествии с иллюстрациями Эрхарда Ройвиха стала бестселлером. См.: Les Saintes Pérégrinations de Bernard de Breydenbach: extraits relatifs à l’Égypte suivant l’édition de 1490, ed. and trans. F. Larrivaz (Cairo, 1904); Bernhard de Breydenbach, Peregrinatio in Terram Sanctam: Eine Pilgerreise ins Heilige Land, ed. Isolde Mozer (Berlin, 2010).

Бригг, Томас (ок. 1392). Английский паломник, шталмейстер Томаса Суинборна, посетивший Святую землю в 1392 году. См.: Western Pilgrims (1322–1392), ed. and trans. Eugene Hoade (Jerusalem, 1952).

Брюин, Уильям (ок. 1469). Монах из Кентербери, посетивший Рим в 1469 году. См.: William Brewyn, A XVth. Century Guide Book to the Principal Churches of Rome Compiled ca. 1470, ed. and trans. C. Eveleigh Woodruff (London, 1933).

Буондельмонти, Кристофоро (ок. 1385 – ок. 1430). Священник-францисканец из Флоренции, путешественник, автор популярного иллюстрированного описания Восточного Средиземноморья и часто копировавшегося плана Константинополя. См.: Cristoforo Buondelmonti, Description of the Aegean and Other Islands, ed. Evelyn Edson (New York, 2018).

Бурхард Сионский (ок. 1274–1283). Монах-доминиканец – возможно, из Магдебурга. Много лет провел в Палестине, много путешествовал по Средиземноморью и Малой Азии. Автор самого подробного и популярного путеводителя XIII века по Святой земле. См.: Burchard of Mount Sion, Descriptio Terrae Sanctae, ed. John R. Bartlett (Oxford, 2019).

Вальтер [из Гюглингена], Пауль (ок. 1482–1483). Монах-францисканец из Гейдельберга. Посетил Святую землю в 1482–1484 годах; на обратном пути составил иллюстрированные путевые заметки. См.: Fratris Pauli Walteri Gugliensis: Itinerarium in Terram Sanctam et ad Sanctam Catharinam, ed. Matthis Sollweck (Tübingen, 1892).

Вениамин Тудельский (1130–1173). Еврейский паломник и купец, посетил Святую землю (ок. 1165). См.: The Itinerary of Benjamin of Tudela, ed. and trans. Marcus Nathan Adler (London, 1907). Рус. пер.: Книга странствий раби Вениамина / Пер. П. В. Марголина // Три еврейских путешественника. – М.-Иерусалим: Мосты культуры; Гешарим, 2004. – С. 57–256.

Виллардуэн, Жоффруа де (ок. 1150–1213). Аристократ из Шампани, участник Четвертого крестового похода (1199–1204), впоследствии составивший на французском языке хронику его событий. См.: Villehardouin’s Chronicle of the Fourth Crusade and the Conquest of Constantinople, in Memoirs, or Chronicle of The Fourth Crusade and The Conquest of Constantinople, ed. and trans. Frank T. Marzials (London, 1908). Рус. пер.: Жоффруа де Виллардуэн. Завоевание Константинополя / Пер., ст. и комм. М. А. Заборова. – М.: Эксмо, 2022.

Вуазен, Филипп де (ум. 1490). Аристократ. Владетель Куффулана в Лангедоке и Монто в Гаскони. Предпринял путешествие в Святую землю (1490). См.: Voyage à Jérusalem de Philippe de Voisins, ed. Philippe Tamizey de Larroque (Paris, 1883).

Гама, Васко да (ум. 1524). Португальский путешественник, первым, как считается, из европейцев достигший Индии по морю – обогнув мыс Доброй Надежды. В письмах о возвращении да Гамы в Португалию подробно описаны его экспедиции. См.: A Journal of the First Voyage of Vasco da Gama, 1497–1499, ed. E. G. Ravenstein (London, 1898); Gaspar Correia, The Three Voyages of Vasco da Gama, ed. and trans. Henry E. J. Stanley (London, 1869).

Гилфорд, Ричард (ок. 1450–1506). Англичанин. Придворный Генриха VII. В 1506 году из английского порта Рая отправился в Святую землю, умер вскоре после прибытия в Иерусалим и был там похоронен. Описание его путешествия составил его капеллан Томас Ларк. См.: The Pylgrymage of Sir Richard Guylforde to the Holy Land, ed. Henry Ellis (London, 1851).

Гистеле, Йост ван (ок. 1446 – ок. 1525). Родился в Генте. Аристократ, который несколько лет путешествовал по Святой земле и Восточному Средиземноморью, Сирии, Адену. См.: Tvoyage van Mher Joos van Ghistele, ed. R. J. G. A. A. Gaspar (Hilversum, 1998).

Грюнемберг, Конрад (ум. 1494). Сын мэра Констанца. Автор гербовников, позднее – смотритель монетного двора Констанца. Совершил паломничество в Святую землю (1486). См.: The Story of Sir Konrad Grünemberg’s Pilgrimage to the Holy Land in 1486, ed. and trans. Kristiaan Aercke (Moncalieri, 2004).

Гуппенберг, Георг фон (ум. 1515). Баварский дворянин. Оставил очень краткое описание паломничества (1483–1484) в Святую землю. См.: Deutsche Pilgerreisen nach dem heiligen Lande, ed. Reinhold Röhricht and Heinrich Meisner (Berlin, 1880), pp. 115–119.

Гуччи, Джорджо (ум. 1392). Торговец шерстью из Флоренции. Отправился в составе группы паломников и негоциантов-флорентинцев в Святую землю (1384–1385). См.: Visit to Holy Places of Egypt, Sinai, Palestine, and Syria in 1384, by Frescobaldi, Gucci and Sigoli, ed. and trans. T. Bellorini and E. Hoade (Jerusalem, 1948). Рус. пер.: Путешествие ко Святым Местам Джорджо Гуччи / Пер. Н. В. Котрелева // Восток – Запад. Исследования. Переводы. Публикации. Выпуск 1. – М.: Главная редакция восточной литературы издательства «Наука», 1982. – С. 70–105.

Даниил Паломник (ум. 1107). Игумен. Первый из известных в Киевской Руси авторов путевых заметок. Посетил Святую землю вскоре после увенчавшегося успехом Первого крестового похода. См.: Jerusalem Pilgrimage, 1099–1185, eds. John Wilkinson, Joyce Hill and W. F. Ryan (London, 1988), pp. 126–139. Рус. пер.: Хождение игумена Даниила / Подг. текста, пер. и коммент. Г. М. Прохорова // Библиотека литературы Древней Руси. – СПб.: Наука, 1997. – Т. 4: XII век. – С. 26–116.

Доротея из Монтау (1347–1394). Мистик и визионер. Родилась в Монтау (Монтовы-Вельки, близ Гданьска). После жизни в браке и рождения множества детей замкнулась в 1391 году в затворе у собора в Мариенвердере (Квидзын) и провела там остаток жизни. Канонизирована в 1976 году. См.: Johannes von Marienwerder, The Life of Dorothea von Montau, a Fourteenth-Century Recluse, ed. and trans. Ute Stargardt (Lewiston, NY, 1997).

Дюрер, Альбрехт (1471–1528). Прославленный художник и печатник. См.: Albrecht Dürer, Diary of his Journey to the Netherlands, 1520–1521, ed. and trans. W. M. Conway, J. A. Goris and G. Marlier (New York, 1971). Рус. пер.: Дюрер А. Трактаты. Дневники. Письма / Пер. Ц. Нессельштраус. – М.: Искусство, 1957. – 2 тт.

Жан де Турне (ум. 1499). Купец из Валансьена. Предпринял долгое путешествие (1488–1489) – через Рим и Лорето – в Святую землю. См.: Lucie Polak, Un récit de pèlerinage de 1488–1489: Jean de Tournai, Le Moyen Age 87 (1981), 71–88.

Журден де Северак (ок. 1280 – ок. 1330). Уроженец Каталонии. Монах-доминиканец, миссионер в Индии. Первый епископ Коллама (Квилона). Оставил записки о чудесах Индии. См.: Mirabilia Descripta: The Wonders of the East, ed. and trans. Henry Yule (London, 1863). Рус. пер.: Чудеса, описанные братом Журденом из ордена проповедников, уроженцем Северака и епископом города Колумба, что в Индии Наибольшей / Пер. Я. М. Света // После Марко Поло. Путешествия западных чужеземцев в страны Трех Индий. – М.: Наука, 1968. – С. 136–169.

Зосима (ок. 1419–1422). Иеродиакон, позднее иеромонах Троице-Сергиева монастыря близ Москвы. Совершил дальние путешествия в Киев, Святую землю и Константинополь (1419–1422) в качестве паломника и члена свиты княжны Анны Васильевны Московской, о чем после возвращения рассказал в своем сочинении «Книга глаголемая Ксенос, сиречь Странник диакона Зосима о пути иерусалимском до Царяграда и до Иерусалима» («Хождение инока Зосима»). См.: Russian Travelers to Constantinople in the Fourteenth and Fifteenth Centuries, ed. and trans. George P. Majeska (Washington, DC, 1984), pp. 166–198. Рус. пер.: Хожение Зосимы в Царьград, Афон и Палестину // Книга хожений: Записки русских путешественников XI–XV вв. / Сост., подгот. текста, пер., вступ. ст. и коммент. Н. И. Прокофьева. – М.: Советская Россия, 1984. – С. 120–136, 298–315, 406–409.

Ибн Баттута (1304–1368/9). Берберский ученый и путешественник. Более тридцати лет провел в путешествиях по Иберийскому полуострову и Евразии (кроме прочего, совершил паломничество в Мекку и некоторое время представлял Делийский султанат в Ханбалыке при юаньском дворе). См.: The Travels of Ibn Battuta, ad 1325–1354, ed. and trans. H. A. R. Gibb (London, 1929).

Ибн Джубайр (1145–1217). Путешественник и географ. Родился в Валенсии (Аль-Андалус). Оставил хронику путешествий (в 1180-х гг.) через Святую землю в Мекку. См.: The Travels of Ibn Jubayr, ed. and trans. Ronald Broadhurst (London, 1952). Рус. пер.: Ибн Джубайр. Путешествие просвещенного писателя, добродетельного, проницательного Абу-л-Хусайна Мухаммада ибн Ахмада ибн Джубайра ал-Кинани ал-Андалуси ал-Баланси / Пер. Л. А. Семёновой. – М.: Главная редакция восточной литературы издательства «Наука», 1984.

Кадамосто, Альвизе (ум. 1488). Венецианский путешественник и работорговец, на службе португальского короля совершил экспедиции в Западную Африку. См.: The Voyages of Cadamosto, ed. and trans. G. R. Crone (London, 1937).

Казола, Пьетро (1427–1507). Миланский аристократ, посланник при папском дворе в Риме. В 1494 году совершил поездку через Венецию в Святую землю. См.: Canon Pietro Casola’s Pilgrimage to Jerusalem in the Year 1494, ed. and trans. Margaret M. Newett (Manchester, 1907).

Капгрейв (Кэпгрев), Джон (1393–1464). Монах-августинец из Линна (Восточная Англия). Автор популярных житий святых. Составил путеводитель для желающих посетить Рим в Юбилейный год (1450). См.: John Capgrave, The Solace of Pilgrimes: Rome 1450: Capgrave’s Jubilee Guide, ed. and trans. Peter J. Lucas (Turnhout, 2021).

Каподилиста, Габриэле (ум. 1477). Падуанский аристократ и правовед. Оставил письменный рассказ о паломничестве (1458) из Венеции в Святую землю. См.: Viaggio in Terrasanta di Santo Brasca 1480 con l’itinerario di Gabriele Capodilista 1458, ed. Anna Lepschy (Milan, 1966).

Карпини, Джованни Плано (ум. 1252). Родился в Перудже или ее окрестностях. Спутник, один из первых последователей святого Франциска Ассизского. Римским папой Иннокентием IV назначен главой миссии к великому хану Гуюку, который отверг предложение папы обратиться в христианство. Рассказ Плано Карпини о путешествии – первое в Западной Европе свидетельство о посещении страны монголов. См.: Mission to Asia, ed. and trans. Christopher Dawson (New York, 1966; rev. edn Toronto, 1980), pp. 3–72. Рус. пер.: Иоанн де Плано Карпини. История монголов / Пер. А. А. Вовина, П. В. Лукина, под ред. А. А. Горского, В. В. Трепавлова. – М.: Институт российской истории РАН, 2022.

Кемп, Марджери (ок. 1373 – ок. 1439). Английская предпринимательница, мистик и паломник. Родив четырнадцать детей, в 1413 году Кемп совершила поездку в Иерусалим и Рим, а после еще много раз отправлялась в паломничество. Ее ревностное служение Господу часто сопровождалось громким плачем. История ее жизни была записана в 1430-х годах. См.: The Book of Margery Kempe, ed. and trans. Anthony Bale (Oxford, 2015).

Клавихо, Руи Гонсалес де (ум. 1412). Посол Энрике III, короля Кастилии и Леона, ко двору Тимура (Тамерлана) в Самарканде. См.: Embassy to Tamerlane, 1403–1406, ed. and trans. Guy Le Strange (London, 1928). Рус. пер.: Клавихо, Руи Гонсалес де. Дневник путешествия в Самарканд ко двору Тимура (1403–1406) / Пер. И. С. Мироковой. – М.: Главная редакция восточной литературы издательства «Наука», 1990.

Клари, Робер де (ок. 1202–1204). Рыцарь-крестоносец из Пикардии. Составил хронику Четвертого крестового похода (в ходе которого был взят и разграблен Константинополь). См.: Robert de Claris, La Conquête de Constantinople, ed. and trans. Peter Noble (Edinburgh, 2005). Рус. пер.: Робер де Клари. Завоевание Константинополя / Пер. М. А. Заборова. – М.: Наука, 1986.

Коммина, Филипп де (ум. 1511). Франко-бургундский дипломат, автор мемуаров. См.: The Memoirs of Philip de Commines, Lord of Argenton, ed. and trans. Andrew Richard Scoble, 2 vols. (London, 1855). Рус. пер.: Филипп де Коммин. Мемуары / Пер. Ю. П. Малинина. – М.: Наука, 1986.

Контарини, Амброджо (Амвросий) (1429–1499). Венецианский аристократ. Дипломат, отправленный в Персию Венецианской республикой, пытавшейся заключить с государством Ак-Коюнлу союз против турок. См.: Travels to Tana and Persia, ed. Lord Stanley (London, 1873), pp. 105–173. Рус. пер.: Барбаро и Контарини о России: к истории итало-русских связей в XV в. / пер. и коммент. Е. Ч. Скржинской. – Л.: Наука, 1971. – С. 188–247.

Конти, Никколо (ок. 1385–1469). Венецианский купец, семья которого обосновалась в Египте и Сирии. Провел 35 лет в путешествиях по Азии. См.: The travels of Nicolò Conti in the East’, in India in the Fifteenth Century, ed. and trans. Richard Henry Major (Cambridge, 1857; 2010), pp. 1–39.

Кушармуа, Жан де (ок. 1465 – ок. 1531). Родился в Лионе. Путешественник и писатель. Совершил паломничество в Иерусалим (1490). См.: S’ensuyt le sainct voyage de Hierusalem, in Le premier livre de Guerin Mesquin (Lyons, 1530).

Ланнуа (Ланноа), Жильбер (Гильбер) де (1386–1462). Фламандский аристократ, ставший бургундским дипломатом и посетивший, кроме прочего, Англию, Литву и Московию. Король Англии Генрих V отправил его в Святую землю (1421–1422), чтобы оценить ситуацию в рамках проекта восстановления Иерусалимского королевства крестоносцев. См.: OEuvres de Ghillebert de Lannoy, voyageur, diplomate et moraliste, ed. C. Potvin (Louvain, 1878). Рус. пер. (фрагмент): Кудрявцев О. Ф. Великая Русь рыцаря де Ланноа: Первое западное описание Руси // Родина. – 2003. – № 12. – С. 76–79.

Лев Розмитальский (Ярослав Лев из Рожмиталя и Блатны; ум. 1486). Богемский аристократ и дипломат-путешественник. См.: The Travels of Leo of Rozmital, ed. and trans. Malcolm Letts (Cambridge, 1957).

Лесаж, Жак (ок. 1518). Торговец шелком из Дуэ, в 1518 году ездивший в Иерусалим через Венецию и Лорето. См.: Voyage de Jacques Le Saige, ed. H. R. Duthilloeul (Douai, 1851).

Лудольф из Зюдхайма (ок. 1336–1341). Священник (возможно, из Нижней Саксонии), несколько лет прожил в Святой земле. Его рассказ о путешествии и состоянии этого региона после Крестовых походов стал в Европе очень популярным и часто воспроизводился. См.: Ludolph von Suchem’s Description of the Holy Land, and of the Way Thither, ed. and trans. Aubrey Stewart (London, 1895).

Ма Хуань (ум. 1460). Путешественник и переводчик, участник морских экспедиций начала периода Мин. В 1416 году сочинил книгу о плавании 1413 года на Яву и в Ормуз. Впоследствии переделал ее, добавив рассказы о плавании на Суматру и в Ормуз (1421), а также в Каликут и Мекку (1431). См.: Ying-yai sheng-lan: The Overall Survey of the Ocean’s Shores, ed. and trans. J. V. G. Mills and Chengjun Feng (London, 1970).

Мандевиль, Джон (ок. 1356). Укрывшийся за псевдонимом автор чрезвычайно популярных путевых заметок о поездке из Англии в Иерусалим и скитаниях по Азии. Мандевиль – якобы рыцарь из Сент-Олбанса – был, скорее всего, монахом, фламандским или французским. Кем был этот человек на самом деле, остается загадкой. См.: Sir John Mandeville, The Book of Marvels and Travels, ed. and trans. Anthony Bale (Oxford, 2012).

Мариньолли, Джованни (ок. 1338–1353). Флорентийский монах. В 1338 году отправился из Авиньона в Индию и Китай. Три или четыре года прожил в Ханбалыке. См.: Cathay and the Way Thither, ed. and trans. Henry Yule, 3 vols. (London, 1913–1916), vol. 3, pp. 208–69. Рус. пер.: Хроника флорентинца Джованни Мариньолли, епископа Базиньянского / Пер. Я. М. Света // После Марко Поло. Путешествия западных чужеземцев в страны Трех Индий. – М.: Наука, 1968. – С. 196–211.

Мартони, Никола де (ок. 1394–1395). Нотариус из Каринолы, близ Неаполя. В середине 1390-х годов совершил паломничество в Святую землю. См.: Relation du pèlerinage a Jérusalem de Nicolas de Martoni, notaire italien (1394–1395), ed. Léon Legrand, Revue de l’Orient Latin 3 (1895), 566–669.

Мауро, фра (ум. 1464). В юности путешествовал по Азии. Стал монахом-камальдулом в монастыре Сан-Микеле-ди-Мурано и лучшим картографом Венеции. Составленная им (по заказу португальского короля) карта мира относится к самым полным и содержательным картам этого рода из дошедших до нас. См.: Fra Mauro’s Globe, Museo Galileo, Florence, https://mostre.museogalileo.it/framauro/it/introduzione.html.

Мергенталь, Ганс фон (ок. 1469–1478). Саксонский аристократ, сопровождавший в Святую землю (1476) Альбрехта III, герцога Саксонии. См.: De peregrinatione in Palestinam Illustrissimi, in Balthasar Menz, Itinera sexa diversis Saxoniae Ducibis et Electoribus… (Wittenberg, 1612).

Мешулам из Вольтерры (ум. 1507/8). Родившийся в Тоскане торговец драгоценными камнями. Путешествовал (1481) по Святой земле и Восточному Средиземноморью, часто посещая еврейские общины. См.: Jewish Travelers, ed. and trans. Elkan Adler (London, 1930), pp. 156–208.

Монтекорвино, Джованни (ум. 1328). Родился в Кампании. Монах-францисканец, миссионер в Армении, Персии, Индии и Китае, первый архиепископ Ханбалыка. См.: Mission to Asia, ed. and trans. Christopher Dawson (New York, 1966; rev. edn Toronto, 1980), pp. 224–231. Рус. пер.: Письмо Мененцилия из Сполето к Бартоломео да Санто Конкордио, содержащее выдержки из утраченного послания Монтекорвино об Индии / Пер. Я. М. Света // После Марко Поло. Путешествия западных чужеземцев в страны Трех Индий. – М.: Наука, 1968. – С. 129–135.

Никитин, Афанасий (ум. 1472). Купец и путешественник из Твери. В 1466 году отправился в деловую поездку и, потерпев ущерб, три года прожил в султанате Бахмани (Центральная Индия). Во время скитаний, по-видимому, принял ислам. См.: The Travels of Athanasius Nikitin, trans. Michael Wielhorsky, in India in the Fifteenth Century, ed. and trans. Richard Henry Major (London, 1857). Рус. пер.: Хождение за три моря Афанасия Никитина / Подготовка текста М. Д. Каган-Тарковской и Я. С. Лурье, пер. Л. С. Семенова // Библиотека литературы Древней Руси. – СПб.: Наука, 1999. – Т. 7: Вторая половина XV века. – С. 348–379.

Одорико Порденоне (Одорик Фриульский; 1286–1331). Монах-францисканец из Фриули. В 1318 году Одорико отправился с миссионерским поручением в Армению и Персию (через Константинополь). Провел много лет в Индии, Китае и других странах Азии. В Европу он вернулся лишь около 1329 года, продиктовал рассказ о своих странствиях и вскоре умер. Этот текст пользовался в средневековрй Европе невероятной популярностью. См.: Les Voyages au XIVe Siècle du Bienheureux Frère Odoric de Pordenone, ed. Henri Cordier (Paris, 1891); Odoric of Pordenone, The Travels of Friar Odoric, ed. Paolo Chiesa, trans. Henry Yule (Grand Rapids, MI, 2002). Рус. пер.: Восточных земель описание, исполненное братом Одорико, богемцем из Форо Юлио, что в провинции св. Антония / Пер. Я. М. Света // После Марко Поло. Путешествия западных чужеземцев в страны Трех Индий. – М.: Наука, 1968. – С. 170–195.

Ожье д’Англюр (ум. 1412). Французский рыцарь, придворный. В 1395 году совершил паломничество в Святую землю и на обратном пути подробно изложил перипетии своего путешествия. См.: Le sainct voyaige de Jherusalem, ed. F. Bonnardot and A. Longnon (Paris, 1878); The Holy Jerusalem Voyage of Ogier VIII, Seigneur d’Anglure, trans. R. A. Browne (Gainesville, FL, 1975).

Пеголотти, Франческо Бальдуччи (ум. 1347). Флорентийский купец, представитель компании «Барди». Составил стандартный словарь и путеводитель по торговым маршрутам Европы и Азии. См.: Francesco Balducci Pegolotti, La pratica della mercatura, ed. Allen Evans (Cambridge, MA, 1936).

Поджибонси, Никколо да (ок. 1345–1350). Монах-францисканец из Тосканы. Пять лет путешествовал в компании с товарищами по Святой земле (в конце 1340-х гг). После возвращения составил подробный и яркий отчет. См.: Niccolò of Poggibonsi, Libro d’oltramare, ed. Alberto Bacchi della Lega, 2 vols. (Bologna, 1881).

Поло, Марко (1254–1324). Прославленный венецианский купец и путешественник. Последовал примеру отца и дяди. В 1260-х годах ездил ко двору великого хана Хубилая. Подробный рассказ о пребывании в Азии Поло продиктовал в 1290-х годах Рустичано (Рустикелло) Пизанскому, вместе с которым находился в тюрьме. См.: Marco Polo, The Travels, ed. and trans. Nigel Cliff (London, 2015). Рус. пер.: Марко Поло. Книга о разнообразии мира / Пер. И. М. Минаева. – М.: Эксмо, 2005.

Полонер, Иоанн (ок. 1421). Пилигрим (возможно, из Пруссии или Польши), в 1422 году посетил Святую землю. См.: John Poloner’s Description of the Holy Land, ed. and trans. Aubrey Stewart (London, 1894).

«Путеводитель по Востоку». Итинерарий конца XV века, в котором много места уделено указаниям, что именно следует приобрести путешественнику в Венеции. Вероятно, составлен неким Джеффри Колдуэллом из Лондона. См.: BL Cotton MS Appendix VIII.

Ричард Линкольнский (ок. 1454). Медик и пилигрим, из Линкольна или, может быть, из Лондона. Оставил описание (на среднеанглийском языке) своего паломничества в Святую землю. См.: Richard of Lincoln: A Medieval Doctor Travels to Jerusalem, ed. and trans. Francis Davey (Exeter, 2013).

Рот, Петер (ум. 1487). Бюргер из Базеля. Со своим отцом Гансом (ум. 1452) дважды совершил в Святую землю паломничество, описанное в небольшой рукописной книге. См.: Hans und Peter Rot’s Pilgerreisen, Beiträge zur vaterländischen Geschichte 11 (1882), 331–408.

Рубрук, Виллем (Вильгельм) де (ок. 1248–1255). Фламандский крестоносец и миссионер. Был отправлен французским королем Людовиком IX к татарам для обращения тех в христианство и ездил к монголам по поручению императора Балдуина II де Куртене. См.: Mission to Asia, ed. and trans. Christopher Dawson (New York, 1966; rev. edn Toronto, 1980), pp. 89–223. Рус. пер.: Гильом де Рубрук. Путешествие в восточные страны / Пер. с лат. А. И. Малеина // Путешествия в восточные страны Плано Карпини и Рубрука / Вступ. ст. и примеч. Н. П. Шастиной. – М., 1957. – С. 87–194.

Сансеверино, Роберто да (1418–1487). Воин, аристократ. Племянник миланского герцога Франческо Сфорца. Оставил подробный дневник с описанием своего паломничества в Святую землю (1458). См.: Felice et divoto ad Terrasancta viagio facto per Roberto de Sancto Severino, ed. M. Cavaglià and A. Rossebastiano (Alessandria, 1999).

Санто-Браска (ок. 1480). Государственный деятель из Миланского герцогства. Совершил путешествие в Венецию в Святую землю (1480), оставил подробный путеводитель. См.: Viaggio in Terrasanta di Santo Brasca 1480 con I’itinerario di Gabriele Capodilista 1458, ed. Anna Lepschy (Milan, 1966).

Санто-Стефано, Джеронимо [Иероним] ди (ок. 1490-х гг.). Генуэзский купец, путешествовавший в 1490-х годах по Азии. См.: The Journey of Hieronimo di Santo Stefano, in India in the Fifteenth Century, ed. and trans. Richard Henry Major (London, 1857).

Саума, Раббан (ум. 1294). Монах и дипломат. В 1280-х – начале 1290-х годов совершил из юаньского Китая интересное паломничество, посетив Париж, Рим и Константинополь. См.: The Monks of Kublai Khan, Emperor of China, ed. E. A. Wallis Budge (London, 1928). Рус. пер.: История мар Ябалахи III и Раббан Саумы // Пигулевская Н. В. Сирийская средневековая историография: Исследования и переводы / Сост.: Е. Н. Мещерская. – СПб.: Дмитрий Буланин, 2011. – С. 710–793.

Сиголи, Симоне (ок. 1384–1389). Флорентийский купец, паломник, ездивший в Святую землю (1384–1385). См.: Visit to the Holy Places of Egypt, Sinai, Palestine, and Syria in 1384, by Frescobaldi, Gucci and Sigoli, ed. and trans. T. Bellorini and E. Hoade (Jerusalem, 1948). Рус. пер.: Путешествие на гору Синайскую. Симоне Сиголи / Пер. Н. В. Котрелева // Восток – Запад. Исследования. Переводы. Публикации. Выпуск 1. – М.: Главная редакция восточной литературы издательства «Наука», 1982. – С. 46–69.

Суинберн, Томас (ок. 1357–1412). Английский военачальник, дипломат и паломник (в 1392 году побывал в Святой земле). Позднее комендант Кале и мэр Бордо. См.: Western Pilgrims (1322–1392), ed. and trans. Eugene Hoade (Jerusalem, 1952).

Сурьяно, Франческо (ум. ок. 1529). Родился в Венеции. Монах-францисканец, переписчик, жил в обителях в Александрии, Бейруте и Иерусалиме. В подробном и страстном описании Святой земли Сурьяно нередко демонстрирует чрезвычайную агрессию по отношению к нехристианам. См.: Il trattato di Terra Santa e dell’Oriente di Frate Francesco Suriano, ed. Girolamo Golubovich (Milan, 1900).

Тафур, Перо (ок. 1410 – ок. 1484). Родился в Кордове. В качестве дипломата, солдата и паломника (1436–1439) посетил Северную Африку, берега Черного моря, ездил по Европе. См.: Pero Tafur: Travels and Adventures, 1435–1439, ed. and trans. Malcolm Letts (London, 1926). Рус. пер.: Тафур П. Странствия и путешествия / Пер. Л. К. Масиеля Санчеса. – М.: Индрик, 2006.

Тетцель, Габриэль (ум. 1479). Патриций из Нюрнберга. Входил в состав посольства Льва Розмитальского (1460-е гг.). См.: The Travels of Leo of Rozmital, ed. and trans. Malcolm Letts (Cambridge, 1957).

Уэй, Уильям (ум. 1476). Чиновник и монах. Совершил путешествия в Сантьяго-де-Компостела (1456) и дважды в Иерусалим (1458, 1462). Оставил пространное повествование о своем путешествии. См.: The Itineraries of William Wey, ed. Bulkeley Bandinel (Edinburgh, 1857); Itineraries, ed. and trans. Francis Davey (Oxford, 2010).

Фабри, Феликс (ок. 1438–1502). Родился в Швейцарии. Монах. Провел большую часть своей взрослой жизни в доминиканском монастыре в Ульме. Посетил Святую землю (1483–1484). См.: The Book of Wanderings in the Holy Land, ed. and trans. Aubrey Stewart, 2 vols. (London, 1892); Fratris F. Fabri Evagatorium in Terræ Sanctæ, Arabiæ et Egypti peregrinationem, ed. Conrad Hassler, 3 vols. (Stuttgart, 1843).

Хетум (ок. 1245 – ок. 1315). Государственный деятель и полководец, представитель правящей династии Киликийской Армении. Позднее – настоятель монастыря премонстрантов во Франции. См.: A Lytell Cronycle: Richard Pynson’s Translation (c. 1520) of La Fleur des histoires de la terre d’Orient (c. 1307), ed. Glenn Burger (Toronto, 1988). Рус. пер. (фрагменты): Цветник историй // Книга странствий / Пер. Н. Горелова. – СПб.: Азбука-классика, 2006. – С. 211–274.

Шильтбергер, Иоганн (1380 – ок. 1440). Аристократ из Холлерна (близ Мюнхена). В 1396 году попал в плен и много лет провел в плену и на военной службе у Тимуридов, в Азии. Его яркий рассказ о приключениях и побеге из плена пользовался в средневековой Германии широкой известностью. См.: The Bondage and Travels of Johann Schiltberger, a Native of Bavaria, in Europe, Asia, and Africa, 1396–1427, ed. and trans. J. Telfer (London, 1879).

Эптинген, Ганс Бернхард фон (ум. 1484). Аристократ из Праттельна (близ Базеля). В 1460 году совершил паломничество в Святую землю в составе свиты Оттона II, пфальцграфа Мосбах-Ноймаркт. См.: Die Pilgerfahrt Hans Bernhards von Eptingen, Beiträge zur vaterländischen Geschichte 12 (1888), 13–75.

Якопо из Вероны (ок. 1335). Монах-августинец, паломник в Святую землю (1335). См.: Liber peregrinationis di Jacopo da Verona, ed. Ugo Monneret de Villard (Rome, 1950).

BL = The British Library, London.

DPR = Bartholomeus Anglicus, De proprietatibus rerum, from M. C. Seymour et al. (eds.), On the Properties of Things: John Trevisa’s Translation of Bartholomaeus Anglicus, De proprietatibus rerum, 3 vols. (Oxford, 1975–1988).

TNA = The National Archives, Kew, London.

Оценки численности населения см. в кн.: Tertius Chandler, Four Thousand Years of Urban History: An Historical Census (Lewiston, NY, 1987).

О культуре средневековых путешествий см.: Mary B. Campbell, The Witness and the Other World: Exotic European Travel Writing, 400–1600 (Ithaca, NY, 1988); Michel Huynh et al., Voyager au Moyen Age (Paris, 2014); Shirin A. Khanmohamadi, In Light of Another’s Word: European Ethnography in the Middle Ages (Philadelphia, 2013); Shayne Legassie, The Medieval Invention of Travel (Chicago, 2017). О путешественниках из высших слоев общества см.: Margaret Wade Labarge, Medieval Travellers: The Rich and the Restless (London, 1982). О жанре путевых заметок в целом см.: Tim Youngs and Nandini Das (eds.), The Cambridge History of Travel Writing (Cambridge, 2019). На мои воззрения, касающиеся природы путешествий, повлияла кн.: Pierre Bayard How to Talk about Places You’ve Never Been, trans. Michele Hutchison (New York, 2016); Alain de Botton, The Art of Travel (London, 2002; «повитухи мысли» появляются на с. 57); Paul Fussell, Abroad: British Literary Travelling between the Wars (Oxford, 1980); Emily Thomas, The Meaning of Travel (Oxford, 2020).

О Кодексе Каликста см.: Annie Shaver-Crandell, Paula Gerson and Alison Stones, The Pilgrim’s Guide to Santiago de Compostela: A Gazetteer (London, 1995). Стихотворение Элизабет Бишоп помещено в ее сборнике Questions of Travel (New York, 1965).

О Бехайме. Факсимиле см.: E. G. Ravenstein, Martin Behaim: His Life and his Globe (London, 1908); Rui Manuel Loureiro, Searching the East by the West, RiMe: Rivista dell’Istituto di Storia dell’Europa Mediterranea 9 (2021), 105–125.

Остроумное изложение представлений европейцев о мире во времена Бехайма см.: Valerie Flint, The Imaginative Landscape of Christopher Columbus (Princeton, 1992).

О средневековых антиподах см.: Alfred Hiatt, Terra Incognita: Mapping the Antipodes before 1600 (London, 2008; цитата Филластра – на с. 158). О Сакробоско см.: Lynn Thorndike, The Sphere of Sacrobosco and its Commentators (Chicago, 1949). В книге помещен английский перевод трактата Сакробоско (pp. 118–142).

О Цицероне и Макробии см.: Marcus Tullius Cicero, Scipio’s Dream (Macrobius, Commentary on the Dream on Scipio, ed. and trans. William Harris Stahl (New York and London, 1966), VI. 1–3, pp. 74–75).

О путешествии и Земле Святого Брендана см.: John R. Gillis, Taking history offshore: Atlantic islands in European minds, 1400–1800, in Rod Edmond and Vanessa Smith (eds.), Islands in History and Representation (London, 2003; 2020), pp. 19–31.

Афоризм Эгберта Льежского см.: The Well-Laden Ship, ed. and trans. Robert Babcock (Cambridge, MA, 2013), p. 223.

Таблица обмена валют заимствована из итинерария Уильяма Брюина (ок. 1470).

О феномене паломничества в средневековой Европе см.: Diana Webb, Pilgrims and Pilgrimage in the Medieval West (London, 1999); Jonathan Sumption, Pilgrimage: An Image of Mediaeval Religion (London, 1975); Simon Coleman and John Elsner, Pilgrimage, Past and Present (London, 1995).

Беатриса Латтрелл, в девичестве Скруп, из Ирнхэма (Линкольншир), подала прошение о паломничестве во второй половине 1350 года (TNA SC 8/246/12265). Просьба была удовлетворена двором Эдуарда III 18 октября 1350 года. Ее вещи соответствуют упоминаемым в позднесредневековых завещаниях (см.: The Fifty Earliest English Wills in the Court of Probate, 1387–1439, ed. F. J. Furnivall, London, 1882) и изображенным в знаменитой книге ее семьи The Luttrell Psalter (BL Add. MS 42130), где мы находим и изображение Беатрисы. Также см. – сведения об ее свекре, паломничествах и религиозности этой семьи – в кн.: Michael Camille, Mirror in Parchment (London, 1998), pp. 122–151. В качестве модели кольца Беатрисы взято французское изделие из Британского музея (Londesborough #53). Также см.: Janet Backhouse, Medieval Rural Life in the Luttrell Psalter (London, 2000).

Подробности путешествия Генриха Болингброка мы узнаем из его впечатляющих счетов. Позднее он стал английским королем (Генрих IV). См.: Expeditions to Prussia and the Holy Land, ed. Lucy T. Smith (London, 1894).

Томас Дейн, помощник настоятеля монастыря каноников-августинцев в Лондоне, попросил позволения оставить монастырь на год (1440), чтобы отправиться в паломничество (TNA C270/31/19). В основу его путеводителя положен содержащийся в рукописи XV века (BL Cotton MS Appendix VIII). Картины отъезда на богомолье в ту же эпоху см.: The Beauchamp Pageants (BL Cotton MS Julius E IV/3); там изображено отправление графа Уорика из Англии в Иерусалим (через Венецию). См.: https//www.bl.uk/manuscripts/FullDisplay.aspx?ref=Cotton_MS_Julius_E_IV/3.

О постоялых дворах и гостиницах средневековой Англии см.: John Hare, Inns, innkeepers and the society of later medieval England, 1350–1600, Journal of Medieval History 39 (2013), 477–497; Martha Carlin, Why stay at the Tabard? Public inns and their amenities c. 1400, Studies in the Age of Chaucer 40 (2018), 413–421.

Некоторыми деталями своего снаряжения и одежды мои путешественники обязаны археологическим данным, связанным с Вустерским пилигримом (его захоронение было изучено в 1980-х гг.). См.: Katherine Lack, A dyer on the road to Saint James: an identity for “The Worcester Pilgrim”?, Midland History 30 (2005), 112–128.

Тем, кто желает больше узнать об исторической реальности средневековой гавани города Рай и похожих портов, рекомендую: Gillian Draper et al., Rye: A History of a Sussex Cinque Port to 1660 (Chichester, 2009); веб-сайт The Merchant Fleet of Late Medieval and Tudor England (http://www.medievalandtudorships.org/).

Прогноз и заговор – из BL MS Sloane 965, ff. 6v-7v: сборника (ок. 1450) текстов о гуморах, стихиях, моче, темпераментах и положениях Луны.

О горной эстетике Петрарки см.: Petrarch, The ascent of Mont Ventoux, trans. Hans Nachod, in Ernst Cassirer, Paul Oskar Kristeller and John Herman Randall (eds.), The Renaissance Philosophy of Man (Chicago, 1948), pp. 36–46.

Жизнь Доротеи из Монтау описана в кн.: The Life of Dorothea von Montau, a Fourteenth-Century Recluse, ed. and trans. Ute Stargardt (Lewiston, NY 1997).

Об Ахене см.: Walter Maas and Pit Siebigs, Der Aachener Dom (Regensburg, 2013). О количестве паломников см.: J. Stopford, Some approaches to the archaeology of Christian pilgrimage, World Archaeology 26 (1994), 57–72, p. 57.

О святой Урсуле см.: Jane Cartwright (ed.), The Cult of St Ursula and the 11,000 Virgins (Cardiff, 2016). О медальонах см.: Brian Spencer, Pilgrim Souvenirs and Secular Badges (London, 1988); превосходный веб-сайт kunera.nl.

О Феликсе Фабри и Ульме его эпохи см.: Kathryne Beebe, Pilgrim & Preacher: The Audiences and Observant Spirituality of Friar Felix Fabri (Oxford, 2014); Herbert Wiegandt, Ulm: Geschichte einer Stadt (Weissenhorn, 1977). О жилье в средневековом Ульме см.: Franz Müller, Die Geschichte des Wirtsgewerbes in Ulm (Ulm, 1930). О Рихентале см.: The Council of Constance, ed. and trans. Louise Ropes Loomis (New York, 1961).

О том, как следует вести себя за столом (по инструкции для слуги аристократа; ок. 1450), см.: John Russells Boke of Nurture, ed. Frederick J. Furnivall (London, 1894), pp. 18–21.

О средневековых маршрутах и дорожных сборах см. проект Viabundus (https://www.landesgeschichte.uni-goettingen.de/handelsstrassen/index.php).

Разговор в постели из La Manière de langage переведен мною по рукописи (ок. 1413) Oxford, All Souls College MS 182, ff. 321r–v.

Исторический очерк жизни средневековой Венеции: Joanne M. Ferraro, Venice: History of the Floating City (Cambridge, 2012). Я счел особенно полезными следующие сочинения о Венеции и путешествиях: Franca Semi, Gli “Ospizi” di Venezia (Venice, 1983); Guido Ruggiero, The Boundaries of Eros: Sex Crime and Sexuality in Renaissance Venice (Oxford, 1985); Frederic C. Lane, Venice: A Maritime Republic (Baltimore, 1973); Paula C. Clarke, The business of prostitution in early Renaissance Venice, Renaissance Quarterly 68 (2015), 419–464; Jane L. Stevens Crawshaw, Plague Hospitals: Public Health for the City in Early Modern Venice (Aldershot, 2016). Незаменимым источником остается кн.: Florence Edler, Glossary of Mediaeval Terms of Business: Italian Series, 1200–1600 (Cambridge, MA, 1934).

О патогенах и Лазаретто-Веккьо см.: Thi-Nguyen-Ny Tran et al., High throughput, multiplexed pathogen detection authenticates plague waves in medieval Venice, Italy, PLoS One 6 (2011), e16735. Более пространно о венецианском здравоохранении см.: Jo Wheeler, Stench in Sixteenth-Century Venice, in Alexander Cowan and Jill Seward (eds.), The City and the Senses (Aldershot, 2007), pp. 25–38.

О видах Венеции я получил представление из картин в Gallerie dell’Accademia di Venezia, особенно из «Процессии на площади Святого Марка» (1496) Беллини и «Легенды о святой Урсуле» (1497–1498) Карпаччо.

О первых паспортах см.: Valentin Gröbner, Who Are You? Identification, Deception, and Surveillance in Early Modern Europe (New York, 2007); Patrick Bixby, License to Travel: A Cultural History of the Passport (Berkeley and Los Angeles, 2022).

О Риме см.: C. David Benson, Imagined Romes: The Ancient City and its Stories in Middle English Poetry (University Park, PA, 2019); Hendrik Dey, The Making of Medieval Rome: A New Profile of the City, 400–1420 (Cambridge, 2021). Алтарный образ Джотто из собора Святого Петра теперь выставлен в музее Ватикана.

Об индульгенциях в Риме см.: Capgrave, The Solace of Pilgrimes.

О русалках и сиренах см. средневековые мифы о них, в том числе собранные в DPR.

Важный обзор опыта плавания на венецианской галере: Benjamin Arbel, Daily life on board Venetian ships: The evidence of Renaissance travelogues and diaries, in Gherardo Ortalli and Alessio Sopracasa (eds.), Rapporti mediterranei, pratiche documentarie, presenze veneziane (Venice, 2017), pp. 183–219.

Также см.: Renard Gluzman, Venetian Shipping: From the Days of Glory to Decline, 1453–1571 (Leiden, 2021); Antonio Musarra, Medioevo marinaro: prendere il mare nell’Italia medievale (Bologna, 2021).

О святынях, возникавших в связи с духовными запросами путешественников, см.: Michele Bacci et al., Marian cult-sites along the Venetian sea-routes to the Holy Land in the Late Middle Ages, in Maria Stella Calò Mariani and Anna Trono (eds.), The Ways of Mercy: Arts, Culture, and Marian Routes between East and West (Salento, 2017), pp. 81–106.

Цитату см.: Guillaume de Machaut, The Capture of Alexandria, ed. and trans. Janet Shirley and Peter W. Edbury (London, 2001). О Гильберте Английском см.: Robin Ward, Mediaeval advice on the avoidance and treatment of sea-sickness, The Northern Mariner/Le marin du nord 14 (2004), 69–72.

О когге «Анна» см.: E. M. Carus-Wilson, The Merchant Adventurers of Bristol in the fifteenth century, Transactions of the Royal Historical Society 11 (1928), 61–82.

О законах и правоприменении в колониях Венеции см.: Freddy Thiriet, Délibérations des assemblées vénitiennes concernant la Romanie, 1364–1463 (Paris, 1971). О венецианском Модоне см.: Panagiotis Foutakis, I Methóni kai i istoría: i Venetía kai i exousía (Athens, 2017); M. Mollat, La Vie quotidienne des gens de mer en Atlantique, IXe–XVI siècle (Paris, 1983).

О средневековой Фамагусте и кабацких драках см.: Nicholas S. H. Coureas, Taverns in medieval Famagusta, in Michael Walsh, Peter Edbury and Nicholas Coureas (eds.), Medieval and Renaissance Famagusta (Farnham, 2012), pp. 65–72; S. Bliznyuk, Die Genuesen auf Zypern: Ende 14. und im 15. Jahrhundert (Frankfurt, 2005).

В поездку на Кипр я брал с собой кн.: George Jeffery, Historic Monuments of Cyprus (Nicosia, 1918). Ее почтенный возраст сослужил мне добрую службу при осмыслении далекого прошлого Кипра. О Ставровуни см.: John Hackett, A History of the Orthodox Church of Cyprus (London, 1901), pp. 442–452.

Оригинальное стихотворение Николя Лува см.: Alain-Julien Surdel, Cinq semaines en galère, Le Pays Lorrain 100 (2019), 107–110. Кроме того, я сверился с оригинальной рукописью (Épinal, Bibliothèque Municipale MS 59(217), ff. 89r-90v).

В целом о византийском Константинополе см.: Jonathan Harris, Constantinople: Capital of Byzantium (London, 2007); Jonathan Harris, The Lost World of Byzantium (New Haven, 2015); Judith Herrin, Byzantium: The Surprising Life of a Medieval Empire (London, 2007); Nike Koutrakou, Medieval travellers to Constantinople: wonders and wonder, in Sarah Bassett (ed.), The Cambridge Companion to Constantinople (Cambridge, 2022), pp. 295–309.

О Четвертом крестовом походе см.: Thomas F. Madden, The Venetian version of the Fourth Crusade: Memory and the conquest of Constantinople in medieval Venice, Speculum 87 (2012), 311–344.

О сохранении идеологии Крестовых походов через долгое время после Первого крестового похода см.: Aziz Suryal Atiya, The Crusade in the Later Middle Ages (London, 1938).

О биографии Бертрандона в первую очередь см.: Jaroslav Svátek, Prier, combattre et voir le monde (Rennes, 2021), pp. 50–53.

О травле на Ипподроме и наблюдениях аль-Марвази см.: Nancy Ševčenko, Wild animals in the Byzantine park, in Antony Littlewood, Henry Maguire and Joachim Wolschke-Bulmahn (eds.), Byzantine Garden Culture (Washington, DC, 2002), pp. 69–86.

О статуе всадника см. ее новую, очень подробную биографию: Elena Boeck, The Bronze Horseman of Justinian in Constantinople (Cambridge, 2021). О меняющейся концепции «чудес света» см.: Kai Brodersen, Die sieben Weltwunder. Legendäre Kunst-und Bauwerke (Munich, 1996; 2006).

Совет нанять проводника и рассказ об Одигитрии ищите в описании посещения города в 1348/9 году Стефаном Новгородцем. См.: Georg P. Majeska, Russian Travelers to Constantinople in the Fourteenth and Fifteenth Centuries (Washington, DC, 1984), pp. 15–47.

О расходах путешественника в Святой земле см. рассказ Томаса Бригга о его паломничестве в 1392 году. О ценах: List of Price[s] of Medieval Items (http://medieval.ucdavis.edu/120D/Money.html); Ugo Tucci, Mercanti, navi, monete nel Cinquecento veneziano (Bologna, 1921), pp. 200–201. Впрочем, точные соответствия покупательной способности установить затруднительно, особенно для валют из разных стран.

О средневековой Святой земле, особенно в связи с различными путешествиями, см.: Nicole Chareyron, Pilgrims to Jerusalem in the Middle Ages, trans. W. Donald Wilson (New York, 2005); Christopher MacEavitt, The Crusades and the Christian Worlds of the East: Rough Tolerance (Philadelphia, 2008); Elizabeth Ross, Picturing Experience in the Early Printed Book: Breydenbach’s Peregrinatio from Venice to Jerusalem (University Park, PA, 2014); Sylvia Schein, Fideles crucis: The Papacy, the West, and the Recovery of the Holy Land, 1274–1314 (Oxford, 1991).

О реке Самбатионе писал Мандевиль и многие другие. См.: Daniel Stein Kokin, Toward the source of the Sambatyon: Shabbat discourse and the origins of the Sabbatical river legend, AJS Review 37 (2013), 1–28.

Об Акре и средневековых путешественниках см.: Anthony Bale, Reading and writing in Outremer, in Anthony Bale (ed.), The Cambridge Companion to the Literature of the Crusades (Cambridge, 2018), pp. 85–101; Laura Morreale, Pilgrims and Writing in Crusader Acre, https://scalar.lauramorreale.com/pilgrims-and-writing-in-crusader-acre/dynamic-map-of-the-pardouns-dacre?path=pilgrimage-path. Запись о евреях в тавернах Акры: https://rb.gy/35c3.

О Мухаммеде и исламе в средневековой Европе см.: Suzanne Conklin Akbari, Idols in the East: European Representations of Islam and the Orient, 1100–1450 (Ithaca, NY, 2009); Nicholas Morton, Encountering Islam on the First Crusade (Cambridge, 2016); John Tolan, European accounts of Muhammad’s life, in Jonathan E. Brockopp (ed.), The Cambridge Companion to Muhammad (Cambridge, 2010), pp. 226–250.

Об Эмбрико Майнцском и летающем гробе Мухаммеда см.: John Tolan, Faces of Muhammad: Western Perceptions of the Prophet of Islam from the Middle Ages to Today (Princeton, NJ, 2019), pp. 69–72.

Лучшее описание того, что ждало средневековых паломников на Синае: Denys Pringle, The Churches of the Crusader Kingdom of Jerusalem: A Corpus, 4 vols. (Cambridge, 1993–2009), vol. 2, pp. 49–62.

О паломнических граффити на Синае см.: Hyacinth Rabino, Le monastère de Sainte-Catherine (Mont-Sinaï), Bulletin de la Société Royale de Géographie d’Égypte 19 (1935), 21–126.

О бальзаме см.: Elly R. Truitt, The virtues of balm in late medieval literature, Early Science and Medicine 14 (2009), 711–736. Контекст паломничества в позднем Средневековье: Marianne P. Ritsema van Eck, Encounters with the Levant: the late medieval illustrated Jerusalem Travelogue by Paul Walter von Guglingen, Mediterranean Historical Review 32 (2017), 153–188.

Советы относительно того, как пересечь пустыню, ищите в рассказе о Синае Мешулама из Вольтерры.

О значении для путешественников средневекового Иерусалима см.: Chareyron, Pilgrims to Jerusalem. Виды Иерусалима см.: Dan Bahat, The Illustrated Atlas of Jerusalem (New York, 1990), pp. 108–117.

Об архитектурной среде средневекового Иерусалима см.: Denys Pringle, Secular Buildings in the Crusader Kingdom of Jerusalem: An Archaeological Gazetteer (Cambridge, 1997); The Churches of the Crusader Kingdom.

Полное описание Гроба Господня: Martin Biddle, The Tomb of Christ (Stroud, 1999), pp. 28–40; Colin Morris, The Sepulchre of Christ and the Medieval West: From the Beginning to 1600 (Oxford, 2005). Последняя книга содержит занимательный рассказ о многочисленных переделках, которым подвергалась гробница.

О датировке масличных деревьев в Гефсиманском саду см.: Mauro Bernabei, ‘The age of the olive trees in the Garden of Gethsemane’, Journal of Archaeological Science 53 (2015), 43–48.

Об отпечатках ног Иисуса в Иерусалиме см.: Jean-Marie Fritz, ‘Empreintes et vestiges dans les récits de pèlerinage: quand la pierre devient cire’, Le Moyen Age 118 (2012), 9–40.

Фразы на иностранных языках см. у Уильяма Уэя (по-гречески), Арнольда фон Харфа (по-албански и по-арабски), в соч.: Anonymous/Wynkyn de Worde, Information for Pilgrims – по-турецки (London, c. 1498).

Об Африке в средневековой культуре и ее отношениях с остальным миром рекомендую кн.: François-Xavier Fauvelle, The Golden Rhinoceros: Histories of the African Middle Ages, trans. Troy Tice (Princeton, 2018). О Сомалийском полуострове см.: Samantha Kelly (ed.), A Companion to Medieval Ethiopia and Eritrea (Leiden, 2020). Об Эфиопии и жанре путевых записок см.: Ethiopia through Writers’ Eyes, ed. and trans. Yves-Marie Stranger (London, 2016). О Лалибеле см.: Jacques Mercier and Claude Lepage, Lalibela: Wonder of Ethiopia; The Monolithic Churches and their Treasures, trans. Jennifer White-Thévenot and Jane Degeorges (London, 2012).

Дипломатическая переписка Рима и Эфиопии обнародована в кн.: Osvaldo Raineri, Lettere tra i pontefici romani e i principi etiopici (secoli xii–xx) (Vatican, 2003). Соответствующий материал рассматривается в кн.: Matteo Salvadore, The African Prester John and the Birth of Ethiopian–European Relations, 1402–1555 (London, 2017); Verena Krebs, Medieval Ethiopian Kingship, Craft, and Diplomacy with Latin Europe (Cham, 2021). Последняя работа особенна ценна, если изучаешь биографию Баттисты из Имолы (с. 136–139).

О местоположении Барары см.: Hartwig Breternitz and Richard Pankhurst, Barara, the royal city of 15th and early 16th century Ethiopia, Annales d’Éthiopie 24 (2009), 209–249.

Сведения первоисточников о пресвитере Иоанне собраны в весьма полезной книге: Keagan Brewer (ed.), Prester John: The Legend and its Sources (Farnham, 2015).

О ненадежном положении гор Конг см.: Thomas J. Bassett and Phillip W. Porter, “From the best authorities”: The Mountains of Kong in the cartography of West Africa, Journal of African History 32 (1991), 367–413.

Выдумка об употреблении эфиопами в пищу высушенной на солнце жимолости см. DPR.

Медицинские советы Иоанна Гадсдена (Английского): H. P. Cholmeley, John of Gaddesden and the Rosa Medicinae (Oxford, 1912), pp. 52–55.

Об истории и культуре «шелковых путей» см.: Peter Frankopan, The Silk Roads: A New History of the World (London, 2015). О караван-сараях см.: Kate Franklin, Everyday Cosmopolitanisms: Living the Silk Road in Medieval Armenia (Berkeley and Los Angeles, 2021). Описание Жоффруа (Джеффри) де Венсоф караван-сарая содержится в его рассказе о захвате каравана (1192) Ричардом I Львиное Сердце. См.: Roy C. Cave and Herbert H. Coulson, A Source Book for Medieval Economic History (Milwaukee, 1936; repr. New York, 1965), p. 155. Также см.: Gül Asatekin and Georges Charlier et al., Along Ancient Trade Routes: Seljuk Caravanserais and Landscapes in Central Anatolia (Rekem-Lanaken, 1996). О европейских невольниках на «шелковых путях» см.: Hannah Barker, That Most Precious Merchandise: The Mediterranean Trade in Black Sea Slaves, 1260–1500 (Philadelphia, 2019).

О положении Пеголотти см.: Lorenzo Pubblici, Mongol Caucasia: Invasions, Conquests, and Government of a Frontier Region in Thirteenth-Century Eurasia (1204–1295) (London, 2022).

О Горном Старце см.: Dorothee Metlitzki, The Matter of Araby in Medieval England (New Haven, 1977), pp. 222–231. Эта работа сохраняет актуальность и может быть дополнена воссоздающей обстановку того периода кн.: Freya Stark, The Valley of the Assassins and Other Persian Travels (London, 1934). О мусульманских источниках на эту тему см.: Shafique N. Virani, An old man, a garden, and an assembly of Assassins: Legends and realities of the Nizari Ismaili Muslims, Iran: Journal of the British Institute of Persian Studies (2021), https://doi.org/10.1080/05786967.2021.1901062.

О стране Кокейн см.: Herman Pleij, Dreaming of Cockaigne: Medieval Fantasies of the Perfect Life, trans. Diane Webb (New York, 2001).

Рассказы об излечивающей проказу воде из колодца в Урфе (бывш. Эдесса) появляются в нескольких итинерариях. Я воспользовался описанием из анонимного сочинения 1507 года. См.: Travels to Tana and Persia, ed. Stanley, p. 144.

Цитата Арнольда Любекского – из The Chronicle of Arnold of Lübeck, ed. Graham A. Loud (London, 2019). Свидетельства о «шелковых путях» первых европейцев, путешествовавших по религиозным причинам, собраны в кн: I. de Rachewiltz, Papal Envoys to the Great Khans (London, 1971). Чтобы получить представление о монгольских пайцзах, см. экземпляр (относящийся примерно к 1240 г.), который хранится в нью-йоркском музее Метрополитен (https://www.metmuseum.org/art/collection/search/60006641). О контексте см.: Bixby, License to Travel.

О Гоге и Магоге рекомендую кн.: Victor I. Scherb, Assimilating giants: The appropriation of Gog & Magog in medieval and early modern England, Journal of Medieval and Early Modern Studies 32 (2002), 59–84; Andrew Gow, The Red Jews: Antisemitism in an Apocalyptic Age, 1200–1600 (Leiden, 1995).

О местоположении и картинах средневекового рая (в том числе описание Джованни Леардо) см.: Alessandro Scafi, Mapping Paradise: A History of Heaven on Earth (London, 2006). О потерянном рае Страбона см.: The Geography of Strabo, ed. and trans. Duane W. Roller (Cambridge, 2014), p. 670.

Сведения о животном мире Индии ищите в сочинении Гервасия Тильберийского (начало XIII в.) Otia Imperalia, ed. and trans. S. E. Banks and J. W. Binns (Oxford, 2002), pp. 188–191.

Полезный очерк средневековой истории Ормуза см.: Ralph Kauz and Roderich Ptak, Hormuz in Yuan and Ming sources, Bulletin de l’École Française d’ Extrême-Orient 88 (2001), 27–75.

Об Индии и путевой прозе позднего Средневековья см.: Joan-Pau Rubiés, Travel and Ethnology in the Renaissance: South India through European Eyes, 1250–1625 (Cambridge, 2002). Jagjeet Lally, India and the Silk Roads: The History of a Trading World (London, 2021); Elizabeth A. Lambourn, Abraham’s Luggage: A Social Life of Things in the Medieval Indian Ocean World (Cambridge, 2019). Лэмборн в своей полезной книге демонстрирует миры евразийской торговли Афанасия Никитина и Джеронимо ди Санто-Стефано в исторической перспективе.

Также см. главу «Индийский субконтинент» у: Janet L. Abu-Lughod, Before European Hegemony: The World System, ad 1250–1350 (Oxford, 1989), pp. 261–290.

Об Афанасии Никитине особенно см.: Gail D. Lenhoff and Janet L. B. Martin, The commercial and cultural context of Afanasij Nikitin’s journey beyond three seas, Jahrbücher für Geschichte Osteuropas 37/3 (1989), 321–344; Mary Jane Maxwell, Afanasii Nikitin: An Orthodox Russian’s spiritual voyage in the Dar al-Islam, 1468–1475, Journal of World History 17 (2006), 243–266; Gail Lenhoff, Beyond three seas: Afanasij Nikitin’s journey from orthodoxy to apostasy, East European Quarterly 13 (1979), 431–447.

Рассказ Томаса Кентского об Александре Македонском в Индии см.: The Anglo-Norman Alexander (The Roman de Toute Chevalrie), ed. Brian Foster and Ian Short (London, 1976). Об обычае сати рекомендую кн.: Ania Loomba, Dead women tell no tales: Issues of female subjectivity, subaltern agency and tradition in colonial and post-colonial writings on widow immolation in India, History Workshop 36 (1993), 209–227.

Советы путешествующему деловому человеку см.: Pegolotti, Pratica.

Важная работа о мире торговли и Монгольской империи: Abu-Lughod, Before European Hegemony.

Йоркский список сочинения Джованни Плано Карпини теперь хранится в Кембридже (Cambridge, Corpus Christi College MS 181); он содержит и фрагменты отчета Виллема Рубрука. О Джованни Плано Карпини, Бенедикте Поляке и Виллеме Рубруке см.: Christopher Dawson, Mission to Asia (Toronto, 1980; первая публикация – The Mongol Mission, London, 1955); de Rachewiltz, Papal Envoys to the Great Khans. Книга Джексона (Peter Jackson, The Mongols and the West, 1221–1410, Harlow, 2005) содержит прекрасный очерк миссионерства, конфликтов и торговли Европы с Монгольским Китаем.

Об исторических обстоятельствах исчезновения Каракорума см.: Jan Bemmann et al., Mapping Karakorum, the capital of the Mongol empire, Antiquity 96 (2022), 159–178; K. Sagaster, Die mongolische Hauptstadt Karakorum, Beiträge zur Allgemeinen und Vergleichenden Archäologie 19 (1999), 113–128. О Гийоме Буше и других западных пленниках при ханском дворе см.: Leonardo Olschki, Guillaume Boucher: A French Artist at the Court of the Khans (Baltimore, 1946). Об истории Императорского города с 1368 года рекомендую кн.: Geremie R. Barmé, The Forbidden City (London, 2008).

О надгробиях Илиони см.: Francis A. Rouleau, The Yangchow Latin tombstone as a landmark of medieval Christianity in China, Harvard Journal of Asiatic Studies 17 (1954), 346–365; Jennifer Purtle, The far side: Expatriate medieval art and its languages in Sino-Mongol China, in Jill Caskey, Adam S. Cohen and Linda Safran (eds.), Confronting the Borders of Medieval Art (Leiden, 2011), pp. 167–197.

О Марко Поло см.: John Larner, Marco Polo and the Discovery of the World (New Haven, 1999); Simon Gaunt, Marco Polo’s Le Devisement du Monde: Narrative Voice, Language and Diversity (Woodbridge, 2013). Об историчности путешествий Поло см.: Stephen G. Haw, Marco Polo’s China: A Venetian in the Realm of Khubilai Khan (London, 2009); Hans Ulrich Vogel, Marco Polo Was in China (Leiden, 2013). Познавательный обзор средневековых путевых заметок о Востоке также см.: Kim Phillips, Before Orientalism: Asian Peoples and Cultures in European Travel Writing, 1245–1510 (Philadelphia, 2013). Кроме того, я обнаружил много ценных сведений в кн.: Jonathan Clements, An Armchair Traveller’s History of Beijing (London, 2016).

Исторические свидетельства о монгольском вторжении в Японию в 1281 году см.: Jung-pang Lo, China as a Sea Power, 1127–1368, ed. with commentary by Bruce A. Elleman (Singapore, 2012).

О застольном этикете при дворе Чингисхана см.: V. A. Riasanovsky, Fundamental Principles of Mongol Law, Tientsin (Tianjin), 1937, и сочинение Плано Карпини. Главным источником сведений для последнего послужила Великая Яса – уложение Чингисхана, регламентирующее поведение монгольских подданных и содержащее среди прочего широкий круг предписаний и запретов, касающихся пищи и питья. Ясу соблюдали по всей Азии, но ни одного оригинального списка не сохранилось, поэтому ее содержание установлено предположительно, отчасти по свидетельствам путешественников. В «Истории Монгалов…» Плано Карпини есть сведения о монгольском застольном этикете, который и дополняет Ясу, и созвучен ей.

О средневековых мусульманских представлениях о Европе (и некоторые свидетельства о поездках туда) в первую очередь см.: Bernard Lewis, The Muslim Discovery of Europe (New York, 1982); Daniel König, Arabic-Islamic Views of the Latin West (Oxford, 2015).

О перемене представлений о турках в Европе около 1453 года также рекомендую кн.: Nancy Bisaha, Creating East and West: Renaissance Humanists and the Ottoman Turks (Philadelphia, 2004); Giancarlo Casale, The Ottoman Age of Exploration (Oxford, 2010).

Карты Мехмеда подробно описаны и проанализированы Пинто. См.: Karen Pinto, The maps are the message: Mehmet II’s patronage of an “Ottoman Cluster”, Imago Mundi 63 (2011), 155–179.

Я изучал рукописи в Топкапы летом 2017 года. Трактат Geographia in terza rima Берлингьери – Topkapı MS GI (A84). О Берлингьери см.: Sean Roberts, Poet and “world painter”: Francesco Berlinghieri’s Geographia (1482), Imago Mundi 62 (2010), 145–160.

Рассказ о китайце в Ирландии появляется в рукописи Энеа Сильвио Пикколомини (папа Пий II) Historia Rerum Ibuque Gestarum. Этот рассказ был известен Христофору Колумбу. См.: Flint, Imaginative Landscape of Christopher Columbus, p. 59.

О китайской богине Тяньфэй (Небесной супруге) см.: Y. Zhang, The state canonization of Mazu: Bringing the notion of Imperial metaphor into conversation with the personal model, Religions 10 (2019), 151–173.

О двухсторонних связях средневековой Европы и Ближнего Востока см.: Atiya, The Crusade in the Later Middle Ages. Об эфиопе Варфоломее см.: Michael Ray, A Black slave on the run in thirteenth-century England, Nottingham Medieval Studies 51 (2007), 111–119; о турке Пэстона см.: Paston Letters & Papers, ed. Norman Davis, 3 vols. (Oxford, 2004), vol. 1, p. 415.

Об источнике молодости (переводы мои) см.: The Ancient, Honorable, Famous, and Delightfull Historie of Huon of Bordeaux (London, 1601); Mandeville; Jean Froissart, Le Joli Buisson de Jonece, ed. Anthime Fourrier (Geneva, 1975).

О средневековых антиподах см.: Hiatt, Terra Incognita; Matthew Boyd Goldie, The Idea of the Antipodes (London, 2010); William D. McCready, Isidore, the Antipodeans, and the shape of the earth, Isis 87 (1996), 108–127; Marcia Kupfer, Mappaemundi: image, artefact, social practice, in P. D. A. Harvey (ed.), The Hereford World Map: Medieval World Maps and their Context (London, 2006), pp. 253–269.

Существовало несколько вариантов рассказа о человеке, обошедшем планету или посетившем подземный мир. Я воспользовался изложением этого сюжета Мандевилем. Также см. рассказ Гервасия Тильберийского о пещере Задница Дьявола (у деревни Каслтон, Дербишир), вход в антиподальную область (Otia Imperialia, ed. Banks and Binns, pp. 642–645).

Цицерон об антиподах: Macrobius, Commentary on the Dream of Scipio, ed. and trans. Stahl, VI.3, p. 74; цитата из трактата «О граде Божьем» Августина: ed. and trans. Henry Bettenson (London, 2003), p. 664.

О средневековой Яве и окрестных землях см.: Abu-Lughod, The strait and narrow, in Before European Hegemony, pp. 291–315. О Синдбаде, томимом жаждой странствий, см.: The Annotated Arabian Nights, ed. Paulo Lemos Horta, trans. Yasmine Seale (New York, 2021), pp. 201–262.

О «Малайских родословиях» (Седражах Мелаю) см.: Sejarah Melayu or Malay Annals, ed. and trans. C. C. Brown, rev. R. Roolvink (London, 1953; rev. Oxford, 1970).

«Зерцало мира» (Mirror of World, Westminster, 1481) доступно в оцифрованном виде: https://dpul.princeton.edu/scheide/catalog/r781wk70m.

О ядовитых деревьях см.: Michael R. Dove, Dangerous plants in the colonial imagination: Rumphius and the Poison Tree, Allertonia 13 (2013), 29–46; Tim Hannigan, Beyond control: Orientalist tensions and the history of the “upas tree” myth, Journal of Commonwealth Literature 55 (2020), 173–189.

Средневековые путевые записки наряду с рассказами о виденном собственными глазами содержали «заимствования», часто неоговоренные. Кое-где в своей книге я тоже позаимствовал выражения у средневековых, а также относящихся к Новому и Новейшему времени путешественников – настоящих и воображаемых. Вот некоторые из самых очевидных моих приобретений.

{1} «безжалостное радушие». Beverley Nichols, The Sun in My Eyes, Or, How Not to Go Around the World (London, 1969), p. 24.

{2} «попытка уйти от предсказуемости, перемещаясь между континентами и языками, от одного к другому… побег от ошибок и неудач домашней жизни». Don DeLillo, The Names (New York, 1982), pp. 50–51.

{3} «…забываем, сколь незначительны наши успехи: нередко подлинное положение (или расположение) путешественника остается почти неизменным». Freya Stark, Ionia: A Quest (London, 1954), p. 68.

{4} «…воронами, кроликами, оленями, куропатками и фазанами». Charles Dickens, Bleak House (London, 1866), p. 9.

{5} «…с фанатизмом предалась тратам на разную ерунду». Dilys Powell, An Affair of the Heart (London, 2019), p. 130.

{6} «…момент, всегда приводящий путника в особый восторг; это мгновение освобождения, когда целый мир, подобно волне, наваливается на него». Freya Stark, Traveller’s Prelude (London, 1950), p. 37.

{7} «Путешественники непрерывным потоком шли к реликвиям». Stefan Zweig, Journeys, trans. Will Stone (London, 2010), p. 8.

{8} «…величественные, кажущиеся неприступными белые пики». Patrick Leigh Fermor, A Time of Gifts: On Foot to Constantinople (London, 1977), p. 56.

{9} «Нет смысла притворяться: Венеция туристическая – это и есть подлинная Венеция». Mary McCarthy, Venice Observed (Lausanne, 1956), p. 15.

{10} «суровая атмосфера скуки». Evelyn Waugh, Remote People (London, 2011), p. 139.

{11} «преодолеть монотонность». Fernando Pessoa, The Book of Disquiet, trans. Iain Watson (London, 1988), p. 144.

{12} «из серого камня – безмолвно застывший посреди мрачных сырых лесов». Robert Louis Stevenson, Treasure Island, ed. Peter Hunt (Oxford, 2011), p. 71.

{13} «наполненная тревогой тишина». DeLillo, The Names, p. 121.

{14} «пыльные пригороды». Lawrence Durrell, Bitter Lemons (London, 1957), p. 153.

{15} «…на громоздящихся друг над другом террасах». Stark, Ionia, p. 174.

{16} «чужеродность… нередко оказывается ключевым элементом его образа». Vikram Seth, From Heaven Lake: Travels through Sinkiang and Tibet (London, 1983), p. 10.

{17} «Свет, и тот обжигал». Geoff Dyer, Out of Sheer Rage (Edinburgh, 1997), p. 15.

{18} «город этот был одним из тех мест, где никогда не оказываешься впервые». Zweig, Journeys, p. 30.

{19} «дышишь воздухом антикварной лавки с сувенирами». Stark, Traveller’s Prelude, p. 00.

{20} «путь окончен, это и есть – финал». D. H. Lawrence, ‘Taos’, in Mornings in Mexico and Other Essays, ed. Virginia Crosswhite Hyde (Cambridge, 2009), p. 125.

{21} «след голой человеческой ноги». Daniel Defoe, Robinson Crusoe, ed. John Richetti (Harmondsworth, 2001), p. 122.

{22} «страна, разом опасная и благочестивая, скудная и изобильная». Dervla Murphy, In Ethiopia with a Mule (London, 1968), p. 1.

{23} «…порой над пропастью, порой широкими тропами между обломками лавы, порой, будто в тисках, между сходящимися скалами, порой вдоль сверкающих речных потоков с зелеными берегами». Waugh, Remote People, p. 124.

{24} «…словно во сне бредут по пережившим разные напасти областям и смутно представляют себе, что происходит». W. H. Auden and Christopher Isherwood, Journey to a War (London, 1939), p. 28.

{25} «об утраченном влиянии и могуществе». Jan Morris, Trieste and the Meaning of Nowhere (London, 2001), p. 3.

{26} «…и в чем же смысл? Что я приобрел в странствии? Может, мне следует просто продолжать путь?» Jules Verne, Around the World in 80 Days, ed. and trans. William Butcher (Oxford, 1995), p. 202.

{27} «джонки и сампаны, приводимые в движение человеческим потом». Paul Theroux, Sailing through China (London, 1983), p. 21.

{28} «плавно сужающиеся к верху ступенчатые пагоды». Jan Morris, Last Letters from Hav (London, 1989), p. 96.

{29} «Вихрь ударяет в судно», заставляя «корму взметнуться», а нос «кануть книзу». Парафраз Данте. См.: Dante, Divine Comedy, Inferno V: 28–40; Paradiso XXVII: 122–149; Purgatorio V: 109–130.

{30} «море бед». William Shakespeare, Hamlet III.i.

{31} «горделивые дворцы и храмы». William Shakespeare, The Tempest IV.i. Пер. М. Донского.

{32} «смутных чувства в момент возвращения на родину». Evelyn Waugh, Labels: A Mediterranean Journal (London, 2011), p. 205.

{33} «Мы будем скитаться мыслью // И в конце скитаний придем // Туда, откуда мы вышли, // И увидим свой край впервые». Парафраз Элиота. См.: T. S. Eliot, ‘Little Gidding’. Пер. В. Топорова.

{34} «…получил вместе с теми, кто освободился от тела и земных скитаний, проезжую грамоту на небеса»; «стала всего лишь рядом точек на небольшой поверхности»; «сияющие сферы среди звезд». Парафраз Цицерона. См.: Cicero, Scipio’s Dream, in Macrobius, Commentary on the Dream of Scipio, ed. and trans. Stahl, III. 6–7, IV.1, pp. 72–73.

Роза ветров

Глобус Бехайма («Земное яблоко»)

Младенец Иисус, держащий земную сферу

Ахенский собор

Медальоны паломников: святая Урсула с девами; ходячая вульва

Колонны святого Марка и святого Теодора в Венеции

Константинополь

Животный мир Святой земли

Храм Гроба Господня в Иерусалиме

Холодный источник в Эфиопии и сциапод

Мечеть-киоск в караван-сарае Султан-хан

Богиня Варахи

Автомат и фонтан в Каракоруме

Мусульманская карта мира

Люди, обошедшие вокруг света

Средневековые источники легли в основу иллюстраций в этой книге, которые, подобно рисункам в средневековых рукописях, не всегда точно отражают оригиналы.

Рис. 1. Роза ветров. Из английского списка книги Мандевиля (BL Royal MS 17.C.38). Ее владелец (возможно, некий Уильям Осборн) ездил из Англии во Флоренцию и оставил в своей рукописи итинерарий.

Рис. 2. Глобус Бехайма («Земное яблоко»). Нюрнберг. Germanisches Nationalmuseum, WI1826.

Рис. 3. Фра Беато Анджелико. Младенец Иисус, держащий земную сферу. Фрагмент фрески «Мадонна теней» (Madonna della Ombre), Museo di San Marco dell’Angelico (Флоренция).

Рис. 4. Ахенский собор. Интерьер.

Рис. 5. Медальоны паломников: святая Урсула на корабле с некоторыми из 11 000 своих спутниц-дев (Кельн, ок. 1350–1400). На основе медальона, найденного в Дордрехте и хранящегося в Роттердаме (Museum Boijmans Van Beuningen, Collectie Familie van Beuningen 1682). Ходячая вульва в шляпе паломника, с четками и фаллической формы посохом (Франция, 1400–1500). На основе медальона, найденного в Париже. Хранится в Праге: Uměleckoprůmyslové museum v Praze, UPM5774(1894).

Рис. 6. Колонны святого Марка и святого Теодора в Венеции.

Рис. 7. Константинополь. По картам Кристофоро Буондельмонти (1420-е гг.).

Рис. 8. Животный мир Святой земли. По рисунку Эрхарда Ройвиха в кн.: Bernhard von Breydenbach, Peregrinatio in Terram Sanctam (Майнц, 1486).

Рис. 9. Храм Гроба Господня в Иерусалиме. По рисунку, помещенному в немецком переводе «Книги заморских стран» Никколо да Поджибонси. BL, Egerton MS 1900, f. 12v (Нюрнберг, ок. 1465).

Рис. 10. Холодный источник в Эфиопии и скиапод. По рукописи BL, Royal MS 17.C.38, f. 36v Мандевиля (Южная Англия, ок. 1400–1425).

Рис. 11. Мечеть-киоск в караван-сарае Султан-хан (Султанханы, Турция).

Рис. 12. Богиня Варахи. Скульптура (песчаник). Штат Мадхья-Прадеш, ок. 1000 года). Mumbai, Chhatrapati Shivaji Maharaj Vastu Sangrahalaya S74.2.

Рис. 13. Автомат и фонтан в Каракоруме. По описанию Виллема Рубрука.

Рис. 14. Упрощенная мусульманская карта мира, повторяющая арабские и персидские карты, которыми пользовались при османском дворе. Выполнена по: Süleymaniye Kütüphanesi MS AS 2971a, f. 3r; Topkapi Sarayi Müzesi Kütüphanesi MS A.2380, f. 4r (Стамбул).

Рис. 15. Люди, обошедшие вокруг света. По книге: The Mirror of the World (Вестминстер, 1481).

Итинерарий (лат. itinerarium, от лат. iter – путь, поездка, дорога) – описание путешествия с указателем дорог, расстояний и мест отдыха. – Прим. ред.

Цитаты даны по переводу http://samlib.ru/a/aspar/mandeville.shtml. – Прим. пер.

Катай – историческое название Китая, употреблявшееся европейцами. – Прим. ред.

Пер. В. Горенштейна.

Блаженный Августин. Творения. Т. 4. – СПб., 1998. Кн. 16, гл. 9.

Лк. 4:30.

Пер. В. Борисова.

От лат. Finis terrare – «конец земли».

Пер. Ц. Нессельштраус.

Число 11 000, вероятно, является ранним примером опечатки: в сокращении ‘XI М’, где буква М означала martyrum, «мученики», она была неправильно истолкована как milium, «тысяча», или, возможно, это неправильное прочтение одного из имен Пресвятой Девы, или какая-то аналогичная путаница в легенде. – Прим. авт.

Английское слово fustian происходит от названия города Фустат (исторический предшественник Каира); немецкое название barchent происходит от арабского термина, обозначающего шерсть из верблюжьей шерсти. – Прим. авт.

Псал. 129:1. – Прим. ред.

Пер. Ю. Малинина.

Пер. Ю. Малинина.

Название «Арсенал» происходит от арабского Dar sina’ – «место для строительства», «строительная площадка». – Прим. авт.

Аналогичный венецианский Фондако-деи-Турки для турецких купцов и послов взял на себя эту роль только в 1621 году. Слово fondaco (венецианское fontego) произошло от арабского funduq – «караван-сарай», а оно, в свою очередь, от греческого pandocheion – «постоялый двор, место для всех». – Прим. авт.

Пер. Л. К. Масиеля Санчеса.

Пер. Л. К. Масиеля Санчеса.

Карантин (от средневекового латинского и венецианского quarantena) – это сорок дней и ночей, которые Иисус постился в пустыне (Мтф. 4:2). Гора Карантин, расположенная недалеко от Иерихона, – предполагаемое место изоляции Иисуса и его искушения дьяволом – часто посещалась западными паломниками. Слово «карантин» вошло во французский и итальянский диалекты в XIV веке для обозначения состояния изоляции в целях общественного здравоохранения. – Прим. авт.

Подземное сводчатое помещение, место погребения мощей святых. – Прим. ред.

Пер. И. Мироковой.

Пер. И. Мироковой.

Пер. М. Заборова.

Пер. П. Марголина.

Пер. П. Марголина.

Пер. П. Марголина.

Пер. П. Марголина.

Пер. Н. Прокофьева.

Пер. М. Заборова.

Пер. М. Заборова.

Пер. М. Заборова.

Пер. М. Заборова.

Здесь и до конца абзаца пер. Л. К. Масиеля Санчеса.

Пер. Г. Прохорова.

Пер. Г. Прохорова.

Пер. В. Вересаева.

Пер. А. Лисовской.

Пер. А. Лисовской.

Пер. А. Лисовской.

Пер. Ф. Бруна.

Пер. Ф. Бруна.

Пер. Ф. Бруна.

Пер. Ф. Бруна.

Пер. Е. Скржинской.

Пер. Е. Скржинской.

Пер. Е. Скржинской.

Пер. Е. Скржинской.

Пер. Е. Скржинской.

Пер. И. Волкова.

Пер. Е. Скржинской.

Пер. Е. Скржинской.

Пер. И. Волкова.

Пер. И. Волкова.

Пер. И. Волкова.

Пер. И. Волкова.

Пер. И. Волкова.

Пер. И. Волкова.

Пер. И. Волкова.

Пер. Е. Скржинской.

Пер. Е. Скржинской.

Пер. Е. Скржинской.

Пер. Е. Скржинской.

Арабское название сухих русел рек и оврагов. – Прим. ред.

Пер. И. Минаева.

Пер. И. Мироковой.

Пер. И. Мироковой.

Здесь и до конца абзаца пер. И. Волкова.

Пер. И. Минаева.

Пер. И. Минаева.

Пер. И. Минаева.

Пер. А. Лисовской.

Пер. М. Стасюлевича.

Является наркотическим средством и запрещен на территории Российской Федерации.

Является наркотическим средством и запрещен на территории Российской Федерации.

Пер. И. Волкова.

Пер. И. Волкова.

Пер. И. Минаева.

Пер. И. Минаева.

Пер. И. Минаева.

Пер. И. Минаева.

Пер. Я. Света.

Пер. Я. Света.

Пер. Я. Света.

Пер. Я. Света.

Пер. Л. К. Масиеля Санчеса.

Пер. Л. К. Масиеля Санчеса.

Пер. Л. К. Масиеля Санчеса.

Пер. Л. К. Масиеля Санчеса.

Пер. Л. К. Масиеля Санчеса.

Пер. Л. К. Масиеля Санчеса.

Пер. Я. Света.

Пер. Я. Света.

Пер. Я. Света.

Пер. Я. Света.

Пер. Я. Света.

Пер. Я. Света.

Пер. Т. Поповой, О. Румера.

Пер. Я. Света.

Пер. Я. Света.

Пер. Я. Света.

Пер. Я. Света.

Пер. Я. Света.

Пер. Я. Света.

Пер. А. Малеина.

Пер. А. Малеина.

Пер. А. Малеина.

Пер. А. Малеина.

Пер. А. Малеина.

Пер. А. Малеина.

Пер. А. Малеина.

Пер. А. Малеина.

Пер. А. Малеина.

Пер. А. Малеина.

Пер. А. Малеина.

Пер. А. Малеина.

Пер. А. Малеина.

Пер. А. Малеина.

Пер. А. Малеина.

Пер. А. Малеина.

Пер. А. Малеина.

Пер. А. Малеина.

Пер. А. Малеина.

Пер. А. Малеина.

Пер. А. Малеина.

Пер. А. Малеина.

Пер. А. Малеина.

Пер. А. Малеина.

Пер. А. Малеина.

Пер. А. Малеина.

Пер. А. Малеина.

Пер. А. Малеина.

Пер. А. Малеина.

Пер. А. Малеина.

Пер. А. Малеина.

Пер. А. Малеина.

Пер. А. Малеина.

Пер. А. Малеина.

Пер. А. Малеина.

Пер. А. Малеина.

Пер. А. Малеина.

Пер. З. Морозкиной.

Пер. И. Минаева.

Пер. И. Минаева.

Пер. И. Минаева.

Пер. И. Минаева.

Пер. И. Минаева.

Пер. И. Минаева.

Пер. И. Минаева.

Пер. И. Минаева.

Пер. И. Минаева.

Пер. И. Минаева.

Пер. И. Минаева.

Пер. И. Минаева.

Пер. И. Минаева.

Пер. И. Минаева.

Пер. И. Минаева.

Пер. И. Минаева.

Пер. И. Минаева.

Пер. Л. Вольфсон и Р. Персиц.

Пер. Л. Вольфсон и Р. Персиц.

Пер. Л. Вольфсон и Р. Персиц.

Пер. Л. Вольфсон и Р. Персиц.

Пер. Л. Вольфсон и Р. Персиц.

Пер. Л. Вольфсон и Р. Персиц.

Пер. Л. Вольфсон и Р. Персиц.

Пер. Л. Вольфсон и Р. Персиц.

Пер. Л. Вольфсон и Р. Персиц.

Пер. Я. Света.

Пер. Я. Света.

Пер. И. Минаева.

Пер. И. Минаева.

Пер. И. Минаева.

Пер. И. Минаева.

Пер. И. Минаева.

Пер. И. Минаева.

Пер. И. Минаева.

Пер. И. Минаева.

Пер. И. Минаева.

Пер. И. Минаева.

Пер. М. Лозинского.

Пер. Я. Света.

Пер. Я. Света.

Пер. Я. Света.

Пер. Я. Света.

Пер. Я. Света.

Пер. Я. Света.

Пер. Я. Света.

Пер. Н. Пигулевской.

Пер. Н. Пигулевской.

Пер. Н. Пигулевской.

Пер. Н. Пигулевской.

Пер. Н. Пигулевской.

Пер. Н. Пигулевской.

Пер. Н. Пигулевской.

Пер. Н. Пигулевской.

Пер. Н. Пигулевской.

Пер. Н. Пигулевской.

Пер. Н. Пигулевской.

Пер. Н. Пигулевской.

Пер. Н. Пигулевской.

Пер. Н. Пигулевской.

Пер. Н. Пигулевской.

Пер. Н. Пигулевской.

Пер. Н. Пигулевской.

Пер. Н. Пигулевской.

Пер. Н. Пигулевской.

Пер. Н. Пигулевской.

Пер. Я. Света.

Пер. Я. Света.

Пер. М. Салье.

Пер. М. Салье.

Пер. Я. Света.

Пер. Я. Света.

Пер. Я. Света.

Пер. Я. Света.

Пер. Я. Света.

Пер. Я. Света.

Пер. В. Рыбакова.

Пер. В. Рыбакова.

Пер. В. Рыбакова.

Пер. В. Рыбакова.

Пер. В. Рыбакова.