Предлагаемый сборник, составленный профессором Гюнтером Фойделем, много лет возглавлявшим берлинский Центральный институт языкознания Академии наук ГДР, впервые в широком плане знакомит советского читателя с некоторыми значительными работами 60-х и начала 70-х годов языковедов Германской Демократической Республики, в которых в разных аспектах исследуется проблема социальной обусловленности языка.

Углубленный интерес к этой теме в языкознании ГДР не является случайным, и об этом обстоятельно рассказано во вводной статье к сборнику Г. Фойделя, посвященной истории развития науки о языке в социалистической Германии. В течение ряда десятилетий – начиная с первой мировой войны и особенно в период господства фашизма – немецкая наука о языке была рупором и проводником крайней националистической идеологии. Разгром фашизма Советской Армией в 1945 году ознаменовал собой и крах фашистского языкознания. В условиях энергичной демократизации жизни страны в первые послевоенные годы, а в дальнейшем в условиях строительства социализма естественным для языкознания ГДР было обращение к прогрессивным традициям прошлого и крутой поворот к перестройке теории науки на базе диалектического и исторического материализма. Опыт внедрения нашими немецкими товарищами и коллегами марксизма-ленинизма в науку о языке и определил состав настоящего сборника.

Книга содержит четыре раздела: первый, общетеоретический, в котором рассматриваются такие важнейшие, но не получившие еще однозначного решения проблемы, как сущность марксистско-ленинской концепции теории лингвистической науки, социальная обусловленность языкового знака, проблема социальной эффективности языка; далее раздел социолингвистических исследований, в который, помимо общетеоретической работы о предмете и основных понятиях марксистско-ленинской социолингвистики и статьи о соотношении пластов языка и социальных слоев в условиях ГДР, включены работы, характеризующие развитие немецкого языка в ГДР в целом и конкретную языковую ситуацию, создавшуюся там в 60 – 70-е годы – в период окончательного утверждения социалистических общественных отношений; третий раздел сборника посвящен характеристике закономерностей исторического развития немецкого языка и процесса становления норм современного литературного языка в их обусловленности общественными процессами развития страны; в этом разделе особую ценность как для лингвиста, так и для историка Германии имеет детальное исследование языковых отношений в период раннебуржуазной революции XVI века (то есть эпохи Великой крестьянской войны); в статьях заключительного раздела описываются лексические неологизмы немецкого языка ГДР, возникшие за четверть века социалистического строительства, и идеологические различия, характеризующие немецкий язык ГДР и ФРГ.

Публикуемые в сборнике труды, независимо от того, к какой области науки о языке они относятся – к методологии, диалектологии, истории языка или лексикологии, – объединяет общая направленность научного исследования: стремление осмыслить язык с позиций диалектического и исторического материализма, показать на конкретном материале обусловленность развития и функционирования языка общественными отношениями, подчеркнуть активную роль языка как орудия в современной идеологической борьбе, острота которой в условиях ГДР выступает в особенно ясной форме. В сочетании разнообразия лингвистического материала и методологического единства его исследования, как нам представляется, и заключается большая научная ценность сборника.

Объем сборника, к сожалению, не позволил включить в книгу ряд работ, дополняющих публикуемые труды, например некоторые главы из двухтомного сборника «Теоретические проблемы языкознания», изданного берлинским академическим издательством[1], некоторые работы по философии языка и социолингвистике, опубликованные в берлинской академической серии «Лингвистические исследования»[2] и в лейпцигской университетской серии «Лингвистические сообщения»[3], и др. На некоторые значительные работы по тематике сборника, впрочем, имеются ссылки в обзорной статье составителя.

Общетеоретические статьи сборника являются несомненным конструктивным вкладом в разработку марксистско-ленинского учения о языке и свидетельствуют о серьезном внимании, которое языковеды ГДР уделяют философским проблемам лингвистической науки. Здесь внимание читателей прежде всего привлечет, конечно, статья В. Хартунга о смысле и содержании марксистско-ленинской концепции языка. Как видно из материала статьи, языкознанию ГДР, как это было и в истории советского языкознания, приходится преодолевать либо поверхностный подход к решению проблемы внедрения марксизма в науку, заключающийся в цитировании в подходящих случаях лингвистических высказываний классиков или в механическом перенесении на явления языка категорий и понятий диалектической логики, либо отрицание значимости философских аргументов при научной оценке предмета изучения конкретной науки, иными словами, ложное понимание отношения теории конкретной науки к марксистско-ленинской философии.

Второй подход к пониманию отношения теории конкретной науки к философии возник, как известно, под влиянием современного неопозитивизма и характерен, в частности, для сторонников структурализма в языкознании, охотно элиминирующих марксистско-ленинскую форму теоретического мышления и ограничивающих научное познание в науке о языке специальной лингвистической теорией. При такой постановке вопроса марксистско-ленинская философия, естественно, оказывается лишь одним из возможных метаязыков специальной теории конкретной науки. В связи с подобной постановкой вопроса В. Хартунг удачно вспоминает известное высказывание Ф. Энгельса:

Советское языкознание выработало взгляд на язык как объект науки, как на одну из форм проявления социальной сущности и общественной деятельности человека. Тем самым были определены и необходимость монистического подхода к языку как к одному из аспектов общественного процесса, и отношение науки о языке к философии марксизма-ленинизма как методологической основе лингвистической теории.

Статья В. Хартунга дополняет изложенную установку советских языковедов. Подчеркивая, что эпитет «марксистско-ленинский» применительно к науке о языке как частной науке «нельзя считать ни излишним, ни мотивированным только идеологически», В. Хартунг убедительно раскрывает основную особенность марксистско-ленинской концепции языка – «целостное и единое понимание природы и общества», на основе которого только и возможно изучение языка во всех его взаимосвязях с другими явлениями. Без учета этих взаимосвязей невозможен детерминистический подход к языку. Пример, который приводит В. Хартунг для пояснения своего положения, очень показателен. Определение языка как знаковой системы является одним из основных положений лингвистической теории, но было бы неправильно абсолютизировать этот аспект структуры языка и искать в так называемых знаковых отношениях ключ ко всем основополагающим определениям языка. Таким ключом, по справедливому утверждению В. Хартунга, стало открытие Ф. Энгельса, научно доказавшего, что язык возник из процесса труда и вместе с трудом. Лишь глубокое осмысление этого положения, касающегося не только языка, но и прочих аспектов общественной деятельности человека, помогает выявить истинную природу и роль знакового характера языка.

Теоретическое знание о языке как явлении производном не может ограничиться характеристикой только внутренней взаимосвязи, которая существует между материальной и духовной сторонами жизнедеятельности общества. Лингвистическая теория должна учитывать также активную роль языка в общественном процессе и его значение как орудия в осуществлении задач, которые ставит перед собой общество. Этому действительно важному аспекту лингвистической теории посвящены публикуемые в сборнике статьи А. Нойберта, В. Ноймана и В. Шмидта.

Уточняя предмет и основные понятия социолингвистики, А. Нойберт ставит вопрос о необходимости учитывать также выражение идеологического содержания высказывания. Из статьи А. Нойберта видно, что постановка этого вопроса в языкознании ГДР не является случайной и вызвана конкретными обстоятельствами острой идейной борьбы между странами немецкого языка, когда один и тот же немецкий язык служит для выражения противоборствующих идеологий. Конечно, А. Нойберт далек от примитивного понимания отражения в языке классовых противоречий. Однако лингвист, по его мнению, не может не учитывать, что одно и то же слово (ср. его пример: красный в значении «коммунист» и красный в значении «смутьян») имеет различную релевантность в языке представителей разных социальных групп. Поэтому он вводит в систему категориального аппарата социолингвистических исследований понятие идеологемы, могущее, по его мнению, подобно другим эмическим терминам (фонема, морфема и т.д.), прояснить ранее не систематизированные и не изученные структурные отношения. Как «социальный инвариант языковой единицы», или, иначе, «лингвистический инвариант с социальной релевантностью», идеологема в каждом своем социальном использовании выступает как стержневой центр специфических системных семантических связей и тем самым наиболее отчетливо – по сравнению с другими категориальными единицами структуры языка – вскрывает взаимосвязи между языком и обществом.

Идея новой категориальной единицы, предложенной А. Нойбертом, конечно, заманчива, но ее методологическая значимость, естественно, выявится лишь в практике семасиологических исследований. Заметим только, что в отличие от таких эмических единиц, как фонема, морфема и т.д., идеологема может обнаружить себя, очевидно, лишь на сравнительно узком материале общественно-политической терминологии.

К статьям В. Хартунга и А. Нойберта тесно примыкают статья В. Ноймана, в которой наряду с характеристикой сложной цепи взаимосвязей материальной и идеальной сторон языкового знака показывается, что чисто внутренних языковых отношений не существует и диалектика образования значений в языке в конечном счете определяется общественными отношениями, и статья В. Шмидта, в которой дана характеристика специфических черт политической терминологии.

Большой читательский интерес вызовут материалы сборника, характеризующие особенности функционирования немецкого языка на территории ГДР в условиях социалистического общества. Ход общественного развития страны в революционную эпоху после 1945 года создал новые коммуникативные потребности, в результате чего изменилась вся система форм существования языка. В статьях Г. Лангнера, Т. Шиппан, Р. Герман-Винтер, написанных на эту тему, подчеркивается, что вопрос об отношении между «пластами» языка и «социальными слоями» общества, то есть между диалектом, обиходным разговорным и литературным языком, с одной стороны, и общественными классами и общественными группами – с другой, в условиях ГДР должен ставиться совершенно по-новому. Старая схема, характерная для Германии начала нашего века и более ранних периодов и в большой мере остающаяся действительной для ФРГ, по которой деревенское население пользуется лишь местными диалектами, для городского населения характерно общение на обиходном просторечии, а литературным языком владеет лишь образованная элита общества, – к социалистической Германии оказывается совершенно неприменимой.

Описание языковой ситуации в районе Виттенберга, данное в статье Г. Лангнера, и в северных районах ГДР, данное в статье Р. Герман-Винтер, является убедительным примером качественных изменений в функционировании немецкого языка на территории ГДР под влиянием новых общественных условий, созданных развитием социалистических отношений. Как показало социолингвистическое обследование, проведенное еще в 1963 – 1968 гг., в районе Виттенберга уже нет людей, которые говорили бы только на диалекте. Диалект

Показательны также данные, которые приводит Р. Герман-Винтер о языковой ситуации в северных районах ГДР, где соответствующее обследование проводилось в 1970 г. и выявило значительные изменения в соотношении нижненемецких диалектов, исконных для этих районов, и верхненемецкого литературного языка, происшедшие за годы крупных изменений в сельском хозяйстве. Все более активным становится процесс оттеснения и вытеснения диалектной речи. И хотя на диалекте население еще говорит, но он уже

При этом соотношение между диалектом и верхненемецким языком таково, что говорящий пользуется той или другой формой общения в зависимости от условий коммуникации. Диалектом пользуются в быту или для создания более интимной обстановки в узком кругу, но к нему не прибегают в важных деловых беседах, на ответственных совещаниях и т.п., на которых почти единственным средством общения является верхненемецкий язык.

Процессы, о которых мы говорим, являются типичными для ГДР в целом и приводят к тому, что сельские диалекты, носителями которых остаются только представители старшего поколения, начинают выпадать из структуры коммуникации, а обиходный язык, так называемое просторечие, который еще недавно был характерен для городского населения и являлся как бы переходной формой общения, стоящей между диалектом и литературным языком, занял новое место в этой структуре и все более превращается, как отмечает в своей статье Т. Шиппан, в функционально-стилистический вариант литературного языка. Социальные причины взаимосвязи между обиходным разговорным языком как устной формой литературного языка и литературным языком как таковым очевидны, и об этих причинах красноречиво говорят цифры, приводимые в статье Т. Шиппан, которые свидетельствуют о почти поголовном привлечении взрослого населения к управлению государством и экономикой страны. Таким образом, развитие социалистической демократии в ГДР находит, как в зеркале, свое отражение в развитии языка.

О тесной взаимосвязи процессов развития языка с общественными процессами ярко свидетельствуют и статьи следующего раздела сборника, посвященного истории немецкого языка. В работе Р. Гроссе, являющейся извлечением из его книги о верхнесаксонских диалектах и немецком литературном языке, рассказывается о превратностях в оценке верхнесаксонского диалекта, к которому за последние 200 – 300 лет относились то крайне положительно, то отрицательно, и об общественно-исторических причинах этих оценок. В монографии Габриэле Шиб о немецком языке в период Великой крестьянской войны дано прекрасное описание языковой ситуации в Германии к концу первой четверти XVI века, характеризующейся локальной разобщенностью и вместе с тем началом процесса неудержимого стремления к единству, которое, опять-таки в силу определенных общественно-исторических причин, могло осуществиться только во второй половине XVIII века. В статьях И. Шильдта и Д. Нериуса описываются процессы становления нормы в немецком литературном языке в период XIV – XVIII вв.

Заключительный раздел сборника посвящен неологизмам в лексике немецкого языка в ГДР, которые возникли после 1945 г. и получили отражение, в частности, в многотомном словаре немецкого языка, созданном большим авторским коллективом под руководством ныне уже покойных Рут Клаппенбах и Вольфганга Штейница. Словарь только что завершен (см. статью Г. Фойделя) и надолго останется языковым памятником эпохи. В статье об этом словаре, которая публикуется в сборнике, Р. Клаппенбах писала, что словарь, издаваемый ею, принципиально отличается от словарей немецкого языка, изданных в ФРГ, так как в нем учитываются семантические различия, особенно в идеологически обусловленной части словарного состава «вследствие противоположного общественного развития в двух государствах – в социалистической ГДР и в капиталистической ФРГ» (с. 284). Статья Р. Баудуш, Р. Бока и др., а также работа Р. Рёслера, публикуемые в этом разделе сборника, содержат подробный перечень тех конкретных новообразований в лексике современного немецкого языка в ГДР, которые отражают изменения в общественном сознании в связи с материальными и духовными преобразованиями в стране.

Сделанный нами краткий обзор материалов публикуемого сборника трудов языковедов ГДР показывает, каких успехов достигло языкознание этой социалистической страны в исследовании взаимосвязи, существующей между функционированием и развитием языка и общественными процессами, как много ценного оно внесло в разработку диалектико-материалистического подхода к изучению языка. Конкретные положения и некоторые концепции отдельных статей, публикуемых в сборнике, могут быть спорными или дискуссионными, но в целом направление в развертывании лингвистических исследований, нашедшее отражение в сборнике, является перспективным и отвечает потребностям практики социалистического строительства в Германской Демократической Республике, а эта сторона развития науки в конечном счете является решающей при оценке ее достижений.

Для советских языковедов публикация сборника трудов лингвистов ГДР имеет особое значение. Разгром германского фашизма в 1945 г. и образование в 1949 г. Германской Демократической Республики открыли новую эру в развитии немецкой лингвистики, в прошлом веке сыгравшей важную роль в создании мировой науки о языке. Лингвистическая псевдонаука фашистской Германии с ее проповедью расового превосходства и расовой ненависти была навсегда, как это хорошо показал Г. Фойдель в своей обзорной статье, изгнана из духовной жизни первого государства рабочих и крестьян на немецкой земле. Опираясь на опыт и достижения советского языкознания, языковеды ГДР возродили лингвистическую науку на базе диалектического и исторического материализма и, как показывает настоящий сборник, внесли достойный вклад в общее для языковедов социалистических стран дело внедрения марксизма-ленинизма в науку о языке.

[5]

Издательство «Прогресс» предложило мне составить для советского читателя сборник работ лингвистов ГДР. Это предложение я принял охотно, но не без некоторых колебаний. Составление сборника, имеющего целью познакомить широкие круги советских лингвистов, а возможно, и других заинтересованных советских читателей с актуальными работами лингвистов ГДР, является достаточно трудной задачей, поскольку сам по себе отбор статей для сборника в немалой степени зависит от субъективных оценок составителя.

Согласно договоренности с издательством, тематика данного сборника была ограничена исследованиями взаимосвязей между языком, идеологией и обществом. Тот факт, что лингвисты ГДР уделяли этим проблемам особое внимание, не является, конечно, простой случайностью, а связан со спецификой развития ГДР. Реальные потребности создаваемого социалистического общественного строя и постоянно обостряющаяся идеологическая борьба против реваншистских и реставраторских тенденций в ФРГ с самого начала поставили лингвистов ГДР перед необходимостью в своей специальной области и своими специфическими средствами выразить определенное отношение к узловым вопросам общественного развития. А это можно было наиболее эффективно осуществить, безусловно, в той области, где имеются конкретные исследования и описания функционирования языка в обществе и его роли в идеологической борьбе. Таким образом, предлагая советскому читателю несколько значительных работ лингвистов ГДР по данной тематике, мы надеемся, что это будет достаточно представительный сборник, хотя в то же время мы вполне сознаем, что круг отобранных статей не лишен пробелов и, естественно, отражает личную точку зрения составителя.

С другой стороны, выбор названной тематики имеет следствием то, что в этом сборнике не представлены статьи, отражающие многообразные исследования лингвистов ГДР в области оптимизации обучения родному и иностранным языкам, в области анализа системы и структуры немецкого языка, сопоставительного описания языка, теории грамматики, автоматической обработки языка, новейших достижений теории перевода и некоторых других вопросов. Поэтому для создания более полного представления мы попытаемся в настоящем введении, выйдя за тематические рамки данного сборника, охарактеризовать некоторые существенные черты развития языковедческих исследований в ГДР, а также роль и место языкознания в общей системе марксистско-ленинских общественных наук в нашей республике. Хотелось бы подчеркнуть, что мы намерены при этом ограничиться только областью германского (в основном немецкого) и общего языкознания. Мы не стремимся ни к полноте описания, ни к законченному обзору исторического развития. Цель данного введения, скорее, состоит в том, чтобы определить основные направления и узловые точки развития, дать советскому читателю представление о проводимых в ГДР научно-исследовательских работах в области языка и посредством ссылок на специальную литературу помочь ему в самостоятельном углубленном изучении вопроса.

Хотя мы и не намерены подробно рассматривать историческое развитие лингвистики ГДР, все же представляется правомерным начать с утверждения, что лингвистика ГДР уже имеет свою историю и что эта история самым тесным образом связана с историей нашей республики.

Подобно тому как мы выделяем различные этапы построения социалистического общественного строя в нашей стране, от антифашистско-демократического строя и до создания развитого социалистического общества, допустимо, наверное, говорить и о различных этапах и периодах развития языкознания в ГДР, которые, впрочем, нельзя ставить в прямое соответствие с экономическим и политическим развитием рабоче-крестьянского государства, равно как и резко отделять друг от друга. Существует, однако, одна общая черта, которая объединяет подавляющее большинство лингвистов в ГДР на протяжении всех этапов развития: это – готовность и постоянно растущее стремление ко все более тесной связи с борьбой трудящихся за демократическое обновление и построение лучшего и более справедливого общественного порядка и к тому, чтобы внести действенный вклад в развитие духовной и культурной жизни строящегося и развивающегося социалистического общества. При этом из года в год возрастали число и роль тех лингвистов, которые стремились к тому, чтобы их научная работа была проникнута идеями диалектического и исторического материализма, и которые сознательно ставили свой научный потенциал на службу прогрессивному мировоззрению рабочего класса. Постепенно в ходе построения социалистического общественного порядка из маленькой кучки языковедов, движимых идеями гуманизма и марксизма, которые после освобождения Красной Армией принялись за устранение фашистской нечисти и начали демократическое обновление в своей специальной области, вырос большой отряд марксистов – преподавателей высшей школы и научных работников, которые в настоящее время стремятся внести ощутимый и эффективный вклад в дело воспитания всесторонне развитых членов социалистического общества и в процесс включения языкознания в круг марксистско-ленинских общественных наук.

В первые годы после основания ГДР перед языковедами, так же как перед всеми представителями общественных наук, стояла неотложная задача по устранению тех разрушительных последствий, которые оставило после себя фашистское варварство во всех сферах духовной жизни, по преодолению обусловленной фашизмом самоизоляции немецкого языкознания и по сближению с направлениями мирового развития этой науки.

Прежде всего необходимо было решительно выступить против дальнейшей самоизоляции немецкого языка, вновь вернуть его развитие в русло гуманистических языковых традиций и сделать немецкий язык инструментом, соответствующим обществу, строящему антифашистский демократический порядок. В этой связи такие проблемы, как искоренение фашистской лексики из немецкого языка, забота о его развитии в духе гуманистических традиций и общее повышение уровня языковых знаний и навыков у трудящихся привлекали к себе с самого начала особое внимание лингвистов ГДР. Выдающуюся роль при этом сыграла книга Виктора Клемперера «Язык третьей империи»[6], заклеймившая позором ложь в использовании языка фашистами и наметившая путь восстановления чистоты немецкого языка. Однако не только филологи, но и писатели, журналисты, а также государственные деятели в основополагающих статьях и сочинениях вновь и вновь высказывали свое отношение к актуальным проблемам дальнейшего развития немецкого языка[7].

С этой деятельностью, направленной на повышение общей языковой культуры трудящихся, были тесно связаны уже в первые послевоенные годы исследования в области стилистики немецкого языка, на которые позднее, особенно в 50-е и 60-е годы, оказала продолжительное и плодотворное влияние стилистика, разрабатываемая в Советском Союзе (прежде всего труды Элизы Генриховны Ризель). Одним из первых, кто придал учению о стилях практическую значимость, был Э. Кёльвель[8]. Затем последовало много других работ по стилистике, от Д. Фаульзайта[9] до Г. Мёллера[10] и далее вплоть до вышедшего совсем недавно учебника В. Флайшера и Г. Михеля[11].

Выдающуюся роль в многообразной деятельности по сохранению чистоты и развитию языка сыграли основанный в 1952 году журнал «Sprachpflege» и Лейпцигский Дуден (17-е издание, 1976 г.). Трудно переоценить практический вклад, который внесли эти два издания в дело повышения всеобщего интереса к языковым вопросам и к развитию родного языка. И если в ГДР до сих пор удается сдерживать поток англицизмов и американизмов, заполонивших и изуродовавших немецкий язык в ФРГ, то в этом немалая заслуга этих двух изданий.

Наряду с заботой о чистоте и развитии немецкого языка на прогресс языкознания в ГДР в послевоенные годы большое влияние оказали в основном еще два фактора: во-первых, возобновление и продолжение тех великих прогрессивных традиций, которые были свойственны немецкой науке о языке до фашистского варварства; во-вторых, стремление преодолеть обусловленную фашизмом самоизоляцию и быть в фарватере мирового развития языкознания.

На основе прогрессивного наследия немецкого языкознания предвоенного периода, прежде всего в области истории языка и диалектографии, были завершены или же частично возобновлены те исследовательские работы, которые согласовывались с этой традицией. В большинстве своем это были большие коллективные труды, главным образом словари, успешная разработка которых впервые полностью гарантировалась благодаря большим финансовым средствам, отпускаемым для этого первым рабоче-крестьянским государством. Здесь следует назвать: Немецкий словарь братьев Гримм, завершение которого в 1961 году явилось важной вехой на пути этого развития и огромное научное значение которого было отмечено правительственной наградой – присуждением коллективу составителей национальной премии первого класса; далее вновь созданный Словарь древневерхненемецкого языка, а также словари диалектов: тюрингский, мекленбургский, бранденбургско-берлинский, словарь верхнесаксонских диалектов и др.

В дополнение к этим коллективным трудам были опубликованы также многочисленные работы и монографии, как по истории языка, так и по истории наименований. Сюда относятся главным образом исследования языка грамот, характерных для крупных канцелярий, располагавшихся на территории ГДР (эти исследования печатались в основном в серии «Сообщения по истории нововерхненемецкого языка» – «Bausteine zur Sprachgeschichte des Neuhochdeutschen»), работы по ономастике из серии «Немецко-славянские исследования по ономастике и истории поселений» – «Deutsch-slawische Forschungen zur Namenkunde und Siedlungsgeschichte» – и, наконец, многочисленные работы с филологическими анализом и интерпретациями текста, а также издания текстов.

Центрами этих исследований были прежде всего Институт германистики при Лейпцигском университете и Институт немецкого языка и литературы при Академии наук с Теодором Фрингсом во главе обоих институтов, а также факультеты университетов в Йене, Грейфсвальде и др.

Но одновременно в 50-е годы стало четко проявляться стремление дополнить эти исследования, проводившиеся в рамках традиционного, преимущественно исторически и диалектографически ориентированного языкознания, результатами пристального изучения системы и структуры современного языка. Такое стремление, с одной стороны, вызывалось желанием быть в русле мирового развития лингвистики; с другой стороны, в этом стремлении отразился тот факт, что одно лишь историко-ретроспективное изучение немецкого языка уже не удовлетворяло тем растущим требованиям, которые предъявлялись к лингвистам в связи с усложнением производственных процессов, развитием политехнического образования и последующим созданием единой социалистической системы образования, а также активным участием все более широких слоев трудящихся в планировании, управлении и формировании общественных процессов. Безупречное владение родным языком, творческое использование его выразительных средств, знание по крайней мере одного иностранного языка стали объективным требованием дальнейшего развития общества.

После длившегося десятилетиями господства диахронического подхода к языку синхронный анализ и описание языка стали теперь все больше выдвигаться на передний план исследований. Когда в 1952 году создавался Институт немецкого языка и литературы при Академии наук в Берлине, то среди прочего в его задачи была включена разработка грамматики и словаря современного немецкого языка[12]. Тем самым было положено начало изучению современного немецкого языка, в процессе которого в конце 50-х и особенно в 60-е годы появилось значительное количество публикаций (см. ниже, с. 20).

Однако стремление идти в ногу с мировым развитием лингвистики сопровождалось также растущим интересом к теоретическим основам науки о языке. В 50-е годы появилось несколько монографий, в которых наряду с постановкой новых языковедческих проблем уже делаются первые шаги по реализации положений марксистского мировоззрения в теории языка[13]. В этих положениях лингвисты, и прежде всего их молодое поколение, могли черпать важные методологические и лингво-теоретические идеи и сведения по отдельным областям науки о языке. Тенденция к обоснованию языкознания с позиций исторического материализма наиболее отчетливо отразилась в двух тематических направлениях: во-первых, сюда относится проблема взаимосвязи языка и общества, разработкой которой занимался прежде всего В. Шмидт в своих ранних работах, например в своей книге «Теория немецкого языка»[14], которая, будучи учебником для преподавателей и учащихся, восполнила собой ощутимый пробел в программе обучения нового поколения германистов. Во-вторых, следует назвать проблему связи языка и мышления (или соответственно сознания), которой среди прочих посвятил ряд основополагающих исследований Г.Ф. Майер[15].

Большое влияние на развитие теоретической языковедческой мысли в ГДР оказали также языковедческие симпозиумы на тему «Знаки и система языка» в Эрфурте в 1959 году и в Магдебурге в 1964 году, материалы которых были помещены в «Статьях по фонетике, языкознанию и проблемам коммуникации» – «Schriften zur Phonetik, Sprachwissenschaft und Kommunikationsforschung»[16].

Знакомство с достижениями мировых исследований по языкознанию имело, однако, следствием проникновение и даже некоторое влияние позднебуржуазных языковых теорий. Это относилось прежде всего к распространившейся в 50-е годы через работы Вейсгербера теории Сепира – Уорфа о языковом релятивизме, у которой нашлись сторонники также и в ГДР, особенно среди студенческой молодежи. В ряде основополагающих, написанных с позиций научного мировоззрения рабочего класса статей лингвистами ГДР были опровергнуты субъективно-идеалистические и иррационалистские воззрения вейсгерберистов и была развенчана теория об «отражении мира в немецком языке»[17]. Большую роль в этой идеологической борьбе сыграли также критические выступления против представителей других неопозитивистских направлений[18]. В этой связи следует также выделить отдельные сочинения философов-марксистов, оказавших влияние на разработку основных лингвистических положений и вообще на последующее развитие лингвистики ГДР[19].

Результатом всей этой деятельности явилось то, что идеологическое влияние неогумбольдтианства и общей семантики (General Semantics) ослабло и был расчищен путь для разработки марксистских положений в языкознании. Но, с другой стороны, именно в этот период, то есть с начала 60-х годов, сторонники американского структурализма, и в особенности генеративной трансформационной грамматики, попытались заполнить этот вакуум, сохранившийся в области теоретической грамматики. И если вначале им удалось благодаря обогащению методологического инструментария дать науке новые импульсы, то со временем односторонний и абсолютизирующий характер их концепций стал все более превращаться в тормоз развития, так что принципиальная критика их философских и теоретических взглядов на основе диалектического и исторического материализма сделалась настоятельной необходимостью. Но это переносит нас уже в следующий период развития.

В 60-е годы были получены первые зримые результаты в области исследования современного немецкого языка. Появились многочисленные статьи, сочинения и монографии, в которых рассматривались актуальные проблемы синтаксиса, а также (в меньшей степени) лексикологии и накапливались основные сведения, составляющие грамматику современного немецкого языка. Достаточно лишь упомянуть среди многих других публикации В. Флемига, В. Флайшера, Р. Гроссе, Г. Хельбига, Э. Агрикола, В. Неймана, В. Бондцио, М. Пфютце, К.Е. Зоммерфельдта, В. Хартунга[20], перечислить которые здесь не представляется возможным. Их работы, одной из целей которых было применить результаты современных грамматических исследований к запросам практики, сделались составной частью описаний системы и структуры современного немецкого языка и образовали основу для последующего создания учебников, руководств для преподавателей высшей школы и справочников.

Первые полные описания немецкой грамматики составили И. Эрбен[21] и В. Юнг[22]. В. Шмидт в своей грамматике[23] предпринял попытку рассмотрения основных проблем грамматической теории с марксистской точки зрения. Развивая идеи Пражской школы, он разработал функциональный подход к языку, цель которого заключается в научном описании системы и структуры немецкого языка в диалектическом единстве с их функциями, что важно для оптимизации и теоретического обоснования процесса обучения родному языку. Функциональное рассмотрение языка можно считать специфическим для ГДР направлением в теоретической грамматике[24].

Другая теоретико-грамматическая концепция, получившая в ГДР большое развитие, представлена в работах по теории валентности[25].

Безусловно, наиболее настойчивая попытка выйти за рамки традиционной грамматики и создать законченную грамматическую теорию была предпринята бывшей рабочей секцией структурной грамматики при Академии наук. Исследования по отдельным системам грамматики, печатавшиеся в серии «Studia Grammatica», получили признание благодаря тому, что авторы старались вводить в них точные методы анализа языка и формализовать языковые факты.

В области лексикологии и лексикографии книга В. Шмидта «Лексическое и актуальное значение»[26] явилась значительным вкладом в теорию и послужила толчком для появления многих других исследований по семасиологии и ономасиологии.

Непосредственно практическим целям послужила изданная Э. Агрикола книга «Слова и словосочетания»[27], в которой интересующийся языком найдет сведения о том, как могут сочетаться друг с другом слова общенемецкой лексики. Практические цели преследует и вышедший уже в более поздний период «Словарь синонимов»[28]. И наконец, опубликованная в 1969 г. и 1970 г. в Лейпциге двухтомная энциклопедия «Немецкий язык» («Die deutsche Sprache») была задумана как справочник, цель которого – дать всеобъемлющее представление об области науки, посвященной немецкому языку.

Но и исследования по истории языка и диалектологии продолжали оставаться в 60-х годах в поле зрения языковедов. Впрочем, есть все основания утверждать, что этим разделам всегда уделялось большое внимание. В лингвистике ГДР антиисторизму и обусловленному им игнорированию существующих связей между языком и обществом никогда не суждено было получить распространение в той мере, в какой они распространились в некоторых экстремистских структуралистских школах. Несомненно, в этом проявился положительный элемент, свойственный вообще немецкой научной традиции, согласно которой взаимосвязь между синхронией и диахронией никогда произвольно не нарушалась.

Однако в настоящее время в обеих дисциплинах происходит отчетливое смещение эпицентров исследований. После того как начиная с 60-х годов историки языка познакомились с большими достижениями советских лингвистов в области истории немецкого языка, особенно с работами В.М. Жирмунского, В.Г. Адмони, М.М. Гухман и др., они обратились прежде всего к проблематике становления национального языка и изучению функционирования литературного языка. Находясь под непосредственным влиянием работы М.М. Гухман «Der Weg zur deutschen Nationalsprache»[29], историки языка сосредоточили свое внимание главным образом на формировании нормы национального литературного языка в различных частных разделах синтаксиса и лексики[30]. Большое значение при этом имеет стремление опираться в исследованиях на положения исторического материализма. В тот период книга «История немецкого языка»[31], написанная авторским коллективом под руководством В. Шмидта, явилась важным практическим пособием для студентов-германистов.

Развитие диалектологии было отмечено существенным расширением тематики. Это выразилось в том, что большее место, чем раньше, в исследованиях стали занимать социолингвистические проблемы. В центре исследования оказались прежде всего вопросы деления языка на слои, соотношения языковых и общественных структураций, изучения и развития обиходного языка, а также процессы интеграции современного немецкого языка на территории ГДР[32].

В 60-х годах в связи с образованием в ГДР социалистической нации и углублением процесса отмежевания от империалистической Западной Германии для развития германистики ГДР характерной становилась следующая важная особенность: все большее значение стали приобретать проблемы дальнейшей судьбы немецкого языка в обоих немецких государствах и связанный с этим вопрос соотношения между языком и общественным строем. Увеличивалось как число исследований на тему о различиях в развитии лексики, обусловленных общественными преобразованиями в ГДР и реваншистскими тенденциями в ФРГ, так и число критических выступлений, разоблачающих попытки идеологов западногерманского монополистического капитала заниматься злонамеренными языковыми манипуляциями. В связи с сочинением И. Хёпнера «О немецком языке и двух немецких государствах»[33] появились многочисленные статьи, в которых разоблачается империалистическая манипуляция сознанием трудящихся и рассматриваются различия в лексике в двух государствах с различным общественным строем[34]. С этого времени изучение языковых изменений, вызванных глубокими экономическими, политическими, идеологическими и культурными преобразованиями, стало в ГДР неотъемлемой составной частью научных исследований по германистике.

Усилия лингвистов по овладению марксистским подходом к языкознанию и анализ языкового развития в условиях становления в ГДР социалистической нации подготовили лингвистику ГДР к переходу на новый этап развития, берущий свое начало на VIII съезде СЕПГ в 1971 году.

VIII съезд СЕПГ, на котором в качестве главной задачи было намечено построение развитого социалистического общества, ориентировал языкознание, как и другие марксистско-ленинские общественные науки, на пристальное изучение закономерностей, характеризующих общество развитого социализма. В сводном плане научных исследований, определяющем развитие марксистско-ленинских общественных наук в ГДР до 1975 года[35], были также намечены основные задачи, которые предстояло решить языкознанию в процессе дальнейшего строительства социалистического общества. Характерным для этих задач явилось решительное обращение к проблемам языковой коммуникации в социалистическом обществе, а также усиление внимания к разработке теоретических основ языкознания[36].

Для того чтобы внести существенный вклад в дело интеграции языкознания и марксистско-ленинских общественных наук, потребовалось преодолеть одностороннее понимание языка как замкнутой системы, недооценку функционального аспекта, а также отдельные тенденции антиисторизма. Решение этой задачи предполагало безоговорочное признание общественного характера языка со всеми вытекающими отсюда выводами. Таким образом, на передний план исследований выдвинулись общественные основы и общественная детерминированность языка, равно как и его социальная дифференциация. Отныне лингвистическая мысль в ГДР концентрировалась на таких темах, как

· сложная взаимосвязь между языком и обществом, особенно между языком и нацией, языком и государством, языком и классом;

· конкретные коммуникативные отношения в ГДР;

· анализ развития языковой коммуникации в ее социальной и идеологической детерминированности в отдельных сферах общественной жизни (как, например, на производстве, в сельскохозяйственных кооперативах и т.д.);

· функционирование языка в обществе, особенно различные функции языка в их взаимообусловленности;

· разработка научных предпосылок для оптимизации языковой коммуникации и для повышения языковой культуры трудящихся;

· совершенствование теоретических основ преподавания родного и иностранных языков, а также в связи с созданием учебников для высшей школы.

В ходе выполнения пятилетнего плана основное внимание исследователей уделялось среди прочего следующим вопросам:

· значение языка для общества;

· сущность языка;

· общественная эффективность языка;

· роль языка в формировании сознания, а также связь языка и процесса познания;

· характер языкового знака;

· словарное значение и отношения в лексике;

· общественные факторы, обусловливающие системный характер языка;

· роль языка в развитии и укреплении убеждений и оценок, связь языка и идеологии, злонамеренное использование языка в целях империалистической манипуляции мнениями;

· значение политической и другой специальной лексики и многие другие темы.

По всем этим проблемам в ходе выполнения первого централизованного плана научных исследований в различных лингвистических учреждениях ГДР, в Центральном институте языкознания АН, в секциях и на факультетах в системе высшего образования и народного просвещения, в технических вузах и т.п. проводились координированные и более или менее интенсивные исследовательские работы, вызвавшие в духовной и культурной жизни нашей республики ощутимую активизацию деятельности в области лингвистики и заметное повышение социальной эффективности языкознания.

Укажем здесь хотя бы кратко на наиболее существенные из достигнутых лингвистикой успехов.

В результате коллективных усилий по разработке основных вопросов теории языка был опубликован труд «Теоретические проблемы языкознания»[37], в котором предпринята попытка рассмотреть с позиций диалектического и исторического материализма такие центральные проблемы теории языка, как

· социальная детерминированность и общественные функции языка,

· соотношение языка, сознания и объективной действительности,

· соотношение структурного и функционального аспектов,

· системный характер языка, его социальная дифференцированность, и другие важные вопросы.

Ряд исследований был посвящен коммуникативным отношениям, существующим конкретно в ГДР[38]. Из многочисленных социолингвистических работ здесь следует в первую очередь назвать «Сообщения по социолингвистике»[39]. По тематике язык и сознание, язык и идеология, а также по вопросу об эффективном применении языковых средств в идеологической борьбе вышло из печати большое число работ, из которых здесь упомянем, как наиболее важную, лишь книгу «Язык и идеология»[40], представляющую собой сборник статей. Для перечисленных здесь общественно-научных исследований, как и для почти всех остальных работ, значащихся в первом централизованном плане, характерным является то, что их авторы стремились наряду с разработкой специальной проблематики внести свою лепту в дело борьбы с буржуазной идеологией в соответствующей специальной области. Кроме того, появился еще ряд работ, посвященных специально выяснению философских взглядов, лежащих в основе определенных теорий языка[41].

Значительные успехи были достигнуты в исследованиях по лексике современного немецкого языка. Помимо специальной политической лексики, которая анализировалась прежде всего с точки зрения ее идеологического воздействия[42], помимо проблемы отражения в языке углубляющихся различий между двумя немецкими государствами[43] и анализа попыток противника манипулировать языком[44], особое внимание обращалось на изучение лексики специальных языков и ее соотношение с общеязыковой лексикой[45]. Наряду с этими исследованиями, ориентированными более или менее непосредственно на практику, имелся еще ряд работ по важным теоретическим проблемам лексикологии, по предмету и методике теории значения, по философским вопросам словарного значения, по семантической структуре словаря, по семантическому анализу и проч.[46].

В рамках этой статьи невозможно отметить должным образом также многочисленные исследования в области исторической лексикологии, лексических заимствований из славянских языков, слов иностранного происхождения, а также работы по ономастике. Важно еще подчеркнуть тот момент, что исследования по лексикологии (так же, как и в области синтаксиса) не в последнюю очередь преследовали цель повысить эффективность преподавания родного языка и, кроме того, способствовать повышению языковой культуры широких масс трудящихся.

Наиболее полным справочником, охватывающим всю употребляемую в наши дни лексику немецкого языка (начиная с 30-го выпуска с учетом различного развития в ГДР и ФРГ), является законченный к настоящему времени шеститомный Словарь современного немецкого языка[47]. В нем дан семантический и грамматический анализ лексем, которые – впервые в истории немецкой лексикологии – снабжены на всем протяжении словаря стилистическими пометами. Этот словарь явился справочником, незаменимым для каждого, кто занимается немецким языком, для преподавателей немецкого языка в республике и за рубежом, для журналистов, писателей, переводчиков и т.п.

Из грамматических исследований современного немецкого языка следует назвать вышедший в 1972 году на правах рукописи «Очерк немецкой грамматики» («Skizze der deutschen Grammatik»). Заново переработанный вариант этой рукописи, отразивший наиболее существенные результаты широкого научного обсуждения «Очерка», получил название «Основы немецкой грамматики» («Grundzüge der deutschen Grammatik»). Дополняют эти исследования работы по вопросам теории и практики изучения текста[48] и по теории текста[49]. Проводились также научные изыскания по проблемам действующего в настоящее время немецкого правописания, как и в отношении возможностей его реформы[50].

Не только непосредственное народнохозяйственное, но и большое теоретическое значение имеют работы, проводившиеся в области автоматической обработки языка в целях разработки методов частичного синтаксического и семантического анализа немецкого языка, а также в целях автоматического переноса по слогам для немецкого и иностранных языков[51].

Нижеследующее упоминание ряда важных учебников и справочных пособий, которые были созданы в период выполнения первого плана общественно-научных исследований, должно дополнить данную здесь картину развития лингвистики в социалистической Германии, которая все же во всех аспектах остается фрагментарной[52].

[53]

Что, собственно, дает нам право говорить о марксистско-ленинской концепции языка? В чем ее отличие от других концепций? Отличается ли эта концепция лишь степенью научности или выражает степень адекватности отображения одной из сфер проявления реальной действительности – языка? Или же эта концепция является возвратом к соответствующим теориям классиков или по крайней мере сопоставима с этими теориями? И далее: понимание природы языка составляет основу теории языкознания, которая представляет собой совокупность сведений о функциях, истории и структуре языка. Эту теорию, которую, правда, в деталях еще предстоит разработать, мы также называем марксистско-ленинской. Следует ли отсюда, что каждой из ее категорий можно приписать определение «марксистско-ленинская»? Подобные вопросы возникают, конечно, не только при анализе языка. Поэтому и ответы на них входят в компетенцию не одного лишь языкознания. Но понимать суть этих вопросов должен каждый, кто имеет дело с языком в качестве предмета исследования или преподавания, поскольку результаты познания как следствия марксистско-ленинского подхода к проблемам отдельной науки существенно определяются тем, сколь прочно данная наука базируется на марксистско-ленинском мировоззрении. В зависимости от этого и становится возможным или невозможным определение данной науки как марксистско-ленинской.

Очевидно, что реализация марксистско-ленинской концепции языка не может ограничиться лишь подбором соответствующих цитат из произведений классиков. К. Маркс, Ф. Энгельс и В.И. Ленин неоднократно высказывались о природе языка. Но они не ставили себе целью создание теории языкознания или всесторонней характеристики языка. Языковые проблемы приобретали для них значение в связи с обоснованием исторического материализма и разработкой теории познания. Поэтому представляется недопустимым приписывать отдельным местам из классиков, где они высказывались о языке, узкую языковедческую направленность или, опираясь на них, решать спорные вопросы современных научных дискуссий только лишь на основании внешней схожести словоупотребления. Большое и непреходящее значение, которое имеют для нас мысли классиков марксизма-ленинизма о языке, заключается, скорее, в том, что они позволяют рассматривать языковую проблематику в общей взаимосвязи с проблемами исторического материализма и теории познания. Таким образом, ценность представляют не столько детали, касающиеся непосредственно отдельной науки, сколько прежде всего методологические вопросы подхода к общественной природе языка. И именно поэтому мы можем почерпнуть очень многое у классиков, и в частности из «цитат», в вопросе принципиальной ориентации нашего подхода. «Цитаты» не могут освободить нас от труда по изучению и доказательству тех или иных положений, но они могут направить наши усилия в верное русло. Следовательно, под марксистско-ленинской концепцией языка подразумевается, во всяком случае, нечто большее, чем непосредственное формирование нашего понимания из соответствующих высказываний классиков.

Часто полагают, что «марксистско-ленинский» означает то же самое, что «правильный» или «научный». Так, например, в очень любопытной, опубликованной недавно и у нас книге Л. Сэва «Марксизм и теория личности» написано:

По аналогии можно было бы считать марксистскую концепцию языка не чем иным, как научной языковой концепцией, адекватно отражающей действительность. Фактически это делало бы в общем излишним определение «марксистско-ленинский», поскольку само собой подразумевается, что марксистско-ленинская концепция языка может носить лишь научный характер и давать все более приближающееся к адекватному отображение объекта. Однако корни проблемы лежат не в синонимии определений, а глубже. Прежде всего, мы можем констатировать, что марксистско-ленинская концепция языка является единственно научной концепцией, которая связана определенным образом с марксистско-ленинской философией и марксистско-ленинским мировоззрением в целом. Иногда такая связь понимается односторонне, как подтверждение философских воззрений в рамках отдельной науки. Если этот аспект отношения между марксистско-ленинской философией и отдельной наукой абсолютизируется, то тогда, конечно, как критически замечает Л. Сэв, может развиться мысль о том, что

Разумеется, этого нельзя сделать, так как в конечном счете критерием истины может быть только практика, а не голая дедукция (это не исключает того, что дедуктивные методы позволяют в больших масштабах проверить истину и добыть знания). Л. Сэв прав, когда выступает против нарушения этого важного марксистского принципа. Такое нарушение не замедлит сказаться, в частности, в неоправданном употреблении определения «марксистско-ленинский» при очередной попытке уклониться от необходимого доказательства истины и выдать недоказанное за непреложное. Однако в своем обобщающем выводе автор заходит слишком далеко:

Этот зародыш заключается не в идее построения теории отдельной науки на марксистской основе вообще или, в нашем случае, в идее марксистской концепции языка, а в неправильном понимании этой идеи.

Правда, Л. Сэв выступает не вообще против обозначения «марксистский». Но он считает, что в науке можно обойтись и без него и оно будет употребляться только потому, «что оно идеологически необходимо» во избежание смешения с буржуазными теориями[57]. О психологической теории, предмете своей работы, он говорит:

Если рассуждать в таком духе, то марксистско-ленинская концепция языка состоит, следовательно, в первую очередь в идеологическом обосновании и определенном употреблении этой концепции, а предназначение ее не столько в специфическом отражении некоторой области объективной реальности, сколько в метатеоретическом упорядочении и интерпретации таких отражений.

Мы, однако, полагаем, что суть марксистско-ленинской языковой теории и относящейся к ней концепции языка имеет глубокий научный смысл. Осознанная или неосознанная, связь с философией необходимо присуща любому частному научному исследованию.

Неизбежность этой связи с философией заложена в природе научного познания, которое стремится ко все более адекватному упорядочению познаваемого во всеобъемлющей модели мира и неизбежно наталкивается при этом на вопросы философского плана. Для общественных наук это характерно по меньшей мере в той же степени, как и для естественных наук. Неизбежность связи с философией обусловлена также и тем, что наука представляет собой специфическую область человеческой деятельности[60], которая, являясь реализацией общественных отношений и выражением определенных интересов, предполагает у творческих работников наличие направляющего самосознания в отношении общественных мотивов и целей их деятельности. Основой для этого служит философия.

В чем же заключается особое значение марксистско-ленинской философии для отдельных наук? Несомненно, оно заключается в целостном и едином понимании природы и общества, а также в последовательном и в проникающем материализме и материалистической диалектике, которые характерны для этого понимания. Именно благодаря этим качествам марксистско-ленинская философия играет выдающуюся роль в процессе приобретения знаний. Это объясняется тем, что плодотворность подхода к частным научным проблемам решающим образом зависит от того, насколько этот подход вписывается в общее восприятие природы и общества с учетом взаимосвязей и переходов. Лишь таким способом вообще возможен по-настоящему детерминистский подход.

Это, естественно, не исключает разработку в отдельных науках детерминистского подхода к конкретному исследованию и не снимает критерий практики. Часто, однако, лишь сознательная ориентация на марксистско-ленинскую философию делает доступным такое вúдение проблем, которое позволяет формулировать исследовательские задачи с глубоким проникновением в их суть. Сейчас интенсивно развивается система частных теорий и гипотез, внутренняя связь между которыми состоит в том, что отдельные научные проблемы решаются на основе их философского осмысления. Когда мы говорим о марксистско-ленинской концепции языка, мы тем самым имеем в виду нечто большее, чем «только философскую» концепцию. Эта концепция включает в себя также положения марксистско-ленинских общественных наук в той степени, в которой они касаются взаимосвязей и переходных случаев, характерных для языка как составной части общественной жизни.

Марксистско-ленинская философия создает теоретические и методические основы мировоззрения рабочего класса, марксизма-ленинизма, она является составной частью марксизма-ленинизма. В единстве своих составных частей марксизм-ленинизм представляет собой нечто большее, чем учение о природе и обществе; одновременно марксизм-ленинизм являет собой руководство к действию, научную основу для практической деятельности революционной партии рабочего класса. Будучи мировоззрением рабочего класса, марксизм-ленинизм приобретает в процессе развития социалистического сознания и в идеологической классовой борьбе специфическую функцию. Когда мы говорим о марксистско-ленинской концепции языка, мы, конечно, подразумеваем и это, то есть такую концепцию языка, которая вносит практический вклад в развитие сознания и определяет нашу позицию в идеологической борьбе. Хотя этот идеологический аспект и отличается от философско-научного, но он неотделим от него. Марксизм-ленинизм служит выражению исторических интересов рабочего класса и является его могучим оружием на пути к победе. Но классовые интересы и вообще общественная практика управляют также и научным познанием; конечно, это очень сложный и многократно опосредованный процесс, так что без тщательного анализа трудно увидеть соответствующие взаимосвязи. Очевидно и то, что не каждое, даже субъективно очень целенаправленное, стремление к познанию языка приводит в условиях любого общественного строя к марксистско-ленинским взглядам на язык, даже если при этом получены достоверные результаты. Причем этот разрыв между возможностью получения иными путями верных суждений о языке и марксистско-ленинской теорией языка представляется существенным.

Следовательно, обозначение «марксистско-ленинский» нельзя считать ни излишним, ни мотивированным только лишь идеологически. Суть марксистско-ленинской концепции языка заключается в том, что в ней сознательно используются основные положения и принципы единого марксистско-ленинского учения. Ориентация на марксистско-ленинское учение приводит к углубленному пониманию природы языка, позволяет формулировать задачи в их новой постановке. Создаются, таким образом, предпосылки для дальнейшего продвижения по пути познания, что достигается, правда, не автоматически и не с помощью простых заимствований. Лишь на основе этих преимуществ марксистско-ленинская концепция языка может стать оружием в идеологической борьбе.

Марксистско-ленинская теория языка имеет в целом то же обоснование. Правда, это обоснование, будучи распространено на отдельные разделы теории, справедливо лишь там, где вообще привлечение марксистско-ленинского учения способствует вскрытию взаимосвязей. Поэтому тот факт, что (по крайней мере в настоящее время) кажется бессмысленным говорить о марксистской фонологии, не может служить аргументом против марксистской теории языка. Дело в том, что до тех пор, пока в какой-либо области не обозначатся философские (в особенности теоретико-познавательные и общественно-теоретические) проблемы, обладающие определенной спецификой и значимостью, – до тех пор, конечно, бессмысленно называть теорию этой области знания марксистско-ленинской. То же относится и к некоторым частным языковедческим теориям и категориям. Разумеется, по мере продвижения познания вперед ситуация может измениться. Поясним это во избежание недоразумений: если мы считаем, что бессмысленно говорить о марксистско-ленинской фонологии, то это не значит, что фонологическая теория, как и другие частные теории и категории, не может быть составной частью марксистско-ленинской теории языка, которая в целом должна теоретически обобщать все особенности, уровни и взаимосвязи языка. Бывают, следовательно, случаи, когда определение «марксистско-ленинский» употребляется в истинном смысле, а также такие ситуации, когда такое определение, по крайней мере в настоящее время, бессмысленно. Тот факт, что это определение имеет принципиальный смысл, еще ничего не говорит о необходимости или избыточности его употребления в отдельном конкретном случае. Естественно, никакая концепция не становится «марксистской» от того, что ее все время выдают за таковую. Таким должно быть прежде всего ее содержание.

До сих пор мы рассматривали общий смысл марксистско-ленинской концепции языка несколько абстрактно. Это было вызвано тем, что в рассмотрение были включены многочисленные проблемы, далеко выходящие за рамки языка. Общий смысл марксистско-ленинской концепции языка должен, однако, находить свое выражение конкретно, в совершенно специфических положениях, которые отличали бы эту концепцию языка от других. Конечно, имеется и много общего. Если бы мы пожелали утверждать обратное, нам бы пришлось представить дело так, что только сознательные марксисты в состоянии познать мир. Здесь, однако, нас больше интересуют различия, хотя и не все, но некоторые наиболее существенные.

Начнем с относительности общего. Почти во всех новейших определениях языка или определительных описаниях язык характеризуется как знаковая система. Никто, конечно, не будет ставить под сомнение такую характеристику. Язык относится к классу знаковых систем, это научно доказывается и соответствует также наивному представлению о языке. Однако это определение часто служит отправной точкой для последующей абсолютизации. То, что язык – знаковая система, является лишь одним из его аспектов, которым не исчерпывается его сущность. Но если этот аспект переоценивается, то тогда другие с необходимостью недооцениваются.

А.Н. Савченко недавно довольно справедливо указал на то, что между разного рода знаковыми системами и человеческим языком имеются очень весомые различия (касающиеся, например, функции языка как средства познания и организации умственной деятельности людей), тем не менее человеческий язык продолжают определять как знаковую систему[62]. Несколько преувеличивая, можно даже сказать, что большинство интересных аспектов остается вне поля зрения, если определять язык только как знаковую систему. Этим утверждением мы, правда, не исключаем того, что принадлежность к классу знаковых систем является аспектом, без учета которого наше представление о языке было бы не только неполным, но и искаженным. Поэтому мы лишь частично разделяем критические замечания А.Н. Савченко, относящиеся к главе, посвященной языковому знаку, в книге «Общее языкознание»[63]. Мы не против характеристики языка как знаковой системы, а против абсолютизации этой характеристики.

Такая абсолютизация вызвана тем, что отдельным лингвистам несколько преждевременно показалось – чему способствовало не всегда продуманное перенесение в лингвистику семиотических моделей и понятийных схем, – будто в так называемых знаковых отношениях лежит ключ ко всем основополагающим марксистско-ленинским определениям языка. Привнесение прагматического отношения окончательно укрепило иллюзию, что человек и общество также охватываются знаковой теорией. Фактически же это было крайне упрощенное представление, которое, скорее, уводило от настоящих проблем. Во избежание недоразумения подчеркиваем: нас здесь интересует существо марксистско-ленинской концепции языка, а не вопрос о том, при рассмотрении каких других аспектов введение трех или четырех знаковых отношений даст более глубокие представления.

С проникновением в теорию языка семиотических моделей и понятий вновь оживилась также дискуссия о том, имеет ли знаковая модель односторонний или двусторонний характер, то есть относится ли к знаку только знаковая оболочка или также и содержание знака. С точки зрения языкознания, однако, важно не столько признание взаимосвязи между этими двумя аспектами – ее никто не отрицает, – сколько осознание того, что именно вследствие сложности вопроса изучение взаимозависимости этих двух аспектов относится к основным исследовательским задачам языкознания. Поэтому языковед применяет, как правило, двустороннюю модель. Это, однако, не означает, что такой подход со стороны языковеда есть единственно возможный и что нет таких методик, для которых более пригодной окажется односторонняя модель. Следовательно, ни ту ни другую модель нельзя обозначать как марксистскую или немарксистскую. Важно, в связи с чем она применяется.

Итак, вопрос о том, когда и как в некотором объекте исследования различать стороны, образующие единое целое, – это прежде всего вопрос угла зрения, под которым ведется исследование, что само по себе составляет исключительно важную проблему. Мы всегда должны различать, с одной стороны, язык как объект исследования – независимо от того, в каком качестве он выступает, – а с другой – наше развивающееся и совершенствующееся восприятие этого объекта. Те углы зрения, под которыми протекает наша познавательная деятельность и в какой-то мере происходит расчленение объекта, не идентичны объекту, и они не охватывают также всю совокупность его свойств и взаимосвязей. Если же поставить здесь знак равенства, то это послужит теоретико-познавательной основой для многочисленных абсолютизаций. Поскольку отдельные аспекты всегда оказываются на переднем плане, напрашивается вывод, что объект обладает лишь этим аспектом. Здесь же кроется одна из причин (дополненная научно-историческими и идеологическими факторами) возникновения теории, десятки лет преобладавшей особенно в структурализме, согласно которой язык – совершенно особый феномен, поддающийся изолированному исследованию как таковой, без учета «внешней» обусловленности. Подобный подход мешает представлению о языке как о многогранном, комплексном объекте, который, правда, в зависимости от угла зрения выступает в разном качестве, но сущность которого раскрывается лишь в единстве отдельных форм проявления. А это представление относится как раз к основным принципам марксистско-ленинского метода.

Конечно, недостаточно лишь заявить, что при анализе языка следует различать разные аспекты и ни один из них нельзя абсолютизировать. Должно существовать некоторое основополагающее начало, на которое опиралась бы взаимосвязь различных аспектов и которое поэтому было бы определяющей чертой особого, общественного качества языка. К. Маркс и Ф. Энгельс усматривали «сущность человека» в

то есть в материальных общественных отношениях, которые постоянно создают и формируют человека. Следовательно, как нельзя из сущности человека вывести общество, а только наоборот – сущность человека формируется материальными общественными отношениями, – точно так же и язык не есть производное от сущности человека. Он возникает в процессе взаимодействия тех же условий, которые создают общественные отношения и человека, – в процессе труда. Так, Ф. Энгельс пришел к выводу, что

Тем самым Ф. Энгельс дал исключительно важный в методологическом отношении ключ к пониманию сущности языка. Хотя мы сегодня обладаем гораздо бóльшими знаниями по отдельным вопросам возникновения, функционирования и структуры языка, энгельсовский принцип подхода до настоящего времени остается единственно верным.

В чем же значение этого объяснения возникновения языка «из процесса труда и вместе с трудом»? Существует много теорий о возникновении языка, но окончательного ответа на этот вопрос пока еще, разумеется, нет. Ясно одно, что на возникновение языка оказывало совместное влияние множество факторов. Несомненно, должны были существовать определенные биологические предпосылки воспроизведения и восприятия артикулируемой звуковой речи, а также оформления внутренней стороны языка. Мозг предка человека должен был обрести такое строение, которое бы делало возможным вообще появление речи. Вероятно, генетические факторы сыграли роль не только в возникновении языка, но и в унаследовании способности к овладению языком[66]. Но возникновение языка нельзя сводить лишь к результату биологической эволюции, это будет недостаточным объяснением. Возникновение языка – и честь открытия этого принадлежит К. Марксу и Ф. Энгельсу – в большой степени является результатом начала общественного развития человека. Другие факторы играли при этом роль предпосылок и сопутствующих условий.

Следовательно, исходным пунктом для ответа на вопрос о причинах возникновения языка должно быть рассмотрение общественной функции коммуникации в первобытном обществе.

Но эта потребность не индивидуальная, данная от природы, как голод и жажда, она с самого начала носит общественный характер.

Таким образом, решающей предпосылкой для возникновения языка была общественная потребность людей что-то сообщить друг другу. Но после того, как язык сформировался, он в свою очередь превратился в могучий стимулятор развития человека, его созидательной деятельности, а тем самым и общества.

Существенной причиной возникновения языка было, следовательно, определенное общественное содержание коммуникации, а не простое, типа количественного, развитие форм коммуникации, уже имевшихся в животном мире. Однако можно предполагать существование цепочки переходов от различных форм коммуникации в животном мире вплоть до человеческой коммуникации посредством языка[69]. Первоначально коммуникация первобытных людей была тесно переплетена с их трудовой деятельностью, являясь

Лишь постепенно она начала функционально, а затем и в отношении употребляемого языка отличаться от коммуникации у животных. В условиях все более развитого труда, следствием которого становилось качественно новое отношение человека к природе, больше не годилась первоначальная форма коммуникации, ограничивавшаяся еще в основном простым выражением эмоций. Коммуникация требовала нового средства, которое бы делало возможными обобщения, умственное освоение действительности, а также регулирование, планирование и координирование все более усложняющейся деятельности. Из этой необходимости постепенно и вырос язык.

Но развитие новой формы языковой коммуникации означает одновременно и ее высвобождение из непосредственной связи с трудовой деятельностью, ее превращение в специфический, самостоятельный вид деятельности, в коммуникативную деятельность.

К основным признакам марксистско-ленинского подхода, безусловно, относится утверждение о том, что языковая коммуникация носит характер деятельности, и понимание языка как специфического инструмента в этой деятельности. Почему так важно акцентировать характер деятельности? В последнее время очень много (и не только у нас) говорят о коммуникативной деятельности и коммуникативном поведении, так что оказались несколько в тени основные причины, по которым эти понятия стали центральными составляющими марксистско-ленинской концепции языка. Часто также полагают, что подчеркивание характера деятельности не несет в себе ничего нового, являясь не чем иным, как переформулировкой известного противопоставления языка и речи, принятого в языкознании главным образом благодаря Соссюру, так что, пожалуй, можно говорить просто о перенесении акцента с одного члена этой пары на другой. При таком подходе, однако, игнорируется существо проблемы. Правильное понимание языковой коммуникации как деятельности очень мало связано с противопоставлением языка и речи. Это, скорее, попытка представить коммуникацию и язык в их общественной взаимозависимости.

Эта взаимозависимость начинается с возникновения языка «из процесса труда и вместе с трудом». В чем суть этой взаимозависимости? Она заключается в том, что постепенно коммуникация перестает быть производством и восприятием звуковых сигналов в процессе труда, а все больше превращается в коммуникацию для труда[72]. Коммуникация для труда предполагает наличие в трудовой деятельности определенных предпосылок, когда коммуникация становится необходима. К таким предпосылкам обычно относят коллективный характер человеческого труда, который побуждает людей к коммуникации. Но наличием одной лишь этой предпосылки не объясняется особенность человеческой коммуникации, потому что совместная деятельность была и в стаде животных. Решающее значение здесь имел, пожалуй, переход к специфически человеческой трудовой деятельности, то есть к деятельности с использованием орудий труда, которую нужно планировать, поскольку продукта ее к началу деятельности еще нет и поэтому его надо заранее мысленно представить себе в целях регулирования деятельности. Для этого необходимо такое преобразование сознания, при котором продукт воспроизводится мысленно, которое, таким образом, позволяет человеку «осознать» продукт независимо от его фактического существования, производить над ним «мысленно» операции. На этой основе возникает человеческое сознание[73]. Преобразование вещей и свойств в мыслительные содержания происходит, однако, с помощью формирующихся языковых знаков. В этом также одно из свидетельств того, что психическое отражение с самого начала носит общественный характер (ведь в отражении участвуют знаки, принятые между людьми при коммуникации), что оно осуществляется и взаимопередается в коллективе, что оно облекается во все более сложные формы познания и становится важным вспомогательным средством в регулировании и дальнейшем развертывании трудовой деятельности.

В свою очередь во взаимодействии психического отражения и коммуникации заложена основа для их постепенного высвобождения из непосредственной зависимости от трудовой деятельности. Коммуникация уже не просто сопутствует труду, она приобретает свою собственную функцию. Особенно характерной становится для коммуникации ее тесная связь с развивающейся и тоже получающей самостоятельность именно посредством языка умственной деятельностью. Связь становится такой тесной, что коммуникативную деятельность следует рассматривать как особую форму умственной деятельности, получившей внешнее выражение, но в то же время и как условие для дальнейшего развития умственной деятельности вообще. Поэтому мы не можем противопоставлять умственную деятельность коммуникативной или провозглашать самостоятельность последней. Лишь на том уровне, на котором мы дифференцируем конкретные виды деятельности по их функциям и механизмам, мы можем выделять коммуникативную деятельность из других видов умственной деятельности и исследовать, каким образом отдельные виды, актуализируясь, переходят друг в друга и сопутствуют друг другу. На этом уровне коммуникативная деятельность обладает особыми признаками, которые отличают ее от других видов деятельности. Ее можно определить как вид деятельности, отличительный признак которой заключается в операциях по производству и восприятию языковых знаков. В отношении практической деятельности коммуникация выполняет функцию планирования и регулирования, в отношении других видов умственной деятельности – функцию придания им самостоятельности (отдельности[74]) и тем самым объективизации и обобщения.

Несмотря на достигнутое в ходе исторического развития отделение от труда, коммуникативная деятельность остается тесно связанной с трудом и предметно-практической деятельностью вообще. Условия и потребности труда определяют – частично непосредственно, частично опосредованно, – чтó люди должны сказать друг другу, кому они должны что-то сообщить и какие цели и интересы они при этом преследуют. Но наряду с этой общей обусловленностью имеется также специфическая связь, которая вовлекает коммуникативную деятельность в осуществление и планирование труда и любой конкретной предметно-практической деятельности. Это обусловлено тесной взаимосвязью умственной и коммуникативной деятельности и возможностью коллективного участия в труде, вытекающей из перехода от умственной к коммуникативной деятельности. Как только возникла необходимость в коллективном планировании, координировании, оценке или контроле предметно-практической деятельности (то есть в умственных действиях, связанных с коммуникацией), с этого момента умственная деятельность вливается в коммуникативную, оставаясь, правда, в общих рамках конкретной предметно-практической деятельности. Все же связь коммуникативной деятельности с трудом носит иной характер, чем ее связь с умственной деятельностью. Умственная и коммуникативная деятельность могут непосредственно переходить одна в другую. Переход же от коммуникативной деятельности к труду и обратно возможен лишь опосредованно, через прохождение нескольких промежуточных ступеней умственной деятельности.

Чем же особенно ценно для нас признание намеченных здесь взаимосвязей? Различные конкретные виды деятельности связаны в жизни человека воедино многообразными узами, они взаимообусловлены и переходят друг в друга. Они служат прежде всего достижению определенных частных целей, подчиняющихся главным задачам, вызванным определенными – гармонирующими или же противоречивыми – мотивами деятельности. В этом всегда находят свое выражение, часто многократно опосредованным образом, общественные отношения. Коммуникативная деятельность всего лишь один из аспектов этой совокупности видов деятельности. Если мы хотим выяснить природу стратегии коммуникации и коммуникативной предсказуемости[75] или причины воздействия языковых знаков, мы не сможем сделать этого в отрыве от анализа совокупности человеческой деятельности. Добавим также, что общественная природа языка до тех пор останется нам недоступной, пока мы будем продолжать рассматривать общество как существующее наряду с языком и вне языка. Общественная природа заложена в языке. Отсюда вытекает необходимость изучать внутренние отношения между языком и другими общественными явлениями. Но это означает не что иное, как необходимость анализа общественных условий, в которых язык употребляется при коммуникации людьми, объединенными в коллективе. При этом употребление языка находится в совершенно специфическом отношении к другим видам деятельности, и именно на этом отношении строится определяющая общественная детерминированность.

Особое значение тезиса о характере деятельности языковой коммуникации, как мы здесь обрисовали его смысл с позиций марксизма-ленинизма, состоит, таким образом, в том, что с этих позиций можно правильно понять общественный характер языка и коммуникации. На основе тезиса о характере деятельности языковой коммуникации можно не только уточнить или переформулировать содержание многих центральных понятий языковой теории, сделать их одной из составляющих марксистско-ленинской теории языка, этот тезис может стать также нашим могучим помощником в идеологической борьбе.

Тот факт, что вопросы языковой коммуникации и общественной функции языка выдвигаются во многих странах на передний план языковедческих исследований, не свидетельствует обязательно об одинаковых или схожих потребностях общественных систем, некоторые из которых прямо противоположны. Это отвечает также определенной внутренней логике развития науки: после того как очень многие языковеды десятилетиями исследовали язык как самостоятельную знаковую систему и вопрос об общественном характере языка был исключен из «собственно» исследовательской области, постепенно сложилось мнение, что такой подход заключает науку в слишком тесные рамки. Это мнение, сформировавшись, было везде примерно одинаковым, как и осознание необходимости выйти за пределы отдельных мыслительных схем, в особенности относящихся к структурализму и частично к генеративной грамматике. Областями, из которых пришли новые идеи и импульсы и которые уже сложились как самостоятельные, были социология, психология, социальная психология, семиотика и др. Помимо этого, ученые, если взглянуть в мировом масштабе, опирались на различные частные теории, иногда на марксистские, большей же частью на немарксистские. В результате появилось много новых теоретических построений, хотя и имеющих определенную схожесть в используемой терминологии и согласующихся между собой в некоторых аргументах и гипотезах, но в целом очень разнородных и исходящих из разных теоретических и мировоззренческих посылок и выражающих разные классовые позиции.

Так, в последнее время говорят о наблюдаемом в международном масштабе повышенном интересе к социолингвистике. Такой интерес, в смысле вышеизложенного, безусловно, имеется, и это можно считать прогрессом постольку, поскольку тем самым общественный характер языка перестает быть второстепенной проблемой. Но это не означает, что каждое отдельное социолингвистическое течение или даже большинство из них прогрессивны или способствуют развитию марксистско-ленинской теории языка. Здесь уместно напомнить, например, о реформе преподавания родного языка, проведенной в некоторых капиталистических странах в соответствии с теорией о специфическом для каждой социальной группы языковом коде. Согласно этой теории, существует проблема языковых барьеров, для преодоления которых предлагаются различные меры. Эта теория основывается на скороспелом обобщении единичных наблюдений, и ее общественная функция состоит в том, чтобы отвлечь внимание от классового характера политики в области образования в капиталистическом государстве. Эта теория создает иллюзию, будто меры по поощрению языкового развития и установление новых критериев в оценке коммуникативно-языковых успехов учеников способны обеспечить действительное равенство возможностей. В этой теории социальная демагогия СПГ (Социалистическая партия Германии. – Прим. перев.) черпает «научную» аргументацию; если же на нее будут опираться прогрессивные силы, то она, будучи научно несостоятельной, может дискредитировать добросовестный труд.

В многочисленных работах, появившихся в последнее время в ФРГ, все большую роль играют также такие понятия, как «коммуникация» и «коммуникативное поведение». С нашей концепцией эти работы часто сходны только употреблением именно этих или им подобных обозначений. Это относится, например, к теории «коммуникативной компетенции», которую предлагает Хабермас[76]. Его основная ошибка состоит в том, что, противопоставляя коммуникативное поведение, с одной стороны, речи, а с другой – действиям с использованием орудий труда, он разрывает детерминирующую взаимосвязь. Это приводит его, среди прочего, к выводу, что в «речевом акте» что-то создается, что якобы имеются конституирующие диалог прагматические универсалии и что можно представить себе идеальную речевую ситуацию, характеризуемую структурными признаками возможных ситуаций. Критикуя эти и подобные концепции, часто имеющие сугубо идеологическое назначение, невозможно занять правильную позицию, если не представлять себе четко основные положения марксистско-ленинской концепции языка.

Какое же место занимает язык в рамках коммуникативной деятельности? Что он, собственно, такое, если свойство быть знаковой системой есть лишь один из его аспектов? Ближе всего к истине два ответа: язык есть, как написано в «Немецкой идеологии»,

и язык есть средство или инструмент коммуникации и мышления. Не противоречат ли в некоторой степени эти ответы друг другу? Они противоречат друг другу только в том случае, если рассматривать их изолированно, а не как суждения о двух сторонах одного и того же предмета.

Человеческое сознание невозможно без языка, без знаковых значений и без операций над этими знаками. Лишь посредством языковых знаков возможно фиксировать содержание сознания, то есть оторваться от предметов объективной реальности и тем самым достичь нового качества психического отражения. Язык заключает в себе возможность выражать предметы, не перенимая при этом их материальных свойств. Таким образом, мыслительные содержания могут быть в любой степени осмыслены и, будучи привязаны к знакам, также восприняты и «переданы». А.Н. Леонтьев говорит о двояком существовании значений: для человека они существуют, с одной стороны, как независимые от его сознания объекты, а с другой стороны, они существуют в деятельности конкретных людей[78]. Этот второй аспект есть не что иное, как практическое, действительное, а следовательно, деятельное сознание, которое также доступно восприятию вследствие его прикрепленности к языковым знакам; в этом проявляется характер деятельности языка. Иногда раздаются замечания насчет того, что в цитате из «Немецкой идеологии» должно, собственно, значиться не «язык», а «речь»[79]. Мы же считаем, что такое уточнение не требуется, если исходить из того, что язык имеет различные формы существования и что «речь» тоже не показывает однозначно, подразумевается ли здесь процесс или продукт деятельности.

Язык является постольку инструментом или средством, поскольку он служит носителем сознания и опосредствует переход сознания в деятельность, умственную вообще и коммуникативную в частности. Когда мы характеризуем язык как инструмент или средство, то такому определению, конечно, присущи черты образного сравнения, имеющего, однако, глубокий смысл. В стремлении определить общественную природу человеческого сознания и подвести материалистическую базу под объяснение исторического и индивидуального развития сознания Л.С. Выготский разработал теорию, согласно которой все высшие психические процессы опосредованы употреблением знаков[80]. Характерным признаком человеческого труда является применение орудий. В умственной же деятельности, которая тесно связана с трудом, создана и, несмотря на всю свою самостоятельность, коренным образом определяется трудом, находит применение другой вид «орудий» – языковые знаки.

Мысль об употреблении орудий привела к тезису об опосредованном характере всякой человеческой деятельности: труд опосредован орудиями (в собственном смысле), умственная деятельность – языковыми знаками. Оба вида «употребления орудий» влекут за собой изменение структуры деятельности, которое образует основу для появления качественно высших форм поведения. С сознательного употребления орудий и их изготовления человеческая деятельность начинает отличаться от животной. С употреблением же языковых знаков становится возможным планирование и регулирование как индивидуальной, так и совместной деятельности. Ведь употребление знаков позволяет не только использовать непосредственно данные естественные условия и сигнализировать об их наличии (как в коммуникации у животных), но также использовать накопленный общественной практикой и обобщенный опыт независимо от наличия определенных внешних условий. Своей теорией об опосредованном характере человеческой деятельности, особенно об опосредовании умственной деятельности знаковым употреблением, Л.С. Выготский дал ключ к объяснению того, кáк общественный опыт направляет деятельность человека.

Однако из понимания языка как инструмента не следует, что язык – это внешнее средство, существующее исключительно в форме воспринимаемых, звуковых или графических, знаков. Это лишь одно из его проявлений: язык предстает перед нами как доступный восприятию результат продуктивной коммуникативной деятельности. Это справедливо и тогда, когда речь идет о метакоммуникации, то есть когда с помощью языка воссоздается научная модель языка (например, в учебной грамматике). Язык метакоммуникации также представляет собой нечто существующее вне нашего сознания. Однако, с другой стороны, язык существует и как явление человеческого сознания, как связь образов знаков с совершенно определенными другими образами, как связь, которая создавалась в процессе коммуникативной деятельности и которая укрепляется в течение всей жизненной практики. Возможность такой связи обусловлена свойством языка быть как чувственно воспринимаемым явлением вне нашего сознания, так и частью нашего сознания. При рассмотрении языка всегда надо учитывать его двойственный характер. Именно эта двойственность образует основу тех механизмов, посредством которых нечто «входит в сознание», а мыслительные содержания становятся воспринимаемыми и поддающимися передаче. В этом и заключается сущность опосредующей функции языка. Таким образом, «средство», применяемое в языковой коммуникации, – это не изолированно существующая система языковых знаков, а, скорее, определенная организация сознания, которая сложилась на основе знакового употребления и которая в процессе коммуникации постоянно воспроизводится и благодаря этому также постоянно изменяется и развивается. Такая концепция языка противостоит как неопозитивистским попыткам ограничить язык его внешним проявлением, так и всякой мистификации его внутренней формы.

Периодически вспыхивают дискуссии о функциях языка. Довольно единодушно мнение о том, что языку свойственны и коммуникативная и познавательная функции. Меньше единодушия наблюдается во взглядах на взаимоотношение обеих функций. Иногда в особом выделении коммуникативной функции видят опасность недооценки познавательной функции. Конечно, эти функции не идентичны, тем не менее речь здесь идет лишь о различных углах зрения, под которыми рассматривается функционирование языка в жизни человека. Без языка нет человеческого сознания, а без коммуникативного употребления языка невозможно познание; с другой же стороны, в коммуникации всегда используются результаты познания. Поэтому в принципе важно не столько размежевать функции, сколько правильно определить место языка внутри коммуникативной деятельности и его отношение к другим видам умственной деятельности.

Как любой продукт человеческой деятельности, язык в абстракции тоже можно отделить от его создателей и процессов его создания и преобразования. Но возможность такого мысленного отделения не следует обращать в реальность. В пренебрежении этим различием часто кроется причина мнимых противоречий или неверных выводов. Лингвист имеет дело с языком прежде всего в форме текстов. Но специфические качества текстов заключаются не столько в их зримой форме, сколько, и главным образом, в том, что в них нечто сообщается и что они должны быть поняты. Поэтому лингвиста не так интересуют внешние качества текстов, как прежде всего скрытые взаимопереходы между мыслительными содержаниями и чувственно воспринимаемыми рядами знаков, составляющими то, что принято называть разными уровнями языковой системы и ее иерархическим строением, иными словами, то, что в принципе и делает язык инструментом. Это такой инструмент, который приспособлен к неисчерпаемости умственной и коммуникативной деятельности, функционирует во все новых и новых ситуациях и способен представлять развивающееся познание человека. Можно утверждать, что такие уровни и переходы существуют в человеческом сознании, то есть обладают психической реальностью (хотя мы вообще очень мало знаем об этой реальности). Но они существуют также и в форме результатов отражения, полученных в процессе научного языковедческого познания, которое, как известно, весьма часто строит свои абстракции на основе языка, существующего в форме текстов. Часто усматривают прямую связь между полученными таким путем понятиями и психической обусловленностью. В этом заключалась вопреки всем отрицающим заверениям одна из ошибок генеративной грамматики. Так или иначе, но тот факт, что язык проявляется в различных формах, создает затруднения на пути его познания.

Необходимо объяснить, почему мы, с одной стороны, можем говорить, что слово имеет определенное значение, которое указывается в словарях и которое развивается исторически, то есть в течение больших промежутков времени, а с другой стороны, различные люди употребляют и понимают одно и то же слово часто совершенно по-разному, причем в конце разговора начинают понимать его, возможно, совсем иначе, чем в начале, не переставая, однако, понимать друг друга. Предположение, что надындивидуальное значение «нарушается» индивидуальными факторами, вряд ли служит приемлемым объяснением. Правильнее будет сослаться, во-первых, на значение в его независимой форме, представляющее собой абстракцию, которая возникает в первую очередь в процессе сравнительного анализа текстов. Во-вторых, следует указать, что значение – это составная часть человеческого сознания в том виде, как это значение реализуется в конкретной деятельности[81]. Очевидно, что между содержанием обоих этих утверждений имеется диалектическая взаимосвязь. Но мы можем лишь потому опираться на понимание значения как абстракции, что значение реально существует в головах людей, что оно есть важнейшая составная часть человеческого сознания[82].

Значение – это, безусловно, комплексное понятие, поэтому можно с уверенностью сказать, что оно состоит из компонентов. В лингвистике разработаны различные методики выявления этих компонентов. В принципе эти методики исходят либо из реализации значений в текстах, либо из существования значений в сознании (например, в разнообразных тестах на ассоциации). Безусловно, между тем и другим и здесь существует взаимосвязь. Но не следует полагать, что и в сознании компоненты располагаются в той же последовательности и так же отдельно друг от друга, как они расставлены, например, в словарях (в которых они особо сгруппированы в определенных практических целях). Психологическую структуру значения лучше себе представлять как ассоциативную структуру[83]. Для многих вопросов различение этих двух форм существования языка, возможно, несущественно. Но оно становится важным, когда мы говорим о функционировании языковых знаков, о взаимосвязи между понятийными и непонятийными компонентами словарного значения или об отношении между значимостью, эмоциями и словарным значением. Здесь мы встречаемся в первую очередь с суждениями о языке как о проявлении сознания. Поэтому мы не можем использовать понятия, которые были выработаны совсем в другой связи, не рискуя прийти к ошибочным выводам и недопустимым упрощениям.

В заключение вернемся к нашему исходному вопросу: позволяют ли высказанные здесь соображения дать такое определение языка, в котором бы в краткой форме нашла свое выражение марксистско-ленинская концепция языка? В принципе это, пожалуй, возможно, но потребовалось бы преодолеть столько препятствий, что успех такой попытки заранее представляется сомнительным. Основное препятствие заключается в следующем: до сих пор нет определения, о котором можно было бы утверждать, что оно вмещает в себя и обобщает все основные положения марксизма-ленинизма о языке; а это может быть, разумеется, лишь коллективный труд, который осуществим на более поздней стадии разработки марксистско-ленинской языковой теории.

Но возможен и другой вывод: мы не должны смотреть на марксистско-ленинскую концепцию языка как на законченную, окончательно сформулированную теорию. Она служит, скорее, ориентиром для правильного подхода к языку и помогает видеть в различных специфических аспектах выражение взаимосвязанного целого. По этой причине данная концепция обладает познавательной направленностью и в то же время идеологической функцией. Основной идеей марксистско-ленинской концепции языка является положение Ф. Энгельса о возникновении языка «из процесса труда и вместе с трудом». Отсюда следует тезис о деятельном характере языковой коммуникации и об отнесении языка к коммуникативной и тем самым умственной деятельности. Такой подход позволяет лучше разграничивать различные уровни и формы проявления языка.

Правильное толкование сути марксистско-ленинской концепции языка подразумевает также понимание того, что в настоящее время существует еще очень много вопросов, на которые нельзя дать вполне удовлетворительный ответ. В связи с этим любое определение элементов, относящихся к марксистско-ленинской концепции языка, следует понимать лишь как один из этапов процесса. То, что сегодня нам кажется убедительным, может в обозримом будущем уступить место более адекватной формулировке. Но прежде нужно провести множество эмпирических исследований. При этом в меньшей мере имеется в виду обычно желательное углубление уже познанного; в большинстве случаев при исследовании внутренних взаимоотношений языка, языковой коммуникации и общества приходится вступать в неизведанную область также и в методическом плане, и оказывается, что наиболее интересные проблемы все чаще встречаются в тех разделах науки, которые лингвистика традиционно относит к пограничным областям (например, к психолингвистике). Для исследователя это создает трудности особого рода, при преодолении которых решающим фактором и в то же время важной предпосылкой являются марксистско-ленинская направленность исследования и стремление к постоянному совершенствованию марксистско-ленинской концепции языка.

[84]

Имеется немало высказываний – верных и ошибочных, существенных и тривиальных – по поводу взаимоотношений языковых и общественных явлений и процессов. Именно сегодня, когда строительство развитого социалистического общества должно рассматриваться в тесной связи с активизацией процессов сознания, когда через посредство языка должен быть достигнут наибольший общественный эффект, систематизированное значение доминирующих отношений и влияющих факторов оказывается более необходимым, чем когда-либо. Требование формирования достоверных представлений в данном вопросе вытекает не только из задач совершенствования нашего социалистического общественного строя. С возрастающей идеологической агрессивностью империализма и состоящей у него на службе армии манипуляторов общественным мнением увеличивается необходимость борьбы против общественного злоупотребления языком[85]. Именно массовая коммуникация дает возможность империализму беззастенчиво использовать казалось бы вполне естественную активную роль языка в общественной жизни любым способом и в любом направлении. Материалистическая теория о действительных зависимостях между языком и обществом отвечает сегодня актуальнейшим запросам общественной практики. Эта теория должна заострить наше наступательное оружие в международной классовой борьбе и воспрепятствовать врагу нападать на нее, используя средства языка[86]. Наряду с неотложными задачами, выдвигаемыми общественной практикой, имеются еще смежные научные проблемы, разрешение которых тесно связано с первыми. Имеется в виду статус комплекса «язык – общество» в системе лингвистики. С позиций языкознания мы постоянно приходим к констатациям, которые частью описательно, а частью в форме объяснений связывают языковое и общественное, например в истории языка, языковой прагматике или стилистике. Однако мы не в состоянии четко определить, какое место в науке должны занять эти научные данные, определить так, как мы это делаем с утверждениями, относящимися к фонетике, грамматике и – в последнее время – к семантике[87]. Это относится как к лингвистическому исследованию, так и к обучению. Более того, постоянно возникают сомнения, имеем ли мы при этом, строго говоря, дело с утверждениями из области языкознания. Опаснее всего рассматривать эти в общем разрозненные высказывания о языке и обществе как принципиально менее точные и передоверять изложение и обобщение этого материала представителям буржуазной лингвистики или даже псевдолингвистики, какой, например, является общая семантика (General Semantics) в США[88].

Для теоретического обоснования социолингвистической постановки вопроса необходимо прежде всего разрешить несколько научно-методологических проблем, которые здесь будут только намечены за неимением возможности предложить сейчас достаточно ясное решение[89]. Существует ли вообще необходимая для создания какой-либо научной теории единая область исследования? Здесь заложен также и вопрос: не бывает ли часто так, что под комплексом проблем «язык – общество» в одном случае подразумеваются высказывания о языке, а в другом – об обществе? Это смешение затрудняет построение строгой теории на базе предшествующего комплекса знаний[90]. С этим тесно связано предъявляемое к каждой научной теории требование логической взаимозависимости абстракций, касающихся отношения «язык – общество». В чем же заключается необходимая взаимосвязь, «единство» теории «язык – общество»?[91] И наконец, что представляют собой основополагающие и производные категории создаваемой теоретической системы?

Отправной точкой для марксистского решения этих проблем является материалистическое положение о том, что систематика теории взаимосвязей между языком и обществом является опосредованным следствием особенностей системы объекта, отражением которого и становится теория.

Однако одной этой отправной точки недостаточно, поскольку конкретная структура системы познания ни в коем случае не зависит непосредственно от соответствующей предметной области и не может быть механически к ней привязана.

Так, вполне вероятно, что рассматриваемая нами предметная область может быть достаточно полно описана в терминах теории об обществе. Тогда язык, как общественное явление, занимает свое место в системе социальных категорий наряду со способом производства, производственными отношениями и т.д. Тогда язык является некоторой категорией среди прочих и зависит от них. Тогда он является однозначно выводимым из общественных структур. В этом случае вся предметная область «язык – общество» была бы определена (в несколько утрированной формулировке) в социологических терминах. Например, какая-либо общественная группа могла бы быть охарактеризована (помимо других первичных социологических факторов) определенными языковыми признаками или, соответственно, привычками.

Однако существует возможность охватить ту же предметную область, и столь же достоверно, иными средствами, а не системой социологических категорий. Например, мы можем исследовать языковые явления как таковые с точки зрения их общественной обусловленности. В этом случае мы расположим систему языка иным, правда тоже социально мотивированным образом, но уже с однозначно лингвистической терминологией. Мы даем определение языковому на фоне общественного. До этого мы подразделяли общественное, то есть неязыковое, по языковым критериям. При этом могут быть описаны и объяснены одни и те же предметные сущности. Обе теоретические исходные концепции естественно взаимодополняются, то есть они комплементарны. Они представляют собой две стороны или два аспекта одного и того же вопроса, а именно области исследования «язык – общество». Они совместно образуют социолингвистику.

В принципе языковые полюса функции R(A, B), где A – общество, B – язык, можно обнаружить на всех уровнях языковой системы; это значит, что звуки, грамматические структуры, слова могут становиться узловыми точками общественных отношений. Решающим для социологического формирования понятий является то, что определенные языковые явления могут быть описаны и объяснены только с учетом общественных факторов.

Для контраста приведем обратный пример из несоциолингвистической области: дефиниции грамматических категорий, таких, как число, падеж, род, не нуждаются в социологическом обосновании. Их содержание определяется их положением в синхронной системе грамматики языка (мы сознательно абстрагируемся здесь от исторических взаимосвязей). Например, английское предложение Не is not coming («Он не придет») не указывает на особое социальное происхождение или оценку. Иначе обстоит дело с Не ainʼt coming[92]. Или: He is going to write a letter («Он собирается написать письмо») по сравнению с He gonna write а letter. Или сравним структуры meines Bruders Tasche, die Tasche meines Bruders («сумка моего брата») и die Tasche von meinem Bruder, meinem Bruder seine Tasche (букв. «сумка от моего брата, моему брату его сумка»). Подобные примеры приводились в проходившей несколько лет назад дискуссии о так называемом «U-English» и «Non-U-English» («upper class English» – язык высшего класса и «non-upper class English» – язык прочих слоев общества)[93]. Такие отжившие обозначения Бонна для ГДР, как Zone («зона») и Mitteldeutschland («Средняя Германия»), обнаруживают социальную подоплеку так же, как и «Берлин» в отношении Западного Берлина и соответственно западных секторов Берлина. Обозначения вроде Atomvertrag («атомный договор» или «договор о нераспространении») несут общественный заряд, социальную оценку в качестве основного компонента значения. Например, за обозначением «атомный договор» скрывается намерение изобразить «договор о нераспространении ядерного оружия» в качестве акта, тормозящего использование атомной энергии и в мирных целях. Таким образом, в какой-то мере при частом чтении и восприятии на слух оппозиция Бонна по отношению к этому договору должна на первый взгляд казаться обоснованной. Определенное отношение к вопросу оказывается лингвистически закодированным. Следовательно, Atomvertrag – это не просто экономящий время синоним для «договора о запрещении ядерного оружия» («Atomsperrvertrag» или «Vertrag über Nichtverbreitung von Atomwaffen»), – синоним, сформированный по правилам словообразования немецкого языка (хотя могло бы быть и так!); его денотат, правда, тот же, но его смысловое значение иное. Таким образом, семантика слова может быть описана и объяснена только с учетом идеологии лица, его употребляющего[94].

Нет надобности подчеркивать, что подобная социальная «начинка» встречается довольно часто. При этом очевидно, что не только реакция, враги прогресса, империалистический мир получают выражение в языке.

Разумеется, язык используется – и не только в наше время – в целях прогресса, борьбы за мир и социализм. Достаточно вспомнить литературное мастерство Маркса и Энгельса или то, с каким блеском применял оружие языка Ленин[95].

Механизм, функции, возможности и опасности социолингвистических ассоциаций – вот что должно интересовать нас, лингвистов, и о чем мы должны информировать нелингвистов, в частности пропагандистов и агитаторов. В краткой формулировке вопрос стоит о системности социолингвистических фактов и отношений.

Если исходить из того, что структурный характер языка оказался в центре внимания лингвистов – особенно под влиянием де Соссюра, – то необходимо добавить, что при этом в первую очередь имелась в виду так называемая микроязыковая или же внутриязыковая область, в которой была обнаружена система. В первую очередь фонологические и грамматические (морфологические и синтаксические) структуры открыли исследователю языковых систем свою взаимосвязь и относительную значимость в формально едином целом языка. В последнее время удается постепенно уяснить себе структурность семантических компонентов.

Примечательно, что значительная часть успехов, которые может записать в свой актив структурная лингвистика, достигнута благодаря сосредоточению внимания на области микролингвистики при абстрагировании от «внешних», «контекстных», «экстралингвистических», или «макролингвистических», факторов. При моделировании языковой компетенции генеративная грамматика предполагает наличие «сведущего говорящего», который в своем инварианте представляет всю языковую общность. Социальные факторы при этом не учитываются[96]. Поэтому структурной лингвистике, как правило, справедливо ставилось в упрек, что она рассматривает язык в застывшем состоянии, игнорируя его историческое и социальное многообразие. Хотя теоретическая абсолютизация этой стороны языка приводит к идеализму, этот аспект все же существует. Он обеспечивает взаимопонимание, несмотря на наличие вариантности у носителей языка и их групп внутри некоторой языковой общности. Это один из полюсов языка как диалектического явления. Относительная, то есть рассматриваемая синхронно, инвариантность «langue» столь же необходима для коммуникации, как неизбежна многовариантность «parole» в конкретном речевом акте.

Тем самым диалектическая связь между «langue» и «parole», между системой и ее применением оказывается выраженной лишь наполовину. Если бы о реализации системы в процессе коммуникации нечего было более сказать, то предмет социолингвистики действительно был бы, согласно определению, чем-то единичным, несистемным, индивидуальным. Между тем человек, принадлежащий к какому-либо обществу, классу, группе и т.д., овладевает языком не произвольным специфическим образом (хотя и это не исключается). В социально обусловленных вариантах отражается в большей степени социолингвистическая компетенция в качестве парного дополнения к упоминавшейся лингвистической компетенции[97]. Именно эта социолингвистическая компетенция распространяется на способность понимать и употреблять социально окрашенные варианты. Вместе с тем становится ясно, что социолингвистика не должна ограничиваться охватом и описанием социальных вариантов языка. На основании этой инвентаризации социолингвистика исследует эффективность системы или соответственно систем социальных вариантов в коммуникации. При этом социолингвистика учитывает социологические предпосылки существования и развития социальных вариантов языка. Как результат наличия двух относительных полюсов – «общественные потребности» и «языковые возможности» – появляется затем социолингвистическое «поле». О его основной структуре можно сказать следующее: любое языковое высказывание содержит, помимо семантического содержания, относящегося к описываемому образцу, также социальные индикаторы, отражающие принадлежность говорящего к определенной общественной группе.

Как было показано выше, этот социальный отпечаток может оказаться столь общепринятым, что будет идентичен с нормами употребления определенного языка, с литературными нормами национального языка (то есть со стандартом). Принадлежность индивидуума к какой-либо языковой общности является, следовательно, первым основным фактом социолингвистики. Поэтому нормы письменного языка являются также социолингвистическими нормами. Они образуют как бы каркас социолингвистики. Общее определение, согласно которому исходной точкой социолингвистики должны быть социальные варианты, справедливо, конечно, и здесь. Письменный язык (литературная норма национального языка) является, следовательно, вариантом по отношению к другим литературным или же общенародным языкам. Вся проблематика образования и установления общеязыковой нормы, общественная стандартизация – если отвлечься от аспекта лингвистической географии, – является предметом исследования социолингвистики[98].

Исследование билингвизма и диглоссии в индивидуальном и национальном масштабе также может быть признано темой социолингвистики[99]. Все проблемы взаимного влияния национальных языков под воздействием общественных факторов оказываются в основе своей относящимися к кругу вопросов социолингвистики. Сюда же следует отнести и такое понятие, как международный язык. Так называемая «борьба языков» также имеет социальные корни. В этой связи достаточно упомянуть махинации в фашистской Германии и манипуляции с чувствами носителей немецкого языка за пределами ее первоначальных границ.

Совсем иначе, хотя и в рамках рассматриваемых общих взаимосвязей, выглядит языковая проблема в таких многонациональных государствах, как Индия, или в некоторых недавно образовавшихся национальных государствах[100]. В этих государствах, сбросивших с себя колониальный гнет, обычно не только еще отсутствует экономическая независимость, но и весьма далеко до языкового единства, более того, там на длительное время неизбежен компромисс с языком прежней метрополии (обычно английским или французским). Но релевантность этой проблематики как раз становится очевидной из следующего примера. Дело отнюдь не в том, что употребление английского языка в качестве официального языка в Западной Африке будто бы является лишь мерой для обеспечения «экономических контактов» (то есть преодоления языковых барьеров между отдельными племенами и народами, которые некогда в интересах колониальной эксплуатации были разделены в ходе переговоров за зеленым столом в Лондоне, Париже и других метрополиях). Вместе с употреблением, например, английского языка в Гане и Нигерии или французского в Гвинее и Мали в качестве языка администрации, системы народного образования и других центральных общественных сфер так или иначе продолжается влияние институтов и образа мышления колониальных угнетателей. В этом смысле старая идеология оказывает свое воздействие через посредство языка. Классическое определение этому явлению дал в свое время Маркс:

Конечно, это все что угодно, только не механический процесс. Несомненно, между идеологией и играющим активную роль языком существует подлинное взаимодействие, а не «словесное членение действительности» («einsträngiges Worten der Welt») и тем более не доминирующее влияние так называемой «языковой картины мира», как это изображают идеалистические концепции Вайсгербера или Уорфа[102].

Употребление языка прежних колониальных господ не означает само собой подразумевающееся подчинение их классово обусловленному мировоззрению. В результате непрерывного воздействия идеологии собственной страны происходит все ширящееся освобождение языка от идеологических пут прошлого. В деталях этот процесс еще не был основательно исследован, не была показана его принципиальная важность для марксистской социолингвистики. Едва ли нужно особо подчеркивать, что знание действительных взаимосвязей имело бы огромное практическое значение для политики в области языка в молодых национальных государствах. Поскольку мы концентрируем свое внимание на основных чертах предмета и основных понятиях социолингвистики, то в качестве второго основного факта социолингвистики следует назвать социальные варианты языка, существующие в рамках общинных, областных и национальных стандартных языков. Ясно, что здесь речь идет о диапазоне областей исследования, простирающемся от «социальных диалектов» внутри общего языка «вниз», вплоть до идиолекта более или менее социально типичного носителя языка.

Какие возможности представляются для упорядочения и классификации этой комплексной и сложной системы взаимосвязей? Прежде всего необходимо подчеркнуть, что было бы недопустимым упрощением ставить общественные варианты языка и их группировки в простое соответствие общественным группам. Проблема общественных вариантов внутри общего языка носит двоякий характер.

С одной стороны, отклонения, встречающиеся на всех микролингвистических уровнях, могут быть объединены в «социальный диалект». Тогда из отдельных отклонений возникает новая норма, являющаяся репрезентативной для определенной социальной группы. Конечно, в таком «социальном диалекте» не все социально обусловлено. Выделяются главным образом некоторые характерные особенности – например, в произношении и словоупотреблении, – которые заметны на фоне социально индифферентного языкового массива. Определенные типы произношения, отклоняющаяся от литературного языка реализация фонем, определенные лексические средства, как, например, специальные термины и специальные значения, на основании специфики и частотности их употребления могут быть сведены в единое целое, характерное для определенной группы.

С другой стороны, не все социолингвистические варианты могут быть однозначно отнесены к тем или иным группам носителей языка. Их социальная обусловленность базируется на какой-либо социально особенно релевантной коммуникативной ситуации, то есть ситуации, в которой в данный момент находят свое отражение особые общественные интересы и потребности.

Объединение таких вариантов в «социальный диалект» представляется, однако, невозможным. Варианты второго типа, не относящиеся к каким-либо социальным слоям, соответствуют зато определенным ролям, которые могут играть носители языка различного социального происхождения, преследуя конкретные общественные цели. Эти ситуации, создающие социолингвистическое многообразие, представляют собой повседневное общение, официальные сообщения, научные работы, публикации в прессе, выступления по радио и телевидению и т.д. В свою очередь разнородные причины и обстоятельства могут порождать непринужденные, фамильярные, вульгарные, небрежные, возвышенные, нейтрально-информативные, вычурные, напыщенные формы выражения мыслей. Сюда же можно отнести выбор письменной или устной формы коммуникации[103]. Между тем из приведенных примеров становится ясно, что здесь имеет место пересечение или параллель со стилистическими явлениями. Это также вполне понятно, если учесть, что стиль, в самом общем определении, есть способ употребления языка с определенными общественными целями в определенных ситуациях[104]. Тем самым стилистика получает социолингвистическое обоснование или – в более осторожной формулировке – социолингвистический аспект. Здесь нам вновь открывается доступ к ранее введенному понятию социолингвистической компетенции. «Социолектные» и коммуникативно-ситуационные варианты являются не только индикаторами, указывающими на носителя языка и условия коммуникации. В них – то есть в их конкретном употреблении – совершается перешифровка сообщения в общепринятые, эффективные в коммуникативном отношении кодовые единицы. Выбирается, можно сказать, соответствующий «канал», гарантирующий «доставку» информации адресату.

Отсюда, далее, следует, что общепринятое не является единообразным в языковом отношении. Разнохарактерность общественных целей требует языкового многообразия.

Таким образом, мы выявили три области исследования, входящие в компетенцию социолингвистики:

1) литературная норма национального языка (стандарт);

2) «социальный диалект» и

3) ситуативный вариант[105].

Все вместе они образуют социолингвистический дифференциал[106]. Попутно обнаружилось, что все три формы реализации, с одной стороны, являются типичным выражением и кристаллизацией общественных взаимосвязей, а с другой стороны, вызваны общественными интересами.

Наше рассмотрение носило сугубо синхронический характер. При диахронической, то есть исторической, постановке вопроса можно ожидать, что в названных социолингвистических вариантах дадут о себе знать и приобретут вес конкретные потребности развивающегося общества и его ступеней. Следовательно, социолингвистика в диахронии должна была бы оказаться в состоянии выявить точки соприкосновения, намечающиеся при переходе общественного в языковое[107].

Следует, кстати, отметить, что в этом случае речь идет в первую очередь не о содержании, передаваемом в процессе коммуникации, то есть не о семантике, а о прагматических побочных явлениях коммуникации. С понятием прагматики мы затрагиваем еще одно ключевое понятие социолингвистики, которое одновременно напоминает о том, что социолингвистическая постановка вопроса оставляет открытым доступ для других дисциплин, в частности для марксистской семиотики. Приведем краткую и весьма упрощенную формулировку: общественно обусловленные языковые варианты являются дистинктивными признаками прагматики. Прагматика, являясь прежде всего одной из областей семиотики и тем самым общей теории знаков, еще нуждается в социолингвистической интерпретации, чтобы приобрести лингвистическую релевантность. Прагматическое отношение З/П (знак / потребитель знака) вообще становится доступным с позиций лингвистики, если в акте коммуникации оно будет переведено в языковые единицы[108].

Но тут возникает чрезвычайно сложная проблема. Мы проиллюстрируем ее на примере того, чем в марксистском понимании является «лживый язык» буржуазии. Процитируем строки из «Немецкой идеологии», которые можно отнести также и к совершающимся ныне в широком масштабе империалистическим манипуляциям общественным мнением.

Такие понятия, как «свобода», «демократия», «права человека», «самоопределение» и другие, которые зарождающаяся буржуазия противопоставляла феодальному общественному строю как вехи, действительно знаменовавшие прогресс, давно превратились в «labels» – ярлыки, этикетки, которые существовавшие классовые отношения лишили содержания. Таким образом, вскрываемая социолингвистикой «зависимость между языком и буржуазными отношениями»[110] состоит в апологетике языка. Так, в джунглях буржуазной прессы можно детально проследить, какой инфляции подверглись высокие понятия времен процветания буржуазии, превратившись в средство вуалирования действительных классовых отношений. Механизм и практическое осуществление этой направленной языковой политики составляют область интересов социолингвиста. Его интересуют методы, используемые фабрикаторами общественного мнения. Семантическая сторона вопроса, как ни важна она в общественной реальности, составляет для него (пусть и реальный) лишь фон. Употребление уже, можно сказать, окостеневших обозначений в целях сохранения противного общественным интересам социального строя представляет собой прагматическую акцию, которая требует социолингвистической интерпретации. Значение слова «свободный», например, в излюбленном выражении империалистической пропаганды «свободный мир» не идентично с энгельсовским понятием свободы из его теории необходимости. Следует ли считать, что перед нами лишь двузначность полисемантичного слова, два омонима, или правильнее было бы говорить с позиций социолингвистики о двух общественных вариантах одного словарного значения?

Если проанализировать всю сеть обозначений, употребляемых буржуазией для поддержания и восхваления своего классового господства, то можно получить определенный портрет буржуазной идеологии, своего рода спектр буржуазного сознания. Однако «лучи этого спектра» (если продолжить этот образ) в какой-то мере нейтрализуются «собирательной линзой» общенародного языка. Тот же самый язык, например немецкий, отражает идеологию рабочего класса и, в частности, его боевого авангарда – партии. Социолингвистика должна установить, в какой мере буржуазия и рабочий класс говорят на одном «языке» и в какой мере этот язык для них различен. При этом социолингвистика может использовать прагматическую постановку вопроса, направленную на исследование того, чтó оба основных класса «делают из одного и того же языка». Сквозь общенародный язык просвечивают различные «идеологические спектры». Это может стать исходной точкой для обширной программы исследований. На основе марксистско-ленинской теории развития общества должны быть выявлены и систематизированы классово обусловленные особенности употребления языка. Таким путем может быть исследовано как противоречие между реальным общественным положением и базирующимся на нем сознанием, с одной стороны, и искажающей факты языковой оболочкой – с другой, так и соответствие прогрессивных общественных отношений и интересов наиболее эффективному языковому выражению. Правда, могут иметь место и должны быть исследованы также две обратные ситуации. Так, например, апологетика может выступать в прекрасном языковом оформлении, в то время как прогрессивные идеи могут скрываться за весьма скудным словесным арсеналом.

Следовательно, не существует прямой зависимости между требованием определенной исторической ситуации и его реализацией в успешной языковой коммуникации. Если мы говорили выше о социальных вариантах «в рамках» и «вне рамок» общенародного языка как о двух основных явлениях, рассматриваемых социолингвистикой, то теперь, обращаясь к функциям этих вариантов, мы переходим к следующему тематическому комплексу социолингвистики. Мы хотели бы здесь особо отметить роль языка как инструмента «социального воздействия»[111]. Конечно, это понятие намного шире и включает в себя не только социальные варианты. Но при осуществлении языкового воздействия – при помощи средств массовой информации или при межличностных контактах, официальных сообщениях, посредством художественной литературы – возникают релевантные для социолингвистики узловые пункты или точки приложения сил, через которые прокладывают себе путь как (пассивное) понимание, так и (активное) взаимопонимание. Это могут быть, например, так называемые ключевые слова[112], равно как и общественно значимый акцент. Практически и социальные варианты в процессе коммуникативного воздействия постоянно подвергаются «перезарядке», усиливаются, отвергаются и, конечно, прежде всего создаются заново.

Проследим комплекс обозначений, связанных с 3-й реформой высшей школы, как он отразился в постановлениях, публикациях, радио, прессе и в первую очередь в повседневных разговорах в самих институтах и университетах. Здесь преобладают такие выражения, как, например,

· «всестороннее укрепление Германской Демократической Республики»,

· «осуществление научно-технического прогресса / научно-технической революции»,

· «тесная взаимосвязь науки, экономики и общественной жизни»,

· «наука как непосредственная производительная сила»,

· «концентрация»,

· «создание крупных научно-исследовательских центров»,

· «социалистический коллективный труд»,

· «классовое воспитание»,

· «единство научной работы и преподавания»,

· «научно-эффективный учебный процесс»,

· «новая по содержанию и методике организация учебного процесса»,

· «повышение квалификации»,

· «управление, планирование и организация системы высшего образования»,

· «новое качество руководства»,

· «современная организация науки»,

· «новая фаза социалистической политики в области высшего образования»

· и (в качестве противоположного полюса) «западногерманская политика в области науки и образования на службе монополистического капитала».

Это перечисление можно было бы продолжить или распространить на другие области (например, «развитие социалистической демократии», «вклад в дело осуществления нашей социалистической Конституции»).

Во всех этих терминах нашел свое отражение решающий аспект социальной действительности. Он обратился в лозунги, потому что развитое социалистическое общество повелительно требует оптимальной организации системы высшего образования и всего научного потенциала. Для выполнения стоящих перед университетами существенно возросших задач и для отыскания наиболее эффективных путей возникли выражения, которые в свою очередь оказывали обратное воздействие и вкупе с положением вещей порождали новые мысленные ассоциации. Причем для нашего социалистического общества характерно сознательное объединение научных, экономических и политических требований. Это находит свое отчетливое отражение в терминологии. Тем самым вышеприведенный комплекс обозначений становится решающим идеологическим средством обращения к народным массам, способным их заинтересовать и мобилизовать.

Весьма знаменательно, что постановление Политбюро ЦК СЕПГ «Дальнейшее развитие марксистско-ленинских общественных наук в ГДР»[113] провозглашает это взаимопроникновение и сочетание общественных потребностей и языковых форм основным объектом исследования языкознания. Согласно этому, при строительстве развитого социалистического общества возникают

В дело разработки также упомянутой в решении центральной и узловой темы «Основные вопросы общественной эффективности языка»[115] именно социолингвистике предстоит сделать особо весомый вклад.

Следует, однако, спросить, достаточна ли выработанная нами система категорий, чтобы исследовать эффективность языка в нашем социалистическом обществе? Опираясь на введенное нами понятие социальных вариантов, которое мы до сих пор использовали в плане накопления или, в лучшем случае, классификации фактов, следует предпринять дальнейший, решающий шаг, если мы хотим вскрыть главные взаимосвязи между языком и обществом. При этом поучительным может стать развитие лингвистики последних десятилетий. Точно так же, как с введением понятий фонемы и семемы прояснились ранее не систематизированные и не изученные структурные отношения, – так же понятие идеологемы могло бы обеспечить методологический подход к введению в социолингвистику понятия релевантности. Как известно, концепция, символизируемая в структурной лингвистике окончанием -ема (прилаг. «эмический»), позволяет кратко выразить диалектику между общим и единичным или особенным, а также между закономерным и случайным. «Эмы» (например, фонемы, морфемы, лексемы, семемы) представляют собой различительные элементы, из которых строится структура языка. Они являются также интерсубъектно сличимыми инвариантами, в то время как, например, звуки по своей физической сущности или образы в сознании говорящего подвержены широкому диапазону вариаций. В соответствии с этой основной мыслью можно было бы сказать, что идеологема (возможно, будет найден более удачный термин) – это социальный инвариант, проявляющийся в языковых единицах, или, короче, лингвистический инвариант с социальной релевантностью[116].

Инвариант или соответственно систему этих инвариантов «представляет» нам марксистско-ленинское учение об обществе. Мы никогда не извлекаем их из исходного языкового материала непосредственно. Представляется важным внести в это ясность, приступая к определению понятия идеологемы. Попытки лингвистической антропологии в духе Уорфа или Вейсгербера терпят неудачу как раз из-за того, что они постулируют языковую картину мира, не имеющую реальной опоры ни в языке, ни в общественном сознании языковой общности, которой она приписывается. Понятие идеологемы представляет собой абстракцию, которая приводит к общему знаменателю то, что различно в языковом отношении, но подлежит совмещению в общественном плане. Чтобы проиллюстрировать образование и структуру идеологемы, проведем для примера следующий анализ.

Выпишем сложные существительные с составной частью Volk(s)-:

· Volksvertretung,

· Volksvertreter,

· Volkspolizei,

· Volksarmee,

· Volksbewegung,

· Volksrepublik,

· Volkseigentum,

· Volkssport,

· Volkskontrolle,

· Volkssolidarität,

· Volksverbundenheit

и другие или коллокации со словом sozialistisch:

· sozialistische Demokratie,

· sozialistischer Wettbewerd,

· sozialistisches Kollektiv,

· sozialistische Presse,

· sozialistischer Staat.

Возьмем также сочетания c Staat(s)- и staatlich:

· Staatsbürger,

· Staatsplan,

· Staatsvertrag,

· Staatsorgan,

· Staatsbewußtsein,

· Staatsverbag,

· Staatsbesuch,

· Staatsgrenze,

· staatliche Leitung,

· staatliches Amt für Warenprüfung и т.д.

«Volks-», «Staats-», «sozialistisch-» – это лексические средства, занимающие привилегированное положение в общественной коммуникации нашей республики. В этой связи могут быть далее названы

· Werktätige,

· Arbeiterklasse,

· Partei der Arbeiterklasse,

· Marxismus-Leninismus.

Это позитивные обозначения, которые вступают в новые морфологические (словообразовательные) и синтаксические (фразеологические) сочетания. Они свидетельствуют (в рамках контекста) о социалистическом характере нашего государства, которое, как сказано в нашей социалистической Конституции, «является политической организацией трудящихся». Это также термины, которые стоящая на позициях марксизма-ленинизма партия помещает на первое место в своих документах и решениях, равно как и в повседневных дискуссиях, с которыми мы часто встречаемся в печати, в радио- и телепередачах, короче, которые обладают высокой идеологической значимостью. На основании такого их положения в общественном сознании эти лексемы трансформируются в идеологемы.

Между собой идеологемы располагаются с соблюдением определенной иерархии. Если бы это было не так, мы не смогли бы объяснить использование некоторых из этих же лексем западногерманской пропагандой против ГДР. Идеологема не возникает при изолированном или произвольном употреблении определенного выражения. Слово участвует в идеологеме в силу своего положения в общей системе обозначений и оборотов речи, представляющих определенную идеологию. Его семантика в каждом отдельном случае получает дополнительную значимость. Она получает прагматическое содержание.

Отсюда следует, что одно и то же слово может в зависимости от обстоятельств принадлежать к двум совершенно различным идеологемам. Напомним здесь еще раз о слове «свобода» в устах буржуазного идеолога и в понимании социалистического политика. Решить, какая именно идеологема имеет место, можно на основании валентности или совместимости данной лексемы с другими лексемами, с одной стороны, и – на более высокой ступени – валентности соответственно принятой идеологемы по отношению к другим идеологемам. Следовательно, для понятия идеологемы характерна направленность образующей его лексемы.

Слово «красный» в выражениях «Красная Армия», «Союз красных ветеранов», «красногвардеец», «красное знамя», «красный галстук», очевидно, принадлежит к иной идеологеме, чем то же слово в выражениях «красные смутьяны», «красные банды». Слова «красное» и «красный», «красные студенты» следует классифицировать в зависимости от контекста и того, кто их произносит. Чтобы это различение могло производиться безошибочно, необходимо – как уже указывалось – однозначное введение идеологем. Например, существуют системные отношения между идеологемами политики, политэкономии, культуры, морали и т.п. Предпосылкой того, чтобы слово «красный» (то есть «коммунист») было отнесено к идеологеме «борьба против эксплуатации», а не «ниспровержение существующего строя», является одновременное сочетание выражения «борьба против эксплуатации» с идеологемой из области морали, например «достойный, похвальный образ действий».

Из этих нескольких примеров уже ясно, сколь затруднительно вообще определение идеологемы. Вновь и вновь всплывает давний вопрос: в какой мере все это имеет отношение к языку? Не углубились ли мы здесь уже в проблемы понятий, установлений, лиц и вещей? Если же это возражение будет отклонено ссылкой на языковую обусловленность исследуемого материала, то возникает более весомый в лингвистическом отношении вопрос: не имеем ли мы здесь действительно семантический предмет исследования? Иначе говоря: нельзя ли рассматривать идеологему как сочетание нескольких семем, то есть своего рода макросемему? В пользу такого подхода, казалось бы, говорит и то, что мы до сих пор для репрезентации идеологемы использовали лексемы. Ведь обычно лексемы применяют для репрезентации семем[117].

Ответ на этот вопрос, решающий для определения места социолингвистики в ряду других наук, не легок. Безусловно, идеологема имеет кое-что общее с группой семем. Отношения, необходимые общественному классу для достижения общественных целей, то есть социально значимые ситуации, могут быть описаны с точки зрения их семантической структуры, то есть содержащихся в них семем. Точно так же может быть, конечно, выражена чисто семантическими категориями социолингвистическая дифференциация, заключенная в идеологически обусловленных смысловых контрастах слов, – так, например, «коммунизм», «классовая борьба», «пролетариат» и т.д.

Однако понятие идеологемы выражает большее. Оно выявляет крупномасштабные взаимосвязи. Если в основе семантического единства лексем

· «können» – «мочь»,

· «bringen» – «принести, свершить»,

· «fähig sein» – «быть способным»,

· «zustande bringen» – «суметь» и т.д.

лежит семема

^с/können/ – «мочь»,

то идеологема

^и/sozialistisches Wirtschaftssystem/ – «социалистическая система хозяйствования»

дает, во-первых, более обширный и, во-вторых, по своей логической принадлежности несравнимо более дифференцированный набор лексем. Не следует думать, что лексемы просто в какой-то мере «однозначно» привязаны к какой-либо семеме. Вместо этого речь идет о комплексной многоступенчатой системе лексем, характеризующих в целом определенную идеологему. В этой «сети слов», например, слово «план» играет примерно ту же роль, что

· «рынок сбыта»,

· «перспективный план»,

· «хозрасчет на предприятиях»,

· «концентрация производства и кооперация»,

· «отрасли, определяющие структуру экономики»,

· «социалистические промышленные комбинаты»,

· «высокоэффективная структурная политика»,

· «рациональная организация экономики»,

· «трудящиеся как коллективные собственники»,

· «социалистическая собственность»,

· «прогнозирование»,

· «промышленные исследования»,

· «социалистическое экономическое сообщество» и др.

Идеологема ^и/социалистическая система экономики в ГДР/ примыкает к другой идеологеме – ^и/социалистическая экономическая интеграция/. В ее лексемной репрезентации представлены в числе прочих лексем

· «Совет Экономической Взаимопомощи»,

· «социалистическое экономическое сообщество»,

· «братские государства»,

· «комплексная программа (социалистической экономической интеграции)»,

· «специализация и кооперирование в области науки, развития и производства»,

· «долгосрочные межгосударственные соглашения»,

· «долгосрочные торговые договора».

Однако слово «рынок» в этом словаре находится во вполне определенной зависимости от «экономических законов», и особенно от «закона планомерного и пропорционального развития народного хозяйства», и тем самым входит в другую идеологему в качестве «рынка» в идеологеме ^и/современное индустриальное общество/ вместе с выражениями вроде

· «частная инициатива»,

· «влияние рынка»,

· «экономика свободного рынка» и т.д.

И если в последней системе также все чаще всплывает слово «планирование», то только на заднем плане, то есть так, как это лишь и возможно при монопольно-капиталистическом общественном строе. В терминологии теоретиков социалистической экономики, следовательно, в идеологеме ^и/критика государственно-монополистической экономики/ вместо «планирования» значилось бы «государственно-монополистический контроль». Понятие идеологемы должно показать, что в распоряжении говорящего всегда имеются идеологически значимые лексические структуры. Оно также выявляет, что говорящий не может поставить себя вне зависимости от классово обусловленных идеологемных построений. Более отчетливо идеологемы проступают в областях политики, экономики и т.д., то есть в сфере общественной надстройки, чем в менее насыщенном идеологией повседневном общении, связанном с общечеловеческими житейскими ситуациями. Это, однако, не должно означать, что социолингвистическое единство идеологемы осуществляется только на лексическом уровне. Скорее, речь идет как раз о том, чтобы обобщить влияние общества на язык в форме социальных вариантов, то есть, например, разработать «эмизацию» для фонетических / фонологических и грамматических (морфологических и синтаксических) социально обусловленных вариантов. Идеологема может найти свое выражение, например, в акцентуации, в определенном способе реализации фонем или вариантах интонации. Точно так же морфологические особенности и синтаксическое своеобразие вследствие их общественной значимости могут быть отнесены к идеологемам[118]. Мы вступаем тем самым в методологически неизведанную область. Но то, что с позиций микролингвистики представляется весьма проблематичным, может оказаться с позиций социолингвистики значимым и поддающимся теоретической обработке. Если говорить об области взаимоотношений между языком и обществом, то языковые компоненты этого отношения подлежат перегруппировке и не могут быть просто перенесены в том виде, как их в свое время, абстрагируясь от общественных отношений, расположила «микролингвистика».

Даже в случаях, когда лексическая сущность идеологем, казалось бы, очевидна, уместно сделать еще несколько принципиальных замечаний общего характера в отношении понятия идеологемы. Несмотря на то что идеологема вскрывает в конечном счете общественную структуру, на которую опирается язык, поскольку именно ею определяется идеологема в каждом отдельном случае, все же эти социолингвистические взаимосвязи, как это было уже проиллюстрировано выше высказыванием Маркса о языке как о «ложном сознании», не всегда можно обнаружить достаточно отчетливо. Типичным примером может служить язык влиятельных политиков в ФРГ. Так, Штраус, лидер ХДС/ХСС, возглавляя кампанию травли членов внепарламентской оппозиции, заявлял, что те ведут себя «как животные, на которых не могут распространяться законы человеческого общества». Тем самым он откровенно присоединяется к фашистским лозунгам о «людях-зверях» и «большевистских чудовищах» и прочем. Он тем самым недвусмысленно выдает себя и показывает лживость заверений своей партии о том, что у нее якобы нет ничего общего с нацистами. Именно эта партия уже давно занимается воскрешением пресловутых нацистских формул вроде «продаться дьяволу», «большевики», «коммуна». С другой стороны, у ХДС есть ряд лозунгов, имеющих целью втереться в доверие к рабочему классу. Так, можно прочитать о

· «социальном партнерстве»,

· «совместном принятии решений»,

· «согласованных действиях»,

· «проверенном временем сотрудничестве»,

· «социальном мире при обеспечении занятости» и т.п.

Официальная терминология правительства в Бонне, которая теперь, правда, открыто говорит о ГДР, но, с другой стороны, указывает на «национальную общность обоих германских государств», связанных якобы «особыми внутринемецкими отношениями» и «объединяющими узами немецкого языка», обращается к идеологемам времен расцвета буржуазных отношений. Перед нами попытка распространить на ГДР систему понятий старой, буржуазной немецкой нации в том виде, в каком она сейчас продолжает существовать в империалистической ФРГ в условиях господства государственно-монополистической системы. Тем самым хотят использовать реквизит понятий и обозначений, более не согласующихся с историческим развитием (ср. «ложное сознание»), но сохранивших свое традиционно позитивное смысловое и эмоциональное содержание, для того чтобы отвлечь внимание от реального процесса образования на территории ГДР социалистической нации.

Объективный процесс отграничения социалистического немецкого национального государства от империалистической Федеративной республики, который, в частности, находит свое выражение в новых обозначениях, и прежде всего в новых значениях слов немецкого языка на территории ГДР, становится объектом дискредитации со стороны наших врагов, как противоречащий «национальному единству», то есть «антинациональный».

Эти языковые формулы представляют собой своего рода «национальное затушевывание», в действительности относящееся только к сохранившейся буржуазной нации. Они становятся оружием в арсенале классового врага. В немецком языке, то есть в его идеологически релевантных значениях, которые могут быть отнесены к идеологемам, отражается идеологическая классовая борьба. С помощью таких средств массовой информации, как пресса, радио и телевидение, все вновь и вновь муссируется вопрос о «единстве нации», «братьях и сестрах по обе стороны межзональной границы», во имя которых на отношения между ФРГ и ГДР не может якобы распространяться международное право и ради которых третьи государства не должны признавать ГДР. Тем самым преследуется цель маскировки языковыми средствами монопольно-капиталистической системы и ее националистических амбиций. Для «просвещенных» методов так называемой «новой восточной политики» характерно то, что более не говорят и не пишут о ликвидации социализма и реставрации капитализма. Вместо этого пропагандируется звучащий на словах весьма привлекательно «демократический социализм».

Таким образом, практика коммуникации в обществе учит, что общественные силы нельзя привязывать к той или иной идеологеме, что они могут делать выбор между обозначениями, относящимися, казалось бы, к одним и тем же идеологемам, в зависимости от коммуникативной ситуации, намерений и адресатов. И все же сосуществование обозначений, относящихся к однопорядковым или разнородным идеологемам, создает в целом некоторое единство, позволяющее произвести конкретный историко-материалистический анализ общественных классовых сил и их идеологического выражения. В этом случае идеологемы образуют – по некоторой аналогии со способом производства и производственными отношениями, хотя и не в прямой зависимости от них, – компоненты способа коммуникации данного общественного строя. В этом смысле, образно говоря, происходит соответственно переход «на другие регистры». Подобное исследование регистров представляет собой работа Виктора Клемперера о языке третьего рейха[119]. Если социолингвистика полностью разоблачает общественный строй, не останавливаясь на изучении лишь отдельных черт словоупотребления, то есть не оставаясь на поверхности, она становится острым оружием в борьбе против реакции, в какие бы одеяния та ни рядилась или сколь неприкрыто и грубо в языковом отношении она бы ни выступала.

Задачей марксистской социолингвистики должно быть систематическое выявление иерархий идеологем и одновременно показ ее прагматической направленности. Так же как в семемах могут быть выделены семантические признаки, так и идеологемы являются выражением общественных признаков. Система идеологем есть результат исторических закономерностей развития общества. Здесь становится также ясно, в сколь тесном контакте с другими общественными науками должен работать социолингвист при исследовании идеологем. Предмет исследования его науки дает основание говорить о том, что социолингвистика является пограничной дисциплиной.

Несмотря на многообещающую тему, мы сумели в данной работе рассмотреть лишь один, но, как нам кажется, весьма характерный аспект задач, стоящих перед социолингвистикой. Рассмотрение понятия идеологемы, которое было выполнено пока лишь в порядке первого приближения, должно проложить дорогу к подлинной социолингвистической «единице» (англ. unit), базирующейся на характерной для современной лингвистики абстракции (на «em»). Следует признать, что и приведенные примеры выбраны преимущественно из области лексикологии. Тем самым могло создаться впечатление, что с идеологемами перекликается лишь класс лексем. Но это всего лишь фрагмент, хотя и чрезвычайно важный, из широкой области исследований социолингвистики. Общественная обусловленность языковых явлений, как и вообще владения языком, относится не только к центральной в этом плане области словарного состава, но проявляется постоянно в большей или меньшей степени на всех лингвистических уровнях. Поэтому задачей социолингвистического исследования является, исходя из эмпирически доказанного и (в какой-то мере) поддающегося прогнозированию общественного отражения в языке, вывести теоретически релевантные основоположения о классах профилей коммуникации или стратегии коммуникации. В этом случае будет получено то, что мы хотели бы назвать социолингвистическим дифференциалом. Он охватывает системную взаимообусловленность социолингвистических пластов и социолингвистических сфер. Работа над этими понятиями относится к компетенции социолингвистики.

Вместе с этим происходит диалектическое снятие понятия социолингвистического варианта в новом, впрочем очень «изменчивом», или более привычном «понятии нормы». На основе общественной адекватности мы приходим соответственно к конкретным относительным инвариантам пластов и сфер[120] применительно к некоторому классу коммуникативных актов. Языковые переменные группируются в конкретный комплекс, который как таковой может быть сопоставлен с другими комплексами, поддающимися выделению из других ситуаций и групп.

Мы, конечно, сознаем, что толкование социолингвистической компетенции даже на основании многочисленных, но пока еще совершенно недостаточно систематизированных переменных в настоящее время едва ли осуществимо.

Но мы ставим его тем не менее на обсуждение, поскольку для формирования материалистической теории языка социолингвистическая компетенция имеет, как нам кажется, столь же большое значение, как не зависящая от социолингвистического дифференциала общеязыковая компетенция – для оценки речевых возможностей человека. Только обе «компетенции» совместно объясняют диалектику человеческого общения в обществе посредством языка.

[160]

[161]

При любом употреблении языковых знаков в процессе коммуникации, в устной речи или в письменно зафиксированном тексте, отчетливо видно противоречие, которое, как мы хотим здесь показать, является постоянно действующим, неизбежным, существенным для функционирования и развития языка диалектическим противоречием. Оно основывается на следующем.

Порожденный человеком физический феномен функционирует как «носитель» мыслительных содержаний. Когда люди говорят или пишут, они намеренно и по определенным правилам производят колебания воздуха или изменяют условия отражения света на некоторой поверхности, каковые лингвист может с помощью своих знаний и методов определить как репрезентацию последовательностей фонем или графем, а владеющий языком «понимает» спонтанно; но чисто эмпирически эти колебания воздуха и изменения в отражении света кажутся вначале не чем иным, как комплексами акустических или оптических раздражений у слушателя или читателя, а также осязательных раздражений у говорящего или пишущего. Тем не менее посредством этих раздражений происходит передача мыслительных содержаний от человека к человеку. В принципе можно говорить о нейрофизиологическом субстрате этих раздражений, которые, однако, по своему содержанию не могут считаться физическими феноменами. Это психические явления, идеальные образы предметов, свойств, отношений и обстоятельств действительности.

Через посредство акустических или оптических раздражений слушатель или читатель получает в виде сообщений мысли или отраженные чувства говорящего или пишущего, которые начинают воздействовать на его собственные мысли и чувства, а через них часто и на его действия. На основании такого воздействия знака говорят о том, что знаку свойственна связь и даже единство между означающим и означаемым. Знак не может представлять собой лишь один физический феномен. Без привязки к мыслительному содержанию знак не обладал бы релевантностью для мышления и поведения слушателя или читателя. Мы не понимаем высказывания на иностранных языках, если наряду с их звуковым или письменным образом не можем воспринять и ту область явлений действительности и мышления, к которым относятся элементы высказываний (это понимание может основываться либо на знании мыслительного коррелята, либо на возможности однозначного определения данной области). Мы часто даже не воспринимаем отчетливо звуковую или письменную форму, потому что нам неизвестен принцип ее построения, ее фонемная или графемная, морфемная и синтаксическая структура, которая обусловлена связями чувственно воспринимаемых явлений с мыслительными коррелятами и которая остается для нас потоком трудно воспроизводимых звуков или их комплексов или последовательностью непривычных и трудно воспроизводимых букв. Часто слушатель или читатель рад уже тому, что на основе своего прежнего опыта общения с носителями другого языка или знакомства с их формой высказываний он узнает в подобной звуковой или графической последовательности репрезентацию определенного иностранного языка. Для обозначения сторон заключенного в знаке отношения употребляют разные термины. Но в любом многообразии терминов подчеркивается то обстоятельство, что в каждом эксплицитном знаке имеются две стороны, объединенные в единое целое, а именно в знак[162]. Тем самым под знаком имплицитно или эксплицитно понимают единство противоположностей между физическим, явно материальным, характерным для процесса коммуникации и идеальным компонентом. По отношению к способу его выражения знак физически осязаем, по отношению же к тому, что им выражается, – идеален.

Однако уже в процессе коммуникации это соотношение еще более усложняется, если рассматривать его детально. Ведь в действительности слушатель или читатель – в дальнейшем реципиент (Empfänger) – получает в виде сообщения от говорящего или пишущего – в дальнейшем коммуникатора (Sender) – не что иное, как физический феномен, комплекс раздражений – в дальнейшем сигнал. Содержание сознания поступает к реципиенту не прямо, а вызывается у него посредством воспринимаемого сигнала[163]. Это происходит и может происходить лишь потому, что в его сознании – тем же или похожим образом, что и в сознании коммуникатора, – в процессе усвоения языка установилась связь между представляющимися релевантными, повторяющимися признаками фонемной или графемной структуры и определенными элементами мышления, принадлежащими к обобщенным образам упомянутых выше предметов, свойств, отношений и обстоятельств действительности, а также их идеальным отражением. Мы еще убедимся в том, что подобные связи служат основой для существования и функционирования «языка» и что – с точки зрения именно функции языка – знак обнаруживает и другие противоположные свойства.

Строго говоря, в наших рассуждениях содержится также констатация, что при актуализации процесса коммуникации, во время передачи знака, его физическая сторона, сигнал, связана с двумя (или несколькими) содержаниями сознания – коммуникатора и реципиента (-тов), – которые не обязательно должны полностью совпадать. Иногда здесь могут обнаруживаться значительные расхождения в отношении как внешних, так и внутренних характеристик содержания сознания. Это чересчур легко забывает специалист, стоящий на позициях теории информации, идеализируя «общий запас знаков».

В зависимости от обстоятельств и от отношения партнеров по коммуникации к существующим общественным условиям и мнениям доминируют каждый раз разные объединенные в сознании признаки реальных предметов. Каждый человек выступает как производитель и как потребитель знакового отношения (выразителем которого является сигнал) и как представитель по крайней мере одной социально-исторически детерминированной группы. Решающее влияние на отношения между социальными группами, которые могут принимать самые разные конкретные формы, оказывают в конечном счете классовые отношения. Звуковой комплекс крестьянин обозначает в одном случае (первоначально) класс частных владельцев сравнительно небольших земельных участков, которые каждый обрабатывает самостоятельно, или с помощью своей семьи, или нескольких батраков для собственной выгоды. В другом случае это слово обозначает класс членов сельскохозяйственного производственного кооператива, которые сообща трудятся в специализированных бригадах по методам, схожим с промышленными. Это слово, следовательно, вызывает у партнеров по коммуникации различные, далеко не идентичные классовые представления, которые объединяет лишь то общее, что они относятся к людям, занятым в сельском хозяйстве. Но даже если оба партнера по коммуникации будут иметь в виду только кооперированного крестьянина и говорить исключительно об объективных вещах, как, например: «Крестьяне сельскохозяйственных кооперативов начинают сообща готовиться к весенним работам», то слово «крестьянин» будет иметь для гражданина социалистического государства иное значение, чем для сторонника капитализма. Для одного кооперативный способ труда означает условие освобождения трудового крестьянства в союзе с рабочим классом от материальной и духовной отсталости. Для другого такой способ труда знаменует собой ликвидацию мнимой независимости и частной собственности, то есть основного признака, на который опирается его исходное классовое сознание[164].

Таким образом, наряду с фактором объединения знак содержит также и фактор разделения:

1) Знак находится между коммуникатором и реципиентом, которые каждый раз формируют значимость знака в акте коммуникации. Намерение коммуникатора вызвать коммуникативный эффект может быть реализовано только в сознании реципиента.

2) Взаимосвязь между сигналом и сознанием и даже сам способ существования выражаемого сигналом содержания сознания дискретны.

Кр = коммуникатор,

Пк = процесс коммуникации,

Рт = реципиент,

а = сигнал,

Сс = содержание сознания.

Единство сигнала и содержания сознания, существующее у коммуникатора, разрывается в момент выхода сигнала в процессе коммуникации; вновь оно восстанавливается лишь в сознании реципиента. То содержание сознания, которое соответствует поданному при коммуникации сигналу, существует только как поделенное между коммуникатором и реципиентом. В случае, если оно воспринимается в целом одинаково, содержание сознания является надындивидуальным, общественным феноменом, формой существования общественного сознания, только заключенной в индивидуальные формы.

1.4.

Проведенные немногочисленные исследования показали, что языковой знак при каждой его актуализации в процессе коммуникации в речи или тексте обнаруживает противоположные, зависящие от различных соотносимых систем стороны, которые при одностороннем рассмотрении понятийно исключают друг друга. В знаке каждый раз оказываются объединены физическое и идеальное, единство и различие сторон, непрерывность и дискретность их взаимосвязи. Это единство противоположных сторон основывается на условиях существования знака и обоих его компонентов. Сигнал был бы бессмысленным шумом или беспорядочными каракулями, если бы он не выражал содержание сознания. Последнее в свою очередь не было бы коммуникативно, и, поскольку составляющие его обобщения, несмотря на все индивидуальные модификации, по своей природе общественно выработаны и детерминированы, оно не могло бы существовать вне связи с взаимопонятными сигналами. Знак как целое состоит в конечном счете только во взаимосвязи обеих сторон, в их способности вызывать каждый раз соответственно одна другую. Объединяя заключенные в знаке противоречия, физический, ощутимо материальный сигнал обеспечивает единство знака.

2.1.

Обе стороны знака связаны друг с другом особой формой взаимного соответствия, которую мы предварительно назовем, как это принято, на основе ее общественного генезиса и обусловленности конвенцией. Но при этом мы имеем в виду, за исключением особых случаев, не произвольное соглашение, а историческую, постепенно закрепившуюся связь, возникшую в ходе общественной практики[165].

2.2.

На синхронном срезе определенного языкового состояния вся масса заложенных в знаке связей представляется как нечто застывшее, преемственное и непреложное. По своим результатам конвенция проявляется как некоторое состояние, имеющее, однако, относительный характер. Вследствие зависимости от коммуникации конвенции свойственны некоторая внутренняя нестабильность и изменчивость, так как отдельные коммуникативные процессы вызываются беспрерывным движением и постоянным совершенствованием материальной и духовной жизни общества, что никогда не происходит в совершенно одинаковых условиях. В поле зрения оказываются все новые аспекты обсуждаемых предметов и ситуаций. В результате практической преобразующей деятельности общества в ее материальной и идеальной сферах постоянно возникают новые предметы и ситуации. Кроме того, каждый человек, усваивая язык, в какой-то степени повторяет динамику того процесса, в результате которого образовалась существующая конвенция. Он как бы сам устанавливает существующие языковые связи, постепенно усваивая таким способом все те правила, которые необходимо соблюдать при употреблении сигналов в ответ на явления действительности.

Конвенция, лежащая в основе языкового знака, включает в себя уже с самого начала противоречивые элементы. Она опирается в качестве предпосылки на соответствие между тем, что имеет в виду коммуникатор, и тем, что понимает реципиент, между намерением и эффектом его реализации в процессе коммуникации. Та значимость, которую имеют темы коммуникации для отдельного человека, и их релевантность для коллектива людей также являются неотъемлемыми составными частями конвенции как необходимо взаимосвязанные противоположные полюса. Поскольку конвенция при каждом употреблении знака нуждается в новом подтверждении и каждый человек в своем онтогенезе как бы заново создает ее, конвенция объединяет свойства процесса и свойства состояния, динамический и статический моменты. Но несмотря на это противоречие, конвенция обеспечивает единство знака и служит базисом для взаимодействия между семантической и несемантической сторонами языка.

3.1.

В то время когда признаки явлений действительности и мышления (которые в связи с предметно-практической и теоретической деятельностью получают коммуникативное выражение) абстрагируются в результате человеческого познания от своих носителей, объединяются в зависимости от практических целей коллектива и прочно связываются с определенными сигналами, в знаках языка возникают референты значения.

В процессе формирования референтов значения и их передачи во время коммуникативного акта сигналы являются инструментом, необходимым для абстрагирования и обобщения выражаемых признаков, а также для выражения образовавшихся в связи с этим комплексов признаков[166]. Сигналы и соответственно их закрепленные в сознании инвариантные характеристики являются для мышления теми общими признаками в их предметном и целостном виде, которые фактически выступают как индивидуальные свойства многочисленных конкретных предметов действительности. В этом наглядно проявляется диалектическое единство объединяемых конвенцией компонентов знака.

Согласно определению, референт значения зависит от наличия сигнала. Он представляет собой обусловленную структурой языка, то есть в особенности сетью отношений между сигналами и результатами отражающего мышления, особую форму проявления того, что мы до сих пор называли просто мыслительным содержанием. Референт значения основывается на конвенциональном соответствии, устанавливающемся в процессе коммуникации между сигналом или его инвариантными признаками и абстрагированными в ходе человеческого познания признаками материальных и идеальных предметов и ситуаций, и является результатом этого соответствия.

3.2.

Важная роль, которую играет сигнал в образовании, существовании и передаче референтов значения, побуждает нас из переменчивой и обратимой системы взаимосвязей, какой является конвенция, выделить одностороннюю, необратимую связь, которая направлена от сигнала на соподчиненный ему комплекс признаков. Назовем эту связь более узкой реляцией значения, под которой мы понимаем связь сигнала (или комплекса сигналов) с зависимым от него референтом значения:

(1) P₁(a, Рф)

[P₁ = реляция значения 1,

а = сигнал,

Рф = референт.]

Давая такое определение, мы пока что оставляем без внимания положение сигнала между партнерами по коммуникации и описываем реляцию значения как чисто внутреннее языковое отношение. Но при этом мы будем иметь в виду, что в действительности чисто внутренних языковых отношений не существует. Все языковые отношения всегда заключены в общественные отношения между людьми, связанными в процессе своей совместной предметно-практической и теоретической деятельности также коммуникативно. Следовательно, необходимо расширенное определение реляции значения, которую в широком смысле мы можем определить как некоторое специфическое редуцирование понятия языковой конвенции, выражающееся в конкретном сигнале. Следовательно, реляция значения – это заключенная в отдельном конкретном знаке общественная конвенция о применении определенного сигнала в связи с определенными абстрагированными признаками объектов реальности и мышления, которые объединены в сознании[167].

(2) К(Р₂(Кр, Рт(Р₃(а, П(О)))),

Р₂(Рт, Кр(Р₃(а, П(О))))).

[К = конвенция,

Р = реляция значения,

Кр = коммуникатор,

Рт = реципиент,

П(О) = признаки объекта].

При этом П(О) является конкретизацией Рф в (1) и означает признаки объекта. Основной несущей реляцией в исключительно сложной, если рассматривать детально, структуре реляций выступает общественное отношение между людьми, которые могут поочередно являться коммуникаторами и реципиентами, производящими и воспринимающими знак партнерами по коммуникации.

Базисом для формирования и существования более узкой реляции значения (1) является общественное отношение между людьми. Если продолжить анализ выражения (2), то все отчетливее видно, что при рассмотрении реляции значения в широком смысле налицо иерархический комплекс отношений, которые связывают сигнал с партнерами по коммуникации, с мысленными образами объектов их коммуникации, то есть с референтами значения, с предметной тематикой объектов коммуникации и, наконец, с другими сигналами и их связями[168]. Взятая в целом реляция значения есть реляционная структура, в которой

а) конвенция между принадлежащими к одной языковой общности коммуникаторами и реципиентами о применении определенных сигналов в связи с определенными признаками объектов представляет собой основную реляцию:

(3) К(Р₂(Кр, Рт, X), Р′₂(Рт, Кр, X)).

Эта реляция включает в себя в качестве одного из референтов

б) отношение определенного сигнала к определенному комплексу абстрагированных признаков:

(4) Р₃(а, П(О)).

Пока подставим его вместо X в (3). Выше мы записали это отношение в (1):

Р₁(а, Рф)

и охарактеризовали как реляцию значения в более узком смысле. Если для упрощения опустить отношение между признаками и объектами, то из (4) вытекает также

в) отношение сигнала к объектам, признакам которых он соответствует:

(5) Р₄(а, О).

На основе этого отношения сигнал может также употребляться для обозначения индивидуальных объектов. В именах собственных эта реляция обозначения полностью заменяет реляцию значения. Более узкая реляция значения (1) связана далее через исходный сигнал и через референт значения, на который она направлена,

г) отношениями компенсации с более узкими реляциями значения в других знаках:

(6) Р₅((а, Рф), а^а, Рф^а) … (аⁿ, Рфⁿ).

Эти отношения носят не только синтагматический, но и парадигматический характер. Знаки взаимно дополняют и обусловливают друг друга не только вследствие их связанности в высказывании. На основе рифм, ассонанса и аллитерации, а также принадлежности к одинаковым морфологическим или синтаксическим классам знаковый состав языка складывается, как известно, в определенную структуру в морфологическом аспекте и в плане сигналов. Образование этой структуры возможно благодаря тому, что на той же основе из сигналов выделяются совокупности элементов, которые благодаря общности форм связаны друг с другом теснее, чем с другими элементами[169]. Отношения инклюзии и импликации, синонимии и антонимии, пертинентности, отнесенности к семантическим полям и грамматическим категориям тесно связывают друг с другом референты значения перекрестными зависимостями[170].

3.3.

Посредством терминологической дифференциации между реляцией значения и референтом значения мы стремимся уяснить себе диалектическое противоречие, которое свойственно самим семантическим комплементам сигналов и которое не всегда удается обнаружить вследствие нерелевантного употребления слова «значение».

(1) В связи с постановкой вопроса о том, какими, собственно, возможностями обладает языковая коммуникация, какие ей должны сопутствовать общественные и структурно-лингвистические условия, реляционный характер значения выдвигается на передний план. Реляционная структура конвенции и взаимосвязи (взаимосвязей) придает значению упорядоченный характер. Реляцию значения можно рассматривать как некое предписание, регламентирующее взаимосвязи. Так, если имеется определенный сигнал, который должен реализоваться в коммуникации, то этот сигнал связывается с определенным референтом значения на основе конвенции в ее применении к определенным объектам и с учетом взаимоотношений с общественным партнером, а также с другими сигналами. Следовательно, значение может быть описано как общественно значимое правило соединения сигнала с соответствующим комплексом абстрагированных признаков. Значение придает знаку относительную стабильность. Как правило, значение является отражением в сознании реальной общественной ситуации. В качестве базиса оно включает идеальное отражение и мысленное относительное закрепление условий употребления реальных сигналов в общественной коммуникации. Как отражение общественного характера коммуникативных потребностей и элементарного условия их удовлетворения, возможности повторить и воспроизвести коммуникативные действия, правило включает в себя также нормативный, предписывающий момент, который обеспечивает наличие необходимых инвариантов в функционировании знака.

(2) При рассмотрении же того, что конкретно сообщают друг другу партнеры в процессе коммуникации, на передний план выступает референт значения. Коммуникативное намерение коммуникатора распространяется на определенный, детерминированный направлением предметно-практической и теоретической деятельности комплекс признаков, связанных с реальными и идеальными объектами, потенциальными объектами коммуникации. Коммуникативный эффект, достигаемый в восприятии реципиента, зависит от того, удалось ли вызвать в его сознании соответствующий комплекс признаков. Правда, в отношении содержания и объема комплекса, действительно пригодного для передачи в процессе коммуникации, как коммуникатор, так и реципиент направляются в их коммуникативных действиях структурой языка, которая является результатом общественной, исторической конвенции. Но при этом внимание партнеров по коммуникации сосредоточено в процессе коммуникации не на сети внутриязыковых структурных отношений, определяющих содержание и объем референтов значения, а на имеющихся в их распоряжении потенциальных объектах их коммуникации, которые можно передавать от сознания к сознанию, на самих референтах значения. В этом аспекте значение выступает не как структурное языковое отношение, а как функциональный элемент, привязанный к сигналам.

3.4.

Отношения сигнала к его референту значения и отношение сигнала к объектам диалектически связаны. Единство обоих отношений обеспечивается референтом значения, который, с одной стороны, является отражением более узкой реляции значения, ср.:

(1) Р₁(а, Рф), или (4) Р₃(а, П(О)),

с другой стороны, референт значения может рассматриваться как некоторый комплекс абстрагированных признаков объектов или отражение возникающей в процессе общественного познания реляции абстрагирования, если провести аналогию между понятием отражения из теории множеств и теории познания. Эта аналогия не должна, однако, приводить к смешению существенных качественных характеристик:

А(П(О), П′)

[П′ = абстрагированный (-ые) признак (-и)].

В качестве комплекса абстрагированных признаков референт значения содержит активные условия, предопределяющие пассивную область объектов, охватываемых данным сигналом. Привязанность сигнала к самому объекту, которая актуализируется при обозначении конкретных объектов именем нарицательным, присуща комплексу признаков в сознании говорящих, то есть референту значения[171].

4.1.

В связи с многократным упоминанием понятия «язык» мы уже начали переходить на иной уровень рассмотрения языковых знаков.

Под конвенцией в узком смысле слова, имея в виду ее содержание, мы понимаем единство реляции значения и обозначения. В свете этого понимания выделяется также такой аспект конвенции, который, невзирая на упоминавшуюся внутреннюю противоречивость, может умозрительно рассматриваться как сравнительно независимый от актуального употребления знака. Множество имеющихся отдельных закрепившихся конвенций образует целую систему взаимосвязей, соединяющих сигналы с референтами значений. В основе каждого процесса коммуникации, каждого речевого акта и акта восприятия речи или текста лежит некоторый вид взаимосвязи, целая структура необходимых соответствий, система правил, которая определяет взаимоотношения между двумя сторонами знака. Таким путем программируется принадлежность того или иного сигнала определенному мыслительному содержанию, и наоборот. Эту систему правил соответствий в ее совокупности мы называем языком.

Само собой разумеется, что к системе языка мы также относим элементы отдельных реляций взаимосвязей, сигналы и фиксируемые ими референты значения. Но эту систему нельзя рассматривать как статичную и замкнутую в себе, просто как упорядоченный набор устойчивых парных единств, которые по мере надобности используются для употребления в речи. Будучи элементом коммуникативной деятельности, язык может считаться, если рассматривать его под определенным абстрактным углом зрения[172], скорее, находящимся в мозгу человека аппаратом, который на базе иерархии правил постоянно воссоздает заново и актуализирует сигналы и референты значения вместе с сетью взаимосвязей между ними в ответ на внутренний или внешний коммуникативный стимул. Язык имеет характер процесса, являясь динамической системой, которая превращает процессы сознания во внешне воспринимаемые процессы коммуникации, и наоборот. Следовательно, язык, который уже можно определить как общественно сформированную систему правил и норм, как составную часть сознания, может функционировать в качестве

«практического, существующего и для других людей и тем самым существующего также и для меня самого, действительного сознания»[173]

и в качестве

«непосредственной действительности мысли»[174].

Язык является формой, с помощью которой идеальное содержание сознания может вновь материализоваться в целях его общественной взаимопередачи и объективизации.

4.2.

Будучи посредником между этими двумя полюсами, сам язык обусловлен тождеством противоположности, связывающим данные полюса. Это тождество противоположности переносится на каждый элемент языка.

4.3.

Несмотря на то что после Ф. де Соссюра[175] язык определяется в основном как система знаков, дать дефиницию понятию знака на уровне языка совсем не простая задача. Нельзя пренебречь основным противоречием между формой существования знака в языке и знаком в процессе коммуникаций[176]. Как мы показали, природу выступающего в коммуникации знака довольно четко можно описать посредством понятий теории информации. Физический сигнал связан с нефизической по своей сущности информацией процессом кодирования. Кодирование заключается в модуляции по определенной схеме материальной среды, будь то выдыхаемый поток воздуха или соответствующие поверхности для начертания знаков. Общепринятый способ кодирования мы можем назвать языком. В связи с этим язык не только служит для осуществления какого-то одного, конкретного процесса, но в нем заложены возможности для теоретически безграничного числа повторений высказывания и для создания численно не ограниченных новых комбинаций с использованием одних и тех же коммуникативных знаков. В языке не бывает, чтобы один определенный, одноразовый сигнал был связан с определенным реализованным актом коммуникации. Напротив, независимо от конкретных процессов выражения сигналов в определенный момент времени обобщенные особые признаки множества сигналов объединены с обобщенными особыми признаками множества объектов, свойств, отношений и явлений действительности и отражающего их мышления. В языке сигнал приобретает также обобщенный характер[177]. Обе стороны языкового знака по своему содержанию идеальны[178].

Мы можем констатировать, что между знаком в процессе коммуникации и знаком языка имеется противоречие в способе существования и что в знаке языка заложено противоречие между его идеальной сущностью и его нейрофизиологическим субстратом. Эти противоречия не были бы диалектическими, если бы заключенные в них полярные противоположности взаимно не обусловливали друг друга. Так же как многократное употребление знаков в процессе коммуникации возможно только благодаря наличию знака в языке, так и его возникновение в сознании человека возможно только благодаря многократной апперцепции знаков при коммуникации. Очевидно, что без процесса обработки и накопления физиологических раздражений не было бы и нематериального содержания у обеих сторон языкового знака. Но в свою очередь этот процесс накопления был бы, вероятно, вообще невозможен, если бы в накопленных раздражениях не хранились абстракции как содержание человеческого мышления, результаты его деятельности. Подчеркивание идеального характера знака в языке означает, что все высшие формы деятельности и поведения человека имеют в сознании организующую основу и свои соответствия, которые генетически являются результатами аккумулированного отражения, трансмиссии во внутренние сферы сознания бесчисленных реальных актов деятельности и поведения. В реальной общественной коммуникативной деятельности знак вновь выступает непосредственно вместе со своим физическим, ощутимо материальным компонентом – сигналом. В конкретном мыслительном акте, содержанием которого являются операции с понятиями, участвует языковой аппарат в основных аспектах его структурно разнообразных сигнальных представлений, которые являются отражениями реальных сигналов и условий их применения. Следовательно, подчеркивание идеального характера языкового знака находится в полном соответствии с материалистической философией. Как функционально, так и генетически главное место в общественной коммуникации отводится материальному знаку.

4.4.

Существенным для определения языкового знака нам кажется то, что основа его заключается в исторически выработанном общественном отношении, диалектической связи между возникшими в ходе общественного развития обобщениями[179]. Знак языка непосредственно включен в деятельность сознания.

Однако к знаку языка возможен также идеализирующий упрощенческий подход, при котором упускаются из виду случаи неоднозначного отражения и глобальный характер языка, а сам языковой знак определяется как связанная и упорядоченная условием соответствия пара обобщений различной степени. Если мы хотим в полной мере оценить законы соответствия, определяющие существование знака языка, мы должны выйти за рамки дефиниции пары и определить знак как триаду, состоящую из пары возникших в ходе общественного развития обобщений и общественно выработанного и закрепленного правила соответствия, которое связывает эту пару в определенном порядке.

Соотносящиеся стороны знака имеют, несмотря на присущий им обобщающий характер, существенные различия, из которых вытекает асимметрия их соответствия[180]. Хотя оба компонента языкового знака могут вызывать друг друга в сознании коммуникатора (коммуникаторов) и реципиента (реципиентов), лишь сигнальное представление может быть превращено в конкретные сигналы, непосредственно доступные человеческому восприятию.

4.5.

В этом вновь проявляется диалектический характер заключенного в языковом знаке отношения. Оба обобщения, будучи элементами триады языкового знака, отражают, несмотря на общую мыслительную природу составляющих их компонентов, диалектически противоположную связь между физическим сигналом и идеальным референтом значения. Здесь вновь прослеживается взаимообусловленность и взаимоисключаемость обоих полюсов. На основе отношения соответствия оба компонента языкового знака образуют единство. Ведь их существование в качестве частей знака обусловлено только их совместным функционированием; иными словами, их связывают друг с другом условия их существования, а также общая функция. На основе единства обоих компонентов знак языка, взятый в его лингвистической изолированности, можно рассматривать как частную систему в рамках системы общественных правил, которая обеспечивает взаимопревращения процессов сознания и коммуникативных действий. Но всякое функционирование частной системы, всякая актуализация отношения между двумя его компонентами исходит всегда от одной из сторон, дифференцирует ее как вход или выход активного элемента, соотносит либо референт значения с сигнальным представлением, либо последнее с референтом значения и обеспечивает таким образом различия в характере компонентов.

4.6.

Диалектическое противоречие между знаком языка и знаком в процессе коммуникации представляет собой разновидность противоречия между языком как системой правил соответствия или правил перехода, связывающих процессы в сознании и процессы в коммуникации, с одной стороны, и самим процессом коммуникации – с другой.

Между знаком языка и знаком в процессе коммуникации существует внутренняя взаимосвязь, которая объединяет обе стороны в диалектическое единство. В каждый отрезок времени в знаке языка содержатся все основные условия для потенциального использования коммуникативного знака в целях выражения определенных явлений действительности и мышления[181]. В то же время эти условия постоянно либо подтверждаются, либо модифицируются конкретными обстоятельствами, сопутствующими применению коммуникативных знаков. В этом единстве коммуникативный знак представляет собой элемент более изменчивый и потому постоянно подрывающий единство, отрицающий его, направленный на разъединение. В результате обратного воздействия языкового знака, которое заключается главным образом в его адаптации к новым условиям применения, единство вновь восстанавливается, пока оно снова не нарушается коммуникативным знаком.

С одной стороны, эти динамические процессы в языковом знаке усложняют коммуникацию, особенно в том случае, когда отдельная личность или группа людей по какой-либо причине не хотят в ней участвовать. Еще отчетливее эти процессы в их разной направленности обнаруживаются, например, в периоды крупных общественных столкновений между антагонистическими классами. Тогда случается, что одинаково звучащие слова с одинаковой предысторией получают разное значение в языковом употреблении революционных и реакционных группировок, так как эти слова служат выражению различных интересов, а их референты значения включены в системы противоположных, враждебных мировоззрений. К этому случаю подходят стихи Б. Брехта («Песня о классовом враге»):

Слóва, чтоб сблизило нас, в мире нет. Его не найти нам с тобой никогда. Классовый враг мой ты будешь вовек, Ведь сверху вниз падают капли дождя.

Нередко бывает, что благодаря быстрому прогрессу в отдельных областях знания инновации создаются и применяются только определенными группами людей или отдельными людьми или только в специальных языках. В этой ситуации динамические процессы являются исходным моментом для генерального освоения общественными массами новых предметных областей при коммуникации. Противоположность между объединяющими и разделяющими моментами, свойственная коммуникативному знаку, отражается также и в знаке языка. Эта противоположность превращает заложенное в нем соответствие в колеблющееся, динамичное соотношение, полное внутренних диалектических противоречий[182].

[183]

[184]

Марксистско-ленинское языкознание подчеркивает тесную связь между развитием общества и развитием языка, не отрицая при этом относительной самостоятельности языка. Не следует приписывать языковой системе главенствующую роль, как это делают многие представители структурализма. Напротив, язык должен рассматриваться как диалектическое единство языковой системы и языковой деятельности[185]. Обе составные части этого единства общественно детерминированы, хотя здесь и имеют место сложные взаимосвязи. Известно, что уже Энгельс предостерегал от того, чтобы объяснять все языковые явления как следствия экономических процессов[186]. Языковая деятельность как форма социального поведения необходимо связана с предметно-практической или умственно-теоретической деятельностью. Признание этого факта влечет за собой дальнейшее расширение круга задач, стоящих перед языкознанием[187]. Так называемая чистая лингвистика, которой все еще придерживаются некоторые буржуазные языковеды, – это анахронизм. Лингвист должен изучать не только систему языка и закономерности синтагматических, парадигматических и трансформационных отношений между элементами этой системы, но также исследовать проблемы коммуникации, вопросы функционирования и воздействия языка в рамках коммуникативных общностей. По аналогии с выводами П. Зухсланда можно утверждать, что теория языковой коммуникации включает в себя теорию языковой системы[188].

Расширение изучаемого предмета ставит языкознание перед лицом многочисленных новых задач, которые можно решать только в сотрудничестве с другими общественными науками. При изучении языковой коммуникации необходимо прежде всего больше учитывать социологические аспекты[189].

Существующие между социальными и языковыми явлениями взаимосвязи раскрываются во всем их многообразии в самых различных аспектах при рассмотрении таких явлений, как развитие языка вообще и отдельных языков в частности; подавление языков национальных меньшинств в феодальном или капиталистическом государстве и политика, направленная на развитие языков в многонациональном социалистическом государстве; развитие форм языкового проявления и социально-групповых языков, а также языковой онтогенез, языковое нормирование (кодификация) наряду с кодированием и декодированием речи внутри определенного коммуникативного процесса. Следовательно, общественные факторы определяют, с одной стороны, язык больших и малых общностей, с другой стороны, язык как таковой. На основе этой зависимости языковое развитие протекает всегда в трех измерениях: каждое языковое явление характерно для определенного времени, определенного места, а также для одного или нескольких социальных слоев. Особенно отчетливо это трехмерное единство видно при рассмотрении взаимозависимости между пластами языка и социальными слоями.

В различных работах по этой проблеме проводится мысль, что определенные социальные группы являются носителями определенных пластов языка. В качестве основных социальных факторов, характерных и даже основополагающих для этих групп, называются чаще всего профессия и образование. В отношении крестьян, а также определенной части ремесленников и рабочих в настоящее время иногда еще усматривают непосредственную связь между социальным слоем и пластом языка, в частности употреблением диалекта или более низкого пласта разговорного языка. Например, В. Хенцен[190] пытается обнаружить относительно прочную связь между определенными профессиональными группами и определенным пластом языка. Очень схематично излагает это соотношение В. Никеркен:

Тем самым диалект рассматривается более под социологическим углом зрения, чем территориальным; одновременно основные носители этой формы проявления языка как бы лишаются классовой принадлежности. Хотя и не так односторонне, но все-таки еще слишком упрощенно представляет взаимозависимость между стратификацией языка и общества X. Розенкранц, когда он пишет,

Подобной концепции придерживается и М. Хельзиг:

В основном эта концепция относится к крестьянству, характеризуя его как главного социального носителя диалектов и полудиалектов.

Конечно, нельзя отрицать, что местные говоры по мере формирования единого языка немецкой буржуазной нации все больше и больше превращались в социальные диалекты. Однако теорию непосредственной связи между крестьянским населением и диалектом в наше время можно принять лишь условно, поскольку уже не все крестьяне и сельскохозяйственные рабочие могут считаться носителями диалекта. И уж никак нельзя считать крестьянина моноглотом в том смысле, что он может говорить только на диалекте, как это утверждает У. Энгель[194].

В приведенных идеях несколько недооцениваются сложные взаимосвязи, существующие в высокоразвитом капиталистическом и тем более в социалистическом государстве. Утверждения Никеркена и других неверны в наше время даже для сельских областей ФРГ. Г. Веше показал, что в процессе развития современного капитализма диалект в Нижней Саксонии заметно оттеснен на задний план. Нельзя отрицать, что употребление диалекта явно сократилось и что ни в одной деревне, да и почти ни в одной семье, нет больше единого диалекта.

Этот вывод, по мысли Г. Веше, справедлив для всей языковой территории, хотя и нельзя отрицать, что между отдельными областями распространения языка еще имеются большие различия. Вытеснение диалектов пластами разговорного языка – это общественно детерминированный процесс. Капиталистический способ производства вносит изменения и в жизнь села, он порождает и в городе и в деревне процессы социальной и языковой интеграции, влияющие на структуру форм проявления языка. На фоне отхода диалектов на задний план особенно заметно растущее значение разговорного языка. Г. Эггерс подчеркивает,

Этот процесс связан с общественными переменами. Письменный язык сегодня уже не является формой выражения, свойственной языковой элите, а используется новыми широкими социальными слоями. Тот, кто пишет сегодня, считает Г. Эггерс, выбирает в качестве духовно-языкового образца не Канта, Гёте и Шиллера, а опирается на язык непосредственно нашего времени. По его мнению, новый, свободный от традиций письменный язык вырастает из языка повседневности.

Эту точку зрения можно принять лишь с определенными оговорками. Во-первых, свободного от традиций письменного языка не существует; во-вторых, развитие в условиях капиталистического общественного порядка не ведет к языковой интеграции всех социальных классов и слоев. Против этого направлена политика в области образования в ФРГ, в соответствии с которой определенные социальные слои не могут стать носителями единого наддиалектного письменного языка.

Весьма четко эта политика прослеживается и в последних дискуссиях на тему о языковых барьерах. В ходе этих дискуссий вновь, хотя и в несколько видоизмененной форме, с бóльшим упором на социологический аспект, определенные пласты языка были поставлены в прямое соответствие с определенными социальными слоями. Так, Г.М. Хейнрихс говорит о «языке нижних слоев» как о «языке рабочих и ремесленников, крестьян и сельскохозяйственных рабочих»[197]. Впервые комплексная проблема соотношения класса – слоя, языка и воспитания была поставлена в 1958 г. Б. Бернстайном в его исследованиях языка лондонских детей из нижних и средних слоев общества. С тех пор в ФРГ также появились многочисленные работы по этой тематике, которые, правда, значительно отличаются одна от другой в части методического подхода, результатов и конечных выводов, но по основным, принципиальным вопросам в них представлена единая точка зрения[198].

Во всех этих работах, например, подчеркивается, что социальное положение и социальная принадлежность семьи к определенному слою общества имеют решающее значение для языкового развития детей; что между детьми низших слоев и детьми средних и высших слоев общества имеются значительные различия в отношении языковой компетенции и владения языком[199]. Вместе с Б. Бернстайном авторы обозначают эти различия терминами «ограниченный код» (restringierter Kode) и «развитый код» (elaborierter Kode). Этими терминами, которые, правда, не имеют единого значения при употреблении[200], характеризуются не только конкретное владение языком, но и языковое поведение человека. Различное же языковое поведение приводит якобы к языковым барьерам, затрудняет доступ к единому литературному и письменному языку, отрицательно сказывается на успеваемости в школе и тем самым уменьшает шансы на получение образования и жизненный успех представителей низших социальных слоев[201]. Под языковыми барьерами понимается

Это явление, причина которого обозначается в буржуазной науке как «социокультурная детерминация», ясно показывает воздействие социальных факторов на овладение языком. Иногда отмечают даже, что языковые барьеры способны сделать общение невозможным[203].

Показательно, как представители буржуазной системы образования реагируют на эти социально обусловленные различия во владении языком. Все мнения по этой проблематике можно обобщенно отнести к двум группам. При этом следует учесть, что взгляды отдельных представителей этих групп не исключают друг друга, а частично даже взаимодополняют[204]. Представители одной группы требуют, в первую очередь для дошкольного периода, компенсирующего и эмансипирующего языкового воспитания. С этой целью была даже создана Рабочая секция «языковых барьеров» при Союзе немецких германистов[205]. Поскольку «компенсирующее языковое воспитание» стало чуть ли не лозунгом, то в этой области имеется много предложений, но мало точных исследований, которые бы показывали, как формируется специфическое для каждого слоя языковое поведение и как его можно преодолеть. В первую очередь ощущается отсутствие лингвистических исследований[206]. Как крайность следует расценивать требование достичь компенсирующего эффекта с помощью искусственного языкового средства, формализованного языка. Подобные предложения, которые, с точки зрения марксистско-ленинского языкознания, искажают суть языка, подвергались резкой критике даже со стороны буржуазных лингвистов[207].

Представители второй группы занимаются разработкой понятия «ограниченный код». Еще Бернстайн указывал на специфику этого кода. По его убеждению, «ограниченный код» не только является продуктом языковой среды, окружающей представителей низших слоев общества, но он также необходим для языкового приспособления к этой среде. В этой связи диалект также получает положительную оценку. Считается, что неправильно отождествлять «ограниченный код» и диалект. Г. Лёфлер проводит различие между «ограниченным кодом» и диалектом (региональным языком):

При этом, однако, оставляется без внимания то, что в эпоху позднего капитализма диалект, а вместе с ним и носитель диалекта считаются, как правило, социально неполноценными, как это ясно видно из высказывания Никеркена. Причем такое отношение имеет даже некоторую обоснованность, поскольку для каждого, кто говорит на диалекте, остаются закрытыми определенные общественные сферы. Справедливо требование Лефлера

Порой диалекту придают настолько большую значимость, что буквально предостерегают от освоения единого литературного и письменного языка:

Здесь имеет место непонимание того, что расширение языкового употребления неразрывно связано с интенсификацией освоения языка, что в свою очередь возможно, только если выйти за рамки диалекта. В другом месте это признает и сам С. Егер[211]. Но в конечном счете он вместе с другими проводит ту мысль, что ребенок должен сохранять «собственный язык», поскольку замена его единым литературным языком грозит опасностью

Такая концепция отчетливо показывает, в чем действительно причины языковых барьеров. Эти причины кроются в общественных отношениях с их глубокими социальными контрастами, в соответствующей данному общественному порядку политике в области образования, которая из круга носителей единого литературного и письменного языка заведомо исключает большую часть населения. Работы по языковым барьерам показывают,

Следует весьма критически относиться к попыткам преодолеть языковые барьеры, так как эти попытки не подводят к осознанию необходимости коренных изменений.

Теория Эвермана опирается на иллюзию, будто школа может

Суть проблемы выразил В. Нипольд:

В социалистическом государстве также, разумеется, существуют дифференцированные отношения между определенными социальными классами и слоями, с одной стороны, и определенными пластами языка – с другой; однако, если анализировать исходя из взаимосвязи общественного и языкового развития, эти отношения носят принципиально иной характер, нежели в капиталистическом государстве. Но так как язык в целом непосредственно не отражает изменения в обществе, то и отношения между социальными слоями и пластами языка перестраиваются лишь постепенно. Наиболее явное выражение политико-экономические перемены получают в структуре форм проявления языка[217]. Это объясняется двумя основными причинами. Во-первых, еще до 1945 г. в этой структуре произошли некоторые изменения, дальнейшему развитию которых в большой степени способствуют политические условия, создавшиеся после 1945 г. Во-вторых, единый литературный и письменный язык основывается на принципиально ином, более широком социальном базисе. Соотношение рабочих, крестьян и других трудящихся слоев с формами проявления языка коренным образом отличается от ситуации, которая была 30 лет назад.

Подробно этот социально обусловленный процесс еще мало изучен. Известны общие закономерности, заключающиеся в том, что новые общественные отношения не только изменили социальную структуру населения, но и породили новые коммуникативные потребности, которые в свою очередь влекут за собой новые способы коммуникации. Изменения в качестве и количестве языковой коммуникации соответствуют переменам в изменяющейся структуре коммуникативных процессов[218]. На коммуникативные потребности и вид и способ коммуникации все большее влияние оказывает рабочий класс, как господствующий класс в социалистическом обществе. Поэтому в наше время формулировка, что к социальному слою – носителю образования относятся только

уже недостаточна.

С другой стороны, следует учитывать, что повышение культурного уровня рабочего класса и сближение классов и слоев – процесс длительный, поэтому проблему соотношения социальных слоев с пластами языка нельзя упрощать. Здесь в первую очередь необходимо на основе обстоятельных исследований выяснить ряд кардинальных вопросов.

В наиболее явном виде сдвиг в структуре форм проявления языка виден при изучении основного языкового пласта. Покажем это на примере современного соотношения диалекта и разговорного языка в переходной средненемецкой – севернонемецкой области в районе Виттенберга[220].

Сейчас диалект лишь в редких случаях выступает как средство коммуникации. В наше время диалект, как правило, оказывается недостаточным при общении не только со всеми жителями деревни, но иногда и со всеми членами одной семьи; он уже не может быть средством общения между представителями различных социальных групп на большой территории. Не все сферы объективной реальности адекватно отображаются посредством диалекта. В этом районе больше нет людей, которые бы говорили только на диалекте. Этот факт с самого начала исключает отождествление крестьян и носителей диалекта, хотя этим не отрицается то, что большинство носителей диалекта относятся еще пока к сельским жителям.

Употребление и знание диалекта зависят от различных факторов (в частности, от возраста, профессии, образования, отношения к диалекту, внешних обстоятельств), среди которых возраст более не играет столь важную роль, как 50 лет назад. Правда, старшее поколение (возраст свыше 65 лет) пользуется диалектом чаще, чем среднее (возраст свыше 40 лет), употребляя эту форму проявления языка и во время работы, что для среднего поколения в принципе уже не характерно, хотя в знании диалекта это поколение не уступает старшему и отчасти даже его превосходит. 50 – 60-летние часто подчеркивают, что диалект они впитали с детства и постоянно им пользовались, но в соответствии с требованиями жизни были вынуждены ограничить употребление диалекта и перейти на разговорный язык. Лишь необходимое вытеснение диалекта привело к осознанию свойств этой формы проявления языка, так что диалект остался составной частью языкового богатства, хотя им и не так часто пользовались.

Решающий водораздел в области знания и употребления диалекта лежит между средним поколением и молодыми (возраст до 25 – 30 лет). Многие молодые люди еще, правда, знают диалект, но пользуются им крайне редко. Отдельные наблюдающиеся различия весьма существенны, даже для самых маленьких социальных общностей характерны в наше время в большинстве случаев большие языковые дифференциации.

Таким образом, на употребление диалекта, как любого другого пласта языка, оказывает влияние совокупность различных факторов, решающим среди которых является, по-видимому, отношение говорящего к диалекту и к другим формам проявления языка. Этот фактор особенно отчетливо отражает влияние общественных отношений. С этой точки зрения в исследуемой области можно выделить, при некотором упрощении, три группы.

Самую маленькую группу образуют люди, которые видят в диалекте свой «родной язык». Но и они пользуются этой формой проявления языка лишь изредка и отдают себе отчет в том, что диалект вытесняется, отмирает. У этих людей еще сравнительно сильно сознание того, что диалект связывает их с жителями определенной местности[221].

К самой большой группе относятся люди, видящие в диалекте форму языка, употребление которой тормозит развитие человека, в особенности детей. Поэтому они сознательно стараются отойти от диалекта и пользуются, как правило, пластом разговорного языка.

Представители третьей группы, которая также меньше второй, в своем отрицательном отношении к диалекту идут еще дальше. Они смотрят на диалект как на испорченный немецкий язык, полагая, что употребление диалекта свойственно социально неполноценной прослойке. В беседе с исследователем они подчеркивают, что больше не знают и тем более не употребляют диалект.

Между тремя названными группами, выделенными на основе социологических критериев, нет четких границ. Но представители всех трех групп согласны в том, что диалект не в состоянии удовлетворить требований общественной практики.

Вследствие общественных изменений, имевших место в последние десятилетия, особенно после 1945 г., структура семьи выглядит сегодня, как правило, иначе, чем в начале столетия. Она часто объединяет не только людей родом из районов, различных по языку, эти люди значительно различаются также по профессиям, образованию, квалификации и месту работы. Так как это характерно и для самых маленьких общностей, социальная и языковая структура деревни меняется все больше и больше. В исследуемом регионе уже нет замкнутой деревенской общности, которая бы состояла почти исключительно из крестьян и сельскохозяйственных рабочих и объяснялась бы преимущественно на диалекте. В настоящее время почти все жители деревни многочисленными нитями связаны с различными социальными группами, с разными коммуникативными общностями. Поэтому в наши дни синхронное исследование языкового употребления на селе дает достоверное представление о современном развитии языка.

В такой ситуации место диалекта должен занять в качестве основного языкового пласта разговорный язык. Разговорный язык, распространенный в небольших областях, вбирает в себя большое количество элементов диалекта. В целом областному разговорному языку присуще иное качество, которое делает этот язык средством коммуникации различных социальных слоев на большой территории, средством решения самых разных коммуникативных задач, например в профессиональной деятельности или в определенных областях общественной жизни. Употребление отдельных пластов разговорного языка обусловлено не столько принадлежностью к определенному социальному слою, сколько условиями протекания коммуникативного процесса и прежде всего той ролью, которую играет в этом процессе говорящий.

Таким образом, даже разговорному языку небольших областей не может быть «приписана» в качестве основного носителя одна социальная группа. Между социальным слоем и пластом языка нет изоморфизма[222].

Процесс вытеснения диалектов на различных территориях распространения языка проходит по-разному. Но общественное развитие после 1945 г., в особенности всеобщее обязательное школьное обучение, профессиональное обучение и повышение квалификации, а также осуществление социалистической демократии, не только изменило социальную структуру населения[223], но и ускорило процесс языковой интеграции. Сегодня почти все люди могут в соответствии с коммуникативными условиями пользоваться различными пластами языка. Но если каждый в состоянии использовать более высокий по сравнению с диалектом пласт языка, то тогда эта форма проявления языка не может стать языковым барьером в том смысле, как это трактует буржуазная социолингвистика.

С другой стороны, надо иметь в виду, что социально обусловленные различия в развитии языка, имевшие место до 1945 г., полностью еще не устранены. Принадлежность к определенному социальному слою особенно влияет на языковое развитие детей в том случае, когда несколько факторов действует в одном направлении, тормозящем или развивающем (например, профессия, квалификация, общественная деятельность, отношение к образованию и воспитанию). Поскольку еще существуют различные классы и слои с разными интересами и духовно-культурными запросами, поскольку при каждом общественном строе имеются социальные различия, воздействующие на языковое употребление, постольку исследования влияния социальных факторов на языковое развитие имеют большое значение. При анализе языка школьников следует учитывать, в какой мере особенности языкового развития зависят от возраста, то есть соответствуют онтогенезу языка, и в какой степени они обусловлены специфическими социальными условиями.

Другие различия в языковом употреблении определяются не столько принадлежностью говорящего к определенному социальному слою, сколько, скорее, факторами групповой психологии. Например, в рамках определенных профессиональных и возрастных групп, особенно в группах детей и молодежи, существуют социально обусловленные языковые нормы, которые каждый должен соблюдать, если он хочет быть полноправным членом этой общности. Поскольку это языковое употребление имеет также и «верхнюю языковую границу», то иногда вследствие сознания принадлежности к данной группе длительное время сохраняются также некоторые заметные особенности диалекта, или «первичные признаки», как их определяет В. Жирмунский. Коммуникация в рамках таких общностей играет в повседневности большую роль. Поэтому языкознание должно уделять большее внимание также этим социологически обусловленным языкам малых общностей и условиям, определяющим выбор того или иного пласта языка.

Из сказанного становится ясно, что перед исследователями стоят два основных комплекса вопросов:

1. Какие социальные факторы влияют в условиях социализма на освоение языка, владение языком и языковое употребление?

2. В какой степени социальная структура социалистического общества воздействует на систему общенемецкого и письменного (литературного) языка и его применение?

Среди прочих требуют своего уточнения, в частности, следующие вопросы: в какой степени пассивно и активно владеют трудящиеся общенемецким и письменным языком? В каких условиях они пользуются этой формой проявления языка? Какую роль играют различные пласты разговорного языка при решении коммуникативных задач во всех областях общественной жизни? Действительно ли дело обстоит так, что большинство людей пользуются разговорным языком, «и по возможности только разговорным языком»[224]? Как протекает процесс ассимиляции разговорного языка и общенемецкого и письменного языка на территории ГДР? Какую роль играют в этом областные разговорные языки? Играет ли верхнесаксонский диалект в этом процессе особую роль, как считает Г. Баузингер[225]? Существует ли уже разговорный пласт, характерный для всей ГДР[226]?

Ответы на эти вопросы имеют также существенное значение для изучения языковой эффективности, так как не подлежит сомнению, что выбор нужного пласта языка и тем самым отдельных средств языка может оказать решающее воздействие на эффективность языкового выражения, например в области агитации и пропаганды. Но еще более важное значение имеют эти исследования для совершенствования преподавания родного языка. На основе результатов исследования можно сделать «выводы относительно обучения и воспитания молодежи и всех трудящихся»[227]. Опираясь на эти и другие выводы, можно сделать языковое обучение и воспитание в социалистической школе реальным фактором, способствующим в широком масштабе стиранию еще имеющихся социально обусловленных языковых различий.

[439]

[440]

Исследование процесса развития национального языка является одной из главных задач, стоящих перед языковедами каждой страны. Что касается немецкого языка, то ранние этапы в развитии национального языка уже неоднократно становились предметом изучения. По более же поздним этапам развития, особенно по XVIII веку, почти не проводилось широких и точных исследований, что совершенно неоправданно, поскольку как раз этот период имеет для развития немецкого языка исключительно важное значение. В это время впервые возникает форма немецкого языка, относительно единая для всей территории его распространения.

Образование единого языка, который в дальнейшем мы будем называть национальным литературным языком, происходит в первую очередь благодаря формированию единой для всей территории распространения языка языковой нормы. С этим процессом неразрывно связано совершенствование выразительных возможностей, образование широкого диапазона стилистических форм благодаря использованию языка в самых различных сферах жизни.

Языковую норму мы будем рассматривать здесь в первую очередь как описательное (deskriptiv), а не предписывающее (präskriptiv) понятие, как это часто принято. Это означает, что под нормой здесь подразумевается не более или менее субъективный нормативный идеал, а некий комплекс, который существует в действительности и реализуется в процессе коммуникации.

В конечном счете норма представляет собой, как пишет Г.Ф. Майер,

Следовательно, норму мы рассматриваем как статистически значимый инвариант языкового употребления, как результат преобладающего и более частого употребления одних языковых форм по сравнению с параллельными им другими. Норма появляется как результат отношения между инвариантом и всеми вариантами или из отношения между собой вариантов каждого употребления, и она изменяется с изменением этого отношения. В этом смысле норма и правила языка далеко не всегда идентичны. Скорее, правила представляют собой более или менее удачную попытку зафиксировать выявленную в языковом употреблении норму или же способствовать употреблению определенных форм, сделав их нормой. Языковые нормы существуют, разумеется, и в том случае, когда они не записаны в своде правил; более того, беспрепятственная коммуникация вообще возможна только благодаря наличию в языке норм, то есть благодаря тому, что носители языка пользуются в большинстве случаев одинаковым набором языковых средств[442].

Толкуемое таким образом понятие нормы должно подвергнуться дальнейшему дифференцированному рассмотрению на основе языковых явлений с различных точек зрения, во-первых, в отношении типов нормы и, во-вторых, в отношении ее особенностей.

Что касается типов нормы, то необходимо прежде всего различать нормы, свойственные различным формам существования языка, то есть нормы литературного языка, разговорного языка и диалекта. Согласно данному выше определению, норма, естественно, не должна ограничиваться рамками литературного языка, являющегося в плане выразительных возможностей наиболее развитой, а в плане возможностей применения наиболее дифференцированной формой существования языка. Другие формы существования языка также имеют соответствующие нормы, иначе они не могли бы выполнять свою функцию коммуникативного средства.

Однако среди нормативных систем в языке норма литературного языка занимает, безусловно, особое место и в процессе образования единого национального литературного языка становится самой важной языковой нормой. Это имеет свои исторические, а также функциональные причины.

Литературно-языковая норма является единственной нормой языка, которая достигает сравнительно полного единства внутри всей языковой общности, несмотря даже на то, что в эпоху развития буржуазной нации, о которой здесь идет речь, эта норма была распространена в довольно ограниченном кругу носителей языка и обладала поэтому сравнительно узким социальным базисом. По мере того как происходило формирование единой нормы и все шире раскрывались связанные с этим процессом выразительные возможности нормы на основе использования языка в самых различных сферах жизни, литературный язык постепенно занимал главенствующее положение среди форм существования языка. Благодаря фиксированию нормы литературного языка в грамматиках и сводах правил и прежде всего под влиянием просвещения у носителей языка развивается сознание нормы, заставляющее их видеть в литературно-языковой норме момент обязательности; они признают за ней право быть единственным мерилом так называемой языковой правильности, а отклонения от нее воспринимают как ошибки или нарушения нормы. Напротив, диалектные и разговорно-языковые нормы остаются для носителей языка неосознанными и потому не носят обязательного характера.

Однако в языке не только отдельные формы существования имеют различные нормы, но и сама норма каждой формы существования имеет дифференцированный многообразный характер и делится на поднормы, отличающиеся друг от друга своими характеристиками. Если ограничиться рассмотрением литературного языка, мы должны выделить в нем по меньшей мере следующие нормы:

· орфоэпическая норма – для фонетико-фонологической частной системы;

· орфографическая норма – для графематической частной системы;

· грамматическая норма – для морфологическо-синтаксической частной системы;

· лексическая норма – для лексико-семантической частной системы.

В отношении характеристик мы должны теперь провести дальнейшую дифференциацию внутри этих норм частных систем литературного языка[445]:

а) по их происхождению: существовавшие или установленные нормы;

б) по их устойчивости или их отношению к вариативности: инвариантные нормы (у нормы нет вариантов), вариативные нормы (у нормы есть варианты);

в) по их обязательности: обязательная норма или факультативные нормы;

г) по их способности изменяться: стабильные нормы или меняющиеся нормы.

Хотя здесь и не приводятся более подробные объяснения по отдельным частным системам литературного языка, очевидно, что для понятия нормы характерна многообразная дифференциация, которая, конечно, сказывается на развитии нормы, делая этот процесс тоже дифференцированным и сложным. Таким образом, употребляемый нами термин «национальная норма» представляет собой лишь суммирующее обобщение достигнутого определенного уровня развития в процессе развития литературно-языковой нормы, точнее такого уровня, на котором сформировывается и получает всеобщее распространение норма, потенциально единая для всей языковой общности. При этом определение «национальная» должно подчеркивать многообразные отношения и взаимосвязи, существующие между процессом становления этой нормы и процессом развития буржуазной нации. Правда, здесь следует подчеркнуть, что, как уже было упомянуто выше, вследствие относительно узкого социального базиса литературного языка единый и всеобщий характер литературно-языковой нормы для всего народа в условиях буржуазной нации в известной мере ограничен и полное обобществление литературного языка может быть достигнуто лишь у социалистической нации.

Развитие национальной нормы происходит в процессе отбора и распространения определенных языковых форм из всей совокупности форм, имеющихся в распоряжении языковой общности. В процессе этого развития определенные языковые формы постепенно начинают преобладать и становятся нормой; другие параллельные языковые формы постепенно отходят на задний план или исчезают совсем. О завершении процесса образования национальной нормы можно говорить тогда, когда инвариантный языковой материал в рамках всей области распространения языка становится таким обширным и число вариантов настолько уменьшается, что еще существующие варианты больше не воспринимаются как непонятные или неправильные и внутри области распространения языка возможен свободный, теперь уже беспрепятственный процесс общения. Разумеется, образование национальной нормы не означает полного устранения всех вариантов или дублетов. Развитие языка не останавливается и после образования национальной нормы, возникают новые формы, старые отступают, и в любой отрезок времени сосуществует некоторое количество вариантов, наличие которых, однако, не затрудняет коммуникацию внутри всей территории распространения языка, как это имеет место до образования национальной нормы.

Процесс формирования и осуществления национальной нормы происходит, естественно, не во всех сферах языкового употребления, но в первую очередь лишь в некоторых областях применения, а именно там, где используется высокий стиль языка и ставится целью более широкое воздействие. Сюда, например, относятся язык науки, правоведения, государственной и административной деятельности, церкви и не в последнюю очередь художественной литературы. Другими словами, национальная норма развивается внутри языковой формы существования литературного языка[446], потому что эти области применения (вместе с некоторыми другими) составляют литературный язык. Литературный язык становится носителем национальной нормы и тем самым окончательно закрепляет за собой ведущее положение среди форм существования языка, в то время как диалекты все более и более утрачивают свое значение. Возникновение национальной литературно-языковой нормы находится в тесной взаимосвязи с процессом общественно-исторического развития буржуазной нации, который требует в возрастающей степени глобальной и беспрепятственной коммуникации в рамках языковой общности, совершенно свободного и быстрого взаимопонимания между представителями разных частей территории распространения языка. Ленин четко выделяет эту взаимосвязь между становлением нации и образованием единого, всесторонне развитого языка, когда он пишет:

При этом политические, экономические, культурные и языковые особенности страны, естественно, придают процессу становления национальной нормы специфический характер и определяют его характеристики, его протекание, его длительность. Это видно, например, если сравнить процесс унификации языка в Германии и во Франции. Во Франции образование национального литературного языка, которое среди прочего опиралось на рано достигнутое государственное и экономическое единство страны, проходило существенно по-иному и быстрее, чем в Германии, которая еще в XVIII веке была политически и экономически раздробленной.

Исторические и языковые особенности Германии послужили причиной того, что формирование национальной литературно-языковой нормы было исключительно длительным и сложным процессом. Политико-экономическая раздробленность страны и конфессиональные (религиозные) противоречия, слабость центральной власти императора и политическое бессилие класса буржуазии также служили почти до XIX века серьезной помехой на пути создания единого литературного языка. Кроме того, влиятельные круги общества долгое время вообще не пользовались немецким языком как инструментом общения, презирали его и считали неполноценным по сравнению с другими языками. Поэтому почти до середины XVIII века в науке доминировал латинский язык[448], а употребление французского языка в дворянских кругах отчасти преобладало даже во второй половине XVIII века[449]. Таким образом, в своем становлении общенемецкий литературный язык должен был преодолеть не только партикуляризм, но и сопротивление высших слоев общества. Ведь только тогда можно говорить о завершении формирования общенемецкого литературного языка как потенциального средства общения народа, охватывающего все предметы и явления, когда литературный язык не только имеет единую норму, но и используется в самых разнообразных сферах.

Даже в начале XVIII века еще не может быть речи о наличии общенемецкой литературной нормы, а тем самым и о существовании национального немецкого литературного языка, поскольку на больших пространствах на юге и западе территории распространения немецкого языка все еще имелись более или менее сильные отклонения от языкового употребления в восточносредненемецкой и нижненемецкой языковой области, где уже наблюдалось сравнительное единообразие; так, сильно отличались по языку Швейцария[450] и вся верхнерейнская область[451], рейнско-франкская область[452], а больше всего Швабия[453], Бавария и Австрия[454].

Образование национальной литературно-языковой нормы в Германии просто не могло произойти так же, как это произошло в других европейских странах вследствие существовавшей в них политико-экономической централизации, потому что из-за слабости немецкой буржуазии и раздробленности страны еще в XVIII в. в области политики и экономики происходило лишь очень медленное продвижение по пути к окончательному становлению общенемецкой буржуазной нации[455].

Напротив, в области культуры и не в последнюю очередь в деятельности по развитию языка отчетливо отразилось стремление к национальному единству. Важнейшую роль в этом процессе сыграло творчество выдающихся писателей, получивших всенародное признание. Наряду с этим большое влияние на развитие общенемецкого литературного языка оказали усилия языковедов, направленные на составление правил и установление норм. Обобщая, можно сказать, что процесс отбора и распространения определенных языковых форм в узком смысле происходит прежде всего как результат взаимодействия между этими двумя факторами. Влияние и авторитет отдельных писателей, а также широкое распространение их произведений усиливают воздействие употребляемых ими форм языка, их языковое употребление становится образцом для подражания и часто служит отправным пунктом в деятельности по упорядочению языка. С другой стороны, формирование национального литературного языка невозможно без правил языка, повсеместно признанных обязательными. Потребность в едином языке приводит к более интенсивной разработке теории языка, к стремлению зафиксировать в правилах норму литературного языка и тем самым сделать ее достоянием сознания. Появилось, особенно начиная с середины XVIII века, большое количество грамматик и сводов языковых правил[456]. Вокруг вопроса об окончательной редакции национальной литературно-языковой нормы разгорелись жаркие споры, главным образом между представителями Южной Германии, с одной стороны, и Средне-Восточной и Нижней Германии – с другой. Везде к вопросам языка проявлялся большой интерес, в тот период почти не было журнала, который бы не участвовал в дискуссии по языковым проблемам. Образование национальной нормы явно стало актуальной задачей того времени.

Что касается языкового материала, то при описании процесса формирования национальной нормы немецкого литературного языка в XVIII в. мы ограничимся здесь данными по частному разделу грамматики, а именно по флексии и роду существительных. Как уже упоминалось выше, в различных частных системах языка литературно-языковая норма имеет определенные различия, например различия в вариативности, обязательности или способности изменяться. Этот факт, конечно, отразился и на процессе становления общенемецкой литературно-языковой нормы. Не во всех частных системах литературного языка завершение образования нормы происходит в одно время, равно как и не во все эти системы норма внедряется одинаково полно и одинаково прочно. Поэтому результат исследования такого узкого грамматического раздела, как флексия существительных, не может, конечно, дать общий ответ на вопрос о процессе развития национальной нормы, но представляет собой вклад в решение этой проблемы именно в области исследуемой тематики. Следует, правда, отметить, что для процесса образования общенемецкого литературного языка становление национальной нормы в области грамматики имеет особое значение. Из всех частных систем эта область языка обладает наибольшей стабильностью, и потому ее единообразие служит главной точкой опоры для завершения формирования национального литературного языка; напротив, лексике, как известно, с самого начала свойственна намного большая вариативность.

Нижеследующие данные о развитии нормы в области флексии существительных опираются на анализ текстов, отобранных по определенным принципам. Во-первых, отбирались тексты, относящиеся к разным периодам исследуемой эпохи, так чтобы максимально полно отразить процесс во времени. Преобладают тексты, относящиеся ко второй половине XVIII века, в меньшем объеме представлены тексты первой половины столетия. Во-вторых, в текстах представлены различные диалектные области, входящие в ареал распространения немецкого языка, в первом приближении это Швейцария, Швабия, Бавария, Австрия, франкская область (южнонем. и средненем.), Средне-Восточная Германия и нижненемецкая область.

Если говорить об именах, то можно назвать таких известных авторов, как Галлер, Лафатер, Песталоцци (швейцарцы), Бенгель, Виланд, Шиллер, Шубарт (швабы), Ф. Якоби, Юнг-Штиллинг, Фр. Мюллер (известный под именем «живописец Мюллер»), Гёте (франки), Блумауэр, Дитль, Зонненфельс, Пецль (баварцы и австрийцы), Геллерт, Рабенер, Лессинг, Тюммель (средневосточные немцы), Гёце, Клаудиус, Гиппель (представители Нижней Германии).

В-третьих, используемые тексты относятся к различным стилям. Предметом изучения явилась не только художественная литература, мы проанализировали также научные труды из разных областей науки, теологические сочинения, публицистические статьи, описания путешествий, письма и др. В целом исследованный материал составляет примерно 16.000 печатных страниц.

При рассмотрении флексии существительного основное внимание прежде всего уделялось обозначению косвенных падежей и множественного числа, причем в отношении развития нормы анализировались такие явления, как: умлаут во мн. числе, -er мн. числа, -s мн. числа, -ens в род. пад. ед. числа, -е мн. числа, -en ед. числа, -en мн. числа. Это такие флексии, которые в процессе исторического развития распределяются по различным родам и у которых в рассматриваемую эпоху еще наблюдается некоторая вариативность.

Кроме того, анализу был подвергнут также род существительных, флексия же имен собственных, напротив, не учитывалась, а из иностранных слов рассматривались лишь те, которые ассимилировались в немецкой системе склонения. Лишь в случае с -s во мн. числе были отмечены все соответствующие иностранные слова, поскольку это спорное явление.

Задачей анализа было выяснить, в каком отношении друг к другу находятся параллельные, конкурирующие варианты, чтобы затем, согласно данному вначале определению, сделать общие выводы относительно образования нормы. Для конкурирующих вариантов почти во всех случаях характерны сосуществование форм, свойственных сегодняшнему литературному языку, и форм, отступающих от принятых сегодня (например, род. пад. ед.ч. Greisen наряду с Greises). В связи с этим классификация материала производилась исходя из отклонений от принятых сегодня форм, а не на основании принципов истории языка (по корням), что нередко еще встречается в исследованиях языкового употребления данного периода. Те случаи, в которых и сегодня сосуществуют более или менее факультативные формы, в которых еще не установилась единая норма, к анализу не привлекались (например, Bogen и Bögen, der Knäuel и das Knäuel и др.). В основу такого подхода была положена главным образом работа И. Льюнгеруда[457], а также последнее издание Дудена. Наряду с текстами, а также для сравнения с примерами из текстов был использован ряд грамматик того времени, изданных в различных областях распространения немецкого языка[458].

Рассмотренный материал позволяет прийти к общему заключению, что на протяжении XVIII века число конкурирующих вариантов значительно уменьшилось и что в течение этого времени отдельные формы стали малоупотребительны или совсем исчезли, тогда как другие, параллельные им формы использовались все чаще, начинали преобладать или даже становились единственно употребительными, то есть превращались в норму. Этот вывод вытекает, в частности, из того, что примеры употребления многих вариантов заимствованы преимущественно или целиком из текстов, созданных в первой половине и в начале второй половины века, а в текстах, созданных позднее, эти варианты встречаются редко или совсем не встречаются. Это означает, кроме того, что при большом числе случаев употребления конкурирующих вариантов в старых текстах начала XVIII века еще не может быть речи о наличии общенемецкой нормы в области флексии существительных.

Далее, следует различать региональные, то есть встречающиеся лишь в отдельных частях территории распространения немецкого языка, варианты и варианты общенемецкие, употребляющиеся более или менее по всей языковой территории. Такое различение проводилось в той мере, в какой это позволял сделать исследуемый материал, отражающий лишь самое общее деление ареала немецкого языка.

Особенно велико число региональных вариантов в Южной Германии, к которой здесь должны быть отнесены не только собственно Южная Германия (oberdeutsches Gebiet), но и большая часть западносредненемецкой области, в особенности рейнские земли. Это, конечно, лишь очень общее деление, но оно оправдывается нашей постановкой задачи, поскольку мы здесь проводим не исследование диалектов, а пытаемся посредством анализа употреблений в различных частях страны охватить всю территорию распространения языка, тем более что в ту эпоху выравнивание в литературном языке продвинулось настолько, что более точная локализация вариантов в большинстве случаев уже невозможна.

Например, следующие варианты были наиболее употребительны в XVIII веке преимущественно в южнонемецких областях:

Хотя эти варианты характерны в основном для южнонемецких областей, где они употребляются значительно чаще, тем не менее в остальных частях территории распространения языка они тоже встречаются, так что их нельзя относить исключительно к южнонемецким формам.

Здесь мы имеем дело с вариантом, характерным прежде всего для Швейцарии и рейнских земель, который в этих областях в первой половине XVIII века был особенно употребительным и по меньшей мере равнозначным сильной флексии. Однако уже к началу второй половины века эти формы заметно отошли на задний план и к концу века уже почти не встречаются.

Род: здесь особенно велико число специфических южнонемецких вариантов, среди которых:

Наряду со значительным количеством специфически южнонемецких вариантов число региональных вариантов из восточносредненемецкой и нижненемецкой области сравнительно невелико. Для восточносредненемецкой области характерно главным образом лишь несколько вариантов при передаче рода, как, например формы die Dunst, die Mittwoche, das Honig. А в нижненемецкой области наряду с некоторыми вариантами при передаче рода особенно выделяется такой специфический вариант, как образование множественного числа посредством -s у немецких слов.

Эти данные, полученные в результате исследования текстов, соответствуют указаниям грамматик. Например, южнонемецкие составители грамматик называют многие региональные южнонемецкие варианты нормативными или употребительными формами. В особенности это относится к старым работам Антесперга, Айхингера и Поповича, написанным уже в середине XVIII века, но также и к грамматикам, которые были составлены в 70-х годах особенно консервативными южными немцами Фульдой и Настом.

Например, среди прочего Антесперг в грамматике 1749 г. приводит следующие формы:

Наст еще в работе 1777 – 1778 гг. называет среди прочих следующие формы:

В грамматиках, созданных в восточносредненемецкой и нижненемецкой области, у Готшеда, Хейнаца и прежде всего у Аделунга, общее количество вариантов значительно меньше. Многие из форм, распространенных в основном в Южной Германии, в этих грамматиках совсем не указываются, другие снабжены выразительной пометой «ю.-нем». Как и в текстах, написанных в данных областях на литературном языке, в этих грамматиках почти не встречаются ярко выраженные региональные восточносредненемецкие или нижненемецкие варианты или же их очень немного. Имеющиеся там варианты представляют собой, как правило, формы, в большей или меньшей степени употребительные на всей территории распространения языка.

В сфере флексии существительного становление национальной нормы проявляется в первую очередь в том, что в литературном языке региональные варианты все больше и больше отступают или же исчезают совсем. К концу XVIII века такие варианты почти полностью исчезли как конкурирующие с нормой, хотя единичные примеры их еще встречались; таким образом, с того времени на всей территории распространения языка установилось довольно единообразное языковое употребление. Практически это означает, что на протяжении этого периода именно в Южной Германии постепенно исчезали многочисленные формы, специфические для этой области, и внедрялись формы литературного языка из областей, лежащих к северу. Это также означает, что Восточная Средняя Германия и Нижняя Германия в большинстве случаев возглавляли процесс развития национальной нормы, а Южная Германия следовала за ними. Такой характер развития можно доказать не только на основе анализа текстов, он прослеживается и в грамматиках того времени. Даже самые консервативные из числа южных немцев, например Фульда и Наст, дабы не слишком отходить от фактического языкового употребления, были вынуждены отказаться от ограничения материала рамками традиционных южнонемецких форм и во все большем объеме приводить языковые формы из более северных областей. Как следствие, в большинстве южнонемецких грамматик указывается чрезвычайно много переходных случаев, поскольку авторы этих грамматик часто не хотят предавать забвению специфические формы своего диалекта[459].

Однако исследованный материал позволяет сделать и другой вывод: что наряду с региональными вариантами, вытесняемыми развивающейся нормой, существует целый ряд вариантов, которые регионально не ограничены и употребляются в большей или меньшей степени на всей территории распространения языка. В рассматриваемую здесь эпоху к ним, например, относятся:

Хотя эти варианты также вовлечены в процесс развития нормы, который должен завершиться победой одной из конкурирующих форм, тем не менее они занимают особое место, поскольку имеют распространение уже на всей языковой территории и потому являются в некотором роде общепринятыми для всех носителей языка. Однако и в этих случаях тенденция к единой норме отчетливо видна. Чтобы проиллюстрировать это, сопоставим здесь, не прибегая к примерам из текстов, взгляды грамматиков на одно из таких явлений – окончание -en в род., дат. падежах ед. числа у существительных женского рода.

Антесперг (Вена, 1740 г.) еще дает почти во всех случаях в род. падеже ед. числа слабое окончание[460].

Айхингер (Франкфурт, 1754 г.) пишет:

Попович (Вена, 1754 г.) пишет об окончании -en в род., дат. падежах ед. числа у существительных женского рода:

Готшед (Лейпциг, 1762 г.) пишет:

Бодмер (Цюрих, 1768 г.) отвергает изменение существительных женского рода в ед. числе[464].

Хеммер (Мангейм, 1775 г.) отмечает слабое окончание в род., дат. пад. ед. числа у существительных женского рода как ошибочное[465].

Хейнац (Берлин, 1777 г.) пишет:

Наст и Фульда (Штутгарт, 1777 – 1778 гг.) больше не упоминают слабое окончание у существительных женского рода в ед. числе.

Аделунг (Лейпциг, 1782 г.) указывает, что существительные женского рода в ед. числе не изменяются, и пишет:

И однозначно отрицательное мнение грамматистов (за исключением Антесперга) об окончании -en у существительных женского рода в род., дат. падежах ед. числа, и результаты исследования текстов отчетливо свидетельствуют об интенсивном вытеснении этих вариантов в течение XVIII века. Поэтому можно сделать вывод, что к концу XVIII века варианты на -en тоже перестали конкурировать с нормой при явном преобладании форм, общепринятых и по сей день.

Однако не во всех общераспространенных вариантах к концу XVIII века произошел столь четкий отсев. В ряде случаев еще в конце столетия конкурирующие варианты следует рассматривать как факультативные. Сюда относятся, например, формы: die Sinne – die Sinnen, die Throne – die Thronen, die Monde – die Monden, мн. число на -s наряду с мн. числом на -e у некоторых иностранных слов типа Kavalier, Offizier и др., а также ряд вариантов при передаче рода. В целом, однако, объем этих явлений не настолько велик, чтобы факт становления национальной нормы к концу XVIII века мог быть подвергнут сомнению. Более чем в 75% всех случаев, в которых к началу XVIII века еще имелись различные конкурирующие варианты, в конце XVIII века четко обозначилась устойчивая норма.

В заключение можно констатировать, что в сфере флексии существительного к концу XVIII века в результате почти полного вытеснения региональных вариантов и сильного сокращения числа общераспространенных вариантов сформировалась национальная норма, то есть норма, единая для всей территории распространения языка. Следует также отметить, что в большинстве случаев национальная норма в этой сфере представлена формами, общепринятыми и по сей день. Лишь в немногих случаях формы отклоняются от употребительных в настоящее время, и их можно считать представителями нормы того времени, как, например, формы мн. числа Plane, а не Pläne, Bursche, а не Burschen, Akteurs, а не Akteure, der Krokodil, Labyrinth, а не das Krokodil, Labyrinth.

На основании вывода о сформировании примерно к концу XVIII века национальной нормы можно подтвердить в рамках проведенного исследования, что в этот же период завершилось становление национального немецкого литературного языка.

[510]

В ГДР близится к завершению работа над новым большим словарем объемом примерно 54 – 55 выпусков, «Словарем современного немецкого языка» (ССНЯ). 42 выпуска (что составляет 4 тома и 2 выпуска) уже вышли из печати, а сейчас находятся в работе 45-й и 46-й выпуски на буквы Т и U[511]. Словарь объединяет целый ряд аспектов. В качестве важнейших из них, составляющих основную цель издания, в предисловии (с. 3) названы:

· указание значения отдельного слова,

· стилистические пометы,

· употребление в предложении,

· грамматические пометы.

Каждая из этих четырех задач включает ряд проблем. На некоторых из них, касающихся значения слова и его употребления в предложении, мы здесь остановимся.

ССНЯ представляет собой толковый словарь, в котором точно определен лексический состав современного языка в устной и письменной форме. Это значит, что в нем передается значение каждого слова, каждой лексемы в зависимости от их специфики различными языковыми средствами: аналитической дефиницией, синонимом, антонимом или с помощью комментария.

Самой точной формой семантической характеристики является аналитическая дефиниция, в которой должны содержаться основные признаки ключевого слова. Поясним с помощью матрицы, каким образом мы находим основные признаки, так называемые семы.

[514]

Когда в 1945 году земля перешла в руки тех, кто ее обрабатывает, на селе началась всесторонняя демократизация. Помещики (Großgrundbesitzer[515]), владельцы замков (Rittergutsbesitzer) с их управляющими (Verwalter) и наместниками (Vögte) были окончательно изгнаны, прислуга (das Gesinde) приняла участие в управлении, а прежние батраки (Knechte) и батрачки (Mägde) получили вновь созданные хозяйства (Neubauernhöfe). Это положило начало языковому процессу, который стоит окинуть ретроспективным взглядом. Многие слова, служившие для обозначения старых общественных отношений в деревне – и, конечно, не только там, – стали архаизмами. Они, правда, и сейчас понятны и употребительны в историческом аспекте, но для нашей молодежи, которая может воссоздать себе лишь неполную картину прежних эксплуататорских отношений на селе, это, несомненно, слова, относящиеся к истории.

Вполне понятно, что при таком коренном преобразовании, которое произошло в тогдашней Советской зоне оккупации после разгрома фашизма, наибольшее распространение получили неологизмы с составной частью neu («новый»), так как в них особенно ярко проявились принципиальные перемены (Neulehrer, Freunde der neuen Schule и др.). Многое из того, что тогда было новым, сегодня уже устарело. Неологизмы того времени стали сегодня архаизмами, свидетелями давно пройденного этапа построения нового общества (словарь Дудена уже не приводит такие столь значительные в свое время слова, как Neubauer и Neulehrer).

Потребовались большие усилия, чтобы уничтожить в сознании сельского населения остатки юнкерской идеологии; и хотя в первые годы помощь носила скорее материальный, чем духовный характер, рабочий класс помогал своему союзнику (Bündnispartner), где только было можно. Сегодня Landsonntage («воскресные выезды в помощь селу») стали для старшего поколения такими же воспоминаниями, каким станет для наших учащихся еще недавно обязательная помощь на уборке урожая (Ernteeinsatz) во время учебного года. В те времена крестьянские комитеты взаимопомощи (Ausschüsse der gegenseitigen Bauernhilfe) получили бóльшую часть машин и инвентаря от подвергшихся экспроприации помещиков. Из принадлежавших этим комитетам прокатных станций (Ausleihstationen) к моменту основания ГДР уже образовались машинопрокатные станции (Maschinenausleihstationen, сокращенно – MAS)[516]. Последние в процессе планомерного проведения аграрной политики были затем преобразованы в машинно-тракторные станции (Maschinen- und Traktorenstation, сокращенно – MTS), а в дальнейшем – в RTS («РТС»). Сейчас, когда техника принадлежит товариществам и кооперативным объединениям, мы, воскрешая в памяти эти устаревшие слова, можем констатировать, что постоянная и бескорыстная помощь Советского Союза в создании нашей национальной экономики – мы помним о поставке 1.000 тракторов, когда наше производство еще было малоразвито, – лишь редко находит свое отражение в прямых лексических заимствованиях (как, например, Sowjet, Sputnik, Schaschlyk и др.). В большинстве случаев перенесение понятия в наш язык связано с переводными кальками (Lehnübersetzung).

Слово Vergenossenschaftlichung («обобществление»)[517], которое играло главную роль при социалистическом преобразовании сельского хозяйства (sozialistische Umgestaltung der Landwirtschaft), также исчезло теперь, мелькнув, как метеор. Кое-кто из тех, кто в то время противился коллективизации (Kollektivierung), стал между тем убежденным сторонником кооперации (Kooperation), потому что он, как и многие, осознал, что система трудящихся-единоличников (werktätige Einzelbauern) была хотя и необходимой, но подлежащей преодолению, промежуточной ступенью. И изо дня в день кооперативные объединения (Kooperationsverbände), благодаря существованию которых только и стала возможной наиболее рациональная комплексная обработка полей (Komplexeinsatz), дают новые доказательства успешной работы на базе комплексов (Komplex), как принято более экономно и кратко обозначать комплексные объединения сельхозтехники (Bestellmaschinenkomplexverband).

После того как борьбу с вредителями и крупномасштабное удобрение полей (Großflächendüngung) приняли на себя «самолеты-огородники» («Heckenspringer») подразделений хозяйственной авиации (Wirtschaftsflug), входящих в состав аэрофлота (Interflug), навозохранилище (Düngermulde) обратилось в музейный экспонат. При комплексном использовании E112, тракторов собственного производства, оправдывает себя крупномасштабная обработка полей (Großflächenbearbeitung). Кто сейчас вообще вспоминает о чересполосице (Handtuchfelder)? Она стала историей точно так же, как и появившиеся в ходе обобществления при въезде в деревни вывески «Первая колхозная деревня округа» («Erstes vollgenossenschaftliches Dorf des Kreises»). Насколько правильным оказался этот намеченный 2-й партконференцией в 1952 году шаг от «я» к «мы» (vom Ich zum Wir), видно, в частности, из того, что крепкие единоличники (Einzelbauern), державшиеся вначале в стороне, были в дальнейшем как передовики (Schrittmacher) сельского хозяйства удостоены звания «отличный колхозник» («Hervorragender Genossenschaftsbauer») и сегодня руководят межколхозными бригадами (zwischengenossenschaftliche Brigaden).

Пятый партсъезд поставил задачу добиться такого развития сельского хозяйства, чтобы с 1963 года мы смогли полностью обеспечить себя продуктами животноводства. Для создания необходимой для этого кормовой базы (Futterbasis) надо было значительно усилить проводившуюся уже с 1956 года пропаганду кукурузы (Maispropaganda). Возникло настоящее движение за кукурузу (Maisbewegung) с конференциями, посвященными кукурузе (Maiskonferenzen), праздниками кукурузы (Maisfeste), справочником по кукурузе (Maisfibel) и песней о кукурузе (Maislied). В языковом отношении, правда, выглядело несколько сомнительно, когда der Mais был провозглашен королевой (Königin Mais), которой служили кукурузные мушкетеры (Maismusketiere). Все эти слова-метеоры потухли, и тем не менее стоит о них напомнить. Конечно, были перегибы, многое осталось позади. Но все же выращивание кукурузы (Maisanbau), несмотря на карканье всяческих прорицателей, приобрело популярность, и в наших широтах кукуруза стала незаменимой кормовой культурой. Целые словарные гнезда свидетельствуют об этом. Назовем лишь для примера

· Silomais,

· Vollmais,

· Restmais,

· Grün (futter) mais,

· Stoppelfruchtmais;

· Maissilo,

· Maissilage,

· Maisschlepper,

аналогично

· Siloreife,

· Milchreife,

не говоря уже о многочисленных обозначениях устройств и инвентаря, понадобившихся для перехода на силосные корма (Silagefütterung), от Maislegemaschine и Mähhäcksler до Durchfahrtsilo. Образование по аналогии Quadratnestpflanzverfahren («квадратно-гнездовой посев») позволяет узнать, откуда к нам и на этот раз пришла помощь.

То, что путь к нынешним высоким достижениям не всегда был прям, показывает слово-метеор Offenstall («содержание скота под открытым небом») с многочисленными примыкающими к нему образованиями (как-то: Rinderoffenstall, Offenstallprogramm). Было бы неверно при таком ретроспективном обзоре изъять эти неудобные слова. Несмотря на отдельные неудачи, мы достигли высокой степени механизации сельского хозяйства (Mechanisierung der Landwirtschaft), и можно указать на отдельные достижения, которые мы уже в полной мере не осознаем. Например, когда мы, зайдя в магазин, кладем себе в сумку коробку (Einwegpackung) с дюжиной яиц с птицефабрики (Frischeierkombinat), имеющих клеймо Комбината промышленной откормки птицы (KIM-Eiern; KIM – Kombinat [für] industrielle Mast), принадлежащего межколхозному объединению интенсивного птицеводства (zwischengenossenschaftliche Einrichtung zur Intensivflügelhaltung). Возможно, покупая очередной пакет молока (Milchtüte) с расфасованным молоком (Tütenmilch), мы подумаем не только об этой безобидной игре слов, но и о том, что наше сельское хозяйство под руководством СЕПГ повседневно разоблачает реакционную идеологию «народа без жизненного пространства».

В области экономики нашей центральной задачей является придать народному хозяйству ГДР, вступившему в соответствии с принятой VII партсъездом программой полного и всестороннего построения социализма в новую фазу своего развития, тот вид, который соответствовал бы нашим особым условиям. Для этого необходимо сконцентрировать внимание на отраслях, определяющих структуру экономики (strukturbestimmende Zweige). Одновременно следует противодействовать стремлению к кустарному производству (Warenhausproduktion) и продвигать крупносерийное производство (Großserienproduktion). Концентрация сил вообще является решающей для наших экономических усилий, и это находит свое выражение в многочисленных словообразованиях: крупные стройки (Großbaustellen), на которых при использовании мощной техники (Großgeräte) создаются гигантские электростанции (Großkraftwerke), порядок работ на которых точно планируется с помощью крупных вычислительных установок (Großrechenanlage). Пока еще на строительстве работают мощные ковшовые экскаваторы (Großschaufelradbagger), но уже скоро начнут вырабатывать энергию мощные турбогенераторы (Großturbogeneratoren). Для этого необходимо, чтобы на цементном заводе самоходный дробильно-подающий агрегат (Großbrecher- und Fördermaschine) обеспечивал непрерывную подачу сырья. Для рациональной транспортировки материала мощные тепловозы (Großdiesellocks) и многоосные вагоны (Großraumwagen) необходимы так же, как многоосные вагоны трамвая (Großraumstraßenbahnen) нужны для массовых перевозок в городе. Таким образом, вся наша жизнь проходит под знаком слова groß («крупный, мощный»): от гигантского комбината по переработке колчеданной руды (Stahlkies-Großanlage) в г. Ризе, мощного испытательного стенда (Großprüfanlage), высокопроизводительной кругловязальной машины (Großrundstrickmaschine) до крупносерийных ручных часов (Großserienarmbanduhr) «Spezimatik» из г. Рулы, которые мы приобретаем в крупном торговом центре (Großraumverkaufsstelle), где можно также купить крупногабаритную бытовую аппаратуру (Haushaltgroßgeräte), которая обеспечивает нашим женщинам больше свободного времени, облегчая работу по дому. Поскольку наука как производительная сила может быть полностью использована лишь в том случае, если она преодолеет принцип единоличности (Einzelbauernprinzip) и покончит с дилетантизмом (Hobbyforschung), появляется ряд слов, связанных с Großforschung («большая наука»), например Großforschungszentrum («крупный научный центр»).

С другой стороны, стремление к крайней экономии принуждает к разумному ограничению: малая вычислительная техника (Kleindatenverarbeitungssysteme), в которой употребляются малые счетные машины (Kleincomputer), в определенных условиях экономичнее, чем вычислительный центр (Rechenzentrum), не говоря уже о том, что промышленность вообще стремится к облегченным конструкциям и минимальным габаритам. Для привода аварийного электрогенератора даже маломощная газовая турбина (Kleingasturbine) может оказаться незаменимой.

Поскольку не каждый трудящийся может себе позволить приобрести «Волгу», многие вынуждены удовлетворяться малолитражным автомобилем (Kleinwagen). И пока подземный гараж (Tiefgarage), к которому ведет подземная магистраль (Tiefstraße), еще не готов, многим жителям г. Карл-Маркс-Штадта приходится довольствоваться стоянкой на улице (Laternengarage). Перечисление примеров этого типа можно было бы продолжить, начиная с мопеда (Kleinkraftfahrrad) и вплоть до домашней центрифуги (Haushaltkleinschleuder).

Остановимся на слове die Kleinstwohnung («малометражная квартира»). Она представляет собой теперь не однокомнатную квартиру (Einzimmerwohnung), а единое изолированное помещение (Einraumwohnung), и это не просто переименование – здесь проявляется все изменение нашей культуры жилья: данное единое помещение является многоцелевым (Mehrzweckraum). Оно обставлено комбинированной мебелью (Mehrzweckmöbeln), включающей комбинированный стол (Mehrzwecktisch) и, возможно, кабинетную швейную машину (Schreibtischnähmaschine) или письменно-туалетный столик (Toilettenschreibtisch). Для того чтобы помещение могло использоваться в течение дня в качестве жилого и рабочего помещения, наша промышленность разработала откидные постели (Wandklappbetten), постели шкафного типа (Schrankbetten), двуспальные диван-кровати (Doppelbettcouches). Можно выбрать также постель углового размещения (Eckbettliege), в то время как для гостя можно поставить раскладную кровать (Harmonikabett).

Создание все большего числа предметов многоцелевого назначения соответствует стремлению к оптимальному использованию. Это приводит к лексическим образованиям на базе слова Mehrzweck- («многоцелевой, универсальный»), в первую очередь в промышленности, которой свойственно стремление к наибольшей эффективности:

· Mehrzweckfahrzeug («автомобиль многоцелевого назначения»)

с дальнейшими уточняющими словообразованиями, как-то:

· Mehrzweck-Gleiskettenfahrzeug («автомобиль многоцелевого назначения на гусеничном ходу») или

· Mehrzweck-Diesellokomotive («многоцелевой тепловоз»),

· Mehrzweckflugzeug («многоцелевой самолет», пригодный также для аэрохимической службы),

· Mehrzweckhalle («многоцелевое производственное помещение», пригодное для промышленного и сельскохозяйственного использования),

· Mehrzweckgerät («многоцелевой садовый агрегат» – для накачки, поливки и распыления),

· Mehrzweckschrank («шкаф для учреждений и домашнего обихода»).

Для коммунальных учреждений на селе мы выбираем многоцелевое здание (Mehrzweckgebäude), в котором, возможно, придется разместить библиотеку, детский сад, приемный пункт комбината бытового обслуживания (Dienstleistungskombinat), кинозал многоцелевого назначения (Mehrzweckkino), в котором можно проводить различные мероприятия, кафе и спортзал многоцелевого назначения (Mehrzweckgaststätte und Mehrzwecksporthalle). В сфере личного пользования встречаются

· Malimo-Mehrzwecktuch («универсальная махровая ткань»),

· der Mehrzweckkinderstuhl («комбинированное детское креслице»),

· die Mehrzweckinnentür («многопозиционная вставка холодильника»),

· der Mehrzweckunterteil («универсальная подставка для телевизора») и даже

· Mehrzweckbörse («комбинированный кошелек»).

Поэтому никого уже не удивляет, что появились в продаже комбинированные настенные светильники (Allzweck-Wandleuchter) и универсальные лампы (Allgebrauchslampen). Для языковеда интересно, что предлагается даже Mehrfunktionstisch («комбинированный стол»).

Малая энциклопедия «Land – Forst – Garten» указывает к ключевому слову Lader («автопогрузчик») лишь Front- и Hecklader. Расширение этого словарного гнезда отражает то, чего мы достигли в одной только области производства автопогрузчиков:

Heu-, Hub-, Kopf-, Köpf-, Mäh-, Pick-up-, Pratzen-, Mist-, Rode-, Rüben-, (Stoß) schaufel-, Schrapp-, Schwenk (schaufel)-, Überkopf-, Tief-, Zughakenlader.

Все перечисленные типы автопогрузчиков используются не только для переброски грузов, но и для планировки земельных участков и рытья канав и предназначены для того, чтобы освободить человека от изнурительной работы.

Например, слово Container («контейнер»), как символ передовой технологии на транспорте (Transporttechnologie), в короткий срок определило нормы образования целой цепочки слов, относящихся к транспорту, от седельного тягача для перевозки контейнеров по шоссейным дорогам (Container-Sattelschlepper), железнодорожной платформы для перевозки контейнеров (Containertragwagen) и вплоть до контейнерных кораблей-сухогрузов (Voll-)Containerschiff). Об этом свидетельствуют не только неологизмы типа Containerbahnhof, -transport-, -zug-(abfertigung). Характерным для контейнерной системы перевозок (Containertransportsystem) является далее то, что перегрузка контейнеров (Containerumschlag) на перевалочном пункте (Terminal) производится новыми грузоподъемными устройствами – мостовыми контейнерными кранами (Containerbrückenkränen). Мы горды тем, что пользующийся международным спросом контейнер-рефрижератор (Kühlcontainer) является изделием на уровне высших мировых стандартов (Weltspitzenerzeugnis), изготовляемым в ГДР и позволяющим избежать непроизводительных затрат времени при перегрузочных операциях (zeitaufwendige Umschlagprozesse). Слово Klein-, Wohn-, Weltraum-, Lunacontainer показывают, что словообразование на базе данного ключевого слова может продуктивно развиваться и в других направлениях.

Наряду с уже указанными достижениями происходящее бурное развитие может быть продемонстрировано на примере всех главных отраслей нашего народного хозяйства. Наше кораблестроение находится на уровне мировых стандартов и способствует высокому международному авторитету нашей республики. Достаточно напомнить о контейнерных крупнотоннажных сухогрузах (Container-Großschiffe) и специализированных большегрузных судах (Großraumschiffe), преимущественно для Советского Союза, но также и для западных стран, например о серии многоцелевых грузовых судов (Mehrzweckfrachter) для Норвегии. Наряду с названными обозначениями в случае необходимости образуются узкоспециальные термины, как, например, Ohne-Bulk-Container-Frachter или 11.000-t-Bugwulst-Teil-Container-Frachter, применение которых, пожалуй, не выйдет за пределы специальной терминологии.

Подобный же прогресс можно было бы показать на примере заимствований с ключевым словом Laser, число которых продолжает расти:

Gas-, Flüssigkeits-, Festkörper-, Halbleiter-, Züchtungs-, Dauerstrichlaser; Laserstrahl, -licht, -gerät, -anlage, -einsatz, -typ, -computer, -brücke, -(fernsprech)leitung.

В противоположность приведенным терминам такие слова, как Stahlleichtbeton («облегченный железобетон») и Metalleichtbau («облегченная металлическая конструкция»), отнюдь не являются достоянием какой-либо одной социальной группы. Там, где весь народ участвует в строительстве и получает систематическую информацию о развитии жилищного и гражданского строительства, многие термины переходят в общий словарный состав. Правда, в связи с быстрыми темпами развития многое снова утрачивается. Сейчас, например, требуются усилия, чтобы припомнить значение актуального в свое время словосочетания Warschauer Tempo. Оно относится к тому времени, когда по примеру польских строителей в строительство была внедрена новая система (Dreiersystem), что позволило отказаться от старого метода «ein Kalk – ein Stein». Такие слова, как Großblockbauweise и Ziegelgroßblock, которые также стали архаизмами после того, как проложили себе дорогу новые методы строительства – Montagebauweise совместно с Großprojektierung, – свидетельствуют о стремительности прогресса в строительстве. Сегодня целые словарные гнезда знаменуют собой достигнутый за последнее время высокий уровень прогрессивной строительной техники, начиная от обозначения соответствующих материалов (например, Frisch-, Transport-, Holz-, Spannbeton, konstruktiver Leichtbeton) и кончая наиболее эффективными технологическими методами. На примере слова Gleitbauweise («скользящий строительный график») мы вспоминаем, что то были те же польские трудящиеся, у которых мы благодаря социалистическому сотрудничеству при создании электростанции в Тирбахе научились новому методу строительства.

Не без основания прилагательное optimal («оптимальный») на определенном этапе нашего развития стало общественно необходимым и быстро распространившимся иностранным словом. Говорят: optimale Planung («оптимальное планирование»), optimale Ausnutzung der Kapazität («оптимальное использование мощностей»), а вычислительный центр в Веймаре специально концентрирует внимание на проблеме оптимизации (Optimierung). При решении задач оптимизации работы транспорта (Transportoptimierungsaufgaben) одна лишь оптимизация перевозок маргарина в масштабе республики (Republikmaßstab) дала годовую экономию в размере 1 млн. марок.

Производство с большим расходом материала (materialintensiv) отличается от производства с большим фондом заработной платы (lohnintensiv); отрасли промышленности, работающие на экспорт (exportintensiv) и потому обладающие валютной рентабельностью (devisenrentabel), развиваются в первую очередь; профессиям умственного труда (intelligenzintensive Berufe) уделяется особое внимание. Подобные пояснительные слова, характеризующие основные аспекты экономической ситуации, служат затем моделью и в других областях. Так, мы говорим о высоковаттных (ström- oder energieintensiv) приборах, о насыщенных упражнениями или требующих развития навыков (übungs- oder fertigkeitsintensiv) школьных дисциплинах. То, что соответственно прилагательное effektiv («эффективный») является одним из наиболее употребительных, также вытекает из приведенных выше соображений.

Решения V партсъезда нашли яркое выражение в социалистическом трудовом сотрудничестве (sozialistische Gemeinschaftsarbeit). Не случайно 3 января 1959 г. на одном химическом предприятии рабочие молодежной бригады имени Николая Мамая поставили себе целью стать бригадой социалистического труда (Brigade der sozialistischen Arbeit). Их заявление о том, что они намерены отныне работать, учиться и жить по-социалистически, стало между тем в языковом отношении лозунгом, а для миллионов – смыслом жизни, причем языковые формы поневоле дают лишь бледное отражение того идеологического и политического роста, который является предпосылкой этого нового образа жизни.

7 сентября 1961 г. рабочие народного предприятия «VEB Elektrokohle» в Берлине призвали всех трудящихся к интенсификации производства (Produktionsaufgebot). Развернувшееся соревнование (Wettbewerb nach Maß und nicht nach Schablone) было направлено на борьбу за выполнение плана новой техники (Plan Neue Technik), за установление заданий по лучшим показателям качества и сроков выполнения (Bestwerten und Zeitnormativen). Все относящиеся к этому новообразования связаны более или менее тесно с ускорением темпов роста производительности труда и поэтому в конечном счете служат укреплению и сплочению ГДР, защита границ которой и возведение антифашистского оборонного вала (antifaschistischer Schutzwall) обеспечили ее неприкосновенность (machten störfrei).

Не всегда новые слова возникают путем словосложения или как производные. Многие новые понятия обозначаются путем метафорического расширения значений уже существующих слов. Это часто совершенно обыденные слова, и тем не менее они могут служить для точного обозначения сложнейших понятий (например, Reißverschlußsystem, Computergeneration, Schallmauer). Борьба за повышение производительности труда породила множество таких весьма характерных переносов смыслового значения:

Planpolster, -silvester, Normenschaukel (ei), Gießkannenprinzip.

Новые отношения между людьми находят свое выражение среди прочего в том, что слова, обозначающие устаревшие понятия, продолжают жить, приобретая новое значение. Слово Veteran, употреблявшееся прежде почти исключительно в значении «старый, бывалый солдат», стало в сложных словах Arbeiterveteran («ветеран труда») и Parteiveteran («ветеран партии») почетным званием. Производное от глагола borgen существительное Bürge, употреблявшееся прежде лишь в области коммерции, обозначает сейчас члена СЕПГ, который, курируя кандидата в члены партии, дает ему рекомендацию (übernimmt die Bürgschaft), несет ответственность за его дальнейший рост и нередко берет над ним шефство (Patenschaft). В последнем слове продолжает жить освобожденное от религиозной оболочки слово Pate («крестный отец»), которое ныне в словах Patenbetrieb («шефское предприятие») и Patenbrigade («шефская бригада») свидетельствует о новых социалистических отношениях между школой и народным хозяйством.

Значительное число неологизмов, многие из которых теперь уже стали архаизмами, возникло в связи с установлением равноправия женщин. «Словарь современного немецкого языка» содержит только на ключевое слово Frauen- четыре новообразования, характерных для ГДР:

· Frauenbund (DFB),

· Frauenföderation,

· Frauenförderungsplan,

· Frauenruheraum[518].

Однако, если учесть, что ряд более старых слов сейчас употребляется в измененном смысловом значении, как, например, Frauenausschuß и Frauenkonferenz, то становится ясно, что здесь невозможно дать список всех производных слов. Одновременно идет процесс исчезновения слов из словарного состава, если они представляют только научный или литературный интерес. Там, где осуществлен принцип «равная оплата за равный труд», слово Frauenlohn («оплата женского труда») будет неупотребительно. Это же относится и к Frauenwahlrecht («женское избирательное право»). Там же, где женщина пользуется всесторонней поддержкой, слово Frauenstudium («учеба женщин») приобретает совсем иное значение, так как теперь это более не исключение, а дело принципиальной важности. Не случайно казавшееся вначале сатирическим словообразование Raumpflegerin («обслуживающий персонал») вместо Reinemachfrau («уборщица») свидетельствует о высокой оценке труда работающей женщины, – об оценке, о которой «grüne Witwe» западного мира не может и мечтать.

Наряду с новыми профессиями, такими, как Phonotypistin или Tastomatenschreiberin, женщины завоевывают также чисто мужские профессии. Об этом свидетельствуют такие названия профессий, как

· Kraftwerkerin,

· Bauleiterin,

· Traktoristin.

Так, внешняя и внутренняя перестройка в женщине проявляется, например, в дифференциации предложений в газетных объявлениях и вывесках магазинов, где теперь предлагаются не просто рабочие комбинезоны (Schlosseranzüge), а делается разделение на Damen-Schlosseranzüge («комбинезоны для женщин») и Herren-Schlosseranzüge («комбинезоны для мужчин»).

Облегчения, которые в первую очередь идут на пользу трудящейся женщине, находят свое выражение в таких словах, как

· Selbstbedienung,

· Teilselbstbedienung,

· Spätverkaufsstelle,

· Vorauswahlverkaufsstelle,

· Minuteneinkauf,

· Betriebskonsum,

равно как и в Tortenalbum, выставляемом в сельском магазине (Landwarenhaus) или в «Gastronom-Service», в упакованном в фольге, сохраняющей свежесть на несколько дней (Frischhaltefolie), воскресном пироге (Wochenendkuchen), в готовых закусках (Menü-Assietten) и многом другом.

Путь к образованной нации отмечен множеством новых слов:

· Betriebsabendoberschule,

· Berufsausbildung mit Abitur,

· Frauenförderungsplan

и многими другими. Для наглядности целесообразно рассмотреть какое-нибудь одно ключевое слово. Возьмем в качестве примера слово Akademie, в отношении которого критики утверждают, что его основное значение – «объединение ученых для научных исследований или объединение деятелей искусств» – претерпевает девальвацию. Так, существует не только

· die Betriebsakademie,

· die Dorfakademie,

· die Schrittmacherakademie (например, на химическом заводе в Косвиге),

· die Industriezweigakademie (например, в Прицвальке и Лауххаммере), но и

· die Fernsehakademie, и даже

· Akademie des Mittelstandes,

· die Frauenakademien, принадлежащие Демократическому женскому союзу Германии,

· die Winterakademie (des DFF für Genossenschaftsbauern и -bäuerinnen), а с недавних пор –

· Kooperationsakademien.

Если подходить к исследованию непредвзято, то можно по праву сказать, что трудящиеся освоили это слово и что в этой демократизации особенно отчетливо отражается их непрерывное стремление к повышению уровня образования и дальнейшему совершенствованию.

Сюда же следует отнести и то, что, пока западногерманская школа еще только пытается ввести упущенное в свое время производственное обучение, у нас такие слова, как

· UTP (Unterrichtstag in der Produktion «день производственного обучения») и

· ESP (Einführung in die sozialistische Produktion «введение в социалистическое производство»),

давно уже употребляются учащимися, преподавателями производственных дисциплин (Lehrausbilder) и всеми другими трудящимися.

Давно уже доказано, что для построения социализма необходимо развитие духовно-культурной (geistig-kulturell) жизни. Став на путь, предначертанный Биттерфельдом (Bitterfelder Weg)[519], благодаря которому по инициативе нашей партии была преодолена пропасть между искусством и народом, мы теперь не нуждаемся ни в «поп-искусстве» (Рор), ни в «сексе» (Sex), ни в «кольте» (Colt) – этих атрибутах нездоровой культуры. Слова Gammler («хиппи»), Stoff (как метонимическое обозначение наркотиков), не в последнюю очередь Lebensmüdenberatungsstelle («консультационное бюро для желающих уйти из жизни») отражают чуждый нам мир, в котором тысячи несовершеннолетних бродяжек слоняются от Шлезвига до Швабии в поисках своего «счастья».

Сколь отлично положение юного поколения в государстве, которое в сентябре 1963 года в обращении «Молодежи – доверие и ответственность» показало все возможности развития способностей и талантов молодежи и в дальнейшем гарантировало эти возможности особым законом о молодежи (Jugendgesetz)! Насколько ближе нам слова

· Beststudentenförderung («поощрение студентов-отличников»),

· Messe der Meister von Morgen («показ мастеров завтрашнего дня»),

· Jugendobjekt («молодежная стройка»),

· Russischolympiade («олимпиада изучающих русский язык») и

· Arbeiterfestspiele («праздник труда»),

которые отражают не обманчивую удачу, а возвещают, что подлинное счастье можно найти только в труде и благодаря труду.

Нас упрекают в «воинственной терминологии», потому что мы говорим о борьбе за мир (Kampf um Frieden), о Национальном фронте (Nationale Front) и об антифашистском оборонном вале (antifaschistischer Schutzwall). Конечно, можно в отчете об очередном запоздалом судебном процессе косвенных нацистских преступников (Schreibtischmörder «убийц за письменным столом») сказать Selektion и таким иносказанием подменить «отбор для отправки в газовую камеру»; можно сказать «шестидневная война» (Sechstagekrieg), желая смягчить попирающую международное право агрессию Израиля; можно сказать «дефолиация» (Entlauben), имея в виду уничтожение растительности американцами во Вьетнаме, и, конечно, можно было бы найти «менее воинственные» выражения, говоря о мире. Но тогда возникает вопрос, дозволено ли приравнивать борьбу за мир к спортивному состязанию, как будто речь идет не о жизни и смерти для всего человечества!

Представители западной пропаганды будут нас, далее, упрекать в том, что, оглядываясь назад, мы лишь пытаемся скрыть, что мы все же не достигли того, чего можно было достичь. Они будут кичиться и говорить, что многое из того, что мы здесь показали, создано и в ФРГ без всякого социализма. Этот аргумент выглядит убедительным лишь внешне. В действительности решающим является нечто иное: то, что мы здесь представили в примерах, ушло от нас в прошлое или возникло без плана Маршалла, понимай: без продажи себя монополиям США, без сотрудничества с миром ожесточенных классовых противоречий и тем самым не в последнюю очередь без зависимости от агрессивных блоков. То, что у нас достигнуто, мы завоевали в несопоставимых по трудности условиях, подвергаясь до 1961 года разграблению через открытую границу; мы это завоевали – с гордостью мы употребляем вторично слово «завоевали» (haben errungen) – своими силами, при поддержке Советского Союза и братских стран. Под целенаправленным, планомерным и последовательным руководством партии рабочего класса мы совершили подлинное экономическое чудо. Свою благодарность партии наш народ докажет новыми подвигами в труде, науке и культуре.

Theoretische Probleme der Sprachwissenschaft. 1. u. 2. Bde, Berlin, Akademie-Verlag, 1976.

Linguistische Studien. Reihe A, Arbeitsberichte. Akademie d. Wissenschaften d. DDR. Zentralinstitut für Sprachwissenschaft. Berlin.

Linguistische Arbeitsberichte. Mitteilungsblatt d. Sektion theoretische u. angewandte Sprachwissenschaft d. Karl-Marx-Universität Leipzig.

К. Маркс, Ф. Энгельс. Собр. соч. Изд. 2-е. М., Госполитиздат, 1955, т. 20, с. 525.

Нам остается лишь добавить, что высказывание Энгельса остается одинаково актуальным как для критики последователей философского позитивизма второй половины прошлого столетия, так и для критики последователей современных разновидностей позитивизма.

Günter Feudel. Die Sprachwissenschaft in der sozialistischen DDR.

V. Klemperer. Lingua tertii imperii. «LTI», Notizbuch eines Philologen. Berlin, 1949.

Здесь еще следует указать:

· Е. Seidel / I. Seidel-Slotty. Sprachwandel im dritten Reich. Eine kritische Betrachtung faschistischer Einflüsse. Halle (Saale), 1961;

· J.R. Becher. Unsere Sprache. – In: «Verteidigung der Poesie». Berlin, 1960;

· F.C. Weiskоpf. Verteidigung der deutschen Sprache. Berlin, 1955 und 1960;

· O. Grotewohl. Gedankenkraft und Sprachgewalt bei Marx und Engels. Berlin, 1958 (anläßlich des 110. Jahrestags der Veröffentlichung des «Manifests der Kommunistischen Partei»);

· A. Kurella. Sprachkultur im deutschen Arbeiter- und Bauern-Staat. – «Sprachpflege», 1964, S. 1 – 3;

· J. Dieckmann. Sprachpflege – wozu. – «Sprachpflege», 1963, S. 193 – 198;

· его же: 15 Jahre Deutsche Demokratische Republik – 15 Jahre Pflege der deutschen Sprache in unserem Staate des Humanismus. – «Sprachpflege», 1964, S. 193 – 194.

E. Koelwel. Wegweiser zu einem guten Stil. Leipzig, 1954.

D. Faulseit. Gutes und schlechtes Deutsch. Leipzig, 1965 (3. Aufl., Leipzig, 1969).

G. Möller. Deutsch von heute. Leipzig, 1961.

Stilistik der deutschen Gegenwartssprache. Leipzig, 1975.

Там читатель найдет также другие ссылки на соответствующую литературу.

Ценный обзор развития стилистики в первые два десятилетия после основания ГДР делает Э. Ризель в своей статье

· «Schrittmacher der Stilistik auf dem Weg zum 20. Jahrestag der Deutschen Demokratischen Republik». – «Sprachpflege», 1969, Ht. 10, S. 202 – 205.

См.: Das Institut für deutsche Sprache und Literatur. Berlin, 1954.

G. Pätsch. Grundfragen der Sprachtheorie. Halle, 1955;

· H. Becker. Sieben Sprachbriefe zur Gegenwart. Halle, 1956;

· K. Ammer. Einführung in die Sprachwissenschaft. Bd. 1, Halle, 1958, и др.

W. Schmidt. Deutsche Sprachkunde. Berlin, 1959 (7. bearbeitete Aufl., Berlin, 1972).

Ср.: G.F. Meier. Ein Beitrag zur Erforschung der Beziehungen von Sprache und Denken und der Entwicklungsgesetzmäßigkeiten in der Sprache. – «Wiss. Z. d. KMU. Leipzig. Ges. u. Sprachwissenschaftliche Reihe», 1952/3, S. 514 ff;

другие его статьи см. в редактируемом им журнале «Zeitschrift für Phonetik, Sprachwissenschaft und Kommunikationsforschung».

См.: Zeichen und System der Sprache. Bd. I u. II. Berlin, 1961; Bd. III, Berlin, 1966.

Ср: W. Neumann. Wege und Irrwege der inhaltsbezogenen Grammatik. – «Weimarer Beiträge» 1, 1961 und 1, 1962;

· E. Seidel. Sprachwissenschaft, «Weltbild» und Philosophie. – «Deutschunterricht» 11, Berlin, 1958;

· B. Löther. Ist die Sprache eine geschichtsbildende Kraft? – «Weimarer Beiträge», 1962, S. 587 – 613;

· G. Helbig. Die Sprachauffassung Leo Weisgerbers. – «Der Deutschunterricht», 1961, S. 91 – 122;

· W. Bahner. Grundzüge der Feldtheorie von Jost Trier. – «Wiss. Zeitschrift d. KMU», Leipzig, 1962/3, S. 593 – 598;

· G. Gabka. Theorien zur Darstellung eines Wortschatzes. Halle, 1967.

Ср.: A. Neubert. Semantischer Positivismus in den USA. Ein kritischer Beitrag zum Studium der Zusammenhänge zwischen Sprache und Gesellschaft. Halle, 1962;

· G.F. Meier. Das zéro-Problem in der Linguistik. Berlin, 1961;

· G.F. Meier. Die noematische Analyse. – ZPSK 1, 1965, S. 51 ff.

Здесь следует назвать прежде всего:

· E. Albrecht. Beiträge zur Erkenntnistheorie und das Verhältnis von Sprache und Denken. Halle, 1957;

· E. Albrecht. Sprache und Erkenntnis. Logisch-linguistische Analyse. Berlin, 1967;

· G. Klaus. Die Macht des Wortes. Ein erkenntnistheoretisch-pragmatisches Traktat. Berlin, 1965 (4. Aufl., 1968).

Имеется перевод этой книги:

· Г. Клаус. Сила слова. Гносеологический и прагматический анализ языка. М., «Прогресс», 1967;

· G. Klaus. Semiotik und Erkenntnistheorie. Berlin, 1963 (2. neu bearbeitete Aufl., Berlin, 1969).

Ссылки на литературу см. в упоминающихся в последующем изложении общих работах.

J. Erben. Abriß der deutschen Grammatik. Berlin, 1958 (7. Aufl., Berlin, 1964).

W. Jung. Grammatik der deutschen Sprache. Leipzig, 1966.

W. Schmidt. Grundfragen der deutschen Grammatik. Berlin, 1965 (2. Aufl., 1966).

По этой теме см. также:

G.F. Meier. Grundfragen einer funktionalen Grammatiklehre – ZPSK, 1974, S. 125 – 131.

См.: G. Helbig. Untersuchungen zur Valenz und Distribution deutscher Verben. – DaF, 1966, 3 – 4;

· G. Helbig / W. Schenkel. Wörterbuch zur Valenz und Distribution deutscher Verben. Leipzig, 1969;

ср. также: Beiträge zur Valenztheorie. Halle, 1971.

W. Schmidt. Lexikalische und aktuelle Bedeutung. Berlin, 1963 (4. Aufl., 1967).

E. Agricola. Wörter und Wendungen. Leipzig, 1962 (8. Aufl., 1977).

Synonymwörterbuch. Leipzig, 1973 (2. Aufl., 1974).

Ср.: Bausteine zur Sprachgeschichte des Neuhochdeutschen. Berlin, 1964 und 1969.

Это немецкий вариант работы «От языка немецкой народности к немецкому национальному языку». I т. – 1955, II т. – 1959, М., «Наука».

Ср. предисловие Г. Фойделя в т. 56/I «Bausteine» и обзор (т. 57) вышедших публикаций этой серии.

Geschichte der deutschen Sprache. Berlin, 1969.

Ср., например:

· H.J. Gernentz. Die Umgangssprache in der Schichtung der deutschen Nationalsprache. – «Weimarer Beiträge», Ht. 4, 1965, S. 570 ff;

· H. Rosenkranz, K. Spangenberg. Sprachsoziologische Studien in Thüringen. Berlin, 1963.

J. Höppner. Über die deutsche Sprache und die beiden deutschen Staaten. – «Weimarer Beiträge», 1963, S. 576 – 585.

Литературу по этому вопросу читатель найдет в статье Т. Шиппан, публикуемой в данном сборнике.

Ср.: «Einheit», 1972, Ht. 2, S. 169 – 184.

Ср.: G. Feudel u. W. Neumann. Zu den Aufgaben der Sprachwissenschaft in der DDR nach dem VIII. Parteitag der SED. – «Fremdsprachen», 3, 1972, S. 159 – 162.

Theoretische Probleme der Sprachwissenschaft. Berlin, 1976, Bd. 9 der Reihe «Sprache und Gesellschaft».

Там читатель найдет также ссылки на другие работы, связанные с этой проблематикой.

Ср. опубликованные в той же серии тома:

· Sprachliche Kommunikation und Gesellschaft. Berlin, 1974;

· Aktuelle Probleme der sprachlichen Kommunikation. Soziolinguistische Studien zur sprachlichen Situation in der DDR. Berlin, 1974;

· Theoretische und empirische Probleme bei der sprachlichen Kommunikation. – «Linguistische Studien», Ht. 8 u. 9;

· Zur Entwicklung der Sprache unter der Bedingung der Kommunikationsbedürfnisse und -inhalte in der sozialistischen Gesellschaft. – «Linguistische Studien», Ht. 28, Berlin, 1975.

Beiträge zur Soziolinguistik. Halle / Saale, 1974.

Sprache und Ideologie. Halle / Saale, 1972.

Ср.: W. Mötsch. Zur Kritik des sprachwissenschaftlichen Strukturalismus. – «Sprache und Gesellschaft». Bd. 3, Berlin, 1974;

· H. Harnisch. Zu einigen spätbürgerlichen Auffassungen vom Wesen und von den Funktionen der Sprache. – «Sprache und Ideologie». Halle, 1972, S. 36 – 63;

· E. Albrecht. Bestimmt die Sprache unser Weltbild? Zur Kritik der gegenwärtigen bürgerlichen Sprachphilosophie. Berlin, 1972.

См. литературные ссылки в сборнике «Sprache und Ideologie»; далее:

· Zur Widerspiegelung von Klassenpositionen in der semantischen Struktur der Sprache. – «Linguistische Studien», Ht. 12.

См. среди прочего вошедшие в данный сборник статьи X. Лангнера, Т. Шиппан, Р. Баудуш, Р. Рёслера, а также статью, написанную Р. Боком, Г. Гарнишем, X. Лангнером и Г. Штарке.

Ср.: Sprache in der ideologischen Auseinandersetzung. – «Linguistische Studien», Ht. 4.

Ср.: Fachsprachen und Sprachstatistik. Berlin, 1975;

· L. Hoffmann. Kommunikationsmittel Fachsprache: Eine Einführung. Berlin, 1976.

Ср.: G. Wotjak. Untersuchungen zur Struktur der Bedeutung. Berlin, 1971;

далее: Probleme der semantischen Analyse. Berlin, 1977.

Ср. об этом статью P. Клаппенбах в данном сборнике.

Textlinguistik. Ht. 1 – 4, Dresden, 1970 – 1975.

H. Isenberg. Texttheorie und Gegenstand der Grammatik. – «Linguistische Studien». Ht. 11, Berlin, 1974.

[Русский перевод см. в: «Новое в зарубежной лингвистике», вып. VIII, с. 43 – 56. – Ред.]

D. Neriuc. Untersuchungen zu einer Reform der deutschen Orthographie. – «Sprache und Gesellschaft». Bd. 6, Berlin, 1975;

ср. также: Sprachwissenschaftliche Probleme einer Reform der deutschen Orthographie. – «Linguistische Studien», Ht. 23 u. 24, Berlin, 1975.

Ср. статью: S. Koch. Automatische Silbentrennung. – «Sprachpflege» 1974, Ht. 6, S. 113 – 115.

Помимо уже указанных, следует особо назвать еще следующие сочинения:

· W. Fleischer. Wortbildung der deutschen Gegenwartssprache. 3. Aufl., Leipzig, 1974;

· T. Schippan. Einführung in die Semasiologie. Leipzig, 1972, (2. überarb. Aufl., 1975);

· Wörterbuch der deutschen Aussprache. Leipzig, 1964, (4. Aufl., 1974);

· G. Helbig. Geschichte der neueren Sprachwissenschaft. Leipzig, 1970;

· J. Schildt. Abriß der Geschichte der deutschen Sprache. Berlin, 1976.

Необходимо еще обратить внимание на такую важную серию, как:

· «Linguistische Arbeitsberichte der Sektion Theoretische und angewandte Sprachwissenschaft der Karl-Marx-Universität Leipzig»,

а также на научные журналы, издаваемые различными университетами и вузами.

Wolfdietrich Hartung. Über Sinn und Inhalt der marxistisch-leninistischen Sprachauffassung. – In: «Linguistische Studien», Reihe A, Arbeitsberichte, Berlin, 1973.

Цит. по: Л. Сэв. Марксизм и теория личности. М., «Прогресс», 1972, с. 85.

Цит. по: Л. Сэв. Марксизм и теория личности. М., «Прогресс», 1972, с. 83.

Там же, с. 85 – 86.

Там же, с. 85.

Там же, с. 87.

Ф. Энгельс. Диалектика природы. – К. Маркс, Ф. Энгельс. Собр. соч. Изд. 2-е. М., Госполитиздат, 1955, т. 20, с. 525.

Ср. F. Fiedler, G. Klimaszewsky, G. Söder. Das Verhältnis der marxistisch-leninistischen Philosophie zu den Einzel- und Strukturwissenschaften. – «Deutsche Zeitschrift für Philosophie». Berlin, 1972, Ht. 11, S. 1313.

W. Eichhorn. Zur Bestimmung des Gegenstandes der Philosophie. – «Deutsche Zeitschrift für Philosophie». Berlin, 1973, Ht, 1, S. 9.

А.Н. Савченко. Язык и системы знаков. – «Вопросы языкознания». 1972, № 6, с. 21 – 32.

А.А. Уфимцева. Понятие языкового знака. – «Общее языкознание (формы существования, функции, история языка)». М., «Наука», 1970.

К. Маркс, Ф. Энгельс. Немецкая идеология. Собр. соч. Изд. 2-е. М., Госполитиздат, 1955, т. 3, с. 37.

Ф. Энгельс. Роль труда в процессе превращения обезьяны в человека. – К. Маркс, Ф. Энгельс. Собр. соч. Изд. 2-е. М., Госполитиздат, 1955, т. 20, с. 489.

Ср. по этому вопросу:

· N.P. Dubinin. Soziale Umwelt und die Evolution des Menschen. Urania. Leipzig / Jena / Berlin, 1973, Ht. 3, S. 28 – 33.

К. Маркс, Ф. Энгельс. Немецкая идеология. Собр. соч. Изд. 2-е. М., Госполитиздат, 1955, т. 3, с. 29.

Ф. Энгельс. Роль труда в процессе превращения обезьяны в человека. – К. Маркс, Ф. Энгельс. Собр. соч., т. 20, с. 489.

Ср.: А.А. Леонтьев. Проблема глоттогенеза в современной науке. – «Энгельс и языкознание». М., 1972, с. 135 – 156.

К. Маркс, Ф. Энгельс. Немецкая идеология. Собр. соч. Изд. 2-е. М., Госполитиздат, 1955, т. 3, с. 24.

Ф. Энгельс. Роль труда в превращении обезьяны в человека. – К. Маркс, Ф. Энгельс. Собр. соч. Изд. 2-е. М., Госполитиздат, 1955, т. 20, с. 490.

Ср.: А.А. Леонтьев. Проблема глоттогенеза в современной науке. – «Энгельс и языкознание». М., 1972, с. 135 – 156.

Ср. по этому вопросу:

· А.Н. Леонтьев. Деятельность и сознание. – «Вопросы философии», 1972, № 12, с. 129 – 140.

В переводе слово «отдельность» предлагается по аналогии с его употреблением А.А. Леонтьевым («самостоятельность значения, его „отдельность“ от обозначаемого предмета») в его статье «Психологическая структура значения» в: «Семантическая структура слова». М., «Наука», 1971, с. 10. – Прим. перев.

Здесь при переводе мы опирались на формулировку «предсказуемость появления языковой единицы контекстом» в:

· О.Н. Селиверстова. О книге Дж. Лайонза «Структурная семантика». – «Семантическая структура слова». М., 1971, с. 205.

– Прим. перев.

J. Habermas, N. Luhmann. Theorie der Gesellschaft oder Sozialtechnologie. Frankfurt / Main, 1971.

К. Маркс, Ф. Энгельс. Немецкая идеология. Собр. соч. Изд. 2-е. М., Госполитиздат, 1955, т. 3, с. 29.

А.Н. Леонтьев. Деятельность и сознание. – «Вопросы философии», 1972, № 12, с. 129 – 140.

Ср.: В.З. Панфилов. Взаимоотношение языка и мышления. М., 1971.

Ср. L.S. Wygotski. Denken und Sprechen. Berlin, 1964, S. 116 ff.

Ср. формулировку А.Н. Леонтьева о двояком существовании значения. См. цит. соч.

А.Н. Леонтьев. Деятельность и сознание. – «Вопросы философии», 1972, № 12, с. 129 – 140.

Ср.: А.А. Леонтьев. Психологическая структура значения. – «Семантическая структура слова». М., 1971.

Albrecht Neubert. Zu Gegenstand und Grundbegriffen einer marxistisch-leninistischen Soziolinguistik. – «Beiträge zur Soziolinguistik». Hrsg. v. R. Große u. A. Neubert. VEB Max Niemeyer Verl. Halle / Saale, 1974, S. 25 – 46.

(переработанное изложение доклада, сделанного 7 ноября 1969 г. на открытом заседании Лейпцигского лингвистического общества, посвященном теме «Язык и общество»).

Ср.: Manipulation. Die staatsmonopolische Bewußtindustrie. Berlin, 1968, S. 83 ff., S. 344 ff.

Ср.: K. Hager. Die Aufgaben der Gesellschaftswissenschaften in unserer Zeit. Berlin, 1968.

Ср.: G. Wotjak. Untersuchungen zur Struktur der Bedeutung. Berlin, 1971 (особенно приведенную в этой работе обширную литературу по структурной семантике);

· J. Lyons. Introduction to Theoretical Linguistics. Cambridge, 1968, p. 443 ff.

A. Neuber. Semantischer Positivismus in den USA. Ein kritischer Beitrag zum Studium der Zusammenhänge zwischen Sprache und Gesellschaft. Halle, 1962.

Ср.: P.W. Kopnin u. M.W. Popowitsch (Hrsg.). Logik der wissenschaftlichen Forschung. Berlin, 1969, особенно с. 110 и сл.

Там же, с. 118.

Ср. русск.: Он не прийдёть. – Прим. ред.

A.S.C. Ross. Linguistic Class-Indicators in Present-Day English. – «Neuphilosophische Mitteilungen», 55, 1954, S. 20 – 54;

· J. Vachek. On Social Differentiation of English Speech Habits. – «Philologica Pragensia», III, 1960, S. 222 – 227;

· O. Ahmanova. Some Comments on Social Dialect, Style and Usage. – «Philologica Pragensia», IV, 1961, S. 138 – 143.

· A.S.C. Ross (ed.). What are U? London, 1969.

В американской «Интернэшнл геральд трибюн» от 13 февраля Гобарт Роуэн рассматривает официальный экономический жаргон. Уже многие годы мы, марксисты, потешаемся над американскими чиновниками и экономическими экспертами, которые, чтобы избежать слова «кризис», говорят о рецессии. Никсон отменил и это слово. Теперь, как сообщает Роуэн, толкуют об «охлаждении» (cooling-off), о «замедлении» (slowdown), о «приспособлении» (readjustment). Далее он продолжает:

Главный советник Никсона по экономическим вопросам Пауль Маккрекен даже открыто признал:

– J. Kuczynski. Die Krise in den USA. – «Neues Deutschland» (B), 12. III. 1970.

V. Schklowski, J. Tynjanow u.a. Sprache und Stil Lenins. Berlin, 1970.

См.: N. Chomsky. Aspekte der Syntax-Theorie. Berlin, 1970;

· он же: Cartesian Linguistics. New York and London, 1966.

Выражение «социолингвистическая компетенция» укоренилось не столь прочно, как «лингвистическая компетенция» в понимании генеративной грамматики. Оно пока еще довольно многозначно. Так, например, Фишман интерпретирует его в отношении социально обездоленных пуэрториканцев в Нью-Йорке как способность адекватно изъясняться на родном и английском языках.

См.: J.A. Fishman. Bilingualism in the Barrio. – «The Modern Language Journal», 1969, № 3, p. 151.

Ср.: В.М. Жирмунский. Национальный язык и социальные диалекты. Л., 1936.

· В.В. Виноградов. Проблемы литературных языков и закономерности их образования и развития. М., 1967. – «Язык и общество», М., АН СССР, Институт языкознания, 1968.

C.A. Ferguson. Diglossia. – «Word», 15, 1959, p. 325 – 340.

См.: S. Brauner. Soziolinguistische Probleme bei der Herausbildung von Nationalsprachen in Afrika. – «Beiträge zur Soziolinguistik». Halle / Saale, 1974, S. 47 – 67.

K. Marx. Grundrisse der Kritik der politischen Ökonomie. Berlin, 1953. S. 80.

[На русском языке эта работа не издавалась. См. прим. 1 в т. 13 собр. соч. К. Маркса и Ф. Энгельса. – Прим. перев.]

A. Neubert. Kulturanthropologische Metalinguistik und semantischer Positivismus. – «Zeitschrift für Phonetik, Sprachwissenschaft und Kommunikationsforschung», 15, 1962, S. 301 – 328;

· E. Albrecht. Sprache und Erkenntnis, Logisch-linguistische Analysen. Berlin, 1967.

Ср.: M.A.K. Halliday. The User and the Use of Language. – In: M.A. Halliday, A. McIntosh and P. Strevens. The Linguistic Sciences and Language Teaching. London, 1964;

· J.N. Ure. Practical Registers. – «English Language Teaching», XXIII, 1969, p. 107 – 114, 206 – 215.

Ср.: E. Riesel. Stilistik der deutschen Sprache. 2. Aufl., Moskau, 1963;

· idem.: Der Stil der deutschen Alltagsrede. Moskau, 1964;

· Th.A. Sebeock (ед.). Style in Language. Cambridge (Mass.), 1960;

· R. Gläser. Linguistische Kriterien der Stilbeschreibung (докт. дисс.). Leipzig, 1969 (рукопись).

Литературную норму национального языка (стандарт) и «социальный диалект» называют «социолингвистическими слоями», а «ситуативные варианты» – «социолингвистическими сферами». – См.:

· R. Große und A. Neubert. Thesen zur marxistisch-leninistischen Soziolinguistik. – «Beiträge zur Soziolinguistik». Halle / Saale, 1974, S. 15.

Там же, тезис 7.3.

См. там же, тезисы 7.5 и 7.6.

См. A. Neubert. Pragmatische Aspekte der Übersetzung. Grundfragen der Übersetzungswissenschaft. Leipzig, 1968, S. 33.

К. Маркс, Ф. Энгельс. Немецкая идеология. Собр. соч. Изд. 2-е. М., 1955, т. 3, с. 283 – 284.

Там же, с. 284.

Характерно, что по этому тематическому комплексу имеется обширная буржуазная литература. См.:

· J.O. Hertzler. A Sociology of Language. New York, 1965 (особенно гл. XI: The Language of Social Control and the Social Control of Language, p. 264 – 299, а также библиографию на с. 533 – 535).

Сюда же относится так называемый «контент-анализ» Ласуэла (H.D. Lasswell. The Language of Politics. New York, 1949) и его последователей.

Ср.: G. Matoré. La methode en lexicologie. Paris, 1953.

«Einheit», Ht. 12, 1968, S. 1455 – 1470.

Там же, с. 1461.

Там же, с. 1470.

По вопросу о реализации этого решения и новых задачах марксистско-ленинских общественных наук см.:

· K. Hager. Die entwickelte sozialistische Gesellschaft (Aufgaben der Gesellschaftswissenschaften nach dem VIII. Parteitag der SED). – «Einheit», Ht. 11, 1971, S. 1203 – 1242.

· Zentraler Forschungsplan der marxistisch-leninistischen Gesellschaftswissenschaften der DDR bis 1975. – «Einheit», Ht. 2, 1972, S. 169 – 184.

Пожалуй, лучше отразил бы ситуацию термин «прагмема». В этом случае будет подразумеваться некоторый класс общественно обусловленных языковых вариантов.

S.M. Lamb. The Sememic Approach to Structural Semantics. Berkeley, 1963 (Msch. – MS);

· idem. Outline of Stratificational Grammar. Washington, 1966.

Ср. сноску 8 [93].

V. Klemperer. LTI [lingua tertii imperii], Notizbuch eines Philologen. Berlin, 1974;

· E. Seidel u. I. Seidel-Slotty. Sprachwandel im Dritten Reich. Eine kritische Untersuchung faschistischer Einflüsse. Halle, 1961.

Ср. сноску 20 [105].

Wilhelm Schmidt. Das Verhältnis von Sprache und Politik als Gegenstand der marxistisch-leninistischen Sprachwirkungsforschung. – «Sprache und Ideologie». Halle, 1972, S. 9 – 35.

Для настоящего сборника статья автором несколько изменена. – Прим. ред.

В отношении этих обозначений ср.:

· W. Schmidt. Charakter und gesellschaftliche Bedeutung der Fachsprachen. – «Sprachpflege», 18, 1969, S. 10 ff (особенно c. 19 и сл.).

Необходимо учесть, что лингвистический термин профессиональный арготизм не содержит негативного оттенка, как, например, слово жаргон в обиходной речи. Поэтому этот термин не может быть приравнен к обозначению партийный жаргон и т.п., употребляемым нашими врагами. Признаки образности и экспрессивности отнюдь не ограничиваются политическими арготизмами; они встречаются, правда, не столь часто в политических терминах

(ср.: W. Schmidt. Charakter und gesellschaftliche Bedeutung der Fachsprachen. Op. cit., S. 15 ff.)

Ср.: W. Schmidt. Charakter und gesellschaftliche Bedeutung der Fachsprachen. – Op. cit., S. 18 ff.

См.: W. Schmidt. Zur Ideologiegebundenheit der politischen Lexik. – «Zeitschrift für Phonetik, Sprachwissenschaft und Kommunikationsforschung», 22, 1969, S. 255 ff.

– Ср. также: W. Schmidt. Zum Einfluß der gesellschaftlichen Entwicklung auf den Wortbestand der deutschen Sprache der Gegenwart in der DDR. – «Sprache und Ideologie». Halle, 1972.

Э. Курка также справедливо подчеркивает, что и вообще и особенно в борьбе с враждебными взглядами необходимо добиваться недвусмысленности языковых выражений с помощью дефиниций и применения совершенно ясных по смыслу обозначений: см.

· E. Kurka. Wirksam reden – besser überzeugen. Einführung in die sozialistische Rhetorik. Berlin, 1970, S. 212 ff.

См.: J. Scharnhorst. Zur semantischen Struktur des Wortschatzes der deutschen Gegenwartssprache. – «Zeitschrift für Phonetik, Sprachwissenschaft und Kommunikationsforschung», 22, 1969, S. 502 ff.,

а также: E. Agricola. Semantische Relationen im Text und im System. Halle, 1969.

Ср.: W. Schmidt. Lexikalische und aktuelle Bedeutung. Ein Beitrag zur Theorie der Wortbedeutung. 4. Aufl., Berlin, 1967.

См.: O. Erdmann. Die Bedeutung des Wortes. 4. Aufl., Leipzig, 1925.

Ср.: W. Schmidt. Lexikalische und aktuelle Bedeutung. – Op. cit., S. 16 ff, S. 46 ff.

В этом случае имеется в виду не грамматическое значение, использующее различные формы для выражения модальности, а компонент предметного значения слова.

Ср.: W. Schmidt. Lexikalische und aktuelle Bedeutung. – Op. cit., S. 54.

См.: H. Hiebsch. Sozialpsychologische Grundlagen der Persönlichkeitsformung. 4 Aufl., Berlin, 1969, S. 121.

H. Schliwa. Der marxistisch-leninistische Begriff der Ideologie und Wesen und Funktionen der sozialistischen Ideologie. – «Sozialismus und Ideologie». Hrsg. von W. Müller, Berlin, 1969, S. 81.

Ср. H. Schliwa. Op. cit., S. 86 ff, S. 97 ff.

Ср.: F. Fidler / H. Seidel. Der Marxsche Wissenschaftsbegriff und die sozialen Grundlagen des wissenschaftlichen Erkennens. – «Deutsche Zeitschrift für Philosophie», Sonderheft, 1968.

· Probleme und Ergebnisse der marxistisch-leninistischen Erkenntnistheorie, S. 87.

D. Wittich. Widerspiegelung und gesellschaftliche Praxis. Über zwei erkenntnistheoretisch relevante Widerspiegelungsbeziehungen. – «Deutsche Zeitschrift für Philosophie», Sonderheft, 1968, S. 40.

Там же.

Ср.: H. Schliwa. Erkenntnis und Ideologie. – «Deutsche Zeitschrift für Philosophie», Sonderheft, 1969, S. 113.

H. Schliwa. Der marxistisch-leninistische Begriff der Ideologie. – Op. cit., S. 93.

H. Schliwa. Op. cit., S. 94.

Ср.: H. Schliwa. Op. cit., ibid.

Ср.: W. Schmidt. Lexikalische und aktuelle Bedeutung. – Op. cit., S. 16.

H. Schliwa. Ор. cit., S. 97.

См. сноску 4.

Philosophisches Wörterbuch. Hrsg. von G. Klaus und M. Buhr. 10. Aufl., Leipzig, 1974, Bd. 1, S. 546.

H. Schliwa. Der marxistisch-leninistische Begriff der Ideologie. – Op. cit., S. 97.

См.: W. Schmidt / H. Harnisch. Kategorien und Methoden einer marxistisch-leninistischen Sprachwirkungsforschung. – «Sprache und Ideologie». Hrsg. von W. Schmidt, Halle, 1972, S. 65 ff.

См. также: W. Hartung. Der Muttersprachunterricht und die gesellschaftliche Funktion der Sprache. – «Deutschunterricht», 23, 1970, S. 229 ff.

G. Klaus. Die Macht des Wortes. Ein erkenntnistheoretisch-pragmatisches Traktat. 4. Aufl., Berlin, 1968, S. 33.

G. Klaus. Ор. cit., S. 20.

G. Klaus. Ор. cit., S. 21.

Ср.: W. Schmidt / F. Harnisch. Zur Grundlegung einer marxistisch-leninistischen Sprachwirkungsforschung. – «Zeitschrift für Phonetik, Sprachwissenschaft und Kommunikationsforschung», 23, 1970, S. 509 ff.

G. Klaus. Op. cit., S. 32 ff.

G. Klaus. Op. cit., S. 33.

См.: G. Klaus. Ор. cit., S. 20.

Ср.: K. Bühler. Sprachtheorie. Die Darstellungsfunktion der Sprache. Jena, 1934;

· Ch. Morris. Signs, Language and Behavior. New York, 1955.

Ср.: W. Schmidt / H. Harnisch. Zur Grundlegung einer marxistisch-leninistischen Sprachwirkungsforschung. – Op. cit., S. 510 ff.

Там же.

См.: W. Schmidt / H. Harnisch. Kategorien und Methoden einer marxistisch-leninistischen Sprachwirkungsforschung. – Op. cit., S. 78 ff.

Werner Neumann. Zur Charakteristik des sprachlichen Zeichens, gesellschaftliche Determiniertheit und sprachliche Bestimmtheit. Eine Skizze. – «LS/ZISW»/A, Ht. 2, S. 1 – 51.

(Статья публикуется автором в сокращении).

Эта работа написана на основе двух докладов, прочитанных автором 9.11.1967 г. на заседании тогдашнего Отделения языка, литературы и искусства при теперешней Академии наук ГДР и 11.6.1968 г. на заседании проблемной комиссии по теории языка бывшего рабочего объединения институтов и учреждений по общественным наукам при АН.

Это со всей очевидностью хочет подчеркнуть и С.Д. Кацнельсон в своей книге «Типология языка и речевое мышление» (Л., 1972, с. 14), когда он пишет, что компоненты знака связаны не

Описание этого процесса с позиций теории информации дает пищу для размышлений также и лингвисту в книге:

· H. Frühauf. Vom Wesen der Information, der Informationsverarbeitung, -übertragung und -aufnahme. Berlin, 1964, S. 6 – 11.

«Словарь современного немецкого языка» дает для Bauer лишь инвариантные значения, указывая целый ряд сложных слов типа: Groß-, Klein-, Mittelbauer; Frei-, Fron-, Genossenschafts-, Kolchosen-, Kollektiv-, Zinsbauer; … Akker-, Alt-, Einzel-, Erbhof-, Kartoffel-, Kuh-, Mist-, Neu-, Saubauer. Слова группируются по алфавиту в зависимости: либо от «величины двора», либо от «формы хозяйствования», либо вообще по принципу «все остальные значения».

См.: «Wörterbuch der deutschen Gegenwartssprache». Berlin, 1956 и сл.

Как мы надеемся, из контекста наших рассуждений однозначно следует, что, употребляя термин конвенция (Konvention), мы не присоединяемся к философскому конвенционализму. С.Д. Кацнельсон (цит. соч., с. 14) вместе с А.А. Потебней считает, что подразумеваемое здесь отношение между звуковыми и семантическими признаками правильнее будет назвать традиционным, потому что в этом случае, безусловно, более подчеркивается наличие общественно-исторического момента, чем это имеет место в теории Соссюра о произвольном и немотивированном характере знаковой связи. Тем не менее истинное происхождение этой связи, а именно объективно обусловленные отношения между людьми – членами общества, выражается также и понятием «традиционный» лишь имплицитно. Поэтому более правильным для выражения объективной общественно детерминированной и исторически сложившейся знаковой связи нам представляется обозначение «конвенция».

Ср. также у Шиппан (Th. Schippan. Einführung in die Semasiologie. Leipzig, 1972, S. 13), которая, ссылаясь на К. Маркса, считает

Ср. также у Резникова (L.O. Resnikow. Erkenntnistheoretische Fragen der Semiotik. Berlin, 1968, S. 37), который определяет значение как

Комплексный характер знаковой реляции подчеркивает также Г. Вотяк

(см.: G. Wotjak. Untersuchungen zur Struktur der Bedeutung. Berlin, 1971, S. 27 ff.).

Уже Соссюр (F. de Saussure. Grundfragen der allgemeinen Sprachwissenschaft. 2 Aufl., Berlin (West), 1967, c. 147 ff.) включил в свою известную схему словарных ассоциаций критерии принадлежности к классу слов, способа словообразования и звучания слова.

Ср.: M. Bierwisch. Strukturelle Semantik. – «Kleine Enzyklopädie Die Deutsche Sprache». Leipzig, 1969, S. 563 ff.

Эта мысль подчеркивается большинством авторов. Ср., например,

· B.K. Baldinger. Die Semasiologie. Versuch eines Überblicks. Berlin, 1957, S. 14;

с несколько другой точки зрения также у

· K. Heger. Die methodologischen Voraussetzungen von Onomasiologie und begrifflicher Gliederung. – «Zeitschrift für romanische Philologie». Berlin, Bd. 80, 1964, S. 488 ff.,

где комментируется модель треугольника Огдена и Ричардса.

Ср. высказывание А.А. Леонтьева о языке как о составной части речевой деятельности и как о моделируемой системе

(А.А. Леонтьев. Психофизиологические механизмы речи. – «Общее языкознание (формы существования, функции, история языка)». М., «Наука», 1970, с. 327).

К. Маркс, Ф. Энгельс. Немецкая идеология. – Собр. соч. Изд. 2-е. М., Госполитиздат, 1955, т. 3, с. 29.

Там же, с. 448.

Для многих лингвистов положение Ф. де Соссюра, что язык («la langue») есть «знаковая система» («système des signes»), как и его тезис о двустороннем характере знака, является чем-то вроде аксиомы (F. de Saussure. Ор. cit., S. 18).

О диалектическом тождестве знака и отражения знака см. также:

· L.O. Resnikow. Ор. cit., S. 14 ff.

Сделанная там редактором сноска 4 по этому вопросу неправильна, так как основана на неверной интерпретации того, что следует здесь понимать под «отражением знака». Различие между «знаками в языке» и «знаками в речи» проводит также О.С. Ахманова в:

· «Вопросы оптимализации естественных коммуникативных систем». Под ред. О.С. Ахмановой. М., 1971, с. 23 и сл.

Ср. также у Л.О. Резникова (L.O. Resnikow. Ор. cit., S. 21 ff.) об обобщенном характере «знакового носителя». Г. Клаус (G. Klaus. Semiotik und Erkenntnistheorie. 2. Aufl., Berlin, 1969, S. 58 ff.) рассматривает в своих работах понятие «знаковый образ» и в результате проводит эксплицитное различие между типом знака E и образом знака Z. Это приводит его в отличие от результатов в его предыдущих работах к дифференцированной модели знака и к выявлению нового отношения R(Z, E) и его конверсии R(E, Z).

Так как, по его мнению, «семиотика… имеет дело прежде всего со знаковыми образами», он дальше применяет термин «знак» «как краткое обозначение знакового образа» (там же). Уже Ф. де Соссюр (F. de Saussure. Ор. cit., S. 14) давал как соответствие понятийного коррелята знака «звуковой образ» («lʼimage acoustique»).

И об этом Ф. Соссюр (цит. соч., с. 18) уже высказывается эксплицитно.

Л.О. Резников (цит. соч., с. 32 и сл.) также определяет основополагающее знаковое отношение, связывающее знаковый носитель с обозначаемым объектом, аналогично тому, как К. Маркс определяет отношение товар – деньги в качестве общественного отношения. А.А. Уфимцева в написанном ею разделе «Понятие языкового знака» («Общее языкознание», с. 96) ставит в заслугу Ф. де Соссюру обоснование того, что знак есть закрепленный в сознании продукт познавательной деятельности человека.

На эту асимметрию указывает также С.Д. Кацнельсон (цит. соч., с. 14).

Ср. также: W. Schmidt. Lexikalische und aktuelle Bedeutung. 4. Aufl., Berlin, 1967, S. 9, о слове, в котором содержатся

Внутреннюю динамику знака языка видел также уже Ф. де Соссюр (цит. соч., с. 87).

Helmut Langner. Sprachschichten und soziale Schichten (Zu einigen Problemen des Einflusses sozialer Faktoren auf den Sprachgebrauch). – «Zeitschrift für Phonetik, Sprachwissenschaft und Kommunikationsforschung», Berlin, 1974, Bd. 27, Ht. 1 – 3, S. 93 – 104.

Текст статьи в настоящем сборнике автором несколько изменен. – Прим. ред.

Под «пластами языка» понимаются более или менее дифференцированные формы проявления немецкого языка (диалект, разговорный язык, литературный язык [Hoch-, Schriftsprache]); понятие «социальные слои» обозначает классы и слои в понимании марксистско-ленинской философии.

См.: W. Schmidt. Zur sprachtheoretischen Grundlegung des Muttersprachunterrichts. – «Potsdamer Forschungen. Wissenschaftliche Schriftenreihe der Pädagogischen Hochschule ʽKarl Liebknechtʼ Potsdam». Reihe A. Ht. 4, Potsdam, 1972, S. 11 ff.

K. Маркс, Ф. Энгельс. Собр. соч. Изд. 2-е. М., Госполитиздат, 1965, т. 37, с. 395

(220. Письмо Энгельса Йозефу Блоху в Кенигсберг 21 – 22 сент. 1890 г.).

Необходимость учитывать это обстоятельство при подготовке преподавателей иностранных языков и при обучении родному языку неоднократно подчеркивал В. Шмидт. Ср. сноску 2, а также:

· W. Schmidt. Theoretische und praktische Aspekte des Muttersprachunterrichts in der sozialistischen Schule. – ZPSK, 25, 1972, S. 65 ff.

См.: P. Suchsland. Gesellschaftliche Funktion und gesellschaftlicher Charakter der Sprache. – «Sprachpflege», 20, 1971, S. 202.

Только вместо «преобладания коммуникативной функции над языковыми системами» следовало бы подчеркнуть диалектическую взаимосвязь между языковой системой и языковой коммуникацией.

На взаимосвязь социального и языкового развития указывали уже Маркс и Энгельс, однако до сих пор предмет, задачи и методы языковой социологии и социолингвистики еще точно не определены. См. по этому вопросу среди проч.:

· R. Große, A. Neubert. Thesen zur marxistischen Soziolinguistik. – «Linguistische Arbeitsberichte», Ht. 1. Leipzig, 1970, S. 3;

под ред. тех же авторов:

· Beiträge zur Soziolinguistik. Halle, 1974;

· M. Hälsig. Das Verhältnis von Sprache und Gesellschaft im Lichte soziolinguistischer Untersuchungen. – ZPSK, 25, 1972, S. 207 ff.

См.: W. Henzen. Schriftsprache und Mundarten. 2. Aufl., Bern, 1954, S. 22 ff.

W. Niekerken. Probleme der Sprachschichten im niederdeutschen Raum. – «Jahrbuch des Vereins für nd. Sprachforschung», 83, 1960, S. 116 ff.

H. Rosenkranz. Der Sprachwandel des Industrie-Zeitalters im Thüringer Sprachraum. – In: H. Rosenkranz, K. Spangenberg. Sprachsoziologische Studien in Thüringen. Berlin, 1963, S. 17.

M. Hälsig. Op. cit., S. 214 (см. сноску 6).

Хельзиг указывает, однако, на изменения, наступившие при социализме.

См.: U. Engel. Schwäbische Mundart und Umgangssprache. – «Muttersprache», 72, 1962, S. 258.

H. Wesche. Das heutige Plattdeutsch und seine Entwicklungstendenzen und -möglichkeiten. – «Jahrbuch des Vereins für nd. Sprachforschung», 85, 1962, S. 159.

См. также по этой проблеме:

· H. Wesche. Deutscher Sprachatlas. Überlegungen zur nd. Mundartforschung. – «Festgabe für Ulrich Pretzel», hrsg. von W. Simon, W. Bachofer, W. Dittmann. Berlin, 1963, S. 355 ff.;

· G. Hard. Zur Mundartgeographie. Ergebnisse, Methoden, Perspektiven. Düsseldorf o. J. (1966), S. 29 ff.

H. Eggers. Wandlungen im deutschen Satzbau. – «Der Deutschunterricht», 13, 1961, Ht. 5, S. 49.

W. Niepold. Sprache und soziale Schicht. Darstellung und Kritik der Forschungsliteratur seit Bernstein. 5. Aufl., Berlin, 1972, S. 7 (Vorwort von H.M. Heinrichs).

См. также работы из 2-й части книги:

· «Sprache und kommunikative Kompetenz», hrsg. von D.C. Kochan, Stuttgart, 1973, S. 145 ff.

См.: W. Niepold. Op. cit.;

· G. Schümer. Die Sprachbarrierentheorie in der Diskussion. – «Zeitschrift für Pädagogik», 18, 1972, S. 381 ff.

По С. Егеру, это

(S. Jäger. Sprachunterricht und Sprachwissenschaft. – «Muttersprache», 81, 1971, S. 129, прим. 1).

По вопросу о терминах Kompetenz («компетенция») и Performanz («степень владения»), восходящих к буржуазной теории языка, см.:

· H. Langner. Zum Begriff der kommunikativen Kompetenz. – Wiss. Zeitschrift der Päd. Hochschule ʽKarl Liebknechtʼ Potsdam, 20, 1976, Ht. 5, S. 665 ff.

См.: W. Niepold. Op. cit., S. 12;

· K. Ehlich, J. Hohnhäuser, F. Müller, D. Wiehle. Spätkapitalismus – Soziolinguistik – Kompensatorische Spracherziehung. – «Kursbuch», 24, 1971, S. 39 ff, 45 ff.

См. среди проч.:

· P.M. Roeder. Sprache, Sozialstatus und Schulerfolg. – «Sprache und Erziehung. Zeitschrift für Pädagogik». 7. Beiheft. Weinheim / Berlin / Basel o. J. (1966), S. 53 ff.;

· H. Glinz. Sprachwissenschaftliche Voraussetzungen für die Arbeit des Didaktikers und Pädagogen. – «Sprache und Erziehung». Op. cit., S. 189 ff.;

· Lawton. Soziale Klasse, Sprache und Erziehung. Düsseldorf о. J. (1970).

H. Löffler. Mundart als Sprachbarriere. – «Wirkendes Wort», 22, 1972, S. 24.

См.: B. Badura. Sprachbarrieren. Zur Soziologie der Kommunikation. Stuttgart – Bad Cannstatt, 1971.

См.: H. Bausinger. Dialekte, Sprachbarrieren, Sondersprachen. 2 Bd. zur Fernserie «Deutsch für Deutsche». Frankfurt/Main, 1972, S. 55 ff.;

· W. Niepold. Op. cit., S. 7 ff. (Vorwort von H.M. Heinrichs).

См.: S. Jäger. Theoretische und praktische Projekte zur kompensatorischen Spracherziehung in der BRD. Ansätze zu einer Dokumentation im Auftrag des Arbeitskreises ʽSprachbarrierenʼ des Deutschen Germanistenverbandes. – «Muttersprache», 81, 1971, S. 41 ff.

См.: S. Jäger. Op. cit.;

· W. Niepold. Op. cit.

Более лингвистической является, например, работа:

· H. Bühler. Die grammatische Kodierung der Rede bei Schulanfängern – eine Kontrolluntersuchung zu Bernsteins soziolinguistischer Sprachtheorie. – «Die deutsche Schule», 62, 1970, S. 665 ff.

См.: W. Niepold. Ор. cit., S. 53 ff.;

· K. Baasch, D. Flader, E.O. Gerke u.a. Chancen und Grenzen linguistischer Beiträge im Deutschunterricht. – «Linguistik und Didaktik», Ht. 9, Jg. 3, 1972, S. 7 ff.

H. Löffler. Op. cit., S. 25.

Ibid., S. 26.

S. Jäger. Zum Problem der sprachlichen Norm und seiner Relevanz für die Schule. – «Muttersprache», 81, 1971, S. 175.

См.: S. Jäger. Op. cit., S. 55.

S. Jäger. Ор. cit., S. 174 ff.

D. Lawton. Op. cit., S. 9 (Vorwort des Herausgebers Werner Loch).

K. Ehlich, J. Hohnläuser, F. Müller, D. Wiehle. Op. cit., S. 33.

U. Oevermann. Sprache und soziale Herkunft. Ein Beitrag zur Analyse schichtenspezifischer Sozialisationsprozesse. 2. Aufl., Frankfurt/Main, 1972, S. 25.

W. Niepold. Op. cit., S. 71.

См. по этой теме также:

· A. Claus-Schulze. Zu einigen konzeptionellen Positionen des Muttersprachunterrichts in der BRD. – «Potsdamer Forschungen. Wiss. Schriftenreihe der Pädagogischen Hochschule ʽKarl Liebknechtʼ Potsdam». Reihe C, Ht. 4. Potsdam, 1971, S. 70 ff.

См.: H. Langner. Entwicklungen im Gefüge der Existenzformen der deutschen Sprache. – «Deutschunterricht», 28, 1975, Ht. 4, S. 238 ff.;

· H.-J. Gernentz. System und Verwendung der Existenzformen des Deutschen im Norden der Deutschen Demokratischen Republik. – «Wiss. Zeitschrift der Universität Rostock», XXIV, 1975, Gesellsch.- und Sprachw. Reihe, Ht. 5, S. 385 ff.

См. по этой теме:

· W. Schmidt. Zur sprachtheoretischen Grundlegung… Op. cit.;

· P. Suchsland. Gesellschaftliche Funktion und gesellschaftlicher Charakter der Sprache. Op. cit.;

· idem.: Über den Zusammenhang von gesellschaftlichen Strukturformen und menschlicher Sprache. – «Sprachpflege», 21, 1972. S. 1 ff.

«Wörterbuch der deutschen Gegenwartssprache». Hrsg. von R. Klappenbach und W. Steinitz. Bd. 1, Berlin, 1964, S. 4.

Результаты основываются на исследованиях, относящихся к 1963 – 1968 гг. См. по этой теме:

· H. Langner. Untersuchungen zur Mundart und zur Umgangssprache im Raum um Wittenberg. Diss. Potsdam, 1970, особенно часть 5, с. 451 и сл.

В отдельных работах последнего времени на этом аспекте психологии социальных групп делается особое ударение, ср.:

· G. Hard. Op. cit., S. 39 ff.;

· G. Hammarström. Zur soziolektalen Funktion der Sprache. – «Zeitschrift für Mundartforschung», 34, 1967, S. 205 ff.;

однако вместе с В. Жирмунским (см.: V. Schirmunski. Deutsche Mundartkunde. Berlin, 1962, S. 145) следует предостеречь от преувеличения роли этого аспекта. Прежде всего нельзя забывать, что сознание группы определяется в первую очередь не языком, а социальными факторами.

См. по этому вопросу:

· R. Große. Sprachsoziologische Schichtung im Wortschatz. – DaF, 9, 1972, c. 325 и сл., особенно 330 и сл.

Изменения в социальной структуре не означают исчезновения классов и слоев, как это следует из понятия «социальная подвижность», относящегося к буржуазной социологии.

W. Motsch. Gedanken zu einigen Fragen der Sprachkultur. «Sprachpflege», 21, 1972, S. 132.

См.: H. Bausinger. Op. cit., S. 20.

См.: H.-J. Gernentz. Op. cit., S. 387, 390 ff.

Zentraler Forschungsplan der marxistisch-leninistischen Gesellschaftswissenschaften der DDR. – «Einheit», 27, 1972, S. 177;

см. также: «Einheit», 30, 1975, S. 1050.

Thea Schippan. Zur Sprachentwicklung in der DDR – Zum Verhältnis von Sprache und Gesellschaft. – «Wissenschaftliche Zeitschrift der Pädagogischen Hochschule Dr. Theodor Neubauer Erfurt / Mühlhausen», Gesellschafts- und sprachwissenschaftliche Reihe, 11. Jhrg., 1974, Ht. 1.

К. Маркс, Ф. Энгельс. Немецкая идеология. – К. Маркс, Ф. Энгельс. Собр. соч., Изд. 2-е. М., 1955, т. 3, с. 29.

R. Große. Entwicklungstendenzen in der deutschen Sprache der Gegenwart. – «Deutsch als Fremdsprache», 1964, Ht. 1, S. 1 ff.

Wörterbuch der marxistisch-leninistischen Soziologie. Hrsg. v. W. Eichhorn, I.E. Hahn, G. Heyden, M. Puschmann, R. Schulz, H. Taubert. Berlin, 1969, S. 145.

Здесь я должна указать и на свои собственные работы, посвященные главным образом развитию словаря. Ср. среди проч.:

· Die beiden deutschen Staaten und die deutsche Sprache. – «Deutschunterricht», 20. Jg. (1967), Ht. 1, S. 8 ff.;

· «Die Rolle der politischen und philosophischen Terminologie im Sprachgebrauch beider deutschen Staaten und ihre Beziehungen zum allgemeinen Wortschatz». – «Wiss. Zeitschrift der Karl-Marx-Universität, Leipzig». 17. Jg. (1968), Gesellschafts- und Sprachwissenschaftl. Reihe, Ht. 2/3, S. 177 ff.

Общее языкознание. Формы существования, функции, история языка. М., «Наука», 1970.

Там же, с. 431.

R. Große. Sprachsoziologische Schichtung im Wortschatz. – «Deutsch als Fremdsprache», 1972, Ht. 6, S. 327.

D. Nerius. Untersuchungen zur Herausbildung einer nationalen Norm der deutschen Literatursprache im 18. Jahrhundert. Leipzig, 1967, S. 16.

Кроме того, в этой связи следует указать на то, что Вернер Нойман уже в 1961 г. в статье «Sprachwandel und Sprachpflege» («Sprachpflege», 10. Jg., (1961), Ht. 4, S. 69 ff.) анализировал изменения в структуре форм существования языка. Он пишет на с. 70:

H.-J. Gernentz. Der Rückgang der Mundarten in Norddeutschland. – «Deutsch als Fremdsprache», 2. Jg. (1965), Ht. 2, S. 13 ff.;

· H.-J. Gernentz. Niederdeutsch – gestern und heute. Berlin, 1964;

· A. Kurella. Sprachkultur im deutschen Arbeiter- und Bauern-Staat. – «Sprachpflege», 13. Jg. (1964), Ht. 1, S. 1 ff.;

· G. Bergmann. Mundarten und Mundartforschung. Leipzig, 1964;

· W. Spiewok. Literarisch-kuturpolitische Perspektiven des Niederdeutschen. – «Sprachpflege», 14. Jg. (1965), Ht. 10, S. 201 ff.;

· R. Große. Sprachsoziologische Schichtung im Wortschatz. – «Deutsch als Fremdsprache», 9. Jg. (1972), Ht. 6. S. 325 ff.

Эти цифры приведены в:

· Einführung in den dialektischen und historischen Materialismus. Berlin, 1971, S. 407 – 408.

В «Тезисах Национального совета Национального фронта Германской Демократической Республики, 25 лет ГДР» говорится:

Это изменение становится очевидным также при лексикографической работе. В предисловии к первым двум выпускам Словаря современного немецкого языка («Wörterbuch der deutschen Gegenwartssprache». Hrsg. v. R. Klappenbach u. W. Steinitz, Berlin, 1961, S. 3) говорится:

Изменения, происшедшие в последующие 10 лет, сделали необходимым новое определение сил, формирующих язык. Поэтому 31-му выпуску предшествует пояснение авторов словаря, подписанное В. Нойманом и Р. Клаппенбах:

R. Große. Sprachsoziologische Schichtung im Wortschatz. – «Deutsch als Fremdsprache», 9. Jg. (1972), Ht. 6, S. 316.

G. Möller. Deutsch von heute. Kleine Stilkunde unserer Gebrauchsweise. Leipzig, 1972, S. 78 ff.

G. Lerchner. Gesellschaftliche Einflüsse auf Phonemmutationen. – In: «Beiträge zur Soziolinguistik». Hrsg. v. R. Große u. A. Neubert. Halle / Saale, 1974, S. 71.

W. Neumann. Die Einheit des Marxismus-Leninismus als theoretisch-ideologische Grundlage für die Sprachwissenschaft. – «Potsdamer Forschungen. Wiss. Schriftenreihe der Pädagogischen Hochschule ʽKarl Liebknechtʼ Potsdam». Reihe A, Ht. 6, S. 16 ff., особенно c. 27 и сл.

A. Claus-Schulze. Zu einigen konzeptionellen Positionen des Muttersprachunterrichts in der BRD. – «Potsdamer Forschungen. Wiss. Schriftenreihe der Pädag. Hochschule ʽKarl Liebknechtʼ Potsdam». Reihe C, Ht. 4. Referate der Wiss. Konferenz der Methodik des Faches Deutsche Sprache u. Literatur v. 24 – 26. Februar 1971, S. 70 ff;

· F. Hebel. «Sprachbarrieren» als didaktische Herausforderung. – «Der Deutschunterricht», 1970, Ht. 6;

· B. Badura. Sprachbarrieren. Zur Soziologie der Kommunikation. Stuttgart, 1971;

· S. Jäger. «Sprachbarrieren» und kompensatorische Erziehung. Ein bürgerlicher Trauerspiel. – «Linguistische Berichte», (1972), 19, S. 80 ff.;

· S. Jäger. Theoretische und praktische Projekte zur kompensatorischen Spracherziehung in der BRD. – «Muttersprache», 1971, Ht. 1, S. 41 ff.

P. v. Polenz. Sprachnorm, Sprachnormung, Sprachnormenkritik. – «Linguistische Berichte», (1972), 17, S. 76 ff.

Цит. соч., с. 81.

«Общее языкознание», с. 434 (см. сноску 5).

В принципе лексикографы также исходят из этой предпосылки, констатируя:

– «Wörterbuch der deutschen Gegenwartssprache». Berlin, 1961, S. 10.

P. Гроссе рассматривает это развитие в ином аспекте:

– R. Große. Sprachsoziologische Schichtung im Wortschatz. – «Deutsch als Fremdsprache» 9. Jg. (1972), Ht. 6, S. 330.

При этом он ссылается в первую очередь на работы В.М. Жирмунского

· «Национальный язык и социальные диалекты». Л., 1936, и

· «Проблемы социальной дифференциации языка» в сб. «Язык и общество». М., 1968.

«Общее языкознание», с. 433.

W. Schmidt. Deutsche Sprachkunde. Berlin, 1972, S. 31 ff.;

· A. Iskos, A. Lenkowa. Deutsche Lexikologie. Leningrad, 1960, S. 248 ff.;

· K.A. Lewkowskaja. Lexikologie der deutschen Gegenwartssprache. Moskau, 1968, S. 253 – 254.

«Общее языкознание», с. 479.

«Neues Deutschland», 15.11.1973.

Там же.

A. Neubert. Zur Determination des Sprachsystems. – «Wiss. Zeitschrift der Karl-Marx-Universität Leipzig». Gesellschafts- und Sprachwissenschaftl. Reihe, 2. Jg. (1973), Ht. 2, S. 199.

Такие цепочки приводятся в работах:

· W. Fleischer. Wortbildung der deutschen Gegenwartssprache. Leipzig, 1973;

· «Übungstexte zur deutschen Gegenwartssprache». Hrsg. v. M. Lemmer, Th. Schippan, G. Trempelmann. Leipzig, 3/1973.

В своей диссертации M. Дамашке приводит большой лексический материал, отражающий развитие ГДР (M. Damaschke. Zur Lenkungsfunktion der Sprache, nachgewiesen am politischen Wortschatz der DDR. Dissertation. Erfurt, 1973 (рукопись).

Ср. статьи из сборника «Sprache und Ideologie. Beiträge zu einer marxistisch-leninistischen Sprachwirkungsforschung». Hrsg. v. W. Schmidt. Halle / Saale, 1972.

Эти слова взяты из эссе, которое Рольф Гоххут прилагает к своей комедии «Die Hebamme». Verl. Volk u. Welt. Berlin, 1974.

«Словарь современного немецкого языка» называет эти 7 семем не в их отношении друг к другу, а просто перечисляет, так что неясно, какую семему следует считать главным значением:

C1 – физ.-техн. прибор, в котором химическая энергия превращается в электрическую;

C2 – хим. вещество, которое далее не делится химическим путем, хим. элемент;

C3 – (возвыш.) сила природы;

C4 – (разг.) его стихия, подходящая для него среда, работа;

C5 – основные понятия, начала;

C6 – составная часть, существенная черта;

C7 – личность.

«Общее языкознание», с. 246.

Этот процесс я анализировала в моей докторской диссертации «Die Verbalsubstantive in der deutschen Sprache der Gegenwart» (Leipzig, 1967). См. по этой теме также:

· W. Schmidt. Lexikalische und aktuelle Bedeutung. Berlin 4/1967.

· W. Schmidt. Die Streckformen des deutschen Verbums. Substantivisch-verbale Wortverbindungen in publizistischen Texten der Jahre 1948 – 1967. Halle / Saale, 1968.

«Zu den Aufgaben der Sprachwissenschaft der DDR nach dem VIII. Parteitag der SED und der Tagung der Gesellschaftswissenschaftler am 14. Oktober 1971». Hrsg. v. Wissenschaftlichen Rat des ZISW der Deutschen Akademie der Wissenschaften zu Berlin.

Renate Herrmann-Winter. Auswirkungen der sozialistischen Produktionsweise in der Landwirtschaft auf die sprachliche Kommunikation in den Nordbezirken der Deutschen Demokratischen Republik. – In: «Aktuelle Probleme der sprachlichen Kommunikation». Akademie-Verl. Berlin, 1974, S. 154 – 190.

Статья публикуется автором в сокращении – Ред.

«Словарь современного немецкого языка» («Wörterbuch der deutschen Gegenwartssprache» v. R. Klappenbach u. W. Steinitz. Berlin.)

Komplex относится к числу слов, заимствованных с введением социалистического способа производства из русского языка.

В кооперативе «Usedom» бригады называются Komplexgruppen.

При этом выразительно оттеняется смысл в специальном языке, ср.: «Kooperation», 1970 4, Ht. 9, S. 3:

S. 19:

Число процентов превышает 100, потому что данные по оценке употребительности слов, естественно, различались у отдельных информантов (34 информанта из 11 мест).

В средствах массовой коммуникации корова часто обозначается как Флора, свинья – как Иоланта. Эти названия благодаря сериям статей в газете «Ostseezeitung», как, например, «Floras und Jolanthes Abenteuer» (1963), стали известны в широких кругах, ср. также «Neues Deutschland» от 15.10.1970: «Konservierte Kartoffeln für Jolanthe».

Слово Einzelbauer употребляется сейчас метафорически в применении к другим областям, например в науке для обозначения неактуального одиночного исследования, ср. «Neues Deutschland» от 12.2.1968: «Einzelbauern in der Wissenschaft».

Или RIAS – американская подрывная радиостанция в Западном Берлине. – Ред.

Здесь и ниже курсивом выделены верхненемецкие выражения. – Ред.

Rudolf Große. Die obersächsischen Mundarten und die deutsche Schriftsprache. Sonderausdruck aus «Berichte über die Verhandlungen der Sächsischen Akademie der Wissenschaften zu Leipzig». Phil.-hist. Klasse, Akademie-Verlag, Berlin, 1961, Bd. 105, H. 5.

По докладу, прочитанному в День университета 2.10.1957 г.

Например, о жителях местности севернее Галле говорят, что они welǝrn (от welǝr «wieder»), потому что в позиции между гласными они вместо d произносят l. См.:

· H. Schönfeld. Die Mundarten im Fuhnegebiet. Halle, 1958, § 413.

В большинстве случаев это предложения со скоплением характерных слов:

(g > j, из Северной Тюрингии);

(a > ǫ в районе Ризы по сравнению с ɑ перед гуттуральными и назальными + согл. в районе Ломмацш).

Цит. по: H. Becker. Sächsische Mundartenkunde. Dresden о. J., S. 140 ff.

Из этой книги заимствовано также многое другое. Я готовлю переиздание этого общедоступного и одновременно научно обоснованного исследования.

F. Karg. Flämische Sprachspuren in der Halle – Leipziger Bucht – «Md. Studien», 6. Halle, 1933, S. 52 ff.

Ср.: «Sprache und Geschichte», III, Halle, 1956, S. 105, 182, карта 65.

«Sprache und Geschichte», I (Karte 37), III (Karte 73). Halle, 1956;

· Grundlegung einer Geschichte der deutschen Sprache. 3. Aufl., Halle, 1957, Karte 42.

W. Hoffmann. Schmerz, Pein, Weh. Studien zur Wortgeographie deutschmundartlicher Krankheitsnamen. – «Beiträge zur deutschen Philologie». Hrsg. von W. Mitzka, Gießen, 1956, Karte 1.

Th. Frings. Die Grundlagen des Meißnischen Deutsch. Halle, 1936, S. 16 – «Sprache und Geschichte», III. Halle, 1956, S. 18.

[Русский перевод см. в сб. «Немецкая диалектография», М., ИЛ, 1955. с. 206 и сл. – Прим. ред.]

Веттины – династия королей Саксонии. – Прим. перев.

Th. Frings. Grundlegung einer Geschichte der deutschen Sprache. 3. Aufl., Halle, 1957, S. 43 ff.

[Русский перевод см.: «Немецкая диалектография», с. 186. – Прим. ред.]

Ibid., S. 44

[там же, с. 187; слово «народной» добавлено в наст. издании в соответствии с оригиналом. – Ред.]

Ср.: R. Große. Die Meißnische Sprachlandschaft. Dialektgeographische Untersuchungen zur obersächsischen Sprach- und Siedlungsgeschichte. – «Mitteldeutsche Studien». Halle, 1955.

– Ср. также другие более ранние работы, о которых сообщается в:

· «Sprache und Geschichte», III – «Md. Studien», 18, S. 173 – 219.

Министериал – мелкий феодал. – Прим. перев.

Пограничные зоны области распространения лужицкого варианта в районе Баутцена исследовались наряду с другими вопросами в Лейпциге в двух диссертациях:

· H. Protze. Das Westlausitzische und Ostmeißnische. – «Md. Studien», 20. Halle, 1957, и

· G. Bellmann. Mundart und Umgangssprache in der Oberlausitz. Diss. (masch.). Leipzig, 1959.

Cp.: «Md. Studien», 15, § 121 и сл.

Ср. обобщающую карту 8. На севере Вермсдорфский лес, гора Кольмберг и Даленская пустошь образовали на линии Требзен – Ошац – Дален – Штрела естественную границу. Возникшие затем к северу от нее немецкие и славянские крестьянские поселения носят очень смешанный характер, так что в них процесс онемечивания должен был проходить по-иному.

Ср.: Th. Frings. Sprache und Geschichte, III, S. 20 ff., 153 ff;

· H. Becker. Sächsische Mundartenkunde, S. 22 ff.

На картах 4 – 9 помечены все города исследуемой территории.

Ср.: L.E. Schmitt. Jb. der Deutschen Sprache, II (1944), S. 82 ff.

Th. Frings. Einiges Grundsätzliche über den Weg der deutschen Schriftsprache. – «Sprache und Geschichte», III, Halle, 1956, S. 3 ff.

Шютц, Генрих – немецкий композитор (1585 – 1672), был капельмейстером в дрезденской капелле. – Прим. перев.

Гассе, Иоганн Адольф – немецкий композитор (1699 – 1783). Сделался знаменитым в Италии под именем «Саксонец». Был капельмейстером в Дрездене. – Прим. перев.

Цит. по: Ф. Шиллер. Собр. соч. в 7 томах, т. I, М., 1955, с. 239. – Прим. перев.

Партикулярист – сторонник партикуляризма. Так называется стремление отдельных областей буржуазного государства к возможно большей независимости от центральной власти. – Прим. перев.

Шуман Густав – немецкий писатель (1851 – 1897), жил в Лейпциге. Известен своими юмористическими очерками, написанными на саксонском наречии, в которых под именем Блимхена дается живое изображение саксонского партикуляриста. Эти книжки имели широкое распространение в Германии. – Прим. перев.

Венский конгресс проходил в октябре 1814 г., после окончательной победы коалиции европейских держав над Наполеоном. По решению Венского конгресса две трети территории Саксонии отходили к Пруссии. – Прим. перев.

Аделунг, Иоганн Христоф (1732 – 1806) – известный немецкий языковед, автор «Подробного учебника немецкого языка» и «Опыта полного грамматического и критического словаря верхненемецкого диалекта…»

Обыгрываются два значения этого слова:

1. фразеол. – «нелепые поступки, проделки»;

2. прямое – «проделки швабов, истории со швабами».

– Прим. перев.

Gabriele Schieb. Die deutsche Sprache zur Zeit der frühbürgerlichen Revolution. – «Zeitschrift für Phonetik, Sprachwissenschaft und Kommunikationsforschung». 1975. H. 5/6, Bd. 28, S. 532 – 559.

По этому и дальнейшим вопросам см. основной доклад:

· М. Steinmetz. Der geschichtliche Platz des deutschen Bauernkrieges – на центральной международной конференции Академии наук ГДР «Der deutsche Bauernkrieg 1524/25». Geschichte – Traditionen – Lehren 6.11.1974 г. в Эрфурте, см. материалы конференции, с. 653.

См., например, главу «Die Sprachverhältnisse zur Zeit der Reformation und des Bauernkriegs und die Rolle M. Luthers bei der Entwicklung der deutschen Literatursprache» в книге:

· M.M. Guchmann. Der Weg zur deutschen Nationalsprache. Teil 2, Berlin, 1969, S. 112 ff. (перевод с русского),

и статью того же автора:

· Über die Sprache der Flugschriften aus der Zeit der Reformation und des Bauernkriegs. – «Beiträge zur Geschichte der deutschen Sprache und Literatur», 94, 1974, S. 1 – 36,

которая представляет собой фрагмент из книги на русском языке издания 1971 г. Коллективные исследования, которые ведутся по данной теме историками языка в Центральном институте языкознания Академии наук ГДР, позволят вскоре сказать больше по всей проблематике.

См.: K. Blaschke. Sachsen im Zeitalter der Reformation. Sonderdruck aus den «Sächsischen Heimatblättern», o. J. S. 26.

См.: B. Berthold, E. Engel, A. Laube. Die Stellung des Bürgertums in der deutschen Feudalgesellschaft bis zur Mitte des 16. Jahrhunderts. – «Zeitschrift für Geschichtswissenschaft», 21, 1973, S. 196 – 217.

M. Luther. Sendbrief vom Dolmetschen. Hrsg. von K. Bischoff. Halle, 1951, S. 17.

Ср.: «Kleine Enzyklopädie. Die deutsche Sprache». Bd. 1, Leipzig, 1969, S. 150.

Цитируется по: W. Besch. Bemerkungen zur schreibsoziologischen Schichtung im Spätmittelalter. – «Die Stadt in der europäischen Geschichte». Festschrift Edith Ennen. Bonn, 1972, S. 464, прим. 9.

Luthers Werke. Weimarer Ausgabe. Tischreden. Bd. 4, S. 79, Nr. 4018.

Ср.: W. Fleischer. Zur Entstehung der deutschen Nationalsprache. Bemerkungen zu einem zweibändigen Werke von M.M. Guchmann. – «Beiträge zur Geschichte der deutschen Sprache und Literatur», 84, 1962, S. 385 ff.

Ср.: R. Große. Zum Begriff der Nationalität in der Geschichte der deutschen Sprache. – «Linguistische Arbeitsberichte», 6, Leipzig, 1972, S. 18 – 25.

Цитируется по: J. Erben. Luther und die neuhochdeutsche Schriftsprache. In: Maurer-Rupp. Deutsche Wortgeschichte. (West-) Berlin – New York, 1974³, Bd. 1. S. 578.

Цитируется по: «Grundpositionen der deutschen Literatur im 16. Jahrhundert». Berlin und Weimar, 1972. S. 424, прим. 110.

См.: K. Blaschke. Die Struktur der Gesellschaft im obersächsischen Raum zur Zeit Luthers. – «Beiträge zur Geschichte der deutschen Sprache und Literatur», 92, 1970, S. 40.

Веймарское издание, 30, 2, с. 62 и сл.

Цитируется по: F. Kluge. Von Luther bis Lessing. Sprachgeschichtliche Aufsätze. Straßburg, 1888, S. 50.

G. Kettmann. Zur schreibsprachlichen Überlieferung Wittenbergs in der Lutherzeit. – «Beiträge zur Geschichte der deutschen Sprache und Literatur», 89, 1967, S. 76 – 120.

W. Besch. Op. cit. (см. сноску 7), S. 459 – 470.

Цитируется по: I. Weithase. Zur Geschichte der gesprochenen deutschen Sprache. Bd. 1, Tübingen, 1961, S. 65.

Цитируется по: I. Weithase. Ор. cit. (см. сноску 18), S. 56 ff.

Ср.: W. Seibicke. Geschichte der Fach- und Wissenschaftssprachen im Deutschen. – In: L. Drozd, W. Seibicke. Deutsche Fach- und Wissenschaftssprache. Bestandsaufnahme – Theorie – Geschichte. Wiesbaden, 1973 S. 1 – 35.

Цитируется по: J. Erben. Frühneuhochdeutsch. – «Kurzer Grundriß der germanischen Philologie bis 1500». Bd. 1, Berlin, 1970, S. 394.

См.: H. Winkler. Zum soziologischen Aspekt von Flugschriften aus der Zeit der Reformation und des Bauernkrieges. – «Beiträge zur Geschichte der deutschen Sprache und Literatur», 94, 1974, S. 40.

M. Luther. Wider Hans Worst (= Neudrucke deutscher Literaturwerke Nr. 28). Halle, 1880, S. 52.

См.: M. Steinmetz. Reformation und Bauernkrieg als frühbürgerliche Revolution. – «Zeitschrift für Geschichtswissenschaft». Sonderheft. 13. Jg. (1965). Evolution und Revolution in der Weltgeschichte. Zum XII. Internationalen Historikerkongreß in Wien 1965, S. 41.

G. Franz. Die Entstehung der «Zwölf Artikel» der deutschen Bauernschaft. – «Archiv für Reformationsgeschichte», 36, 1939. H. 3, S. 193 – 213.

См.: «Die 12 Artikel der Bauern 1525», kritisch hrsg. von A. Goetze. – «Historische Vierteljahresschrift», 5, 1902, S. 1 ff.

«Quellen zur Geschichte des Bauernkrieges». Gesammelt und hrsg. von G. Franz (= Ausgewählte Quellen zur deutschen Geschichte der Neuzeit. Bd. 2). München, 1963, № 65, S. 226.

См.: G. Franz. Entstehung… (см. сноску 25), S. 210; далее:

· M.M. Guchmann. Der Weg zur deutschen Nationalsprache. Teil 2, Berlin, 1969, S. 128.

Напечатана в: «Flugschriften des Bauernkrieges». Hrsg. von K. Kaczerowsky (= Rowohlts Klassiker der Literatur und der Wissenschaft. Deutsche Literatur. Bd. 33). Hamburg, 1970, S. 215 – 256.

K. Kaczerowsky. Op. cit. (см. сноску 29), S. 219.

Там же, с. 220.

Там же, с. 223.

Там же, с. 220.

Там же, с. 220 и сл.

Там же, с. 223.

«Quellen zur Geschichte des Bauernkrieges». Gesammelt und hrsg. von G. Franz (= Ausgewählte Quellen zur deutschen Geschichte der Neuzeit. Bd. 2). München, 1963, S. 370 ff.

«Akten zur Geschichte des Bauernkriegs in Mitteldeutschland». Bd. I, 2. Abteilung. Hrsg. auf Grund des Nachlasses von † O. Merx von G. Franz. Leipzig und Berlin, 1934; Bd. II, unter Mitarbeit von J. Franz hrsg. von W.P. Fuchs. Jena, 1942 (= Aus den Schriften der Sächsischen Kommission für Geschichte).

Даже в «Egerer Urgichtenbuch» (1543 – 1579), hrsg. von E. Skála (= Deutsche Texte des Mittelalters 67). Berlin, 1972, признания осужденных передаются косвенной речью.

См.: Kaczerowsky. Op. cit. (см. сноску 29), S. 221.

См.: K. Blaschke. Sachsen… (см. сноску 3), S. 31 ff.

M.M. Guchmann. Weg… (см. сноску 28), S. 219.

Ср.: K. Blaschke. Sachsen… (см. сноску 3), S. 49.

Ibid., S. 33 ff.

Ср.: B. Berthold, E. Engel, A. Laube. Op. cit. (см. сноску 4), S. 213 ff.

J. Pauli. Schimpf und Ernst. Hrsg. von J. Bolte. 1. Teil. Die älteste Ausgabe von 1522. Berlin, 1924, гл. 95.

D. Martin Luthers Werke. Kritische Gesamtausgabe. Die deutsche Bibel. Weimar, 1906 ff.

Цитируется по: H.O. Spillmann. Untersuchungen zum Wortschatz in Thomas Müntzers deutschen Schriften (= Quellen und Forschungen zur Sprach- und Kulturgeschichte der germanischen Völker. 41). Berlin und New York, 1971, S. 129.

См.: Th. Müntzer. Schriften und Briefe. Kritische Gesamtausgabe von G. Franz unter Mitwirkung von P. Kirn (= Quellen und Forschungen zur Reformationsgeschichte. Bd. 33). Gütersloh, 1968, S. 491.

Например, Й. Рейхлин, по данным:

· H. Eggers. Deutsche Sprachgeschichte III. Das Frühneuhochdeutsche. Reinbek bei Hamburg, 1969, S. 155.

1529 WA 30, 2, S. 319, 18 ff.

Ср.: I. Weithase. Geschichte… (см. сноску 18), S. 69.

W. Seibicke. Fach- und Wissenschaftssprachen… (см. сноску 20), S. 30.

Цитируется по: I. Weithase. Geschichte… (см. сноску 18), S. 57.

Ср.: A. Bach. Fach- und Wissenschaftssprachen (см. сноску 20), S. 31.

Seibicke. Fach- und Wissenschaftssprachen… (см. сноску 20), S. 31.

Цитируется по: P. Lehmann. Mittelalter und Küchenlatein. – «Erforschung des Mittelalters». Ausgewählte Abhandlungen und Aufsätze von P. Lehmann. Leipzig, 1941, S. 57.

Ср. H.-F. Rosenfeld. Humanistische Strömungen 1550 – 1600. In: Maurer-Stroh. Deutsche Wortgeschichte. Bd. 1, Berlin, 1959, S. 390 ff.

Dasypodius 1537. Цитируется по: Rosenfeld. Strömungen… (см. сноску 57), S. 386.

См.: A. Borst. Der Turmbau zu Babel. Geschichte der Meinungen über Ursprung und Vielfalt der Sprachen und Völker. Bd. III/I, Stuttgart, 1960, S. 1088.

Там же, с. 1087.

Pauli. Schimpf und Ernst… (см. сноску 45), гл. 98.

Ср.: «Allgemeine Deutsche Biographie», 15. Leipzig. 1882, S. 170.

Ср.: Weithase. Geschichte… (см. сноску 18). S. 60.

Там же, с. 77.

Для сравнения см. также:

· W. Besch. Sprachlandschaft und Sprachausgleich im 15. Jahrhundert. Studien zur Erforschung der spätmittelhochdeutschen Schreibdialekte und zur Entstehung der neuhochdeutschen Schriftsprache (= Bibliotheca Germanica, 11). München, 1967.

См. сноску 65.

Для сравнения см. также:

· G. Feudel. Luthers Ausspruch über seine Sprache (WA Tischreden, 1, 524) – Ideal oder Wirklichkeit? – «Beiträge zur Geschichte der deutschen Sprache und Literatur», 92, 1970, S. 61 – 75.

Ср.: Th. Frings. Der Weg zur deutschen Hochsprache. Grundsätzliches zur Forschung. – «Jahrbuch der deutschen Sprache». Bd. 2, 1944, S. 77.

См.: Erben. Luther… (см. сноску 11), S. 515 ff.

Там же, с. 558.

Ср.: E. Alm. Der Ausgleich des Ablauts im starken Präteritum der ostmitteldeutschen Schriftdialekte. Diss. Uppsala, 1936.