Маму мою вызвали в КГБ, огласили приговор и дали расписаться. Она пришла, опухшая от слез, и сказала, что отцу дали десять лет без права переписки. Я не знал тогда, что это выражение — синоним расстрела.

Позже, на одном из первых допросов, следователь капитан Лысов, ученик отца, с некоторым злорадством сказал, что отца расстреляли. Мне было шестнадцать лет, и в абсурдной запальчивости я возразил:

— Нет, ему дали десять лет, без права переписки…

— Кто тебе это сказал?

— Маму вызывали в ваше управление и там сказали…

Он вынул из стола заранее приготовленную бумагу, в руки прочитать не дал и, закрывая основной текст чистым листом, с не слишком злобным ехидством показал только слова: «…к высшей мере наказания — расстрелу» и мамину подпись.

Первую треть жизни, до поступления в МГУ, я жил со своей мамой, Родос Ритой Яковлевной (в девичестве Ревекка Ратнер). Помню ее еще примужней, веселой и пригожей еврейской женщиной, смуглой брюнеткой, с хорошей, хотя уже и начинающей полнеть фигурой. На фоне теперешней моды на девушек, похожих на суповой набор, моя мама была дамой «приятной полноты». Грудь, талия, бедра. Мода на длинные ноги появилась через три поколения.

Мама была заметно выше отца.

В соответствии с социальным статусом наша семья жила в Москве в роскошной квартире, в хорошей — в Симферополе и там же — в ужасной, в которой мама и умерла.

Вот она умерла…

Тут много моей вины… Много забот, мало внимания, мало любви. Главная вина, определяющая, — я никогда не ценил маму. И сейчас вспоминаю ее не каждый месяц, и то на короткий миг, по какому-то конкретному поводу. Об отце же я думаю каждый день, иногда иступленно.

Вся моя жизнь, как в непреодолимой для меня пропасти, — в глубокой тени моего отца, его жуткой судьбы.

Арестовали его в Киеве, где он был после увольнения из КГБ на курсах связистов, полгода уже, без нас, без семьи. Да и до этого… До конца войны, так и не знаю где. Где-то вне дома. Кого пытал? Кого расстреливал? Не знаю и не стремлюсь узнать. Я ведь не историк. Я — сын.

Мне и без того с головой хватает того, что знаю. Захлебываюсь.

Потом в Москве я не видел его неделями: я просыпался — его нет, на работе, ложился спать — он все еще на работе. Приходил ночью, уходил ночью — такая бандитская работа. У детской поэтессы Елены Благининой был стих со словами: «Я очень люблю отца своего, но только никак не увижу его». Не знаю, не помню, о ком писала поэтесса, наверняка о другом чекисте, заплечных дел мастере, но мама настойчиво и многократно убеждала меня, что это обо мне и моем отце (а другие строчки этой же поэтессы: «Вот какая мама, золотая прямо» — о ней).

Помню себя у отца на руках, он ходит по комнатам, называет меня Мишка («Мишка-пишка», я иногда уписивался по ночам). Может быть, он делал это много раз, часто, но запомнил я только один случай: папа приготовил всем еду. На большой сковородке яичница с помидорами — не бог весть какая еда, но зато сам папа делал. Иногда для всех сразу он нарезал арбуз. Арбузы он выбирал на звук, щелчками, это у меня от него. Резал, высекая острые углы, то вверх, то вниз, потом разваливал арбуз, и получались как бы две короны. Наверное, просто, но сам я не пробовал и больше не встречал.

Один раз в жизни, уже в Симферополе, он со мной играл, водился в коридоре в футбол и злонамеренно, но шутливо толкал меня своим пузом.

Ни разу в жизни мы не разговаривали с отцом.

Наедине, по-мужски, как отец с сыном. Никогда, ни разу.

Горюю об этом.

Любимым ребенком отца была моя старшая сестра — Неля. Вот с ней, по рассказам мамы, он много разговаривал, водил ее по театрам и выставкам, знакомил, что-то объяснял. Никакой ревности, Неля ведь на целых девять лет старше меня. И давно уже умерла.

Самое-самое первое мое воспоминание относится к войне. Меня спешно одевают, закутывают, заматывают с головой, как девчонку какую-то, и на руках, бегом несут куда-то. Наверное, плачут и воют, иначе почему бы это я запомнил. Огромная, невероятно большая комната, другого конца, может быть, и не видно. Людей полно. Стоят толпами, прижимаясь друг к другу, все замотанные, с вещами. Некоторые сидят на стульях. А иные лежат на каких-то маленьких кроватках. Но у мамы такой нет. И стула нет, мы стоим. Сколько нас — я не знаю, помню только маму и себя, но есть еще кто-то. Наверное, сестры. Самое поразительное и притягательное — это яма. Большая темная яма, и мама все время боится, что я в эту яму упаду.

Году в 1965 я приехал в Москву поступать в МГУ, как-то попал на станцию метро «Маяковская», сразу узнал и обомлел — это и была та самая огромная комната, а яма — туннель для вагонов метро. Стульев и раскладушек не было, все остальное — ровно как помню. Когда же это могло быть? Бомбежка, бомбоубежище, осень сорок первого года, мне чуть больше года. Не бывает? Ну значит, не было. Я же не могу доказать.

Но скажу тут (едва ли найдется другое место для этого) что истины личного восприятия — самые из всех близкие и главные для человека. Ясно, что дважды два — четыре, но не верю, что кто-нибудь согласится за это умереть. Зачем за это умирать, это и так всякому ясно и по-всякому доказать можно. Зато можно и даже нужно, иногда просто необходимо пролить кровь, умереть за истину личную, которую никому никак не докажешь, за то, что знаешь один, что сам пережил, прочувствовал, понял, постиг, хоть во сне увидел. Тем и отличается Галилей от Джордано Бруно. Галилей отрекся. Зачем страдать за то, что скоро будет знать любой школьник, то что Земля вращается вокруг Солнца. Отрекся, вышел и сказал: «А все-таки она вертится!» Ну да, вертится вне и независимо от его признания.

А прав ли был Бруно насчет множества населенных разумными существами миров, не только ему не было доподлинно известно, но и нам через несколько столетий. То есть ему-то, видимо, было как-то известно, но за такую личную истину — истину собственного восприятия — отвечать надо было головой, кровью собственной, жизнью. Он и ответил! Не надо было цену такую заламывать.

У этой простенькой максимы есть и другая, куда более страшная сторона, теснее связанная с судьбой отца. Идеалисты, утописты, фанатики, придумавшие личное понимание всеобщего счастья, — не допусти Господи прийти им к власти! — начинают эти собственные истины, теории, эмпиреи и фантазии втемяшивать в людское сознание, не щадя крови и жизней этих несчастных.

И тут, в этом деле, на этом пути им нужны армии таких, как мой отец.

Второе мое детское воспоминание — в городе, где мы с мамой были в эвакуации, в Молотове (я говорил Молоте), сейчас и до того Пермь. Заносят меня на руках опять в большую комнату за какой-то барьер. Абсолютно темно, страшно, видимо я испугался-заплакал, на меня шикают, утешают, потом вдалеке свет зажегся, мне на дальний свет, как на спасение, в туннеле указывают, я смотрю туда, но свет не приближается, там кто-то движется, но страх не проходит…

Кино! Видимо, в первый раз. Наверное, на балконе, никто не подтверждает. И я название забыл. Скорее всего, сорок третий год. Потому что в конце этого года мы вернулись в Москву.

О собственном младенчестве, по рассказам старших, знаю несколько историй. Вот самая ранняя. Мои ровесники уже начали шатко и валко ходить, когда я еще только стоял, придерживаясь руками. Зато я уже бойко разговаривал, а дружбаны мои только звуки лепетали. Выход был найден такой: переворачивали табуретку, меня в нее ставили, и я остальными сверстниками оттуда командовал.

Не помню, но очень на меня похоже.

Ночные очереди за продуктами. Проверка всегда проходила на заднем дворе за кинотеатром «Центральный», который выходил на Пушкинскую площадь (потом его снесли и построили здание издательства «Известия»). Проверка очереди через каждые четыре часа…

Каждые четыре часа меня вынимали из теплой постели и, закутанного, на руках несли в очередь, отмечаться. У меня на руке химическим карандашом шести- или семизначная цифра. И на эту цифру мне, как и всякому обладателю такой цифры, полагалась полная порция чего-то съестного.

Почему «чего-то»? Я ведь помню: сахар или мука. Сахар был почти всегда обоссан мышами или крысами, и, если этот желтый комок по недосмотру попадал в чай, пить было невозможно. Но бабушка и дедушка попросили, чтобы эти комки не выбрасывали, а отдавали им.

Кого нет при проверке — безжалостно вычеркивается из очереди без объяснений, оправданий и без права восстановления. Не отметился, значит, сыт, недостаточно голоден.

Таких детей, которых спящими приносили и снова уносили, было много.

В это время знаменитый клоун Карандаш представил в цирке крамольную репризу: вынес на арену мешок с чем-то и уселся на нем.

— Карандаш, что это у тебя в мешке, на котором ты сидишь?

— Картошка.

— Почему ты сидишь на мешке картошки?

— Вся Москва сидит на картошке.

Поколения изумлялись этой шутке и смелости клоуна. Но более всего лояльности НКВД — Карандаша так и не арестовали.

Вернулись мы в Москву и поселились в Старопименовском переулке. Там началось мое детство. Сейчас он называется переулок Медведева, в честь известного советского разведчика, или, может быть, опять переименовали. Не уследишь. Но это именно тот переулок, о котором говорится у Марины Цветаевой: «Дом у старого Пимена».

Тогда там, на углу, что в сторону Маяковки, и долго еще, была аптека, а еще чуть дальше — Мосторг. Позже на ближнем к Пушкинской площади углу открылся ресторан «Баку», в который мы студентами часто ходили. Вкусные шашлыки, особенно по-карски, и бастурма, и густой суп пити, до сих пор мой любимый. А еще много позже, еще ближе к Кремлю, в модерновом по тем временам полустеклянном здании — гостиница и ресторан «Минск». Тоже неплохой.

А тогда у самого входа в переулок стоял газетный киоск, и в нем торговал замшелый от старости еврей. Мой дед любил гулять со мной, подходил к этому киоску и подолгу разговаривал с киоскером на идише. Вот уж я стыда натерпелся.

По правой стороне переулка, в доме номер четыре жили несколько генералов с одной звездочкой и Эммануил Каминко, художественный чтец. А на третьем этаже на площадке была только одна дверь, только в одну квартиру, квартиру тоже номер четыре, в нашу квартиру.

Мой папа был очень важной, нужной фигурой режима, и поэтому у нас в квартире было пять комнат. И два туалета. Я не знал и не слышал в те времена о других частных квартирах с двумя туалетами. В одном из этих туалетов была еще и ванна, и все такое, а другой — маленькая комнатка с унитазом и рукомойником. Мы им не пользовались, и комнатка была завалена лыжами и другими редко используемыми предметами. Я там прятался.

И еще в нашей квартире было два балкона: один — во двор, а другой — на улицу. Самое же забавное, что во всем этом доме номер четыре по Старопименовскому переулку не было больше ни одного балкона, ни на улицу, ни во двор.

И сейчас нет. Сбили оба.

Мои товарищи по двору, ровесники, жили по-разному. Дома у Павлика Лосева я никогда не был. Мой лучший друг Лева Ферд с сестрой Милкой и мамой, постоянно выходящей замуж, жили втроем в одной большой, в два ряда заставленной мебелью комнате трехкомнатной коммунальной квартиры. Фима Гурарий со своей большой семьей из дедушек, бабушек, мамы и папы, двух старших братьев Миши и Лени, самого Фимы и его сестры-близняшки Кати занимали трехкомнатную квартиру. А татарин Рудик Аймайдинов жил в подвале.

Там, в подвальном помещении, жило довольно много семей. Татарки, удмуртки, чувашки, башкирки. Все безмужницы. Мужей, видимо, поубивало на фронте. Как они в Москве оказались? Не знаю.

Работали эти, не старые еще, женщины дворничихами или кем-то вроде того…

В одной большой комнате с крохотными оконцами под потолком жило несколько семей: три или четыре одинокие бабы и семья татар Аймайдиновых…

Мама спала на единственной полагающейся их семье койке, два чемодана вещей, весь их скарб под этой кроватью, старший брат Рудика, Толя, паренек года на два старше моей сестры Светланы, но меньше ее ростом, хотя она и сама небольшая, — под единственным в комнате многофункциональным столом, а мой друг Рудяна Сикора — на этом столе.

Все они — и Толя, и Рудик, и даже их мама — исключительно плохо пахли. Бедностью. Воняли. Мочой и бедностью. В моем классе два мальчика, Коля Давыдов и блатной драчун Вова Былин, годами ходили в одном и том же, выпрашивали завтраки у всех одноклассников, и также пахнут этим же запахом, как говорят, и нынешние бомжи.

К Рудяне я иногда заходил в гости и как-то, развернув его учебник за первый класс на последних страницах, стал ему загадывать задачи-шутки.

— От стола до двери расстояние два метра. Какое расстояние от двери до стола?

Рудик сказал:

— Не знаю.

Я был круглым отличником, а Рудик учился плохо, сидел по два года в каждом классе. Во дворе мы были друзьями, но не за учебником…

Мне было семь лет, и я сказал:

— Ну и дурак!

Тут какая-то тетка, я не знал ее, но она жила в той же комнате и что-то делала спиной к нам, может гладила, повернулась и без зла, но веско ответила:

— Ты вот говоришь: «Рудик — ты дурак». А сам, небось, кушаешь каждый день, может по несколько раз. А наш Рудик кусок хлеба не каждый день видит.

Ну что сказать… Я и сейчас, старый, больной эмигрант, пишу это и плачу… Стыдно…

Позже к нам из эвакуации из Ашхабада приехали родители отца: мой дедушка Вениамин Семенович (может быть, Соломонович?) Родос и его жена, моя бабушка, Малка (Мария) Моисеевна Гришкан — крохотная бессловесная беленькая старушка. Они привезли всем какие-то подарки, мне — яблоки. Яблоки были гораздо больше моей головы, огромные и красивые, но рыхлые, какие-то пустые на вкус.

Бабушка с ужасом рассказывала об эвакуации, об Ашхабаде, туркменах. Нравы, обычаи и грязь, грязь. Хозяева дома, куда их подселили, узнав, что они евреи, попросили посмотреть и пощупать рожки у них на голове. Потом — соседи. Потом — туркмены с соседних улиц. Я вспомнил эту историю много позже, когда увидел скульптуру Моисея работы Микеланджело. Могучая фигура человека с рогами. А ведь скульптор был не дурак, образованный человек. У меня не было объяснения. Лишь позднее, и то без полной уверенности, я узнал, что в иврите есть слово «керен» (не знаю языка, привожу, как нашел в тексте), у которого есть несколько смыслов. Это и «финансовый фонд», и «луч», и «рог»! В Библии написано, что, когда Моисей, после получения скрижалей Завета, спускался с горы, от него исходило сияние.

Лучи из головы Моисея! На иврите — «карнаим». Но это же слово — «рога». Вот именно эти рога-лучи изобразил великий скульптор, они же есть на иных иконах там, где нет евреев и невозможно удостовериться. Их и искали не слишком образованные туркмены на голове моей бабушки.

Оба они, и дедушка, и бабушка, говорили на русском без акцента и не картавили, но родной их язык был идиш, и между собой они говорили на нем. Каждый вечер бабушка звала деда:

— Бенемен, ги эсн рейтах (настало время есть редьку).

Я был уверен, что моя бабушка совершенно неграмотная, она едва умела читать по-русски и, увидев в Симферополе огромные буквы «ВОКЗАЛ», была изумлена:

— Почему они написали «О», ведь нужно «А»?

Однако почти каждый вечер она читала ветхую книжку, где на страницах вместо букв были нарисованы какие-то невоспроизводимые каракули. Меня отгоняли от этой книжки и на все вопросы о ней отвечали невразумительно, лишь бы отогнать. Даже самой бабушке доставалось, ее загоняли читать в их комнату. Вход в комнату дедушки с бабушкой был прямо из кухни.

Наверное, у дореволюционных хозяев этой квартиры там размещалась прислуга. Бабушка и была у нас как прислуга, к нам, к детям, ее не очень-то допускали, да она и сама держалась поодаль, но мама моя говорила, что бабушка готовит лучше, чем она сама. Поэтому бабушка была в основном у плиты.

Зато дедушка был свободен. Он был всегда негладко выбрит, включая голову, и очень меня любил.

У них с бабушкой было пятеро детей (были ли другие, которые в детстве умерли, я не знаю, никогда не слышал, думаю, что нет): старший Лев, следующий — мой отец Борис, потом Яков, за ним единственная девочка — Муся (Мария) и младший — Иосиф.

К моменту моего рождения у Левы была дочка Жанна от женщины, с которой он давно развелся, зато он снова женился, и у его жены Надежды Адольфовны была своя дочка, моя неродная двоюродная сестра — театральная художница, с которой мы дружим до сих пор.

У моего отца две дочки, мои старшие сестры Неля и Света, и у Якова дочка Лора. От четырех мужиков к тому времени только четыре девочки, а если Левину падчерицу Лену считать, то пять.

И тут родился я — наследник (а после меня еще и у Иосифа тоже единственный сын родился, мой двоюродный брат — Витя). Дедушка меня с рук не спускал, и ему чуть не каждую ночь снилось, что меня на руках держит, баюкает сам товарищ Сталин.

Дедушка не работал, ему было около семидесяти, но когда-то он был портным. Мужским портным. Видимо, классным. К шести годам он пошил мне в подарок полный мужской парадный костюм-тройку. Темно-серый. В чуть заметную светлую клетку. С жилеткой на четырех пуговицах, больше на моем пузике не уместилось. В пиджаке были не только положенные карманы, плюс верхний, но и внутренние, а в них потайные, в брючках — карманчик для часов!

Я был в таком восторге, что надел костюмчик только один раз на примерке, все берег для личной встречи и знакомства с товарищем Сталиным, и через несколько месяцев непоправимо из него вырос.

Дедушка имел дурную привычку разговаривать на идише со своими друзьями, старыми евреями, прямо с балкона, на весь двор, и все могли убедиться, что мы евреи. Для них, переживших погромы, говорить во всеуслышанье на родном языке было нормально, а я таял от стыда.

Мой отец, а за ним и мама были ассимилянтами и старались походить на русских. Идиш они знали, мама с бабушкой и дедом даже говорили на нем. Но не при отце. И с отцом они иногда перебрасывались парой еврейских слов, чтобы мы не поняли. В детстве, да и взрослым, пока не уехал, я сильно стеснялся того, что еврей.

У деда было много братьев и сестер. Один из них, видимо его звали Мирон, увез всю свою ветвь Родосов в Америку, я, может быть, еще скажу об этом. Другой, Абрам, жил в Симферополе, но умер раньше, чем мы туда переехали. Когда-то Абрам и Вениамин жили в двух комнатах одного дома, и их жены в один день рожали детей: Абраму — дочек, а моему дедушке — пацанов, моего отца и дядьев. Это легенда. Но когда мы перебрались в Крым, моя мама дружила со всеми пятью Абрамовнами, двоюродными сестрами отца, особенно с тетей Мурой, которая родилась 5 июля 1905 года в одном доме и в один день с моим отцом.

А в Москве жили две родные сестры дедушки. Баба Роза и баба Маша. Они жили неведомо на каких правах в двойной комнате профессионального общежития на Соколе. Приютил их, дал им кров — за что, почему? — комендант этого общежития, некто Карасик. Фамилия такая. Пожилой, лысый гражданин. В этих двух комнатах как-то умещались, ютились четыре женщины.

Во-первых, эти мои две двоюродные бабки. Баба Маша (Родос), доброжелательная и веселая, была младшей в их семье. Ни детей, ни, кажется, мужа у нее никогда не было, и она была добровольной младшей подружкой бабы Розы, старшей из всех. Баба Роза (Шапиро) была малоулыбчива, неразговорчива, сурова. Не помню, как она относилась к моему дедушке, своему младшему брату, всех остальных не очень любила, моего отца, своего племянника — прямо ненавидела. Он, правда, никогда к ним и не приходил. Как и они к нам.

Ненавидела баба Роза отца потому, что оба ее сына, два ее единственных сына, Иосиф и Борис, были арестованы и пропали в лагерях, домой не вернулись. Отец к этому не имел никакого отношения, но он работал в той же бесовской организации, которая их поглотила.

Эти парни, двоюродные братья моего отца, были техниками или инженерами. Иосиф одно время редактировал газету «Уральский рабочий». Покарали их за то, что они оба были пионерами-энтузиастами эсперанто.

В этой подозрительной, без чувства юмора державе интерес к эсперанто был достаточным основанием для признания человека шпионом, идеологическим диверсантом, врагом народа.

Для тех, кто в те жуткие времена осмеливался заказать телефонный разговор с родственником за рубежом, существовала инструкция: говорить на понятном языке. Понятном для кого? Для тех, кто между собой разговаривает? Или для того непрошеного, кто этот разговор контролирует?

Что же говорить об эсперанто?

Специальный шпионский язык.

Еще в этой квартире жили две женщины: невестки, вдовы.

Одна энергичная, яркая, хохотливая, беспечная и бездетная — Адочка, жена Иосифа, а другая — жена Бориса, армянка Катюша, вечно курящая, печальная. Я видел ее всегда сидящей с ногами на низкой тахте без книги, но с сигаретой, безмолвно и жутко смотревшей в никуда. Не помню, чтобы она разговаривала с нами, лично со мной, не помню ее голоса, не уверен, что слышал его.

У Катюши был взрослый сын-студент Гарик. Все. Ни кто, ни где, ни что потом.

Катюша и Адочка были подругами. Ближайшими, теснейшими. Одна судьба, одно горе. Обе никогда уж больше не выходили замуж.

Когда братьев-эсперантистов реабилитировали, сестрам, бабе Розе и бабе Маше, дали современную квартиру в огромном доме на Фрунзенской набережной. В качестве компенсации у них появился холодильник.

Баба Роза не только им не пользовалась, но и стороной обходила.

— Мне кажется, открою — а в нем мои дети, мои сыновья.

С балкона нашей квартиры, того, что висел над переулком, была видна женская школа. Школа № 175 — для девочек — дочек членов правительства и приближенных к ним лиц. По утрам переулок оказывался узким и коротким для непрерывно подъезжающих правительственных ЗИСов. Стоял рев мощных клаксонов, звуковые сигналы не были еще запрещены «и в полночь с Красной площади гудочки…».

Из огромных лимузинов выскакивали девчушки в крахмальных передничках и, небрежно махнув кучерам-телохранителям, говорили, когда за ними подъехать.

Учительницей в этой школе работала, а может быть, была директором жена Николая Александровича Булганина, впоследствии, при Хрущеве, Председателя Совета министров СССР. А другой начальницей в школе, вроде председателя родительского комитета, была жена Жукова.

Моя мама, поскольку не работала, а квартира находилась прямо напротив, тоже была членом родительского комитета. Она тесно и часто общалась и с Булганиной, и с Жуковой, но подругами они не стали. Подругами у мамы были жены других чекистов, с ними она сплетничала и узнавала общегосударственные секреты и новости, в смысле — ужасы.

Отец дома ничего никогда не рассказывал. И моя инструктированная, многократно запуганная мама даже после расстрела отца убеждала меня, что ничего не знает, во всяком случае от отца не знает ничего.

Однако кое-какие сплетни доходили и до меня. Например, лет в пять я узнал, что самый главный советский маршал, Жуков, с женой которого моя мама входила в один школьный комитет, — вор-мародер. Слово я запомнил, хотя смысла не понимал, что-то очень плохое, постыдное, мерзкое. От кого-то я слышал, подслушал, что ему из Германии вагонами ценности везли. Ковры, отрезы на костюмы, сервизы, часы золотые. В сотнях и тысячах. И…

И как-то в связи с этим про певицу Русланову. У нас в доме ее любили, особенно «Валенки», но вот об этой, шепотом произносимой, связи с Жуковым и вещами, про рояль, полный денежных пачек, говорили, горестно покачивая головами.

Повзрослев, я пытался определить, что именно мой отец привез из Германии или где он там был. Мама категорически отказывалась отвечать на этот вопрос. Ничего, говорила, и все. Однако вызывал подозрение явно не русского происхождения красавец сундук — кофр, который раскрывался, как гигантский чемодан, только не лежа, как чемоданам положено, а стоя, и получалось, что это небольшой шкаф.

Справа выдвижные ящики для шмоток, слева вешалка для костюмов и платьев.

Еще был, тоже не русских красот, неполный сервиз, умещавшийся в специальном проеме стенного шкафа. Играя дома в футбол, я «удачно» попал в этот проем мячом и остался жив.

И у меня была машинка. С игрушками было туго. Мои любимые солдатики были примитивные. Когда через много лет появился гранатометчик с отведенной от тела для броска рукой — он произвел фурор. Едва ли кто из современных детей играл бы моими солдатиками.

А тут машинка! Ярко окрашенная, заводная, колесики поворачиваются, стекла блестят. Как настоящая. «Татра» называется.

Друзей отца я видел редко. Знаю о них скорее по рассказам матери. Ближайшим другом был генерал Зименков, тоже чекист, но в разоблачительных статьях имени его я не находил. У нас дома было несколько фоток, где они с отцом рядом. И еще один, кажется Казакевич, — не знаю кто. Какой-то близкий родственник, может, брат писателя Казакевича.

Раз в год на какой-нибудь патриотический советский праздник в нашей квартире собирались гости. Еды, и разнообразной, было много; и мама, и бабушка готовили хорошо. Икра и такая, и сякая продавалась в ближайшем магазине, меня иногда за ней посылали, семга, балыки… Пили мало, кажется, только вино. Произносили тосты, меня бы сейчас от любого вырвало. Оголтелый советский патриотизм. За Сталина, за нашу социалистическую Родину, за очередную пятилетку, за нашу самую передовую в мире идеологию, за интернационализм, за славных чекистов и за скорейшее распространение героического чекизма по всему земному шару.

Отец такие празднества вел, тосты произносил, шутил больше всех, подначивал, весело хохотал, и тут я, видимо, весь в него. На такие праздники, а также в театры и концертные залы отец надевал один из нескольких своих отличных костюмов. Он, сам не красивый и не слишком привлекательный, умел и любил красиво одеться. Помнится почему-то исключительно светло-серый, почти белый костюм.

А у мамы для таких случаев было несколько платьев, одно прямо боярское, а то и царское, из какого-то теплого, светлого оттенка красного, с широкой полосой от верха до самого подола серебряного кружевного плетения.

В этом платье рядом с небольшим толстеньким отцом в почти белом костюме мама выглядела очень эффектно.

Однако вернемся к школе № 175. Эту школу закончила дочка Сталина — Светлана, и потом после пединститута в ней же проходила педпрактику. Обе мои сестры, Неля и Света, учились в этой школе. Они рассказывали, что Светлана Сталина вовсе не задавалась, а была проста в общении, в отличие, скажем, от дочери Молотова и некоторых других.

Поскольку мы жили напротив школы, то к нам часто заскакивали соученицы моих сестер. Более всех меня поразила Нунэ Хачатурян — дочь композитора, она сразу садилась за пианино (у нас было пианино. Палачи ходили в аристократах в этой стране. Какова эпоха, такова и элита) и лихо бацала, что заказывали. Как-то я попросил ее сыграть какую-то только что появившуюся октябрятскую мелодию, а скорей всего она сама спросила меня, что для меня сыграть. Без слуха, без голоса я ей что-то намычал, и она тут же разудало сыграла это…

Кажется, это было самое большое музыкальное потрясение в моей жизни.

Еще была Клара Темирбаева. Дочка сталинского министра связи. Маленькая хохотливая башкирка (ее кликали Клаша, Клаша Темир-баша). Клаша и вся семья министра связи жили где-то недалеко от нас, и уж не помню, как это вышло, не должно было быть, но пару раз Неля приводила меня к ним в гости. Темновато у них было от ковров и тесновато.

Оба раза меня почти насильно кормили, и оба раза какой-то странной, но вкусной едой, мясные тефтели с картошкой в томатной кисло-сладкой подливе.

Еще одна памятная деталь: Клаша всегда, сколько помню, зимой ходила в пальто, вручную перешитом из форменной шинели связиста, даже следы от срезанных петлиц были видны. И костюм она носила, переделанный тоже из связистской униформы. Характерная деталь нравов элиты того времени.

А лучшей подругой моей старшей сестры на долгие еще годы после школы была Вера Пронина, изумительно чудесная светлая девушка. Ее отец Николай Ильич Пронин был сталинским министром вкусовой промышленности: чай, кофе, вина, коньяки, кондитерские изделия.

Сталинский министр — звучит как-то более солидно, чем просто министр, чем, скажем, прихрущевский министр. Это к вопросу о подборе кадров. Потом эту отрасль объединили с нормальной пищевой промышленностью, и Верин отец стал заместителем министра, а потом его за что-то поперли и оттуда, и он стал простым директором самого большого в стране комбината по производству чая. Господи, хорошо-то как! Не расстреляли, даже не посадили.

Однажды, только однажды Неля взяла меня в гости к Прониным. Они жили у самой площади Пушкина, памятник из окон был виден. Если стоять спиной к кинотеатру «Россия», то дом их с огромной, в пять этажей аркой был через дорогу по правую руку. А когда мы к ним пришли, министр Николай Ильич Пронин поднял меня на руки, посадил к себе на закорки и с гиканьем провез пару раз по всем коридорам. Так что в моей печальной жизни был и такой эпизод: катался я на плечах сталинского министра.

А со Светланой в одном классе училась одна из дочерей Жукова, не помню которая именно, как звали, там все были дочерьми каких-то кровавых и легендарных знаменитостей, но не все были широко известны. Учились со Светланой, кажется, еще дочка Поскребышева и дочка большого чекистского начальника, фамилию которого я, тем не менее, всего раза два встречал в разоблачительных документах, — Татка (наверное, Наташа) Цикунова. Других не помню. У Светланы долго, а может и до сих пор, хранился альбомчик, который ей подарили одноклассницы, когда мы уезжали из Москвы, с добрыми пожеланиями и напутствиями на добрую память.

А сам я учился в самой обыкновенной 167-й мужской школе. Если квартал, в котором мы жили, представить на карте города в виде квадрата, одной из сторон которого как раз и был Старопименовский переулок, то невзрачная школа моя располагалась на противоположном углу этого квадрата. В школу можно было попасть, обойдя полпериметра, или, поскольку территории наши внутри соприкасались, надо было перелазить через забор и спрыгивать. Напрыгался я в детстве.

Машины своей у нас не было, но за отцом был закреплен служебный фордик. У него было два шофера, фамилия одного — доброго — была Сучков, он разрешал мне нажимать на кнопочки пульта управления, и я жуть как хотел стать шофером. Шофером я хотел быть долго. При этом мне хотелось не столько ездить, тем паче кого-то возить, а кнопочки в фордике нажимать и рычажки крутить. Именно управлять, властвовать. И чтобы беспрекословное машинное подчинение. Как бы щелкнешь кобылу в нос — вот она и махнет хвостом. Надавишь, повернешь — и что-то сдвинется, загорится или зарычит. Показали бы мне, пятилетнему, компьютер и машину одновременно, я бы определенно выбрал компьютер, но не было еще, что показывать.

Еще раньше, позже или одновременно я хотел быть киоскером. Газеты на улице продавать. Как тот старый еврей на углу Старопименовского. Сам этого не помню, а только дразнилки старших сестер. Думаю, что дело в уюте. Ты в центре, все вокруг тебя, к тебе тянутся, а ты недоступен и неприступен. К ним-то ты можешь снизойти, а вот они к тебе не прорвутся. В самом центре, но как в собственном танке. Хорошо. Уютно.

Защищенность я с детства высоко ставил.

Потом появилась мечта о бессмертии. Как-то за утренним умыванием я стоял на специальной табуреточке перед раковиной и впервые подумал о смерти, заглянул в вечность, в смерть. И пропал…

Чуть не умер от ужаса смерти.

И даже до сих пор помню не саму мысль, да и не было никакой мысли, помню этот ужас знакомства с бесконечностью:

вот умру… я!., не будет — меня!., и никогда… никогда больше… я умру… никогда…

навсегда…. умру… я… или нет?.. У-у-умру!..

И потом… и после… и ничего… никогда… никогда-никогда… и после… и опять… а я никогда… больше никогда… и потом… ни разу… ни на секунду…

я у-у-умру…

Никогда ни до, ни после мне не было так жалко себя, никогда больше я не плакал так горько и искренне.

Только после этого я захотел, возжелал, возмечтал, заболел идеей стать великим. Как Сталин!

И даже более великим, хотя это невозможно, как десятью выстрелами нельзя выбить более ста очков. Стать первым человеком в стране, в Кремле, а поскольку «Как известно вся земля начинается с Кремля», то при случае — и в мире, стать начальником Земли (фамилию Хлебников я узнал через несколько лет. А эту его идею — еще десятилетием позже).

Такая вот задачка для младшеклассника.

В любое время суток отцу звонили (тот, еще московский, телефонный номер я до сих пор помню: Д-1-07-19), требовали срочно приехать, машина уже у парадного, дыба уже готова, жертва подвешена. Отец в жуткой спешке брился, натягивал мундир, пристегивал браунинг и выбегал.

Мучительная работа, иногда он целые сутки домой не приходил.

Моя сестра Светлана несколько раз со значением говорила мне, что помнит, как отец возвращался домой жутко усталый, изнуренный и долго-долго, по полчаса, снова и снова намыливая, мыл руки в раковине. Как раз по локти. Как хирург. Или даже хуже. Сам я этого не помню, но зачем ей мне врать?

Ну что ж… Я тоже мою руки ненормально часто. Страницу на машинке нашлепаю и иду мыть руки, ощущение, что клавиши начинают прилипать к пальцам. Зато я помню, что в день, когда ему надо было на работу по расписанию, он иногда делал себе клизму. У него уже было приличное пузо, а работа тяжелая, физическая, мало ли что…

Зато по воскресеньям для отдыха от этой изнуряющей работы отцу иногда перепадала машина самого товарища Берии. Огромный «кадиллак», лимузин на три полных окна, черный и угловатый. В нем было не два, а три ряда сидений, а между ними можно было нажатием кнопочки поднять стекло. Во всяком случае, между тем рядом, где сидел шофер, и остальным купе стекло было всегда поднято. Только иногда отец опускал его и говорил кучеру, куда теперь ехать.

Ездили мы куда-то не слишком далеко (мне всегда хотелось ехать еще), к какой-то речке… К какой? Куда? Ничего не помню. Зато помню и уж никогда не забуду, что от самой этой машины, от ее роскошных кожаных кресельных сидений, в отличие от скромного фордика, замечательно пахло. Немножко бензином, дорогой кожей, дорогим табаком, может быть даже сигарами и чуть-чуть духами — роскошью пахло, нездешней беззаботной жизнью.

То ли в сорок шестом, то ли сорок седьмом году отца резко понизили.

Факт, по-моему, поразительный. Почему не расстреляли? Я даже не слышал о подобных случаях опалы в этом ведомстве. За всю-то жизнь я массу гипотез перебрал и не хочу проверять, удостоверяться.

Должность, до которой дослужился мой отец, звучит не слишком гордо: заместитель начальника следственного отдела по особо важным делам (его начальником был Владзимирский. Лев. Имя этого генерала стоит седьмым, последним, в списке расстрелянных вместе с Берией. Берия, Абакумов, Кабулов, Деканозов… и последний — Владзимирский.

Как-то не так уж давно видел статью о реабилитационном пересмотре дел, но себе на память не оставил. Там приговор Владзимир-скому пересматривался, и он вместо расстрела приговаривался к скольким-то годам тюремного заключения.

Мне всегда это казалось странным. В том смысле, что глупым.

Не очень ясна логика этих высоких трибунаторов.

Ну хорошо, не верен был приговор, не надо было стрелять, а кто и сомневался, никогда не надо, нельзя, не положено человеку других людей убивать. Но дело-то уже сделано, человек — какой бы ни был, а жизни уже лишен. Отменить это нельзя, невозможно. Это же не слово на бумаге стереть или замазать. Ну хорошо, настала иная эра, пришло время новой справедливости (что само по себе поразительно: справедливость, как мода какая-то дешевая, то одна, а то другая) и тот приговор кажется неприемлемым, неправым. Миллионы случаев в истории. Ну объявить об этом, извиниться за учителей своих, но что ж тут отменять-заменять? Поздно. Все уже отнесено к невозвратному.

Какой смысл в выражении: «отменить расстрельный приговор»? Труп, что ли, надо отыскать в безымянной могиле и пульку из затылка выковырять? А еще глупей звучит замена уже случившегося расстрела сколькими-то годами тюремного заключения. Это, что ли, значит выкопать и опять на нары? Чушь безмозглая. «Приговорить к восьми годам тюремного заключения посмертно». И эти люди судьбами людскими ведают? Суп варить, больше бы я им не доверил).

Но на самом деле пост, который папа занимал, — о-го-го. Ему было поручено и доверено кромсать людей из первой сотни, а то и из первой десятки. Есть чем гордиться: от генерал-полковников до маршалов. Топтать, ребра ломать, мочиться в лицо. Министрам и Героям. Работа такая. Платная, почетная. Звание, курорты, служебные машины, помощники, ученики. У отца штук восемь орденов было. Жалко, что без ордена Ленина. Лично-то для меня, по моему пониманию, было бы еще более символично. И ордена ведь не юбилейные, общие, за массовый, так сказать, героизм с кнутом в руках, а непосредственно за личный подвиг за рабочей дыбой.

Место, говорят, человека красит. Вот оно и красило.

По материалам множества статей (некоторые из них — с ужасом подозреваю, что далеко не все, — у меня в папочках собраны, рассортированы, в руки взять — легче сразу повеситься), где об отце — самыми гнусными, оскорбительными словами, я знаю, что он был прирожденным садистом, мастером лживых обвинений, его протоколы Берия в пример ставил, называл художественной литературой. Ну да! Отец несколько раз докладывал результаты своих кровавых исследований лично самому товарищу Сталину, там же о его боевых друзьях было.

И Сталину нравилось!

И то подумать: такой доклад, лично товарищу богу, мог организовать только Лаврентий Павлович Берия, человек многоумный и предусмотрительный, он знал литературный вкус Хозяина, был уверен, что тому понравится, и не ошибался.

Но что-то надломилось. В чем-то отец был уличен. На дом работу брал? Кого-то пожалел, отпустил? Да никогда. Не верю. Мой отец — человек законопослушный, исполнительный, полковник, еврей. А что на деле значит исполнительный палач? Палач-изувер!

Может, в опалу его послали именно потому, что еврей?

Да нет, не пора еще. Это позже началось.

Вот и его соратник по кнуту, Лев Шварцман, только вверх пошел.

Кому-то глаза намозолил?

Кто-то из его подопечных выжил и пожаловался?

Рука бойца колоть устала?

Я остановился на подозрении, что в это время разгоралась внутренняя борьба между Берией и Абакумовым (в которой оба проиграли жизнь), и мой не на того поставил. На кого? На кого?

Отправили моего отца в ссылку. Не в Сибирь, в Крым. В Крым! В рай земной. Начальником следственного отдела УКГБ Крымской области. Для Крыма он все еще был большая московская штучка, из бывших фаворитов. Поэтому его сделали или избрали членом бюро, или кем там вроде того, областного комитета партии. На областных трибунах во время демонстраций стоял. А у Мавзолея всего пару раз удостоился. И то внизу, под.

Работа куда как менее напряженная и нервная. Мелкота. Если бы кто крупный и попался, то его бы опять же в Москву переправили, к тому, кто на месте отца остался. Тишь да гладь. Никаких ночных вызовов. Можно сказать синекура. Опыт передавать, молодых палачей ремеслу учить. По вечерам с сотрудниками во дворе в домино гонять.

Отец-то переехал, а семья пока оставалась в Москве. Он писал много писем. Почти каждый день. Почерк у него был каллиграфический. Потом, когда на собственном следствии я каждый день подписывал протоколы, писанные следователями от руки, изумлялся. Следователи менялись, но у всех были не просто разборчивые почерки, не то что у врачей — функции противоположные, а хоть отправляй на выставку по чистописанию.

Учат их, что ли, каллиграфии?

Мама отвечала ему уж точно каждый день, отчитывалась. Причем сперва писала черновики. Но и в чистовиках у нее было много ошибок. Я, видимо, в нее.

Писал отец и мне. Письма писал и отдельные открытки: грязновато-розового цвета с промышленными пейзажами и портретами знаменитых тракторов. Я был в раннем школьном возрасте, и письма были трудолюбиво написаны печатными буквами, чтобы я самостоятельно мог их прочесть. Одно из них, начинавшееся словами: «Худенький мой Валерочка! Хорошая у тебя мама…», я когда-то знал чуть ли не наизусть, оно все было обкляксано размытостями маминых слез.

Мы пытались московскую квартиру, да и прописку за собой оставить и два еще года там жили без отца, а он в Симферополе без нас. Мама по инстанциям ходила, писала, звонила, но каждый раз сетовала, что безнадежно.

Кому-то эта барская квартира была нужна — и он ее добивался, силы были не равны. Мы вынуждены были всей семьей переехать к отцу в Крым.

Квартира эта досталась Рюмину — палачу еще более знаменитому, чем мой отец. Это именно он дошел до звания генерала и поста заместителя министра ГБ едва ли не за несколько минут своего приватного разговора с вождем, после которого посадили, а позже расстреляли бывшего министра ГБ Абакумова.

К Рюмину мы еще вернемся, но тут необходимо сделать отступление. Два, даже три отступления. Во-первых, не горжусь, но для правды рассказа: Абакумова я тоже видел, сидел с ним рядом. Нет, не в тюрьме сидел, категории разные, — на стадионе. И я его не помню. То есть я помню, что на стадионе «Динамо» вместе с отцом и дядей моим Иосифом был некий еще громоздкий мужчина, но кто? А дядя Иосиф, потом очень большой начальник, а тогда еще молодой, меньше тридцати лет, с укоризной говорил мне:

— Как же ты не помнишь, это ведь был сам Абакумов.

Отец меня на футбол, именно на игры «Динамо», команды своего ведомства, водил и там… Помню полный стадион народа, отец все время разговаривает и шутит со здоровенным дядькой, потом мы проходим сквозь жуткую, страшную, давящую, раздавливающую толпу народа, я у Иоськи на руках, и прямо у меня над головой — морды лошадей, конная милиция коридором по обе стороны. Садимся в машины и — по Горького, по Тверской под зеленый свет. Иосифа Вениаминовича эта зеленая улица на Горького прямо завораживала. Он потом стал начальником, иностранные заказчики называли его министром строительства Москвы, но зеленая улица на Горького в машине с самим Абакумовым… О-о-о-о!

Второе отступление о футболе. Отец мой очень футбол любил, и если мне верить, то и знал хорошо. Всех игроков высшей лиги наперечет. А динамовцев, мне кажется, лично, за руку. Он иной раз свои комментарии приправлял словами:

— У него бабка умерла неделю назад, ездил хоронить. Не тренировался, вот и мажет.

Третье. Стал вспоминать: а есть ли, живы ли еще хоть кто-нибудь, чьи имена я знал в глубоком детстве, когда жил в Москве. Еще жив равный Кукрыниксам враг капитализма карикатурист Борис Ефимов, родной брат расстрелянного Кольцова, прости меня Господи, непростого, если не сказать говенного, человека. Сергей Михалков, главный гимнист страны, — жив. Майя Плисецкая — жива. Вроде, она позже начала. Но мои родители очень любили балет, часто говорили о нем, и я отчетливо помню, упоминали новую звезду, звездочку, пока — Майю Плисецкую. Почему эти отступления подряд? Какая связь? Два месяца назад умер Бесков. Константин Бесков, тогда центральный нападающий московского «Динамо», позже тренер сборной страны. Я его на поле видел как минимум три раза, а если как люди говорят, то не меньше пяти. Отец очень ценил его. Считал, что центры лучше только в ЦДКА: Григорий Федотов и Сева Бобров, именно в таком порядке. А в «Динамо» выше, чем Бескова, отец ставил только вратаря — Алексея Хомича и левого края — Сергея Соловьева. Кого еще? Семичастного? Старый уже. Радикорский? Леонид Соловьев, Блинков, Станкевич, Савдунин? Трофимов? Нет, едва ли. Может, только Василия Карцева. Все они давно уже умерли.

Кончились отступления. Вперед. К Рюмину наших побед. Не Рюмин начал, то есть не он задумал, а руками, в пытках, именно он и начал, а позже стал ответственным палачом по делу врачей. Сразу после смерти Сталина, когда это дело закрыли, а самих врачей, кто еще жить оставался, реабилитировали, генерал-лейтенанта Рюмина, как в той стране и положено, и поставлено, — арестовали, пытали долго и расстреляли.

Так что на двери этой чудесной квартиры номер четыре по Старопименовскому переулку четыре можно повесить мемориальную доску.

Даже две.

Она приютила по очереди двух наиболее известных следователей-изуверов.

Мы ездили к отцу первые два года на летние школьные каникулы, как на дачу, а после того переехали навсегда, хотя оказалось вовсе не навсегда.

Жил он не в такой, конечно, квартире, как в Москве, пост не тот, но по тем временам замечательной, трехкомнатной, с одним туалетом, без балконов, но в специальном доме для героев страны, боевого авангарда партии — чекистов, на одной из самых красивых улиц Симферополя — Ноябрьском бульваре (потом, когда наш дорогой Никита Сергеевич подарил Крым со всеми крепостными Украине, эту улицу переименовали в бульвар Ивана Франко).

Ребята были другие, игры другие, названия другие. Никто здесь не знал, не играл ни в калаки, ни в стенка. Московские салки назывались «ловушками», а само слово «салки» оказалось смешным и неприличным. Никто ничего не знал про отмерного козла (мне кажется, эта замечательная игра, столь популярная в моем детстве, просто вымерла, никто не играет, даже не упоминает), привить интерес к нему не удалось, футбол был куда менее популярен. Играли в прятки, что в Москве звались жмурками, в «пах-пах» — бегали друг за другом вокруг дома и стреляли из пальцев.

Еще до того как мы переехали в Крым, когда мы наведывались туда только летом в каникулы, прямо напротив чекистского дома началось большое строительство. Я думаю, самое большое в Крыму.

До недавнего времени самым большим зданием Симферополя была тюрьма, что возле вокзала, построенная еще при Екатерине Второй. Тогдашнее здание обкома партии по общей массе, объему внутренних помещений заметно уступало тюрьме. Иными словами, если бы каждого обкомовца посадить, еще бы много места в тюрьме осталось. Для всего обкома комсомола.

А тут не ради рекорда, а из нужд производства и целей этой особой, компетентной во всем, включая личную жизнь, организации, началось строительство здания управления МГБ — КГБ, превосходящее размерами тюрьму.

Начинали стройку немцы-военнопленные. Не знаю, где они ночевали, куда их после труда увозили, но на стройку их нагнали несколько сотен. Были они как на подбор толстые, веселые, не страшные, старые или пожилые. Или мне казалось, что они старые, я ведь, когда их впервые увидел, еще в школу не ходил. Многие из них что-то делали и в нашем чекистском дворе, где я жил. Кому что починить, исправить, построить. За малую плату, за пачку сигарет, за банку консервов, за кусок колбасы они все и хорошо делали, ремонтировали. А еще и детям свистульки и другие простые игрушки из дерева — кузнецов, что по очереди по деревянной наковальне молотят, если дергать крутящихся акробатов на турнике. Брать плату они не имели права, но дети показывали игрушки родителям, и те давали что-нибудь со своего стола. Сталинские соколы-чекисты — народ добрый: «пойди отнеси фрицу, скажи спасибо». Только мама моя ни в какую не разрешала мне подходить и хоть что-нибудь брать у них: фашисты евреев в печах сжигали.

Весь город знал, конечно, что новое здание предназначено доблестным чекистам. Не знаю почему, так не должно было быть, но стройка велась в открытую, и по окончании рабочего дня, когда немцев увозили в их лагерь, по вечерам, а особенно по выходным и праздникам, пацанва со всех соседних улиц заполняла все четыре этажа уходящего вглубь фундамента. То есть я даже не уверен, что подземных этажей было именно четыре, я ниже не опускался, трусил, но старшие по секрету говорили, что под землей никак не меньше шести этажей.

Екатерининская тюрьма в плане имела вид огромной буквы «Е». А в еще гораздо большей, при императрице построенной, тюрьме в Днепропетровске, рассказывали, был сотворен полный архитектурный инициал «Е II». Как меня ни обзывайте, но с тех времен ментальность существенно не изменилась, поэтому новое сооружение управления КГБ с самолета выглядело буквой «С». После XXII съезда этой самой партии здание еще достроили, замкнули и превратили из значащего, но к тому времени разоблаченного «С» в бессмысленное «О». Может, в честь «оттепели»? Хрущевской «оттепели». Надзорно-пыточное производство-то продолжало и в эти ложноблагословенные времена процветать и расширяться, росло число отделов, отделений, кабинетов и, как лично я смог убедиться, — камер. Но это было позже.

Стал я ходить в 66-ю среднюю мужскую школу, что была в Совнаркомовском переулке, недалеко от площади, где стояло какое-то вычурное полуразрушенное здание, которое потом отреставрировали, надстроили на башенках беседки, покрасили в цвет желтой надежды, и получился двухзальный кинотеатр «Симферополь».

Школу мою постоянно переименовывали, в смысле перенумеровывали, за время моего обучения пять раз, будто она от кого-то скрывалась или меня скрывала. То она была 174-й, то еще какой-то, а заканчивал я ее же, но уже 15-ю. В этой школе учились главные хулиганы города. Каждый год наша школа давала как минимум одно громкое уголовное дело, а однажды, когда я подрос, и политическое. Зато эти же самые хулиганы были хорошими спортсменами, и команда нашей школы занимала почетное, а иногда просто первое место на школьных олимпиадах. А на большой городской эстафете наши выигрывали у вторых бегунов города целый этап. Чемпионы нашей школы, поступив в институты, становились чемпионами и этих институтов. Наши призеры били любого в любом техникуме.

И еще одно маленькое преимущество хулиганской школы. Меня в городе никто не трогал. Я был маленьким, слабым, закомплексованным мальчиком, с хулиганами не водился, но их тень и слава падали и на меня, защищали меня. Чужие боялись ко мне подступаться, за моей хилой спиной стеной стояла 66-я средняя мужская школа. Это особенно понятно здесь, в эмиграции.

Мало кто хочет отдать детей учиться в паблик-скул вместе с неграми. Там несладко. Но зато не дай бог тебя кто-нибудь чужой тронет. Все негры с кастетами, дубинками, а то и пистолетами встанут на защиту: наш кролик, нашего кролика только мы и можем обижать и глотать.

Учиться я стал хуже. Это в Москве, особенно в первых трех классах, я был круглым-прекруглым отличником (тут похвастаюсь. Редко подворачивается возможность. У нас в 167-й московской школе часто проводили контрольные. По математике. Народу в классе человек 40, давали на урок четыре варианта. В каждом по 2–3 задачи. Я решал все задачи всех четырех вариантов, на отдельных бумажках переписывал и раздавал по рядам. И все за первые пятнадцать минут после начала контрольной. Меня отпускали. Звезда! Тогда я не слишком гордился этим. Я просился выйти, всегда писать хотел, а меня отпускали домой). А в Крыму почти сразу перешел в хорошисты, а потом скатился и в троечники. Требования не были выше, но, во-первых, я был москвичом и учителя немного придирались, но это даже не во-первых, а в-десятых, главное, что-то сломалось. Мы перестали быть элитой, аристократией. В том числе и я. Отца понизили, перевели из столицы в пыльную провинцию, жизнь пошла наперекосяк, чего надрываться-то.

Дневника я не вел… То есть вру! Как раз в младших классах, и никогда позже, я вел дневник. Года два подряд вел, потом как-то пересмотрел записи, а там изо дня в день одно и то же: «скучно», «играли в футбол с домом восемь, проиграли семь — два, я забил гол, скучно», «ходил в библиотеку, скучно», «так скучно, как никогда не было» — ни мысли плодовитой, ни самому себе начатого труда; я выбросил дневник и больше никогда не вел и ребятам своим сказал, что не надо. А эту фразу, что не вел дневник, я написал, чтобы сказать, что дат точных не помню. Приблизительно в 46 или 47 отца понизили и перевели в Крым, в 49 или 50 мы всей семьей туда переехали. Не всей. Старшая сестра Неля осталась в Москве. Она была студенткой Московского института химического машиностроения (МИХМа), и ей разрешили доучиться.

В самом конце сороковых быстро раскрутилось дело с космополитами. Стали оглашать подлинные фамилии евреев, скрытые псевдонимами. Низкопоклонство.

В том смысле, что смертельная борьба с ним. Россия — родина слонов. Удлинилась цепочка синонимов: евреи — абраши, мойши, сионисты, носатые, пейсатые, жиды пархатые, и вот — космополиты, безродные космополиты. Мама чуть не кричала от страха, она в отчаянии качала головой и целыми днями приговаривала:

— Ооой! Вейз мир, что будет, что будет, это же опять будут погромы!

Когда кончилась эта кампания, космополитов пересажали, а главных расстреляли и выяснили, что все сколько-нибудь существенное, полезное и прогрессивное в мире придумано в СССР или, в крайнем случае, в России (несколько лет назад читал интервью Екатерины Семеновой — певицы. Она авторитетно подтвердила, что, объездив весь мир, убедилась окончательно: все лучшее в мире придумали русские. Бывший крупный инженер, еврей, чуть не сбил меня в интеллектуальный нокаут, сказав, что гордость Америки Харлей-Дэвидсон изобрели двое русских — Харламов и Давыдов. Еле отбился с помощью энциклопедий), разгон был еще так велик, что стали сажать врачей-отравителей, тоже в основном евреев.

Каждый день, горестно раскачиваясь всем телом, мама прочитывала газеты и стонала. Отец был молчалив. Потом его вызвали в Москву, мать боялась, что он не вернется, но он опять вернулся.

Его опять не расстреляли. Только уволили из органов. Причиной стало то, что у мамы родственник был за рубежом, может быть даже в самой Америке. Я не знаю мамину родню; из многочисленных ее братьев и сестер знаю, видел по разу только двоих, из десятка своих кузенов по матери видел одного и знал по имени другого — и то только потому, что он был боксером-разрядником. Мама оправдывалась:

— Почему же тебя уволили из-за моих родственников? Они что, не знают, что у тебя тоже родственники в Филадельфии?

Была такая легенда. Только переехав сюда, я узнал от младшего из своих дядьев и единственного к тому времени живого — Иосифа, что это правда. А у меня как раз в Филадельфии в это время жил старший сын Артем — отдельная, романтическая история, и я попросил его посмотреть в городской телефонной книге, нет ли там Родосов.

Родосы были и в нашем штатике, но не в греческом, а в латинском написании. Греческий остров Rodos по латыни произносится так же, но записывается по-другому: Rhodes. Кстати, и штат, в который мы попали, самый маленький из 50 штатов Америки, называется Rhode Island (Род-Айленд) — остров Родос, но именно в латинском написании Rhodes. И наши штатские Родосы пишутся, естественно, Rhodes’ы. Латиносы.

Артем скопировал лист телефонной книги с двенадцатью нашими однофамильцами и прислал нам.

Я написал письма. По всем двенадцати адресам.

Извините, мол, за наш жуткий английский, мы недавно только приехали и едва овладели вашим языком, но нет ли среди вас тех, кто знает-понимает русский, поскольку… ну и привел имена Вениамин и Малка, их дети: Лев, Борис, Яков, Мария, Иосиф, обрывки наших семейных легенд, обратный адрес и телефон. Компьютера с е-мейл почтой у нас тогда еще не было. Жена моя Люся, которая к тому времени куда как лучше меня овладела местным языком, перевела, и мы отослали. По характерной для меня нетерпеливости я ждал ответа на следующий же день, включая целую делегацию родосообразных американцев. Через неделю перестал ждать и забыл о письмах.

Однако после двух недель нам позвонили. Старческий голос сказал:

— Да, да, я говорю по-русски, — и правда, говорил. Практически без акцента, только с некоторыми старческими запинками. — Я знаю всех, кого ты в письме упомянул. Меня тоже зовут Борис. Можно, я буду говорить дальше по-английски? Трудно вспоминать… Я уже 63 года ни разу не говорил по-русски.

Он так и не сказал, кем он мне приходится, но адрес моего сына показался ему знакомым, и через несколько дней он пешком пришел к Артему в гости. Потом семья, клан богатых американских адвокатов, пригласила Артема на совместный чудовищно дорогой ужин. Они признали фамильное сходство и предложили моему сыночку оплатить едва ли не четырехзначный счет (шутка: welcome to the family). И на этом наше общение с американскими родственниками навсегда закончилось.

Года два мой отец был без работы, но каждый погожий день он выходил в наш чекистский двор и по несколько часов играл с другими ветеранами и пенсионерами этой многославной организации в домино. Двор был хороший. Дом, в котором мы жили, — трехэтажный, а другой — двух. Во дворе примитивные качалки для детей и две черешни. Летом нам, детям, пацанам, позволяли их обносить. Собранное делилось на жильцов, но сборщикам, а среди них был и я, на котелок больше.

Доминошником отец был одним из самых лучших, уважаемым. Один из его постоянных партнеров (по именам-то я знал их всех, а играли они, как и мой отец, без погон, так что звания не знаю), худенький пенсионер Володин, был изумительно рыж. Руки сплошь, как сито, в мелких веснушках, все лицо, даже веки, которые часто-часто промаргивали. Сам он был суетлив, шутлив и хохотлив, а упоминаю я его одного из всех потому только, что среди дворовых пацанов шел слух, что он стрелок. Расстрельных дел мастер. Все вокруг были так или иначе пытчиками, расспросчиками, дознавателями, костоломами, и только он один делал дырочки в затылках.

Вспоминаю — верю. И ужаса, тем не менее, он своим видом вовсе не наводил. Впрочем, как и мой отец.

После долгого периода отцу была обещана работа. Капитанская должность. Но для этого он должен был подучиться. На связиста. И он уехал в Киев на какие-то курсы. Больше я не видел его никогда.

Образование у него было не ясно какое. Незаконченное. Но он много читал, и, когда мама решала кроссворд, он подсказывал ей все заковыристые слова. А библиотека у нас была замечательная. С книгами тогда (да и всегда) было нелегко, но у нас шкафы ломились, прежде всего от полных собраний сочинений. Пушкин, Гоголь, Лермонтов, Бальзак, Золя, Драйзер, Мопассан, Горький, Маяковский. Множество томов Толстого, отдельные тома другого Толстого, Алексея. Сказки «Тысяча и одна ночь» с великолепными эротичными иллюстрациями, «Путешествие Гулливера» — тоже во взрослом издании, тоже с картинками, одна из самых любимых моих по жизни книг. Совершенно непристойные восточные притчи, каждая из которых начиналась с того, что халиф, хан или молодой султан, готовясь к свадьбе и бреясь, нечаянно в ванной отбривает себе свое мужское достоинство (саблей, небось, брился, шашкой махал). Я читал эти притчи, сидя на полу около шкафа, озираясь, чтобы мама не застукала.

Было несколько типографски совершенно исковерканных книг. В одной из них было много пустых страниц, по десять подряд, отдельные страницы многократно повторялись, полный кавардак. Я не мог понять, зачем у отца такая книга. Может, по делу о вредительстве в полиграфическом производстве.

Много томов Зощенко. Зощенко был в тяжелой опале, но у нас дома его любили и его книги не выбрасывали. К патефону, к слову сказать, у нас было не слишком много пластинок, зато много Вертинского и Лещенко.

Книга известного деятеля прокуратуры Льва Шейнина с дарственной надписью: «На память Борису, дорогому другу и прекрасному человеку».

Мама сказала, что они с отцом вместе работали, а потом Шейнину удалось уйти в прокуратуру.

— Почему отец не ушел?

— Из органов добровольно не уходят… почти невозможно.

— Но Шейнин же вот ушел…

— У папы не было возможности.

А жаль.

Короче, уехал отец в Киев на какие-то курсы по повышению, и не знаю, не могу вспомнить, что произошло раньше. Умер Сталин…

Вот, умер Сталин.

Так и не удалось мне у него на ручках посидеть, да мне к этому времени было уже почти тринадцать лет. Взрослый парень. Да и не в этом дело.

Лично я горевал. Я ловил себя на том, что думаю о другом, суетном, заставлял себя не думать ни о чем больше, только печалиться о Сталине. Уроки отменили, но надо было быть в школе. Ребята продолжали смеяться и бегать, я был в изумлении, если бы кто-нибудь напомнил мне, что я одергивал своих друзей, делал им замечания, чтобы остепенились, не баловались, я бы не удивился. Люди ели, ходили, ездили на транспорте, будто ничего не случилось. Правда, один дедок тяжко привалился к стене, и одна женщина шла вся зареванная, но для всей страны, для всего мира и уж точно для меня лично это было маловато — кончилась одна эпоха и началась другая.

Несколькими десятилетиями позже видел документальные кадры, как реагировали американцы на смерть Кеннеди. В обморок на улице падали, не стеснялись, рыдали целыми толпами. А ведь это был всего лишь Кеннеди, симпатичный, женолюбивый выборный вождь на четыре, максимум на восемь лет. Никто с его именем в бой не шел, за него не умирал. Его именем не называли эпоху, он не был лучшим другом спортсменов, беременных женщин, детей и инвалидов. Он ни в коем случае не был Богом, даже с маленькой буквы.

А Сталин был.

Недавно разразился дикий, несусветный скандал. Датчанин нарисовал карикатуру или несколько на пророка Мухаммеда. Сжигали флаги, били послов и посольства.

Люди и вправду задумались, а задумавшись, разделились. Одни никогда об этом не думали, но тут как бы вспомнили, что не следует шутить над святым, слова бывают грязными и обидными, свобода слова — огромное благо, но не все можно, да и нужно, говорить.

Другие настаивали на том, что свобода слова — показатель демократии.

Тут никаких компромиссов. Если демократия, то надо всем можно смеяться, слова не дела, за слова нельзя наказывать.

А я подумал: а если бы при Сталине нарисовали и опубликовали шаржи на него? Не где-нибудь в недосягаемой Америке, а тут, в Саратове, в Перми, Твери?

Сколько голов полетело бы в яму забвения.

Над святым не сметь шутить.

Не ясно стало, как жить.

В день смерти Сталина я перестал быть ребенком.

Я раньше написал и опубликовал книжку «Е-МОЕ». Тоже про меня. Про то, как я был самым молодым в стране политическим заключенным. Книжка получилась не очень-то. Не ставил я перед собой задачу показать, как теленок бодается с дубом. Замысел был такой: написать нестрашную книжку как бы глазами, как бы от имени, от липа шестнадцатилетнего пацана. Мало знающего, мало понимающего, но признанного огромной и агрессивной державой опасным. Наивновосторженное изложение, инфантильно-романтический стиль. Память моя сдает, в дальнейшем я буду пользоваться подсказками той книжки. Но сейчас я приведу образчик ее стиля. Самое начало.

Бессмертный умер.

Умер непререкаемый демиург мирового прогресса.

Застыли глетчеры.

Мокрым занавесом повис осиротевший Ниагарский водопад. Остановили свой стремительный путь материки.

Живое засохло. Мертвое перестало разлагаться.

Прекратился эволюционный процесс.

Даже обезьяны отказались впредь превращаться в людей. Медведям, собакам и коровам — это давно уже и самим надоело. Опустел капитанский мостик человечества.

Отвалилась самая верхушечка пирамиды власти.

Величественный пик неотвратимого коммунизма обернулся вулканом.

Потянуло дымком.

Жизнь утратила фундаментальность.

Сроки сократились.

Перспективы затуманились.

Приближалось мое тринадцатилетие.

Бесовское политбюро отроческих лет.

Сытые дядьки с праздничных портретов поклялись сплотиться.

Но они не могут, они не способны удержать в своих послушных мозгах одухотворяющей идеи, в своих вялых руках кормило-правило. Настала пора:

а) подставлять плечо,

б) брать ответственность на себя,

в) влиять на жизнь страны и мира.

14 июня 1953 года я предложил своему однокласснику Валерию Ботову («Ботику», «Ивику») создать какую-нибудь политическую партию.

И тут, написав это, вернее, подпечатав старое и увидев дату, я вспомнил. Вслед за 5 марта в 1953 году, когда умер Сталин, 14 июня умер мой дедушка Вениамин Семенович. Он долго и тяжко болел, и бабушка и вся моя родня не пускали меня к нему в комнату. Так что я не видел его года два до смерти. И не увидел после, меня так и не пустили. Зато к нему в комнату зашел отец… Значит, он был дома, а вовсе ни в каком не в Киеве. И это было уже после смерти Сталина. Отец вышел и долго-долго стоял уже с этой стороны сразу после него снова закрывшейся двери, руками заслонив лицо. Может, так принято у евреев, я ведь и до сих пор ни разу не был на еврейских похоронах. Минуты через две, долгие две минуты, отец отнял руки от лица; нет, он не плакал, мысленно прощался или обещал отцу скорую встречу, и сказал что-то общее, малозначащее, например: ну вот…

Может быть, дело обстояло именно так. Сталин умер, почти тут же закрылось дело врачей, евреи-врачи были реабилитированы, а остальные гражданские евреи просто помилованы — факт, достойный отдельного анализа, — и кто-то из начальства вспомнил об отце, приискал ему место, отправил на учебу. В Киев. Где он и был арестован и после пристрастных профессиональных допросов и пыток расстрелян.

А дата 14 июня мне действительно памятна, к стыду моему, вовсе не смертью любимого дедушки, а тем, что в этот день я предложил своему однокласснику Валерке Зотову (а вовсе не Ботову, как в изданной книжке) сплотиться в какую-нибудь политическую партию и совершить какую-нибудь революцию.

Почему именно Зотику? Ведь он даже не был моим лучшим другом. В десятке.

Объясню по пунктам.

Я был самым маленьким в классе и на линейках, построениях по ранжиру, стоял последним, а место Зотика (Ивика) сначала, когда мы познакомились, было в середине строя. Но именно в седьмом классе, когда начался первый мальчуковый гон и ребятки в разной степени бурно поперли в рост, Ивик за ними не погнался и стал помесячно отодвигаться в хвост линейки, приближаться ко мне. Это раз.

Во-вторых, он дрался, мог постоять за себя.

Дрался он неумело: делал страшную рожу, становился боком к противнику, левой рукой, согнутой в локте, прикрывал лицо, а ударную правую отставлял далеко назад, будто собирался метнуть ее. Если бы еще и пригнулся, ну точно Дискобол Мирона. Маленький, жирноватый дискобол. Но главное, в самом начале драки он широко расставлял ноги, что делало его неподвижным. В этом и был его основной бойцовский козырь. Он никогда не убегал. Даже не отступал.

Зотик не дрался «до первой кровинки-слезинки». Он бился до последней! И всем плотным, но кургузым своим существом уверял, что эта последняя кровинка-кровища будет не его. Парни, спортивные парни на голову выше Ивика, не торопились с ним связываться. Я неоднократно присутствовал при его драках, участвовал в классных обсуждениях драчунов, их бойцовских качеств. Ивик признавался одним из лучших. Еще аргументы?

У нас с Валеркой Зотовым в это время были одинаковые общественные поручения. Мы по разу в неделю своими словами пересказывали, он — «Правду», я — «Советский спорт». В следующем году он сменил фамилию на Плачендовский. (В книжке «Ё-МОЕ» — Пла-кашевский. Я там многие фамилии из этических соображений чуть-чуть до неузнаваемости переделал. Это мелочь, но вообще-то серьезная проблема — открывать имена. Меня в лагере научили лишний раз имен не называть.) И только на следствии, со злорадным ехидством, вот, мол, дурачок, с кем ты повелся, Лысов, наш общий следователь, капитан, сообщил мне его настоящую фамилию — Актай.

По национальности в классном журнале Ивик числился украинцем. На самом деле отец его, крымский татарин Мустафа Актай, занимал высокий пост при немцах, кажется был начальником полиции в Ялте, и ушел вместе с ними.

А мать у Ивика — полячка, Плачендовская.

Почему шеф ялтинской полиции не захватил с собой жену с маленьким сыном? Откуда взялась фамилия Зотов? Какой-то родственник, русский дед — Зотов, чтобы спасти его, усыновил и дал свою фамилию.

По каким таким социогенетическим законам у татарина с полькой рождается сын хохол? Этого я не узнал даже в стенах по всем проблемам компетентных органов. Представляю, как ему на тех же допросах тот же Лысов рассказывал о моем отце. Вот в какую неизбежную ловушку попались вместе сыновья своих отцов.

Во всей в этой мешанине фамилий и национальностей, безусловно, коренился тот презрительно-недоверчивый тон, которым Зотик пересказывал передовицы. Я думаю, Ивик стал врагом советской власти с малолетства, задолго до меня.

Вот так и поэтому Зотов стал моим первым кентом и подельником, и еще потому, что никого рядом и вокруг не оказалось, чтобы политикой интересовался, но не все одобрял и мог упереться.

Никого рядом не было, а стать лидером, главой, императором, деспотом, вождем, протектором, диктатором и тираном или хоть генеральным секретарем, но лучше всего Чингизханом, Кощеем, обязательно Бессмертным, — неудержимо хотелось.

Я был патриотом. В тогдашнем смысле, но оголтелым. Коммунизм — это наше все! К Ленину у меня были претензии — ну вот революцию состряпал, а сам умер. Смертный бог. Второй сорт. Боги не умирают. А тут еще прямо при мне второй бог умер. Жуть. Никакой теории я не знал, но газеты прочитывал. Знал «Правду». Ну, вы понимаете.

Холодная война! Вокруг оплота мира, справедливости, демократии и прогресса — слов не хватает, первой в мире страны победившего пролетариата, первой страны, строившей у всех на виду коммунизм — светлое и неотвратимое будущее для всего человечества, сплотились и оскалились все акулы, гиены и шакалы мирового империализма и обскурантизма. Не уверен, что с биологической точки зрения это звучит верно, но пропаганда захлебывалась.

Я был просоветским патриотом и активистом. Во все входил, всегда выступал и вносил предложения. Едва ли меня любили в классе, но дружить со мной было как бы почетно, я слыл умницей. Через много лет некоторые из моих соучеников иногда из параллельных классов на мой неделикатный вопрос: «Как меня воспринимали тогда, до моего ареста?» — отвечали приблизительно так:

— Родос? Из «Б»? Шибко умный.

Или другой вариант:

— Слишком много знает.

Мы жили за «железным занавесом». Всякие свободные радио я не слушал, во всех газетах писали одно и то же. В кинотеатрах перед сеансом показывали журналы, чаще всего «Новости дня» пятимесячной давности, исключительно однообразные. Никаких бед, землетрясений, преступлений, даже уличных происшествий. Только собрания по всяким прогрессивным поводам, знамена, аплодисменты, дружное поднятие рук. Постоянно вводили какие-то очереди каких-то огромных, самых больших в мире, объектов. Не объявляя, сколько их там вообще, этих очередей. В общем, было ясно, что, пока там голодают и бедствуют, у нас все самое лучшее и его много. Во всем мире нам исступленно завидуют, поэтому надо держать границы на запоре, а то сметут. А враги, лютые вражища, видя, что им нас нипочем не одолеть, засылают шпионов и диверсантов, чтобы сбить нас с пути, остановить наш стремительный ход или хотя бы разузнать секреты нашего необоримого могущества. В одном из выпусков «Новостей» врезался в память сюжет про сталевара. Герой труда, замечательный человек, передовик и ударник. Сюжет заканчивался так: комсомольским голосом ведущая огласила:

— Властелином огненных рек называют Ивана Петровича друзья по цеху.

— Эй, — так и кричат, — властелин, мать твою, огненных рек, третьим будешь?

Мы жили в густом тумане сплошной лжи, преднамеренной дезинформации. Не всем, далеко не всем, но зато очень хотелось высунуть голову из этого царства кромешной клеветы, невежества и абсурда.

Еще был киножурнал «За рубежом», тоже исключительно предсказуемый. Появлялась надпись, например: «Франция», и я громко на весь зал объявлял: докеры Марселя бастуют… Япония: огромная волна цунами затопила… Дания: народный танец… Польша: строители завершили пятую очередь гигантской… США: сорван план кабального договора воротил бизнеса с профсоюзом транспортных рабочих… Италия: миллионы туристов… Болгария: небывалый урожай…

Иной раз я так часто подряд угадывал, что кто-то начинал аплодировать.

Знакомая картина: худенький, закомплексованный паренек, мечтающий не просто о мировой славе, а о мировом господстве. Предложили бы мне тогда звание маршала или академика, я бы с брезгливостью отказался. Прав бард Щербаков, когда сочинял обо мне: «Да что он может, слабонервный, по физкультуре не отличник?» Читать, мечтать.

О счастье всех людей, но только в виде мелкой сдачи за собственное величие.

Стать главным и первым можно, конечно, и в общей очереди, когда весь мир убедится, что лучше меня не найти. По уму (раз), благородству (два) и величию замыслов (три). Думать о себе хорошо, возвышенно, восторженно — не только пальцев, но, пожалуй, и всего натурального ряда чисел не хватит. Континуум преимуществ. Но это долго ждать. Претендентов и преград много.

И то. Так может случиться, что уже стариком вырастешь, уже двадцать лет, может, исполнится, а я все еще никакой не начальник — дохлое дело. Я думаю, из таких же соображений произрастала и ленинская нетерпеливость.

Ленин был великим теоретиком, вообще гениальным со всех сторон человеком, но честолюбия у него было еще больше. Теоретически-то он понимал, что нужно ждать предсказанных Марксом социальных предпосылок. Но мало ли когда они дозреют, жизнь коротка, и, быть может, не успеешь, а стать президентом земли, чтобы памятники при жизни ставили, города переименовывали, остро не терпелось. Это его нетерпение и залило страну кровью, как многие и предсказывали.

Пора возвращаться к тому, что в неполных тринадцать лет я полностью был согласен с Ильичом: пора заводить «Аврору» в Москва-реку и шарахать холостым по Кремлю, а то состариться можно, а так начальником человечества и не успеешь стать. Революция (по нашему с ним мнению) и проще, и надежнее. Так что цель создания партии в коротких словах: прийти к власти посредством революции.

Но для истории, я чувствовал, было нужно какое-то теоретическое обоснование, чтобы не только всем, но и несогласным идиотам стало ясно: без меня никуда, а со мной — удача.

События развивались так. Не дождавшись достижения возраста вступления в комсомол, встретились мы вечерком после школы с Зо-тиком, дедушка как раз в этот день у меня умер, не так давно Сталин, надо было как-то развеяться, и я ему говорю:

— Давай, как Маркс с Энгельсом, как Ильф с Петровым, Троцкий с Бухариным, Хрущев с Булганиным, но лучше всего — как Ленин со Сталиным, создадим что-нибудь величаво-историческое и прославимся во веки веков. Аминь.

На том и сошлись.

На специальной бумажке я намалял предложение о названии родной партии в виде любого набора из слов: прогрессивная, народная, общая, общенародная, всеобщая, наша, рабочая, пролетарская, патриотическая (партия патриотов), трудовая, левая, демократическая, основная, идеологическая, свободная, русская, российская, славянская, революционная, либеральная, радикальная, кардинальная, республиканская… Ничего про религию.

Показал подредактированный мной устав ВЛКСМ как то ли программу, то ли устав этой партии. Предложил я подумать над кандидатурами остальных членов ЦК, а сам скромно согласился пока временно исполнять обязанности секретаря, первого секретаря, генерального секретаря, просто генерала и памятника. Не в том смысле «пока», не в том смысле «временно», что потом будет выбран или назначен кто-то другой, лучший, а в том, что после избрания именно я-то и стану постоянным.

Тут надо отметить мелкое совпадение. Через полтора месяца после этого исторического предварительного сговора, 30 июля, в день моего рождения, тринадцатилетия, сосед по лестничной площадке, Семен Яковлевич Оссовский, старый большевик, коммунист-подпольщик, заслуженный участник, рядовой член и почетный ветеран, сознательный типографский рабочий-бригадир-ударник, из сэкономленных обрезков скроил мне в подарок толстенькую, страниц на 200, записную книжку. И я стал на ее страницах творить новую теорию, вносить в нее свои политические соображения. (Что-то бы нужно заключить в кавычки: то ли «политические», то ли «соображения».) В эту книжку я записывал пункты Устава и Программы создаваемой партии, которые еще должны были быть утверждены на предстоящем съезде. Там же были черновики моих «политических» статей…

Заметки мои отнюдь не были заимствованием. И не могли быть, к тому времени я не прочитал ровно ни одной статьи по всему широкому кругу революционных проблем. Там, видимо, были какие-то примеры и обобщения из области отношений держателей власти к простому народу. О лозунгах, какой смысл в них сверху вкладывают и как их внизу понимают.

Помню, что я уже тогда догадался, что под самым популярным у пропагандистов словом «народ» управители страны понимают себя, скажем точнее — ЦК КПСС. «Слава советскому народу» я понимал как «слава ЦК КПСС», или еще проще — «слава нам». «Народ и партия едины» я расшифровывал так: партия за одно со своим ЦК, никогда ни в чем не возразит. «Народ этого не поймет» — ЦК КПСС этого не понимает и уже поэтому не одобряет. «Советский народ — самый передовой народ человечества» в моем переводе звучало так: «Мы — ЦК, куда уж передовей».

Другая моя идея, с которой я носился тогда, была в некотором смысле почерпнута на уроках физики. Проходили электричество, и там было: «Общее сопротивление разветвленной части меньше наименьшего сопротивления ее ветвей». Это «меньше наименьшего» побудило меня сформулировать новый закон социальной сферы: общий интеллект толпы меньше наименьшего из интеллектов, ее составляющих. Смотрю на поведение толп и орд на стадионах, вижу растоптанных, размазанных по земле и заборам людей, зверский, необъяснимый вандализм во время пустячных забастовок студентов, будущих интеллигентов, и думаю, что для тринадцати или четырнадцати лет, сколько мне тогда было в момент формулировки, не так уж глупо.

О-о-о-ох! Сколько раз намарашки из этой книжечки зачитывались на допросах и даже на суде и уличали — уличали меня. Наиболее стыдно то, что, иногда зачитывая мне на допросе какой-то кусок, Лысов спрашивал с ехидной подозрительностью в тоне: не читал ли я такой-то и другой-то работы Ленина или там самого Маркса. Ничего себе подельнички… и я с ужасом от них открещивался, говорил правду, что «нет, не читал».

А следователь, с сомнением покачивая головой, говорил мне:

— Странно! Наши эксперты утверждают, что это конспект или продуманная переработка…

Я очень долго гордился этим. Мало кому рассказывал, не докажешь, но в душе восхищался собой: в отроческом возрасте в самодельной записной книжке повторял выводы всемирных классиков… Круто!

Взрослым уже, перечитав этих классиков и не найдя там никакого созвучия, я осознал, что это был один из случаев, когда надо мной прямо издевались, один из приемов глумления. Могли бы побить. Или не могли. Короче, не знаю, зачем им это было нужно. Проверяли глубину моего тщеславия. А я дешево покупался.

Это — то и обидно.

На самом деле там, в большинстве, были, я думаю, пустомысленные банальности, выжимки тех разговоров, которые ведут бабки, да и их дети, не анализ, а руготня в сторону правительства да еще, может быть, примитивные домыслы, построенные из перестановок слов: все, всех, для всех, каждый, всякий, всегда, навсегда, народ, вперед, народа, свобода, народу, свободу, благо, счастье, будущее, общество, мир, человечество, гуманизм, справедливость, равенство, прогресс, демократия, прогрессу демократии, прогрессом демократии, народ, свобода, прогресс, мир, труд, май…

Еще были какие-то комментарии событий дня, характеристики политического начальства страны, тех самых толстомордых дядек, наклеенных на лопаты во время демонстраций. Мы их поименно не уважали и каждого именовали наборами из короткого списка обзывашек и дразнилок, половина из которых была словесной грубятиной.

Скорее всего, все это в газетной пропагандистской форме. Больше ничего не помню.

Опять вру: помню.

Помню, что, придумывая устав, стеснялся вписать пункт о членских взносах, вообще избегал всякого упоминания денег. Деньги — такая проза.

Но зато там словами, моим почерком был пункт о целях создания организации:

а) вся власть наша и

б) вперед, к победе коммунизма.

Не стыжусь. Я тогда искренне полагал, что нет у человечества иного будущего, кроме коммунизма.

Про взносы не написал, а вот что написал… за то и получил.

О том, что отец арестован, мы узнали по обыску.

Ночью мама разбудила меня и приказала быстро одеваться. В квартире были чужие люди. Много. Человек десять. Некоторых я не то чтобы знал, но видел раньше: соседи. Наверное, они старались быть вежливыми, но ночью, чужие в доме — б-р-р-р! Била дрожь, то ли от холода, но скорее от страха.

Потом-то лично меня обыскивали сотни раз, и в задницу заглядывали, постепенно я привык. Но это был самый первый в моей жизни раз. Мама все время плакала и открывала все, что просили открыть, подставляла, доставала. Они перелистывали страницы каждого из томов довольно большой библиотеки, но делали кое-какие попущения. Мама потом рассказывала, что старший тихонько подсказал ей, какие перепрятать фотографии, куда перепрятать наличные деньги, куда сберегательную книжку. Обыск продолжался почти до утра.

Одновременно происходила перепись имущества, предполагалось, что в приговоре будет сказано о его полной конфискации, и записали только один из двух наших ковров. Второй, что выглядел поновее, посоветовали отнести утром кому-нибудь, кому мы доверяем, на время. А так чтобы золота, драгоценностей, то у нас этого вовсе не было, — может, только обручальные кольца, отец свое даже и не носил, он не любил украшений и на маме, она и не красилась никогда.

Только потом, много позже, мама все чаще пользовалась восстановителем для волос, потому что быстро поседела и — не так быстро, но вскоре — стала терять форму и расплываться.

Утром после обыска мама позвонила в Киев тете Мусе, сестре отца, и в басенной иносказательной форме рассказала, что было, и попросила узнать, как там отец, хотя и без того было ясно. Уже через пару часов пришла «молния» из Киева: «Борис тяжело заболел. Его срочно увезли в Москву». К этому времени отец был в чекистах лет, может быть, двадцать пять или больше, и ему, и маме было ясно, понятно, чем это кончится.

Началась жизнь без отца. К этому времени жен врагов народа уже не арестовывали и не ссылали, но из престижных и служебных квартир выгоняли едва ли не куда угодно. Во всяком случае, мама моя, которая о законах и порядках знала понаслышке, очень озаботилась тем, что у нас срочно отберут квартиру. Надо было найти обмен. Дом был служебный. Меняться можно было только с другим чекистом, и мама нашла какую-то семью в малом звании, которая жила в квартире из двух комнат без удобств, туда в срочном порядке мы и переехали.

Конечно, многие в стране жили и куда как в худших условиях, взять хотя бы Аймайдиновых или Шумкиных, но для нас это была первая такая квартира. Татарский дворик. Квартиры по кругу окнами во двор. В густой зелени, одноэтажный, но наша квартира — по внешней лестнице вдоль стены на второй как бы этаж. «Как бы» — потому что под нами не квартиры — сараи, а мы в пристройке над ними.

Входная дверь, по двухметровому прямому коридору кухня, помещение без окна, плита, раковина. А направо от входной двери две смежные комнатки. Туалет в конце двора, по запаху найти можно.

В общем, в замысле я хочу написать книгу о себе самом. Особенно похвастаться мне нечем, академиком или маршалом я так и не стал, да мне и не предлагали, в принципе я хочу написать как мне жилось. С одной стороны я сам, маленький, худенький, скорее теоретик, руки не оттуда растут, а с другой стороны — страна, претендующая на то, чтобы быть главной во всем мире и мировым флагманом и показывать всем прочим пример.

А к тому же я — еврей с неподъемным грузом, бременем, с тенью такого отца. Ясно — исповедание, но перед кем? В чем исповедоваться? Что писать, от чего отказаться? И все ли надо сказать или кое-что утаить? Не для иных времен, какие еще иные, эти для меня как раз самые последние, а пусть со мной умрет, моя святая тайна, как тот вересковый мед.

Надо ли каяться? За себя? За отца? Этого же только и ждут.

К черту покаяние!

Никто не удивится, если сонеты или слюняво-любовные стихи напишет не юноша, а пятидесятилетний поэт. А хоть и в шестьдесят пять. Все возрасты покорны. Но вот мемуары двадцатилетнего пацана выглядели бы непривычно. Неприлично. Мемуары — единственный возрастной жанр, который мне удалось вспомнить. И вот дожил, слава Богу.

Не будем говорить о таланте. Как умею, так и пишу. Умел бы лучше, так бы и сделал. Но оказалась масса неожиданных трудностей. Ясно, что, как ни напиши, будет субъективно. Как будто возможно хоть в каком жанре писать объективно. Однако что затушевывать, а что выпячивать? У Надежды Яковлевны Мандельштам и Валентина Катаева в одно приблизительно время, про одних и тех же людей, но как по-разному! Опять же, не в степени таланта дело.

У нее в основном социальные, обличительные портреты, свидетельства перед Господом о том, кто кем был в Помпеях и в день их падения. С именами и датами. Показания на мировом судебном процессе. Личная жизнь, внешний облик, психология натуры — иногда и только в беглом междустрочье. Один главный персонаж и как раз не названный — О. М. — чего стоит. Сам не действует, но вокруг него, в его свете только вся жизнь и происходит.

У Катаева прямо наоборот. Зашифрованные фигуры. Персонажи истории. Практически вне социального фона. Даже если догадаешься, кто и чем занимался, в суде не докажешь.

Я не сравниваюсь, но хочу выбрать: в какую мне дуду дудеть?

Да и сама память. Наша индивидуальная машина времени. Прошедшего времени. Вот у меня в детстве память была замечательная: стихи с одного прочтения запоминал, шестизначные числа в уме умножал. С годами заржавела. Но и не в этом дело.

Сколько раз замечал: память живет своей жизнью, иногда дает сбои, что-то пропускает, что-то из других времен привносит. Собираемся с друзьями, вспоминаем, как весело мы же сами много десятилетий назад жили, вспоминаем — не сходится. Как на фотку смотрю — помню, что, когда байдарку перевернуло, нас на левый берег выбросило, а они говорят — на правый. Я им — как мы по левобережью, по степи, по равнине километров пять до ближайшей деревни шли, они мне — как сразу справа по ходу реки через рощицу и вышли. Может, это не они были, друзья мои дорогие? А похоже, что не я.

Специалисты писали, что память то услужливая, вспоминает, чего не было, а то злопамятная и мстительная, черт-те что, когда нужно и не нужно, подсовывает.

Недаром юристы говорят: «Врет как очевидец».

А мне врать ни к чему и не хочется вовсе.

Короче, пиши да оглядывайся, ври да не завирайся.

Еще одна сложность. Ясно, что должно быть корректно! Нашел в энциклопедии два значения слова «корректность»: 1) Тактичность в обращении с людьми, вежливость, учтивость. 2) Точность, правильность, четкость.

Как же писать? Как было? Как запомнилось? Или чтобы никому не обидно? Создавать портрет больного, почти смертельно больного общества? Живых и тем самым грешных людей? Или писать портрет в манере Лактионова: праздничные столы, ломящиеся от снеди, мундиры, ордена, орлиные взгляды, гордые повороты. Что ждет читатель? Реальное лицо или бронзовый бюст?

Время, да и нравы ныне таковы, что в моде мемуары, где не то чтобы без мундира, а и без штанов и подштанников, прямо во время отправления естественных и противоестественных нужд, чтобы после опубликования ни один из упомянутых им руки не подал. А одному воспоминателю даже публично морду позорную набили, ту самую, которую три самых-самых всенародно любимых гения ушедшего века охарактеризовали как «красивое лицо».

Не хочу никого обижать…

Но ведь тогда пропадут исключительно характерные для персонажа и времени детали. Пропадают индивидуальные черточки самого времени, и оно безвозвратно уходит. Эту проблему будем именовать проблемой деликатности. У меня как раз этот орган несколько недоразвит. Зато есть жена — Люся.

Или вот совсем уж маленькая задачка — реальные имена. Живых еще людей. Они же могут обидеться и оскорбиться просто из-за упоминания (или не упоминания). Они своего разрешения не давали. Да и не живых. Тут много этики. Я сам всю жизнь жил под чудовищным прессом собственной фамилии, не хочу, чтобы в кого бы то ни было по моей вине пальцем тыкали. Не наше, не людское это дело — судить других, тем более подставлять под суд и осуждение. Но, конечно, если человек хороший, чего бы это не отметить, письменно не поблагодарить.

И даже тут…

А вдруг это его, этого хорошего человека, сквозь мою похвалу и благодарность очернит сам факт его знакомства со мной, сыном моего отца.

И… (может, надо об этом позже, в конце? А вдруг забуду? Скажу сейчас). Из тех моих знакомых, кто знал.

Кто знал, что я сын моего отца, никто от меня с брезгливостью или презрением не отвернулся и, более того, никак не продемонстрировал в дальнейшем общении ничего плохого.

Ну… разве что вот это…

Здесь, в Америке, наш семейный, едва ли не лучший, едва ли не единственный друг, сам, между прочим, двоюродный брат достойного человека, всероссийски очень положительно знаменитого. Назовем его Гарик. Мы с ним о моем папе никогда не говорили, и он как бы не знает, но однажды в разговоре о сыне Хрущева, нашем общем знакомом, он тоже здесь в нашем штате живет, глядя на меня, со значением сказал:

— Сын такого отца порядочным человеком быть не может…

Заметно, как я люблю любые, не обязательно лирические, отступления, как бы остерегаюсь снова к тексту вернуться. Это правда. Страшит меня дальнейший текст. Я и в баню-то голым не люблю, а душу выворачивать…

И, признавшись, я начну рассказывать о собственной антисоветской деятельности. Это нужно понять как некое любительское ребяческое действие на фоне постоянного пресса жизни тех лет.

Знаменитые политические заключенные, народные и заслуженные диссиденты вспоминают, как замечательно стойко и остроумно они вели себя на следствиях. Как замучивали своей идейной правотой тупоумных следователей, которые напрасно силились добиться чего-то от героев, да не на тех нарвались, палачи проклятые.

К сожалению, без вранья мне не удастся похвастаться никаким таким личным малолетним геройством.

Меня даже не повесили.

…Записная книжка очень упростила жизнь следствию.

Хорошую услугу вооруженному отряду партии сослужил партийный ветеран своим подарком. Но и я — политический осел малолетний: съедал бы написанное для конспирации, меньше бы чесалось писать. Так что к государственному лозунгу: «Болтун — находка для шпиона» своим личным примером я могу противопоставить встречную максиму: «Графоман — находка для ЧК».

С тех времен я и пошел впредь по устной линии.

Сначала мы договорились, что у нас будет отныне альтернативная, вторая в стране партия. Партия из двоих. Партия на двоих. Не политика, а шахматная партия. Пришлось кое-кого из друзей оповестить и привлечь. Зотик пригласил Виталика П. и Юру К. из нашего класса, с которыми он и до того дружил, а я — Валька Довгаря и Юру Е. из параллельного «А».

Среди прочих школьных будней по политическим мотивам мы собирались едва ли не каждый месяц. Из конспиративных соображений никогда не полным партийным составом, не сразу все шесть человек, а то по два, то по три.

Наша антисоветская деятельность состояла в том, что мы, как могли, костерили наше родное правительство. Однообразно матерно обзывали каждый очередной потуг интеллектуальных паралитиков, коллекционировали анекдоты про них, курили первые сигареты. Еще не пили.

Очень много и грубо говорили мои однопартийны о замораживании выплат по займам. Именно по этим денежным вопросам я говорить стеснялся. Зато с каким ликованием мы восприняли их внутреннюю вражду, какие золотые словеса мы рассыпали вдоль и поперек всех участников июньского пленума, включая «примкнувшего к ним Шепилова», ждали публичных покаяний и не вслух рассчитывали на освободившиеся места.

Когда я был в восьмом классе, всю нашу школу, всех старших, послали, как всегда, в колхоз, в закрепленный за нами Зуйский район. В деревне, где нас, более двухсот почти уже взрослых людей, разместили-расселили, была школа, там мы и спали, но клуба, кино, танцев — не было. И наши ребята из самых взрослых иногда ходили километра за два за три в соседнюю головную деревню (кажется, село Ароматное) танцевать и кино смотреть. Я не ходил.

Наши городские у деревенских девушек были в почете, поэтому деревенские парни однажды, сговорившись, решили городских поймать и отмутузить. Поймать — поймали. Это легко, из клуба один выход, они там и поджидали. Окружили у стены клуба, прижали. Наших было человек двадцать, они заняли круговую оборону и приготовились умереть за правду за матку.

Руководил обороной довольно крутой, хотя и молодой еще хулиган, один из самых главных в нашей школе и лучший бегун на сто метров, десятиклассник Борис И. Он ребят расставил, каждому сказал роль и позицию и выбрал гонца. В окружение попал и единственный мой соученик, мой однопартиен названный здесь Виталием. В те времена он был самым большим в классе пареньком, а выглядел гигантом. Через тридцать-сорок лет мне соученики из параллельных классов напоминали:

— А помнишь, в вашем классе учился такой несообразно огромный парень…

Он и на суде выглядел намного крупнее всех. Как-то Виталик познакомил меня со своим отцом-офицером, и я поразился, какой у него маленький хрупкий папаша. Потом, через много лет, я встречал Виталика, уже питерца (тогда ленинградца), инженера. Он был выше меня, но на чуть-чуть всего, не только не огромный, а пониже среднего. Просто рано созрел. Я таких много встречал. По тем временам Виталик был одним из лучших в школе стайеров, в городских эстафетах именно его ставили на самый длинный этап. К тому же Виталик был трусоват. Короче, выбор пал на него. Борис дал ему инструкцию, с большими парнями произвел отвлекающий маневр, а Виталику обеспечил коридор и уже вдогонку крикнул:

— Дуй, Виталя, подними наших.

И Виталик вдул!

На стометровке его еще могли догнать, но после двухсот прекратили бесполезную погоню, в деревнях таких бегунов не водилось. Виталик ворвался в нашу деревню и так орал, что единовременно проснулись и выскочили все. Рота, тренированная боевая рота. У многих опыт уличных драк, человек у пятидесяти спортивные разряды, в том числе по боксу, борьбе и входившему в моду самбо. И понеслись, на ходу выворачивая колья, подбирая палки, дрыняки, оглобли.

Я тоже выломал кол и, как мог, все два километра бежал.

К этому времени пойманные без каких-либо потерь сами выбрались из окружения (потом они рассказывали, что, в общем, ничего и не было. Один базар. Иногда, когда какой-нибудь деревенский подходил слишком близко к окруженным, из цепи обороняющихся выскакивал один, а то два парня и в две — четыре руки наносили неосторожному активисту украшения под глазами и носом и — снова в цепь. Сказалась огромная разница в умении и опыте уличных драк), и большая толпа слилась с маленькой совсем недалеко за границей деревни.

Ну, ващще!

Волна парней прокатилась по деревне из конца в конец. Выбили все окна. Подряд. Конечно, люди забились по домам, но, если кто-то из наших орал: «Я видел одного, он здесь» — и показывал на хату, — вышибали и дверь.

А тут еще один деревенский, в прошлом неведомо за что сиделец, здесь на поселении, выскочил с ружьем и выстрелил… И попал. Парню из моего прошлого чекистского двора, десятикласснику Вите Б., всадил заряд дроби в задницу. Этого били долго, поломали, раскровя-нили, в щепы разбили и ружье, и весь дом его убогий.

Поскольку скандал получился большой, то на этого мужика и пару его уголовных друзей все и свалили. Их даже судили. А у нас только всех комсомольских вожаков переизбрали. В том числе и меня. Хотя я-то никого своей палкой не ударил. Ни разу. Только бегал и орал.

Как дурачок.

А на следующий год в нашей школе был другой скандал, еще более знаменитый.

Я встречал людей, моих ровесников, которые отдаленно помнили этот эпизод, но, как всегда в легендарных случаях, со смещенным адресом. Но свидетельствую — это произошло у нас в 15-й к тому времени средней школе города Симферополя. За день до выпускного сочинения Юрка Сазонов, чемпион и рекордсмен школы по прыжкам и в длину, и в высоту, и Стасик Лушин, из моего же чекистского двора, по пожарной лестнице забрались в кабинет директора, взломали непригодный для хранения секретов и ценностей сейф, вытащили и вскрыли опечатанный пакет с темами выпускных сочинений.

Экзамен отменили по всей стране!

Не хочу врать, дорожу честью честного человека, но, кажется, такого больше никогда не было. Ни раньше, ни позже. Ребят не посадили. Их даже не искали. Они сами сдались. Стаська был исключительно идейным, честным пареньком. Но дали переэкзаменовку. Так что лично они сочинение писали вдвоем, осенью.

А на следующий год арестовали и судили меня. За политику. И тоже: ни раньше, ни позже. Ни в одной школе страны. Таких молодых, школьников, за политику не сажали. Раньше, может, и было, бывало, но после войны — нет.

В некотором смысле эта книга именно об этом.

А пока мы только к этому подходили.

Делали что-то, за что меня потом и посадили.

На самом деле, предупреждаю, ничего ни героического, ни замечательного.

Как-то в школе проводили обязательное мероприятие. В актовом зале собрали всех, пришла писательница. Крупная женщина, на вид не вполне здоровая, не ругайте, если перевру фамилию, более пятидесяти лет прошло, помнится, что Глушкова. Ее нетленка называлась «Береги честь смолоду» — запоминающееся название. Я не читал. Она говорила, рассказывала, вяло задавали вопросы, она вяло отвечала, какие-то подготовленные школьники выступали с восторгами от прочитанной книги. И наконец, нас отпустили.

Домой я пошел вместе с Валеркой Кравченко. Он учился в параллельном классе и жил недалеко от меня, двумя дворами дальше. Не то чтобы он не был моим другом, не могу припомнить, откуда я знаю его имя, мы с ним до этого не разговаривали ни разу. Шли, дурачились, передразнивали тетку-писательницу, пародировали ее, какие-то шуточки на самом детском уровне, не старших даже школьников. Попрощались за руки, и я пошел спать.

Утром меня мама будит.

— Ты такого Валерия Кравченко знаешь? Из двадцать шестого дома, он в одной школе с тобой учится?

— Валерий Кравченко? Валерка? Мы с ним вчера со встречи с писательницей Глушковой вместе возвращались. А почему ты спрашиваешь?

— Он повесился. Сегодня рано утром. Мама ушла на базар, видела его спящим, а вернулась, он повесился.

Я позже книги по криминалистике у медиков читал. Весьма профессионально повесился Кравченко. Веревку привязал к ручке двери, ногами, пятками дверь саму зажал, чтобы не открылась, и лицом вперед провис… Когда мать с базара пришла, она долго не могла дверь открыть, уже мертвый сын не пускал.

После меня его мама видела и младший брат, но никто с ним не разговаривал после меня. Несколько лет я этим мучался. Не о пацане скорбел, я и не знал его почти. Я заново весь наш единственный с ним разговор по словам, по буквам разобрал. Сотню раз прошел от школы домой, останавливаясь на каждом шагу, вспоминая, что именно он мне сказал около этого дерева, возле этой урны, с какой интонацией, мимикой. Я и до сих пор чувствую свою вину, что не угадал за его балагурством, детским, школьным шутовством, не распознал мысль, решимость умереть.

Я был в восьмом классе, когда отменили раздельное обучение.

«Девчонки, мальчишки, мальчишки, девчонки, мы учимся вместе, друзья…»

Произошло объединение школ. Самых худших, глупых, злобных, хулиганистых из нашей школы перевели в какие-то женские, а к нам пришли девочки. Тоже далеко не первый сорт, от кого женские школы воспользовались случаем избавиться.

Одна только Валя Ковалева была симпатичной и училась хорошо, так в нее весь класс моментально повлюблялся. Включая меня.

А про добрую толстушку Галю С. на родительском собрании для родителей девочек (теперь и родительские собрания проводили порознь, по половому признаку учащихся) училка сказала, что «Галя в школу приходит только с мальчиками зажиматься».

Но чаще других в этом смысле вспоминаю девочку Веру Л. Не только не дружил с ней, но старался стороной обходить, представления не имею, что у нее там было в прошлом, в предыдущей школе. Но у нас чуть ли не на каждой переменке девчонок выгоняли из класса, оставалась одна эта Верка и пацаны. Верка эта, не слишком симпатичная девочка, но и не противная вовсе, все заранее знала, да и после сотен опытов-то и не кричала, не отбивалась, даже не выглядела испуганной.

Ее прижимали к стене, и пацаны по очереди, а иногда по двое сразу зажимали ее, внаглую щупали, лезли озорными ручонками под юбку и с придыханием и значением свистящим шепотом спрашивали:

— Верка, пойдешь? Дашь?

Она не отбивалась, не визжала, а так, вяло отпихивалась, вытаскивала уж больно далеко залезшие руки ребят на свет божий и всем, в том числе и мне, одинаково ровно отвечала:

— Пойду. Дам.

Мне кажется, что не только я, но и самые наглые в классе не знали, куда идти-то надо. Но, конечно же, от всего этого кровь у пареньков от одних мест отливала, к другим приливала большой удушающей волной.

Немудрено поэтому, что параллельно заседаниям ячейки происходили первые свидания, на которые все чаще и со все большим энтузиазмом стали отлучаться члены (здесь это слово не звучит обидно) ЦК. Среди одутловатых персонажей наших разговоров все чаще стали мелькать умопомрачительно смазливые мордашки наших подружек. Появлялся и первый еще в этом деле опыт, грубо говоря, в основном мануальный. В том смысле, что шлепать девушек по попкам («стирать грани», как пугали нас учителя на специальных собраниях, с мальчиками отдельно, с девочками отдельно). На одном таком собрании я из-под задней парты вполне революционно выкрикнул:

— Мы никакие грани не стираем, у наших девочек попки и без того не граненые, а кругленькие.

Было принято. И приятно. И между прочим, именно Валю Ковалеву, и только ее, по попке не трепали, хотя именно ее более всего и хотелось.

Тут никак не удержишься, а просто необходимо для честности повествования уклониться именно в эту сторону. Опять проблема: как писать об этом? Хотелось бы теоретически, на уровне проблемы, без имен и конкретных фактов. Ну… как получится.

Все мое от папы. В конце концов, даже сама эта эмиграция. Не дави на меня имя, память моего отца, я, может, никогда бы в жизни оттуда не уехал. Так что уж… во всяком случае… в этом смысле… огромное моему отцу спасибо, его жуткая слава выдавила нас оттуда в новую райскую жизнь.

Но и в других смыслах. То, например, что еврей, чем я очень мучился всю жизнь там. От папы. Правда, и от мамы в той же мере, но это бы сказалось, если бы мы в Израиль поехали. А там, в той стране, в той жизни, в строке паспорта — это от папы моего. А мой маленький рост? Да куда бы лучше было, если бы я хоть в этом в мамину родню пошел. Они тоже небольшие, но средние, а у отца все мелкие. И пузатые. Вот, кстати, и пузо это, которое, как Паваротти говорит, после тридцати начало свою собственную карьеру. И, наконец, косоглазие. У отца моего были глаза светленькие, голубенькие и не слишком заметно косили, но мне говорили, что подследственные его не любили за жестокость и за глаза, вот уж в прямом смысле за глаза, между собой злобно звали косоглазым.

Я вообще-то родился с нормальными глазами. Ровными, а потом… не знаю, в три младенческих годика меня нечаянно кто-то уронил, я головкой об пол сильно и неудачно ударился и в итоге окосел.

Кстати, и дедушка мой. В смысле, некстати. У него был рак то ли простаты, то ли позвоночника, то ли за сына своего мучился. Я лично не видел, меня в их комнату даже после смерти не пустили, но и бабушка, и мама порознь рассказали мне по секрету, что перед самой смертью, за две недели всего мой дед тоже окосел. Так что в генах. Опять от отца.

Хотя у детей моих, у обоих сыновей, слава Создателю, никакого косоглазия.

Некогда будет к этой теме вернуться, скажу здесь. Уже в эмиграции, в США, я как-то подумал, что, не считая многократно расшибленных коленок, сломанной руки, кирпича, раскроившего в детстве мне голову, арестов, этапов, тюрем и пересылок, всех этих жизненных мелочей, у меня было пять долговременных несчастья: рост, косоглазие, национальность, то, что я родился в той стране, и мой отец. Порядок перечисления не очень важен. Хотя всеми первыми четырьмя несчастьями я строго генетически обязан пятому.

Но, во-первых, можно себе локти до ногтей обкусать или наоборот, но ведь именно генетически я ни от кого другого родиться не мог. Я не верю в реинкарнацию душ, а значит, от любых других родителей родился бы кто угодно, только не я. Так что это не вопрос люблю — не люблю.

«Так исторически сложилось», как говорил один из моих коллег по всякому поводу.

Во-вторых, не все так фатально плохо: от той страны я избавился по той же причине. Если у меня будут внуки, то они родятся где угодно, но не в той стране. Так что тоже подвиг не подвиг, но спасибо тому же папе.

И, наконец, последнее.

Фантазировал я, что было бы, если бы я с остальными несчастьями родился и жил в этой, в нынешней, стране. Косоглазых здесь полно, вплоть до политических деятелей и артистов кино. Остальным делают удачные операции с не вполне удовлетворительными последствиями.

Национальность? Тут полно евреев. И много антисемитизма:

— Даен очень хорошая женщина, нет, правда-правда, еврейка, но очень хорошая…

Вплоть до Ку-клукс-клана, но, когда я вижу толпы евреев и еврейчиков, с массой детишек, с визгом и криками возвращающихся из субботней синагоги, я вовсе не хочу к ним присоединиться, но радуюсь за них: им и в голову не приходит стесняться того, что они евреи. Я, между прочим, тоже перестал стесняться. Черт-те во скольких фильмах главные герои — евреи. Свадьбы показывают с католиками, протестантами. Во многих сериалах, в мыльных операх, вдруг в двадцать шестой серии узнаешь, что главный положительный герой — еврей. Почему это я раньше так стеснялся? Я ведь в этом даже не виноват, заявления не писал, родился евреем и никем другим не мог генетически, живу, как могу, у меня от моего еврейства никаких дивидендов.

Папа-палач? Тут тоже есть палачи. Работа такая, но никому и в голову не приходит их самих за дело, на которое они были наняты, потом судить и казнить. Даже и осуждать. Гордиться особенно нечем, как и ассенизаторам, например, но, если что-нибудь действительно сверхординарное, как тот сержант, что вешал фашистов после Нюрнбергского процесса, или — простите, если кому пример, само сравнение, аналогия покажется неуместной, — тот летчик, что сбросил атомную бомбу на Хиросиму, тоже никакого позора. Хорошая пенсия. Почетная, хорошо оплаченная старость. Я думаю, дети этих изуверов, написав и опубликовав книгу «Мой отец бомбил Хиросиму», вполне могли бы повысить собственный рейтинг и с этим багажом баллотироваться в какие-нибудь мэры или конгрессмены.

Так вот и я…

Сижу, пишу книгу «Я — сын палача».

Едва ли бы я решился на это, живя в той стране.

Последнее — рост. Действительно, несчастье. Диссертант-исследователь работает над темой: рост — последний неразоблаченный вид дискриминации. Масса забавных, интересных, но и обидных по результатам экспериментов: детям-дошкольникам предлагают грубо вырезанные из белой бумаги фигуры людей, одинаковые, но одна поменьше, вторая средняя, а третья самая большая. Вопрос такой: один из этих людей — нехороший, бандит. Какой?

Большинство малышей указывают на маленького. Только некоторые на среднего, никто на большого. Большой — добрый, сильный, защитник. А мелкий — гнусь, только и мечтает урвать, сожрать, хоть укусить или нагадить. У меня у самого в Томске в аспирантуре был парень, назовем его Т. Как теперь пишут, шкаф два на два, на самом деле — за метр девяносто, не то чтобы толстый, но крупный, большой, несколько вальяжный, что ли, и рыхловатый. По моим представлениям, средних способностей. Потом я уже, не веря себе, опросил его друзей, сокурсников по аспирантуре, они подтвердили: нет, далеко не самый умный, не семи пядей во лбу, а всего трех, не самый знающий, не к нему обращались с вопросами. Конечно, защитился, кто же не защищается? Но сразу почти по возвращению в свой вуз был там избран ректором. Ректором!

По росту, по ранжиру. Ну да! Его бы, может, и раньше выбрали, но все же надо, чтобы остепененный. Большой, представительный. Все, включая иностранных гостей, на него снизу вверх смотрят, как бы заискивают. Представьте себе ректора ниже среднего роста, а если еще он косоглазый? Ему же никто руки не подаст. Как это у Жванецкого:

— Что может сказать хромой об искусстве Герберта фон Караяна, если ему сразу сказать, что он хромой?

Видел тут несколько американских политических фильмов о России. Сталин — почти самый маленький, меньше него только Берия. А, легко догадаться, самый крупный в Политбюро — Хрущев. Хотя на фотографиях совсем не так.

Об американских президентах весь мир спорит: демократ, республиканец, патриот, консерватор, богатей, овальный кабинет, оральный. Но стоит появиться среди претендентов одному менее чем шестифутового роста, да еще с растопыренными, как у парашютиста, ушами, ату его! Демократ ли он, миллиардер или расист… Да никогда! Ростом не вышел. Будь он хоть не семи, а восьми пядей во лбу, никогда Америка не проголосует за человека, кто от горшка так и не дотянул до шести футов. Разве что в случае войны… революции… Только во времена больших социальных катаклизмов, кризисов и катастроф вождями становятся люди маленького роста. Так появляются Наполеоны, Мараты, Ленины, Сталины, Талейраны, Тьери, тираны, деспоты и изуверы, чем и подтверждают общее мнение о духовных качествах низкорослых.

А ведь на деле маленькие-то ничуть не хуже и никак не глупее больших. Вы их выберите, назначьте, не пожалеете, это они вас пожалеют.

Вот и получилось, что вовсе не отец, а рост — худшее из моих несчастий. Но, тоже от отца, я ведь по прикидке даже повыше его. Мне бы дополнительных двадцать сантиметров роста, у-у-у-у, я даже фут не прошу! Я бы тогда куда как больше в жизни сделал и успел, и не только по дамской части, тут за меня мои сыновья справедливость восстановили, а вообще в жизни. Дрался бы куда чаще, я ведь боли не очень боюсь, страшусь обиды, поражения, унижения, того, что нужно будет обидчика со света извести…

Смелей бы вел себя, позднее по улицам ходил, смелее бы писал, выступал, даже мыслил бы отважней. Меня моя трусость, опаска быть оскорбленным и униженным всю жизнь гложет, со свету сживает.

И все это мне понадобилось сказать в качестве предисловия к тому, как проходило мое сексуальное становление.

Итак, маленький, худенький, не спортивный, да еще и косоглазый, честное слово, не слишком соблазнительно. Если говорить о выборе, о возможностях, о шансах, так и у меня они есть и были, я даже кое-чем воспользовался. Но мало, меньше, чем прошено, куда меньше, чем хотелось бы.

Социологи печатали картинку: график несовпадения мечты и действительности. Половина опрошенных мальчиков хотела быть космонавтами — это давно было, потом просто летчиками, спортсменами, генералами, матросами, звездами эстрады, министрами, путешественниками, журналистами, юристами, врачами, инженерами и так далее по убывающей. Токарями, слесарями, шахтерами мало кто мечтал быть. Хотя диктатура на тот момент принадлежала все еще пролетариату.

И уж совсем никто не хочет быть дворником.

На схеме получается широкий и быстро сужающийся веер желаний. А в жизни-то почти что ровно наоборот. Космонавтов мало требуется, в сотни тысяч раз меньше, чем дворников. И многие, многие мечтательные дети, миллионы будут несколько разочарованы, получив от судьбы в свои руки метлу и лопату.

Так же и с ростом. Все, кого ни спроси, хотели бы, чтобы девушек у него было не пересчитать как много и все красавицы.

И чтобы они сами, сами, даже ухаживать не надо.

И в легендах так о себе и говорят.

А таких, кто хочет за жизнь всего одну, и притом обязательно хромоножку, таких немного. Во всяком случае, среди мужчин.

А женщины тоже хотят, чтобы много и повыше.

Знаменитая актриса с экрана ТВ:

— Не люблю маленьких мужчин, приглашает на танец, дышит в пупок, смотрит снизу, будто просит чего-то…

Мне, например, очень даже понятно чего. Думаете, не обидно? Девушки любят высоких да красивых, сами себя предупреждают в песнях:

— Зачем вы девочки красивых любите?

А среди маленьких тоже — и здоровяки, и силачи, и половые гиганты; не слишком-то я народным пословицам доверяю, но есть и такая: «Маленькое дерево в сук растет», — верно, по себе знаю, народ умный, крепкий, в обиду себя не даст, одна беда — ростом не вышел.

К тому же я жутко и многократно закомплексованный. Иначе говоря, я понимал и осознавал степень собственной соблазнительности.

Пока я учился в мужской школе, все было в порядке. Меня никогда не били, не обижали, не дразнили. То есть дразнили, да-да, конечно дразнили (именно Косой, Косой Глаз и, хоть в петлю лезь, самое нестерпимо обидное: Косая Блямба — не знаю, что такое блямба), только в самых младших классах и то не свои, никогда не свои, а какие-то незнакомые, злобные мальчишки. Один раз меня настойчиво принялась дразнить незнакомая девочка, и я ударил ее по липу, у меня даже в одном рассказе, «Презентация», об этом написано. Цитирую.

Совсем еще девочка. Она ходила с подружками, в серединке, и изощренно дразнила меня. Ну хорошо, урод косоглазый, но дразнить-то зачем?

Как-то на карнавале я так замаскировался, меня никто не только узнать не мог, просто увидеть, но она — эта шмыра крысообразная, нашла меня и стала ходить по пятам и дразниться все злобней и язвительней. Иногда даже не расслышишь — что именно сказала, музыка, марши бравурные отовсюду гремят, но что-то прошепчет, и подружки за свои худосочные животики и подьюбки держатся, на заплеванный асфальт от хохоту оседают.

И тогда я остановился убегать, подошел к ней и ударил по щеке.

И знаете — помогло!

С тех пор вырос почти нормальным человеком, не урод больше, вот только потею сильно. И косоглазие сохранилось.

А позже никогда не дразнили, хотя, не скажу, кто из ближайшей родни, в бешенстве закашивал к носу глаза — показывал, какой я, но словами ни-ни. В школе я был в авторитете и хоть и не дрался, но ко мне никто и не приставал, не лез. Вернее, дрался. Но мало, редко. Был бы я ростом повыше, покрепче, я куда бы как чаще сам в рожу бы лез. Иногда вспомню и до сих пор не стыдно, но жалко пропущенной возможности. Тому бы дал хорошенько, этому достаточно бы пинка в зад, а тому так и рожу в кровь, и нос на сторону, а я все словами, словами. А не все надо словами, слова часто бессильны, надо обращаться напрямую к голове, раз мозги не понимают.

И еще один фактор — воспитание. Мои родители ни при каких условиях ни о чем таком не говорили, никаких таких слов не употребляли. Как профессора словесности какие-то. Был такой эпизод. Подошел я незаметно к отцу, когда он во дворе в домино играл. А он как раз шутил напропалую и говорит:

— Козел-то вышел с яйцами…

И тут я! Никогда я не видел отца столь смущенным, он покраснел и стал что-то бессвязное, ну прямо неловко сказать, — лепетать, кого-то обвинять, что это, мол, он… Я тихонько отошел.

Вот это был не только самый матерный момент в моем родительском воспитании, но и единственный. Поэтому, конечно, своих парней я самолично научил и языку этому, и семантике. Слова в раннем их детстве все назвал, а я много их знаю, и объяснил, как этим надо пользоваться в жизни и как в разговоре. Дал им образование в этом смысле.

А у меня у самого такого не было. Было же вот что. Дружок мой, Рудик Аймайдинов, подговоренный своим старшим братом Толей и другими старшими парнями, вывел меня как-то на середину нашего двора в Москве еще, сделал так, чтобы мы как бы обнялись, огляделся, чтобы из окон как можно больше народу повысовывалось, и стали мы с криками «чик-чик» совершать поступательные движения задницами друг к другу. Я сразу понял, что это очень стыдно, что это так нельзя, но, во-первых, чтобы похулиганить, а во-вторых, я действительно ну абсолютно не понимал, представления не имел, что именно мы изображаем. И даже жалел, что на балконе нет, на нас не смотрят, нашего хулиганства не видят ни дедушка, ни бабушка. А стыда как такового я вовсе не чувствовал, а только резкий и противный запах, который не шел от Рудика, а столбом стоял вокруг него.

Потом тот же Рудяна рассказал мне вообще нечто несусветное, совершенную глупость, во что не только поверить было нельзя, но и неясно, как эта чепухня кому бы то ни было в голову могла прийти. Будто взрослые люди, дяди с тетями, раздеваются голыми, что уже само по себе совершенно невозможно, и суют свои пипки друг в друга, делают «чик-чик», и от этого будто рождаются дети. Ну, в общем, глупость, чепуха и полная ахинея. Я не то чтобы не поверил, я как бы на Рудика обиделся даже: за кого, за какого дурака он меня принимает? И сам он оказался еще куда большим дураком, чем я подозревал.

А когда я нечаянно подумал, что тогда бы выходило, что и мои папа и мама тоже это делали, хотя бы один раз, а получается, что не меньше трех, то я чуть себе голову не откусил от позора этого подозрения.

Следующий этап — мои старшие сестры. Они задали мне загадку:

— Что делает мальчик, надев очки? (Имелось в виду: не надев очки, а на девочке. Мальчик на девочке. Что делает мальчик на девочке? Но такого правильного варианта я даже не услышал. Вот ведь дурак был. Теперь дети в таком возрасте куда как более сложные вещи знают. И позы, и места. В близкой мне частности, мои собственные дети.)

Эту загадку я не смог разгадать. Очкариков я видел, никогда о них специально не думал, никогда не дразнил, но, по-видимому, полагал, что очки у них всегда. То есть, может, они очки свои снимают, когда спать ложатся, но днем все время в очках. Так что вопрос казался мне немножко бессмысленным. Как, что делают? Все делают. Сестры ликовали: книжку читает. Ну да, конечно, в частности и книжку читают. Потом мне объяснили потайной смысл…

Ну, это уж опять оказалась какая-то стыдная глупость.

Где-то с семи или с восьми, ну может, с девяти лет я стал обо всем этом почти непрерывно думать, мозговать. Теперешним людям все это будет непонятно и неправдоподобно. Теперь — вона, сколько литературы, по телевизору показывают, увернуться невозможно. Только что вид изнутри еще в секрете, и то, может, это я пропустил. У каждого прямо дома, и не в сейфе, книги, журналы… А тогда, в пору моего детства, только рисунки на стенках туалета, вот и все пособия.

Мне лет шестнадцать было, пустили какой-то итальянский фильм и в нем недостаточно все выскребли, вычистили. Осталась такая сцена: главная девушка спиной к зрителю выходит из ванны и укрывается большим полотенцем. На весь экран осталась ее обворожительная, с ума сводящая, живая женская попка на целых 0,7 секунды. Пацаны ради этого кадра на этот фильм по пять-шесть раз ходили. Насмотреться не могли. В мануальном смысле.

Или еще позже.

Я уже преподавателем был, мне в Ленинке книгу Крафта-Эббинга отказались выдавать:

— Вы врач? Юрист? Ах, философ… Нет, философам не положено.

Не доросли философы, а мне было уже за тридцать. Вот, в частности, почему я не любил Ленинку.

Исходным пунктом моих размышлений был стыд.

Что жуткий, ни с чем не сравнимый стыд и грех.

Срамота. Позор. Позорище.

Вот почему это все у всех глубоко в трусах и даже в бане, где одни мужчины, все же лучше ходить в душ, там никого нет. Как раз отец меня довольно часто водил в баню и именно в общее отделение. Но я там не только свое крохотное как зеницу ока от всех прикрывал, но и на других не смотрел, отворачивался. От греха и подальше. Эта стыдливость у меня сохранилась, но сыновьям моим по наследству не перешла, а я и до сих пор сторонюсь общих бань, и коллективного блуда тоже, как мог, избегал.

Мучался: это же какой ужас: моя мама три раза это делала. Не хочу даже думать, что, может быть, больше. Трех вполне достаточно для смертельного позора. Ну, когда она одна идет, то никто же не знает, но если со мной или в школе… Ужас!

Училка, классный руководитель, не менее двух раз… Как же ей разрешили детей учить? Чему она такая опозоренная может детей научить (она у нас русский язык и литературу вела)? Как ей самой не совестно? Ходить в туалет, гадить тоже стыдно, но от этого не отвертишься. Потом, это делаешь сам, закроешься один в кабинке, а тут вдвоем… Ужас!

Или идет тетка по дороге, пусть девушка. Конечно, в юбке. Но под юбкой-то у нее… Даже представить себе страшно. Нет, понятно, что в трусах, но там, в трусах-то, внутри, как ей только не стыдно из дома выходить.

Уже совсем взрослым я как-то встретил женщину, которая рассказала, что тоже в детстве этим мучилась. Ну, вот дядька, вроде вполне приличный, шляпа, галстук, брюки, но там-то, внутри брюк у него, такого приличного, прямо между ногами черт-те что, сказать боязно, висит, а то вообще — стоит.

Господи прости.

Ну и в том же роде по несколько часов в день иступленных размышлений, переходящих в мануальные мечтания.

Вот, кстати, и мои детские сексуальные фантазии. С одной стороны, даже стыдно сознаваться, а с другой стороны, уже не просто стыд, а всемирный позор, от стыда просто писать невозможно.

Сексуальных фантазий у меня было, грубо говоря, две. В миллионах оттенков. Первая, главная: делать это.

Я все равно буду делать это. Стыдно, позорно, омерзительно, никогда себе не прощу, но все равно буду, буду, буду, буду это делать! Раздеваться совсем голым при женщине, на нее на голую смотреть и делать это. Пусть умру от стыда, пусть, но буду. Аж голова кружилась от собственной наглости, отваги и позора.

Вторая посложнее. Я! Во главе войска или революции. Весь в победах, орденах и славе! И вдруг поражение. Или сразу плен… Неважно. Меня ловят, связывают, усаживают на такую крохотную инвалидную колясочку на малюсеньких колесиках и помещают меня вместе с этой коляской под широченные кринолины ихней вражеской королевы.

Между прочим, королева эта — женщина вполне положительная, немолодая, в меру жирноватая. У нее какой-то пышный прием, празднование победы, а я, ее главный враг, у нее, невидимый, под юбкой. Темно, душно, а на ней даже трусов нет.

И так всю жизнь. Ужас! Стыд-то какой! Срамотища, не отмоешься!

Тут же коллективный образ женщин. Конечно, я в детстве играл во врачей, даже, пожалуй, почаще среднего ребенка, истерически любил. Было у меня несколько подружек, по этому делу подельниц. По очереди ложились и приспускали трусы, а другие щепочкой, без травм делали операцию. Иногда мне, как мальчику, позволялось куда больше, чем девочкам. Не только потрогать, но и раздвинуть. А чтобы у меня потрогать, девочка должна была поцеловать. И целовали. По очереди. Для девочек это было как бы вакцинация, прививка, подготовка к будущему позору.

Ни тогда, ни сейчас не понимаю феминизма. Однако о женщинах думал возвышенно. Был уверен, что добровольно они никогда на даются на позор. Ну может быть, из патриотических соображений жертвуют собой, подставляют себя, позволяют втоптать себя в грязь ради рождения ребенка. Сына. Встречал массу литературных подтверждений, что рождению сына радовались, а за дочь наказывали. Мне женщин было даже жалко. Вот на что пошла, вот как низко пала, а не удалось, это ведь значит опять при мужчине догола раздеваться, делать эти позорные телодвижения, мучиться и изнемогать. Вполне в викторианском духе.

Ну и тем более проститутки. Так случилось в их жизни, что злые даже не люди, не мужчины, а некие безымянные социальные силы капитализма растоптали их телесную, но еще важнее — духовную невинность, заставили этих старых, в смысле от горя быстро состарившихся, худых, облезлых, почему-то всегда мокрых женщин заниматься этим непотребством.

Ну да, хорошо я — маленький дурачок.

Но так ведь очень многие если не считают, то в мои времена считали. А тысячи или миллионы совершенно взрослых людей, в том числе и мужчин, которые посвящают всю жизнь тому, чтобы спасти этих падших, пропащих, вытащить их из беды, усадить за швейную машинку, дать им в руки мыло и грязное белье.

В МГУ мы водили знакомство с японцами, их почему-то десятками в том году напринимали. Японцами они были не вполне обычными. У одного отец — председатель коммунистической партии Японии, у другого бабушка — бабушка японского марксизма. Между прочим, когда они приехали, они были оголтелыми, в драку лезли за марксизм и коммунизм, их прочие ребята избегали и сторонились. Позже, правда, отлегло. И перекрасилось, вплоть до противоположного цвета.

Так вот, самая близкая дружественная нам пара японцев, Сигеки (он) и Кунико (она) Хакамадо, были людьми небогатыми (по сравнению с японцами), и ездить на летние каникулы домой им было не под силу. Поэтому каждое лето они делали тур по странам Европы, заезжая на три-четыре дня по очереди во все подряд. Привозили они оттуда и часто дарили, в том числе и мне, порнографические журналы, музыкальные диски и альбомы, всякую мелочь. Но самое главное — впечатления.

Сигеки, да и Кунико хорошо говорили по-русски, все буквы произносили. Но японцы как бы не слышат разницы между «р» и «л», ну впрочем, и у нас тоже многие картавят или грассируют, но самое забавное «б» и «в». Сигеки спрашивает:

— Какой у вас истинно русский, самый русский боевой подвиг?

Черт. Не знаю. Никогда так вопрос не ставил. Нигде не читал. Ну говорю ему про Зою Космодемьянскую, про Гастелло, и наконец выбор сделан: про Александра Матросова. Внимательно слушает, а потом говорит:

— А у нас, представляешь, окружили бойца, хотят взять в плен. У него патронов нет, оружия нет, надо сдаваться. Тогда он вынимает нож, одним движением распарывает себе живот… вытаскивает кишки наружу… сколько их намоталось на своей ладони… мелко рубит… этим ножом… и бросает… в лицо… БРАГУ.

Я поставил многоточия, где Сигеки с налитыми кровью глазами задыхался от волнения и патриотического восторга. Если бы он сказал как нужно — врагу, было бы слабее).

Сигеки, неестественно, не по-японски выпучивая глазки и в наиболее эмоциональных местах брызгая слюной, рассказывал:

— У вас же, как и у нас в Японии, как думают, кто такая проститутка? Жалкое существо, падшая женщина! Дома нет, квартиры нет, родни нет, одна в каморке, в сарае, единственное платье, драное, каждый день после гнусной позорной работы стирает и снова сушит. Старая, все лицо в морщинах, плохо накрашенная, одета в тряпье, мокрая — все время плачет (я знаю, что мокрая, но думал, что всегда под дождем)… Нет! Теперь в Европе совсем не так. Молодые, красивые, ты что? В двадцать пять лет уже в тираж, никто на нее и не посмотрит, одеты лучше всех, веселые, ну… как… радостные… Знаешь, французы, парень и девушка, нет еще и двадцати, решили пожениться, денег нет. Решили всю зиму поработать. Он после университета едет в док ночным грузчиком, тяжелые тюки на себе носит, но сначала ее подвозит на рабочее место. Она — проститутка. Каждый зарабатывает, как умеет. На прощанье целуются, ладошками друг другу машут, желают легкой ночи, а утром он ее забирает. Она иногда больше, чем он, зарабатывает.

Я и сам помню тяжелое потрясение, когда вычитал у Фицджеральда, как девушка срывает с себя трусы и, прощаясь с матросом, размахивает ими над головой. Боже, какой позор!

С тех пор все изменилось. В нынешних американских фильмах парень, школьник, еще говорит о моторах и гонках, а его малознакомая подружка из восьмого класса школы уже покачивает перед его носом специально заготовленным презервативом. Жалко, что я так давно родился.

А вот как раз желания у меня было сверх всякой меры. Была когда-то старинная шутка: «Он возбуждался от вида женского велосипеда». Какая же это шутка? Еще как! О-го-го, еще как! Эта не прямая, а книзу уходящая рама. А над ней развевающееся летнее платьице… а под ним… Как у той королевы. Может быть, и без трусиков.

Я был уверен, что не доживу до конца века. Тем более тысячелетия. Правильней сказать, что никогда не думал об этом. Вычитая из большего числа меньшее и получив цифру необходимых лет, я был в легком недоумении, что делать в таком возрасте? И вот смотри ты — дожил. Кончился век. Кончилось тысячелетие. Цифры относительные. Можно придумать, да и в реальности есть иные точки отсчета. А вот жизнь кончается, это для меня лично абсолютно. Изменить и исправить нельзя. Верхняя цифра мне неизвестна, но она близка и неумолимо приближается.

Что было в моей жизни? Чему свидетелем я был?

Была большая война, но я ничего почти не помню.

Пятьдесят лет моей жизни была советская власть. Сначала я был ей бесконечно предан, потом ее возненавидел, и это очень сильное чувство сохраняется во мне в значительной мере. Как Чехов, выдавливал из себя раба[1].

Я до сих пор выдавливаю из себя советскость. И с сожалением замечаю, что насквозь пропитан ею. Все те же постановки проблем, те же системы оценок. Я с остервенением снова из себя эту мерзость выдавливаю, но к утру опять аж из ушей хлещет.

Что еще? «Русский с китайцем братья навек…»

Век оказался коротким.

Спорт, олимпиады, Пеле, шахматы, Фишер, Каспаров… Личного было достаточно много, но на мировом уровне…

Вот недавно праздновали 50 лет XX съезда партии. Что это? Когда я поступал в университет, хорошо подготовился к истории, знал все съезды в их официальной на тот момент версии, даты, проблемы, решения. Уже и тогда казалось, что иные из них проходные, отнюдь не такие уж исторические. И все же до этого XX съезды заметно отличались один от другого, было легко запомнить. Это потом настал — застой: пятичасовый доклад плохо произносящего слова вождя. Все о невиданных в буквальном смысле успехах во всех областях и направлениях и как нам во всем мире завидуют и подражают, как изумляются нашим невиданным достижениям.

Все — за! Аплодисменты.

Ужас!..

А я помню времена, когда энтузиазм еще только умирал, но еще не смердил. И вот все кончилось. С семнадцати лет я сладостно мечтал об этом, верил, что когда-нибудь да грянет, говорил своим сыновьям, что это будет, будет. Жаль только жить в эту пору прекрасную уж не придется ни мне, ни тебе. Ну, кто мог предвидеть появление Горбачева.

Так вот, XX съезд…

Нет, какой черт XX съезд, кто там помнит, чему посвящен, за что голосовали, чему хлопали, нет, — речь Хрущева на последнем заседании! Секретный, закрытый доклад. Что это? Для Хрущева? Для КПСС?

Для страны?

Для меня?

Сколько еще диссертаций об этом напишут и защитят, сколько статей, памфлетов, книг. Исчерпать тему невозможно. Но я и не берусь. Я только выскажу свое мнение по всем этим вопросам и вызову тем самым лавину презрения, негодования, омерзения в собственный адрес.

Я не люблю Хрущева. Почему я должен его любить? Я и говяжью печенку не люблю, надеюсь, что хоть по этому поводу мне разрешено иметь собственное мнение. Правда, печенку я не люблю, в смысле — практически не ем, а Хрущева не люблю, в смысле — ненавижу.

Никита Сергеевич сделал свою карьеру при Сталине, «сталинский жирный голубь», как рассказывали о нем в одном из анекдотов. Значит, трудоспособный, упорный, исполнительный, инициативный, цепкий, решительный, волевой — других Хозяин при себе не держал.

Образование не важно[2]. Не очень важен и ум, его можно заменить цепкостью, хваткой, а у Хрущева это было. Однако я думаю, что Н. С. вполне можно назвать умным. Не только хитрым, в этом ему никто не отказывает, но именно умным. Сметливым.

Ум у него ненаучный, нетеоретический, но для политика это даже плюс. Тут, пожалуй, Ленину минус.

Хуже, что этот ум непрозорливый, недальновидный, но и это не большая беда — если вокруг много профессионалов и эрудитов или сам не на пике власти, а только рядом с ней. А вот реальному главе, вождю прозорливость очень добавляет. Однако самое главное, что ум Никиты Сергеевича, как и у многих практиков, догматичен, запрограммирован, не готов воспринимать новое, и потому сам он в своей политической деятельности не бывает объективен, своей правдой, известной ему до опыта, подменяет этот опыт, собственно правду.

И вот, последнее: ум Хрущева эмоционален. Вообще-то это не только не плохо, это огромное преимущество. «Пусть будет добрым ум у нас, а сердце умным будет…» (Маршак) — и это во многих случаях верно. Но не для главы огромного государства, не для вождя кровожадной империи. Тут все-таки лучше иметь холодный ум, ясную голову. Будь он прозорливей и не столь вспыльчив, не случилось бы этого глупого эпизода со стучанием ботинками по высокой международной трибуне. Как-то он сам рассказывал, что на проводах его царственной особы на вокзале, где-то за рубежом, вполне дружественных, почти восторженных проводах, он заметил, как в конце толпы провожающих кто-то показал ему кулак. Тогда он не растерялся и покрутил в ответ пальцем у виска. Покрутил-то он тому, кто ему за чужими спинами кулаком грозился, а видели это тысячи людей, вполне дружественных. Они об этом кулакастом даже и не знали ничего. О чем они подумали, когда им всем Хрущ у виска пальцем идиотов показывал? Что можно сказать об императоре, поступающим подобно любому простолюдину из толпы?

Примеров сотни: про кукурузу, про совмещенные санузлы, где ванна в одной крохотной комнатке с туалетом, про кузькину мать, про Андрея Вознесенского, про скульптора Эрнста Неизвестного, есть и другие, не общеизвестные. В газетах как-то писали, как Хрущев учил интеллигентов вести себя при иностранцах. Приводил в пример сознательного рабочего. Ударника и новатора. К нему иностранный корреспондент подкатился с провокационным вопросом: сколько костюмов передовой рабочий может купить на свою месячную зарплату. И тут пролетарий продемонстрировал буржуазному прихвостню полную меру своей классовой бдительности. В пересказе Хрущева он сказал, с презрением глядя на писаку:

— Такой, как на мне, — один, а таких, как на тебе, — два.

О том, какой костюм был на сталеваре, можно судить по сохранившимся историческим фотографиям: Хрущев с Булганиным и Отто Гротеволь с Вальтером Ульбрихтом — взявшись за руки, вчетвером приветствуют восторженную толпу немцев. У руководителей ГДР руки задраны вверх, как по команде «хенде хох», но костюмчики висят вдоль тела, по-европейски, а у наших начальников пиджачки задраны колом, торчат на пузах, их благородные сталеварские лица загораживают. Во-вторых, времена были такие, что за любую иностранную тряпку, особенно если с лейблом… Цены такой не было. Иначе говоря, если бы до обмена дошло, то никак не устоял бы продукт фабрики «Большевичка» перед одной лишь наклейкой на рубашке американца. Но самое главное, что изумило и капиталистических читателей: квалифицированный американский рабочий такой костюм, как у передового пролетария, мог взять за малые деньги на барахолке, а для того чтобы купить действительно неплохой, ему понадобится два-три дня работы, никак не месяц. Так туповатый ответ сталевара по недомыслию вождя стал образцом.

Однако всего этого в совокупности вовсе недостаточно, чтобы Никиту Сергеевича не любить, в том смысле, что ненавидеть. Тем более что это он, именно он сделал то, за что я должен, прямо-таки обязан если не любить его, то крепко уважать. Это он нанес первый, и, как выяснилось, непоправимый, урон социальному монстру, создал щель в том, что до того казалось несокрушимым. Главная функция знаменитого «железного занавеса» состоит именно в недопустимости критики замкнутой монолитной системы. Там, с той стороны «занавеса», злобствуйте, критикуйте нас сколько угодно, мы ваши враждебные голоса не слышали, не слышим и на всякий случай глушим.

Отдельных людей в этом монолите мы и сами можем критиковать, и разоблачать, и уничтожать, чтобы не подрывали единства. Критика одиночек даже поощряется, а самокритика приветствуется. Самокритика стала той соломинкой, за которую цеплялись утопающие в подозрениях, ее, как спасительную солому, пытались заранее расстелить те, кто чувствовал за собой погоню. Помогало. Публично покаяться, разоружиться перед партией — спасало. Берешь на себе вину — значит, не опасен. Зато тот, кто в самых прекрасных словах, из самых добрых побуждений критиковал саму Систему, сразу и безоговорочно попадал под действие 58-й статьи как антисоветчик, как контрреволюционер.

Союз как некритикуемая целостность был и казался нерушимым, несмотря на поголовные чистки, аресты отдельных людей, их массовое истребление. Даже в некотором смысле благодаря им. Война, голод… Ничто не могло поколебать монолитности сатанинской ленинско-сталинской империи.

До секретного доклада Хрущева.

В этом докладе Хрущев показал, что недавно умерший бог — это вовсе не Бог, что страна — символ всего самого светлого в мире — это огромная тюрьма с одним бачком баланды на всех, с карцерами, расстрельными камерами.

Правы те, кто назвал Никиту Сергеевича первым диссидентом.

Он и породил диссидентство как явление, разъедающее монолит.

Он показал, куда бить, чтобы разбить.

Как же его за это не любить, не хвалить?

Как же не простить ему всего остального, кукурузы и самодурства, например?

Попробую объяснить или хотя бы ответить. Чувство. Разве его словами объяснишь? Нелегко представлять словами чувства, раскручивать непрерывность эмоций в дискретных словах… «у огня по частям снежинку разобрать» (Н. Матвеева).

Ну, во-первых, я, как и многие другие, убежден, что сделал это Хрущев не из высоких социальных соображений, а из низкого и подлого чувства мести. Я знаю это чувство! Оно гложет. У многих народов месть считается достаточным и достойным основанием для совершения ответного преступления. Да и я бы — слава Богу, у меня никто не спрашивает — в судах рассматривал чувство мести не как отягчающее, а именно как сильно смягчающее обстоятельство. Но делать большие, огромные, всемирного масштаба поступки, исходя из чувства мести, глава державы просто не имеет права.

Во-вторых, тут сказалась именно хрущевская недальновидность. Породивший диссидентство человек сам вовсе не был диссидентом, более того, был врагом диссидентства. Никита Сергеевич был как раз из тех, кто не ведает, что творит. Он был до конца коммунистом, не знал, но глубоко и искренне верил в марксизм. Он-то хотел, во всяком случае говорил, что хотел очистить коммунизм, возвысить его и укрепить.

Этого уже достаточно для суммарного неуважения его, но еще недостаточно для ненависти.

В своем докладе Хрущев в самых гнусных, позорных словах сказал о моем отце, о единственном моем папе. Я не Павлик Морозов. Враг моего отца — мой враг. Если бы имя моего отца не было названо в докладе, его все равно приводили бы во многих списках бериевских палачей. А теперь, после доклада, клянут как главного, чуть ли не единственного, наиболее кровавого палача, заплечных дел мастера, как изувера, прирожденного садиста.

Ну, можно ли это простить?

Я пытался.

Вот полная цитата из доклада Хрущева на XX съезде КПСС о моем отце:

Недавно, всего за несколько дней до настоящего съезда, мы вызвали на заседание Президиума ЦК и допросили следователя Родоса, который в свое время вел следствие и допрашивал Косиора, Чубаря и Косарева. Это — никчемный человек, с куриным кругозором, в моральном отношении буквально выродок. И вот такой человек определял судьбу известных деятелей партии, определял и политику в этих вопросах, потому что, доказывая их «преступность», он тем самым давал материал для крупных политических выводов. Спрашивается, разве мог такой человек сам, своим разумом повести следствие так, чтобы доказать виновность таких людей, как Косиор и другие. Нет, он не мог много сделать без соответствующих указаний. На заседании Президиума ЦК он нам так заявил: «Мне сказали, что Косиор и Чубарь являются врагами народа, поэтому я, как следователь, должен был вытащить из них признание, что они враги». (Шум возмущения в зале.)

Этого он мог добиться только путем длительных истязаний, что он и делал, получая подробный инструктаж от Берия. Следует сказать, что на заседании Президиума ЦК Родос цинично заявил: «Я считал, что выполняю поручение партии». Вот как выполнялось на практике указание Сталина о применении к заключенным методов физического воздействия.

Легко ли мне это писать? Попробуйте представить, что вместо имени моего отца в этом тексте стоит имя вашего… Нет, нет, я понимаю, что даже сама постановка такого вопроса говорит о моем моральном уродстве, что даже в порядке мысленного эксперимента говорить так нелепо, прямо запрещено, преступно, что ваши отцы…

Ни в коем смысле не трогаю, даже мысленно, ваших всемерно уважаемых отцов.

Но допустим, вам предложили роль, сыграть роль, и для того чтобы вжиться в нее, вы просто обязаны представить себе… Ну, напрягитесь! Представили?

Теперь посмотрите на себя в зеркало.

Вот я так и живу всю жизнь, с омерзением вглядываясь в зеркало собственной души. Отыскивая параллели, сходство… От этого эксперимента душа у меня как бы выгорела (даже стихотворение у меня есть такое: «Нет у меня души»).

В детстве я запоминал стихи после одного прочтения. А эту фразу из доклада Хрущева я читал двести раз — не могу запомнить. Что-то о куриных мозгах и весь этот непересказуемый ужас о моем отце.

Бред. Злобная чушь.

Не лезет, не умещается в голове.

Надо как-то ответить… Нет ни слов, ни мыслей. Если бы он был жив…

Но его уже расстреляли… Никакие оправдания, ни даже объяснения или хотя бы уточнения ни к чему. Все кончено.

Суд свершился, справедливость восторжествовала.

В книге В. Г. Финка «Иностранный легион» я вычитал слово «ка-фар» — обозначение жуткой, неутолимой тоски солдат этого легиона, гимн беспомощности лишенных родины людей. Мой отец — мой пожизненный кафар. Я ничего не могу изменить, исправить, вернуть и ежедневно терплю крах, интеллектуальное банкротство.

Если бы я с такой же интенсивностью, как об отце, думал над какой-нибудь научной проблемой, я бы уже доказал теорему Ферма. Или опроверг бы ее. Или выдал бы окончательное решение семантической проблемы смысла, чем на самом деле занимался.

За несколько десятков лет чего только я не передумал…

Десятки раз я сам безжалостно приговаривал своего отца к расстрелу, сам вел его на расстрел, мысленно взводил и нажимал курок, и пуля раскаяния пробивала мою собственную голову…

Иногда, если никого из близких долго не было рядом, я доводил себя этими мазохистическими упражнениями до слез, до рыданий, до обморока. Я старый человек, в этом нелегко, стыдно сознаваться, но что стоит этот стыд рядом с тем, большим, стыдом за родного отца.

Сотни раз я выстраивал защиту отца, подбирал оправдания, исступленно искал и находил, находил ложь и огрехи в речи Хрущева, в нем самом, в КПСС, в бериевском управлении карательным органом, в правомерности существования и деятельности самого этого органа, в политике Сталина, в ленинской революции, в марксистской идеологии, в устройстве государства.

Даже в Божьем промысле.

Дело это какое-то обреченное, не только из-за очевидности вины отца, но в не меньшей степени из-за того, что все! Назад не вернешь, жизнь не переиграешь. Отец расстрелян, могила его неизвестна.

Всего не повторишь, никого не убедишь, прощения не вымолишь, но кое о чем хочется рассказать, хочется поделиться, да никто в долю не войдет.

Начну сразу с серьезного. Ну не было бы моего отца. Вообще бы не было, не родился бы или не попал бы, не пошел бы в чекисты, а стал бы, как и положено еврею, мужским портным, как его отец, мой дедушка… Что же тогда? Остались бы эти Чубарь, Косиор и Косарев в живых? Не были бы даже арестованы? Чепуха!

Да не он, не мой отец на них дело заводил, ордера на их арест подписывал. Он только подручный. Исполнитель. Главный убийца не он, не отец! Не было бы его, все равно и этих, и всех остальных замученных моим отцом точно так же и в те же сроки арестовали бы, били, пытали, ломали бы, вымогая признания, судили бы и расстреляли! Их жизни, их кровь не моему отцу были нужны — проклятой революции.

В книге «Люди, годы, жизнь» Эренбург упоминает пьесу Юрия Олеши «Список благодеяний» и пишет, что героиня вела два списка: в один заносила то, что называла «преступлениями» революции, в другой — ее «благодеяния». И дальше:

О первом списке в последние годы немало говорили, только преступления никак нельзя приписывать революции, они совершались наперекор ее природе. Что касается «благодеяний», то они действительно связаны с ее природой.

Какая позорная наивность, изумляющая глупость взрослого многоумного человека. Французская революция пролила реки невинной, ненужной крови, беременным женщинам вспарывали животы и топили, отрубили голову одному из самых замечательных ученых, гордости Франции, — мороз по коже. Поотрубали головы Дантону и Робеспьеру — зачинателям и самым кровоненасытным и деятельным участникам революции. Их не жалко.

Великая Октябрьская революция обилием крови и жертв намного перехлестнула французскую. Но если даже не обращаться к истории, страницы которой наконец открыты, а просто подумать, представить себе…

Любая революция.

Это социальный переворот, когда насильственным путем к власти приходят те, кто ее не имел, властвовать не учился и не умеет. Первое, что он делает, — это изобретает ту или иную гильотину и мстит, мстит, мстит. Рубит, сечет и отсекает головы тем, кто правил, кто был рядом, кто ел с ними за одним столом, кто только подносил, кто на музыке играл. Без пощады.

Социальная революция — это всегда кровь, обязательно кровь, много крови, всех подряд, никого не жалко.

«Преступления никак нельзя приписывать революции, они совершались наперекор ее природе». Жалкая, трусливая, льстивая ложь!

Преступления, кровавые преступления, — это и есть подлинная природа революции. Любая революция питается, пожирая своих жертв, набирается энергии, выпивая их кровь. Это и есть ее природа. У Эренбурга так много сильно написанных страниц о злобных, бессмысленных кровавых ужасах революции — и дегенератский вывод: «наперекор ее природе». Прочитайте «Окаянные дни» Бунина. Почитайте Короленко, любого очевидца, чтобы увидеть и убедиться, какова реальная природа революций.

Тут я просто вынужден хотя бы вкратце обрисовать, как я вижу страну, любую страну, в которой произошла социальная революция. К власти пришли люди из подполья, из подземелья, люди, которых никто не выбирал, которых никто не знает, ни в какой форме на это не уполномочил. Эти люди (пропускаю злобный эпитет) — революционеры, у которых хватает наглости говорить и поступать, казнить и миловать от имени народа. Этого народа они не знают, не любят, да и не жалеют.

Зато у них есть идея! Дело теоретиков и историков — оценивать жизненность, разумность этой идеи. Для меня куда более важно сказать, что для пришедших к власти и не умеющих властвовать идея эта несопоставимо важнее человека. Любого человека. Всех в совокупности людей!

Когда век братства с китайцами уже давно прошел, но чувство пустоты у локтя еще зудело, в наших газетах постоянно приводили людоедские цитаты из китайской партийной прессы. Были и цитаты самого Мао. Он писал, что не боится грядущей мировой войны, пусть в ней погибнет половина человечества, зато оставшиеся, обгорелые, увечные, мутированные, изуродованные инвалиды будут жить при коммунизме.

Под этим подпишется любой революционер.

Предпочтение идеи живому человеку прямо противоположно мысли Достоевского, который не желал принимать рай, а честное слово: рай — это куда как лучше, чем коммунизм, построенный на крови хоть одного ребенка.

Что же делает революционер, придя к власти? Экономика? Культура? Не смешите, при этих словах настоящий революционер хватается за пистолет. За большой пистолет, общегосударственного масштаба, а в замысле и мирового. Я назвал бы этот пистолет мясорубкой, но, чтобы не случилось разночтений, остановлюсь на слове «человекорубка».

Истории известны различные варианты этого орудия, приспособления для уничтожения людей: расстрельные камеры, гильотины, виселицы, душегубки. Важно, чтобы человекорубка заработала с первого дня, она, как колокола в опере Глинки, должна триумфально завершить удачную авантюру и впредь работать бесперебойно. Ежедневно. С выходными по воскресеньям.

Первая задача революционеров: сломать хребет сопротивлению.

Делать-то мы пока ничего не умеем, учимся только, но не вздумайте мешать.

Я вовсе не симпатизирую Сальвадору Альенде и никому, кто пытается построить социализм, но он был первым и, слава Богу, единственным из социокоммунистов, кто пришел к власти парламентским путем. Он начал с национализации — глупая затея, бесхозное не работает, но, если он хотел удержать власть, надо было начинать с другого — обычного для революционеров — конца. Ему надо было сменить руководство во всех силовых структурах, а укрепившись, всенародно, публично казнить отстраненных, обвинив их в чем угодно, хоть в гомосексуализме, — некому уже проверять.

Вот после этого можно было начинать национализировать.

Глупая идея — я уже говорил, да некому возражать. А он попытался возводить социализм тогда, когда еще были те, кто мог возразить. И уже самому Альенде пришлось браться за автомат. Уж тут он кусал себе локти, что не сделал этого с самого начала.

И это мешало ему стрелять.

Начало какого-то блатного повествования потрясало: вены резать только в первый раз страшно. Так же и с гильотиной. Постепенно появляется вкус, брезгливость отступает. Люди разбредаются по местам и должностям строить светлое будущее, соответствующее не проверенной на собаках идее. Пашут, сеют, пишут, режут, рисуют, летают, торгуют на фоне непрерывно действующей человекорубки.

По плану ответственные люди подпихивают в нее новые жертвы, не скажу, что обязательно невинные. Человекорубка с таким же удовольствием пожирает и тех, кто на ней работал. Вспомните Дантона и особенно Робеспьера, да и наших: Ягоду, Ежова, Берию, моего папу. Выскажу гипотезу, что Дзержинский был болезненным человеком, успел умереть раньше, чем его смолотила машина, не посмотрела бы, что он «железный».

Кровь, человеческое мясо жертв, даже и слезы их жен и детей — это энергетическая подпитка беспощадной машины, ее смазочные масла.

Кстати, и сам Хрущев в приведенной цитате отчетливо говорит, что отец мой был только винтиком самой мощной в истории человечества человекорубки. К моему горю, не просто винтиком, а тем самым рубящим, разрубающим винтом.

Ах, как было бы пасторально хорошо, если бы мой отец, мой любимый папочка, жил бы в местечке на юге Украины, говорил бы на идише и шил бы мужские костюмы в мастерской своего отца, моего дедушки. Еще лучше, если бы он со своими двоюродными братьями уехал бы в Америку.

Я бы тогда не родился.

И слава бы Богу, чем так родиться.

Наверное, многие читают эту книгу с непреодолимой брезгливостью. Каждая фраза им противна до рвоты, каждое слово, даже буквы.

— Надо бы этого гаденыша вместе с его изувером отцом в одном корыте утопить… Ничего, не обижаюсь. Зла таким читателям не желаю. Я за эти годы столько понадумал, всех готов понять и простить, никого не виню.

Но, может быть, есть и такие, которые пытаются понять, проникнуться. Они, может быть, поймут меня. Я и не пытаюсь на кого-то иного переложить вину моего отца. Но иногда думаю, не обо всех жертвах моего отца можно так сказать, но иные, особенно достигшие больших партийных высот, сами ведь, небось, были палачами. Не в папином, конечно, смысле. Не сами, своими руками, но, восходя по карьерной лестнице, кое-кого подтолкнули, только локотком подвинули, при компетентных людях в нехорошем списке упомянули, старый юношеский еще грешок не вовремя припомнили, листочек расстрельный подписали…

Не говорю, вот и им, как и моему отцу, аукнулось-откликнулось, просто мысленный пример проверяю: как машина кровавая работала.

Видели, как кофемолка кофе мелет? Посередине вращается винт, а по краям уже намолотое в островершинный круговой холмик собирается, а при следующем, невидимом глазу, обороте вершинки этих безопасных горочек обламываются и опять под в пыль растирающий винт попадают.

Только куда кофемолке до человекогубилки.

У меня ведь вот какая мысль. Почему из тысяч к тому времени арестованных Хрущев именно на моем отце остановился? Проще всего, конечно, сказать: случайность. Может быть. Может быть, совпадение, как выигрыш в лотерее.

Кому мой билетик?

Я и вправду в жизни выигрываю, только когда разыгрываются болячки, беды да несчастья. Может быть, отец мой был первым в списке предложенных? Хотя он на «Р», а там и на «А» с десяток. Самое высокое звание? Так он уже к тому времени давно как не работал, а еще до того был в Крым понижен. Вот хоть Шварцмана взять, его постоянного коллегу, до момента ареста работал, был на виду.

Вот как я себе это представляю. В том числе и лично, персонально Хрущева, Никиту Сергеевича. Ему, в момент написания секретного доклада, пришла в голову мысль поговорить с одним из палачей, именно из тех, кто своими руками… Очень будет убедительно (особенно для детей этого палача). Но кого? Кого навечно в грязь истории втоптать? На ком остановиться? Еще же были живы следователи, которые вели дела Зиновьева, Каменева, Рыкова, Бухарина… Можно было любого из них пригласить. Не подошли.

И тут…

Тут у меня два варианта.

В одном Никита Сергеевич вспомнил какого-то своего друга, честного, чистого партийца, несправедливо осужденного, уничтоженного, пока он сам не смог, не успел вступиться, за себя испугался.

И предпочтительный для меня вариант: вспомнил Хрущев фигуру, которую, пока на Украине работал сам, сдал, своими руками подписал донос, в человекорубку сунул, и вот он теперь, сидя на троне, захотел своими глазами поглядеть на того, кто в буквальном смысле своими руками этого человека со свету сжил. Захотел уточнить, как это было. Таким палачом и оказался мой отец.

Так что вышло это, по-моему, не случайно, а сугубо преднамеренно.

Самое страшное уже я написал. И наплакался, нарыдался, и клятв себе понадавал больше не писать. Теперь самое личное, почти интимное. Не стану больше волосы рвать. Допишу, за все отвечу.

Нравственные характеристики. Я их напомню.

«Это — никчемный человек, с куриным кругозором, в моральном отношении буквально выродок».

И дальше:

«И вот такой человек определял судьбу известных деятелей партии, определял и политику в этих вопросах».

Тут, правда, Хрущев сам себе возражает:

«Нет, он не мог много сделать без соответствующих указаний».

И дальше:

«На заседании Президиума ЦК он нам так заявил:

„Мне сказали, что Косиор и Чубарь являются врагами народа, поэтому я, как следователь, должен был вытащить из них признание, что они враги".

(Шум возмущения в зале)».

Тут все в ролях расписано, нечего добавлять, незачем комментировать. Кто-то отдал распоряжение, другой этих людей в губилку сунул.

Кто виноват, что погибли? Конечно, тот винт, кто их на части рубил.

Чему возмутились участники пленума? Небось, кое-кто еще жив. Они-то думали, что у отца частный промысел такой был и звание полковника он сам себе на плечи налепил.

Вернемся к характеристикам ума и нравственности. Сначала несколько примеров для разгона.

Из газет. По запросу суда предприятие дает своему сотруднику прекрасную характеристику с упоминанием Доски почета, благодарностей и грамот. А он — убийца… Все доказательства. Куда эти грамоты девать? По протесту прокуратуры через несколько дней за подписью тех же лиц поступает новая, переосмысленная характеристика. В ней набраны совсем иные, но тоже достоверные факты: был прогул, учеников маловато, несколько раз менял участки работы, а десять лет назад даже угодил в медвытрезвитель… Каков же на самом деле этот человек? Все факты имели место. Но каким из них следует отдать предпочтение во всех последующих умозаключениях? В характеристике об одном и том же можно сказать как минимум двояко. Как в юмористической миниатюре «Характеристика»:

Из главка потребовали характеристику на Осла. Медведь подумал и написал: «Тугодум и упрямец».

— Не делай глупостей, — сказала Лиса. — Разве ты не знаешь, что его переводят с повышением?!

— А что же я должен о нем написать? — обиделся Медведь.

— То же самое, но другими словами, — объяснила Лиса и тут же написала:

«Не принимает опрометчивых решений. Настойчив в достижении цели».

Однако это юмор, шутка. Нам не до шуток. А. А. Жданов на всю страну обозвал М. М. Зощенко «пошляком, пасквилянтом, бессовестным литературным хулиганом», а А. А. Ахматову — «взбесившейся барынькой, мечущейся между будуаром и молельней», и сотни литературных ассенизаторов с удовольствием повторяли и множили эти позорные клички и придумывали новые, не менее изощренные.

Так что соответствует реальности? Еще пример, поближе к нашей тематике. Сейчас в статьях о Николае Ивановиче Бухарине пишут в основном одобрительно, тепло. Ну, то есть, конечно… К тому же мягок, податлив, путаник… Но в общих словах, человек хороший.

Расстрелять его?

Да разве таких убивают?

Однако на процессе Бухарина прокурор Вышинский называл обвиняемого «проклятой помесью лисицы со свиньей», в другом месте — «Василий Шуйский, он же Иуда Искариот».

Хамская власть! Нельзя безоговорочно доверять характеристикам, особенно если они даны коммунистами. Дорвавшимися до власти. Озлобленными.

Кто писал? Для чего? В каких отношениях состоял?

К тому же сам Хрущев — человек эмоциональный, за свои слова не отвечает.

Да ему и не перед кем было.

«Никчемный человек»? В тридцать пять лет — полковник, восемь государственных орденов, лично и за руку знаком с Берией, человеком опытным, многоумным и хитрым, кто никчемных близко не подпускал. Доклады отца одобрял сам Сталин… Работа — самая паскудная, презираемая из всех, которые я знаю, лучше дерьмо в бочку черпаком набирать, но «никчемный» — эмоциональный перехлест.

Любимый мой метод: мысленный эксперимент. Проверить собственным умом.

Вот арестован высочайший чин. Никогда еще не арестовывали столь большого сановника. Все верховные его лично хорошо и долго знают, с ним дружбу водили и водят до сих… Кому дело поручим? А давайте никчемному дело доверим.

Вы бы тоже так решили?

А не потребовали бы сыскать самого умного, достойного, сообразительного?

А потом второй такого же разряда сановник арестован. Затем третий. И всех — к тому же никчемному. И хотя палачей-следователей тьмы и тьмы, едва ли не самые главные, чуть ли не самые советские, самые почти чистые, самые умные поступают к одному и тому же. Что так?

Тому единственному из тысячи токарей завода, кому только и можно доверить вытачивание самых дорогих, ценных деталей, подходит разве кличка «никчемный»?

Никчемный?

Или он единственный в огромном штате адских исполнителей, кто им, этим жителям рая, нисколько в уме не проигрывает?

Прошу не путать: дело страшное, мерзкое, гнусное — никаких сомнений. Исполнитель — никчемный? Лживый, эмоциональный перехлест.

И еще. Сто раз встречал людей, которые знали примеры непрофессионализма Хрущева, его гнусной, беспардонной лживости. Им не надо ни у кого справляться, если речь идет о том, что они знают: «врет как всегда кукурузник». Но вот этот всем известный безответственный враль о моем отце сказал…

Ну да, тут-то, как всегда, — одну только чистую партийную правду.

«В моральном отношении буквально выродок…» Мне нечего возразить. Крепкая советская семья, трое детей, у всех высшее образование, двое закончили самый престижный в стране Московский университет.

Хотя что-то в этом есть. Было.

Мне было лет десять, когда я рылся в том, где мне было запрещено рыться, и нашел бумагу, черновик… Почерком отца там было написано, что (не помню когда, задолго до моего рождения) над ним и его друзьями, фамилии были названы, состоялся товарищеский суд, в результате которого он был с выговором оправдан.

В чем было дело, я, по правде сказать, не вполне осознал. Сказал бы. Теперь уж все равно. Мал был. Плохо помнится, но, вроде, в очень обтекаемых и малопонятных мне выражениях речь шла, как бы я сейчас сказал, о коллективной оргии. Сейчас такие кутежи с переходом в вакханалию пропагандируются и рекламируются, но в те пуританские времена, да еще в изложении Хрущева…

Коммунист, полковник, чекист… куда же дальше, конечно — выродок.

«Человек с куриным кругозором…» Не знаю, что за образование было у отца. Четыре класса, едва ли больше, кому-то он сказал о себе: «Я — неуч».

А у самого Хрущева какое? Про него тоже никак не скажешь, что «уч».

А у Сталина?

Многознание уму не научает, говорили древние. Согласен.

Отец много читал, часто ходил в театры, не пропускал премьер в Большом театре, им сфальсифицированные протоколы допросов Берия называл художественной литературой…

Другое дело то, что он по службе делал, — спору нет, кромешная жуть, добавлять ничего не надо.

В их большой семье вообще с кругозором было все в порядке. Я уж не говорю о двоюродных, которые были так умны и прозорливы, что сразу после революции умотали в Америку и стали благополучными миллионерами.

Лев — старший брат отца, закончил войну в звании старшего лейтенанта и был почти до своей смерти уважаемым фармацевтом в аптеке для животных большого областного центра.

Средний брат, Яков, был ведущим артистом Ростовского театра музыкальной комедии, пока не переехал в Москву, где сыграл вторые роли в фильмах «Улица полна неожиданностей», «Шофер поневоле» и еще в полудюжине невзрачных советских комедий. Его имя есть в энциклопедиях кино.

Многого достиг их младший брат Иосиф. Тоже без высшего образования, и даже, кажется, так до конца не вступивший в партию, он был крупным строителем, начальником, возглавлял стройки неординарных объектов в Москве. Высотные здания Нового Арбата — вставные челюсти Москвы (цитата), гостиница «Россия», переобли-цовки Мавзолея. Иностранные подрядчики называли его Министром строительства Москвы. Аргумент: «все это архитектурное безобразие только портило вид нашей прекрасной столицы, все это надо безжалостно снести» — не к нему. Решение принимали маразматики поглавней, ему доверили воплотить в жизнь.

Точно, как и его брату, моему отцу.

Уже здесь, в Америке, ко мне как-то подошел пожилой еврей и тихонько, шепотом, по секрету спросил:

— Вы, случайно, не брат ли московского Родоса, Иосифа Вениаминовича?

— Нет, не брат, другое поколение. Племянник.

— А-а-а-а! Я был начальником строительного управления в Москве. Иногда его подрядчиком. А ваш дядя был в Москве б-о-о-о-оль-шим человеком!

Был. В Торонто, куда он переехал с семьей, скрываясь от проклятой фамилии, как и я, его задавил какой-то канадский ротозей. Случайность.

В одной из разоблачительных статей об отце в самом презрительном тоне было написано, что он издал брошюру для служебного пользования о методах допроса не в кабинете следователя, а у подследственного «в гостях», в доверительной атмосфере в камере.

Многие ли из тех, у кого кругозор куриный, смогут написать брошюру?

Но, пожалуй, самое забавное в вопросе о курином кругозоре я сейчас поведаю.

Моя мама несколько раз говорила мне, что (sic!!) отец написал пьесу! И эта пьеса шла во МХАТе!!! Вместе с Меркуловым, тем самым, которого расстреляли в одном списке с Берией. Ну, можно ли придумать что-нибудь более невероятное?

И вот. Попадается мне статья. Большая, персональная. О не реабилитированном пока Меркулове. И неизвестно, будет ли. Но статья с претензией на объективность. И он сам как бы пообразованней подельников, и крови на нем на несколько литров поменьше, что определяется по звездам на погонах. И самое главное, у меня аж уши зашевелились, — о том, что он пьесу написал о доблестных чекистах, и она была поставлена и без успеха шла во МХАТе.

Дерьмо пьеса. Если бы не пост автора, не видать бы ей сцены. Выдержала всего несколько постановок и была снята. И в самом конце довольно сдержанной по тону статьи автор сказал, что работники Музея МХАТа под большим секретом сказали ему, что на самом деле пьесу эту написал другой человек, но фамилию не назвали. Спросите у меня, я знаю фамилию!

Еще один малозначительный вопрос. Зачем Никите Сергеевичу понадобились эти жуткие уничижительные характеристики уже приготовленного к смерти человека?

Тут у меня есть гипотеза. Мне кажется, это особенность русской или, лучше сказать, российской ментальности. Возможно, я плохо осведомлен, но что-то я не встречал такого ни у немцев, ни у американцев. Особенность эта состоит в максимальном, почти маниакальном, отождествлении человека с его социальной функцией, с тем делом, которое он выполняет по жизни. Согласно этой традиции, хорошие люди всегда высокие, стройные, широкоплечие, с ослепительной улыбкой (в этом смысле они похожи друг на друга, смотрите плакаты советских времен), а капиталисты толстые, чуть не лопаются, с тонкими, кривыми ножками. Наши бойцы спортивные и умелые, дружественные и остроумные, веселые и добрые, а немцы — нескладные, худые, недотепы с идиотской улыбкой на тонких губах. Гитлер — псих бесноватый, Сталин — необразованный параноик.

Ну, он параноик необразованный — тебе от этого полегчало?

Радостно тебе, патриоту, стало, что страной, в том числе и во время мировой войны, а в сумме девятнадцать тяжелых лет безраздельно правил психически нездоровый человек? Разве паранойя вождя хоть как-нибудь объясняет, что случилось в стране? Индустриализацию? Коллективизацию? Красный террор?

Куда санитары смотрели? Куда Ленин смотрел, когда симпатичного грузина увидел? Все эти молотовы, Кировы, Хрущевы, ордженикид-зе, берии, кагановичи и Микояны? Почему самые умные люди мира при встрече со Сталиным приходили в почти мистический восторг?

Потому что параноик!

Какой-то газетный щелкопер, как только разрешили, написал про Молотова, он еще жив был, что тот тупица, ничего в жизни не понимающий человек.

Ты, мелкая газетная шавка! Да я Молотова ненавижу куда как похлеще тебя, но он же в жизни встречался и беседовал с десятками, а то и сотнями царей-королей и премьер-министров, включая Ленина и Сталина. Многих писателей и ученых из самых заслуженных и гениальных. И ни один его тупицей не назвал.

Как же ты, шакал Табаки, посмел?

— А мне разрешили, доверили, тяв-тяв…

По этой черте менталитета поэты — это разлохмаченные, небрежно одетые люди, живущие если не в облаках, то под мостом, и любовь-то у них, и еда-то у них, и планы-то у них, и про умножение они ничего не знают, не понимают и понять не могут.

Каким может быть палач? Да никаким другим, как только у Хрущева сказано, а то люди не поверят, ни семьи у него, мерзкого, нет, кто за такого пойдет? А дома он собак и кошек для тренировки мучит. Дерьмо ест, мочой припивает.

Русских всегда удивляло, что эсэсовцы собак любили и гладили, а Гитлер так вообще с ребенком на руках и целует.

Не тронь девочку, припадочный, тебе положено быть с окровавленным топором в руках, как тебя Кукрыникса в четыре руки с натуры нарисовал.

Да вот хоть меня возьмите. Разве не я написал о самом Хрущеве: «Ну не дурак ли он, скотина тупая?» Скотина тупая, это, положим, правильно, но я же сам признал, что нет, не дурак.

Зачем же ругаться зря?

И все-таки, кажется мне, была у Никиты Сергеевича причина так беззастенчиво презрительно говорить о моем отце. Никаких документов и доказательств. Метод обычный для меня: настойчиво пытаюсь представить себя на месте…

На не своем месте. Чаще всего именно на месте моего отца.

Его арестовали в конце 53 года, а на заседание Политбюро вызвали «недавно» — в начале 56 или в конце 55. В промежутке полтора года постоянных допросов с применением пыток, дозволенных КПСС (я знаю это определенно, не скажу, из какого источника. Более того, подозреваю, что с ним делали подряд все то, что он сам делал с другими, то есть оплатили по счету). Так что от вживания в его образ у меня и ребра болели, и синяки на теле проступали.

За эти полтора года отец морально опустился и не только похудел, опал, постарел, погрузился в отчаяние и безнадежность. Начал молиться Богу, в которого никогда не верил, но Тот молчал. И тут…

Вызывают! В Кремль! Штаны не держатся, а пояс не положен, рубашка тюремная замызганная, а он так любил хорошо одеваться, вид загнанный…

Вот вводят его такого, больного, дряхлого, уже на полпути к сумасшествию (многие из его коллег на этих допросах с ума посходили), почти утратившего человеческий облик, во всяком случае гордость, пред светлые очи верховного самодура.

Тут в его слабеющем мозгу замелькала, забилась мысль, что, может, еще не поздно, можно еще спастись или хотя бы семью спасти (он, этот моральный выродок, очень свою семью любил и доподлинно знал, как поступают с семьями «врагов народа»). Кремлевские стены непрозрачны для моего мысленного взора.

Может быть, он, в свои пятьдесят один год, обвислым, замученным стариком встал в гордую позу и бестрепетно отвечал, как положено: палач палачу.

Не знаю. Не думаю. Едва ли.

Скорее, он упал на колени и стал, захлебываясь в словах, просить-умолять их оставить его в живых, дать искупить или хоть семью не губить — предстал перед ними в виде ничтожества.

Ничего, я его и таким принимаю и люблю.

Рой Медведев в работе «Конец коммунизма» пишет: «После своего отстранения от власти, находясь в изоляции на собственной даче, Хрущев писал: „Мои руки в крови. Я делал все, что делали другие". А встречаясь на своей даче в Петрово-Дальнем с драматургом Михаилом Шатровым, он говорил: „У меня руки по локоть в крови. Я делал все, что делали другие"». Степень окровавленности рук Никиты Сергеевича меня не интересует, я и не сомневался, но вот это «делал, как другие, как все, как любой…»

Тут брезгливый поморщится:

— Ну, вообще, гаденыш, договорился, его по горло в крови отец тоже, получается, не виноват.

Нет, почему же. Очень даже виноват. Не отмоешься. Вот газеты писали о нем:

«Палач по призванию».

Ну да! По призванию комсомола. Он был комсомольцем-активистом, идейным борцом за светлое будущее всего человечества, когда партия потребовала новых героев в свой самый передовой боевой отряд, в чекисты. И он откликнулся, пошел. Как и десятки тысяч других, кто же тогда знал, догадывался, к какому станку их приставят, какой инструмент в руки дадут. Уже внутри человекорезки он, как исполнительный, старательный еврей, многих обогнал, достиг высот, в смысле свалился в самую грязь, в кровь.

Мы еще не уехали, когда на экранах телевизоров пошел новый забойный сериал. Кажется, «Рожденная революцией» (бегом бегите от всего того, что революция родила. Эта машина Сатаны ничего путного родить не может). О становлении какой-то силовой структуры в победившей стране дурных Советов.

Молодые герои, второй слева на коллективном фото — это и есть мой отец, орлы! Они один за другим совершают подвиги: на самом деле бесчинствуют, нагло и противозаконно обдирают людей, экспроприируют экспроприированное, иными словами — грабят! Да что там, без суда расстреливают врачей и инженеров, хамская власть, дорвался-таки пролетариат до диктатуры, дайте в крови руки помыть. Чтобы было как раз по локти.

Все это будет историей осуждено. Это фильм о прошлом, и уже известно, чем дело кончится, на чем сердце успокоится. Все уже прошло. Все разоблачено, виновные расстреляны, мертвые реабилитированы. Все все знают, им на уроках истории в школе рассказывали.

Но зрители за них! За этих молодых, озорных мерзавцев, крутых братков, как их теперь называют, которым их бесчинства не только разрешены, но вменены в обязанность. Это они своими чистыми руками, горячими сердцами, прозрачными мозгами создавали крепкий фундамент самой страшной в истории человекогубки. (Нет, это во мне патриотизм не вовремя взыграл. В Камбодже было еще похлеще на душу растерзанного населения.)

Глухи люди, слепы зрители, ничего не понимают, в единую цепь связать не могут. Вот этого положительного героя, который дорастет до звания генерала, арестуют и после пыток расстреляют, назвав палачом и изувером. А его сын на митинге будет орать громче всех:

— Я требую, чтобы моего отца — врага народа — расстреляли публично. Дайте мне револьвер, я лично хочу его расстрелять.

Отстрели себе яйца, подонок.

Смотрят с неослабевающим интересом. С тридцать пятого — тридцать седьмого года начиная, эти орелики будут одни других в челове-корубке перемалывать, со свету сживать, из памяти изводить.

Мой папа долго еще наверху, на плаву держался, но настала пора, и его кровавый молох поглотил, могилки не оставил.

У меня вопрос: как же миллионам людей удается одновременно так искренно и глубоко любить все молодое поколение кровавых государственных опричников и так яростно ненавидеть и презирать одного из них, одного из лучших?

О великая сила искусства!

Мой отец персонально виновен в том, что не захотел мужские брюки кроить, захотелось мир переустраивать, с Господом Богом соревноваться.

Виновен в том, что в бесовский комсомол записался (в этом и я грешен. После исключения опять туда попросился), в сатанинскую команду «моральных выродков» — чекистов не побрезговал пойти.

В том, что старался в бесовской камарильи лучше других быть, стал изувером.

Мой отец виноват в том, что, раз поняв, где он и с кем, не сумел выйти, а не сумев выйти, не застрелился.

Виновен в том, что сам себя не расстрелял.

Да! Я жалею, что мой любимый отец не застрелился.

Его старший брат Лев, самый добрый из них, говорил мне, что отец делился с ним, сетовал на судьбу, на кровавый долг, каялся, раскрыл секрет, что часто думает застрелиться. Жену жалко, семью, детей маленьких — ну да, а как же, моральный выродок.

Лев был мужик простоватый, не горазд на выдумки, но я ему не поверил. Хотел бы поверить, мечтал бы, но слишком много и тяжко я обо всем этом думал-переживал.

Но мне о том же Неля, моя старшая сестра, тоже единожды сказала. Мы с ней, любимой дочкой отца (она и умерла в тяжких мучениях ровно в его же возрасте, в пятьдесят один год), всего пару раз, и то коротко, о нем поговорили. А она больше моего знала. Он с ней часто разговаривал, что-то о себе рассказывал. И вот она мне сказала, что однажды отец признался, что жизнь ему такая не мила и, если бы не она, не семья, не мама, застрелился бы.

Ох! Пожалел бы нас, семью свою, жену свою, лучше бы застрелился.

Легко ли мне, сыну, так об отце своем говорить?

Вернемся от этой кошмарной жути к нормальному противоположению полов. Не сразу мне стало и здесь плохо. Сначала, еще в полусредних классах, нет, лучше сказать, пока я до восьмого класса учился в мужской школе, все это можно было в одиночку перетерпеть и перемечтать, но потом…

Ну да. С приходом девочек моя позиция в классе резко изменилась. Все учились, все знают, что в каждом классе есть свой записной отличник-толстяк, свой очкарик, свой клоун. Если даже нарочно ради эксперимента согнать в один класс только серьезных детей, кого-нибудь обязательно вытеснят в классные клоуны. Из одних отличников — кто-нибудь станет отличником… Какая-то роль была и у меня. Я был лучшим математиком в классе, да, пожалуй, и в школе, входил в сборную школы по шахматам и несколько раз удачно за нее выступал. Был постоянным членом редколлегии стенной газеты, имел разные комсомольские посты. Если бы к тому времени был КВН, я бы стал одним из его лидеров, а без этого… ну как это в моем теперешнем возрасте словами обозначить?

Главным экспертом по юмору, лучшим из рассказчиков анекдотов. В пятерку наиболее авторитетных в классе, может, я и не входил, но был в десятке.

Однако все это до прихода девочек. А когда они пришли, влились, вперед по авторитету поперли здоровяки-второгодники, по росту, по весу, да и по карманным деньгам. Не только я, но лично-то я довольно далеко был задвинут.

Тем более что в половом смысле я был беспрерывно и без устали напряжен. От самого пробуждения и весь день. Тут надо удержаться, не проскочить, но пока я в школу шел, мне приходилось по пять раз останавливаться, наклоняться, делать вид, что шнурки завязываю, — лучший способ, чтобы хоть на время отхлынуло, а то идти трудно. Потом выяснилось, что у меня гипертония — повышенное в одном направлении давление.

А в девятом-десятом классах у меня в журнале было полно единиц — отказывался отвечать. Ну, куда еще деваться при моей стыдливости, сам маленький, а торчит как у большого.

Кстати, вот это самое ухудшение моего внутриклассного рейтинга стало еще одним и важным поводом лезть в политику. Это куда менее важно в сравнении с арестом отца и его расстрелом. Но появилась вторая, равноправная причина стать самым славным, главным на земле и в окрестностях. Теперь еще и для того, чтобы именно ко мне девки в очереди стояли. Мое главное средство общения — язык.

А в теме «девочки» я очень долго оставался теоретиком, это вынуждало меня все чаще переходить в беседах к теоретическим темам, где я был сильнее.

Объект наших партийных пересудов сдвигался в симпатичную сторону, но забавно, что лексикон менять почти не приходилось — характеристики оставались все столь же пренебрежительно однообразными и грубословными. Вот ведь фантастическое преимущество языка. Про гадких политических мучителей или про первых наших девушек… а слова одни и те же.

Весело было жить. Друзья — целыми классами и дворами, мороженое — двойными порциями, летом — футбол, пляж и девочки, зимой — девочки, коньки и футбол.

Но и «партийная» жизнь была вписана в режим дня.

Я не решался зачитывать соратникам с листа свои теоретические измышления, но устно, как только что придуманное, излагал. В каком-нибудь скверике на скамейке. Кто, в какой позе. В какой-то момент каждый партиец стал побаиваться, как бы чего не вышло. Страх был одной из форм общественного сознания в той стране. В вариантах от легкого личного испуга до всеобщей паники. В отличие от Госстраха КГБ в анекдотах именовали Госужас. Каждый двенадцатый в компаниях — стукач. Это утверждение распространялось самим КГБ, для устрашения. Об этом в «Говорит Москва» у Даниэля. Будто в Чека был особенный отдел, ответственный за то, чтобы боялись, не высовывались.

Ребята-однопартийцы были все же разные, реакция разная, даже терпение. Понятно, что на мои теоретические изыски хмыканье менялось. Я предлагал то одни, то другие пункты уставов, программ и манифестов, но суммарная реакция почти никогда не выходила, и уж, во всяком случае, никогда далеко не выходила, за пределы формулы:

— А-а-а! Ну ладно, валяй дальше.

Менялся и состав нашей партии. Куда чаще, чем в том, настоящем, Политбюро. Кто-то остался на второй год, ушел в другую школу, переехал с семьей в другой город.

Число неопределенно принятых в ряды членов партии и членов ЦК этой партии (что было тем же самым) колебалось между пятью и восемью.

Восьмым стал Витя Васильченко (фамилия подлинная). Записной остряк класса, классный остряк, как он сам себя числил.

Был он поджарым пареньком с подвижными, по-девичьи карими глазами. Что-то неуловимо притягательное в нем разгадывалось его прежней фамилией — Ачкинадзе. Витя был несравненным ловкачом и удачником в любовных делах.

Все остальные были по сравнению с ним тихони и мямли, а он был прыток. Весь класс собирался, когда он со смаком, в лицах и движениях, грязно, пошло и скабрезно рассказывал о своих все новых любовных приключениях.

Я его недолюбливал, может именно потому, что он ходил в любимчиках всего класса, не только его женской половины. И именно поэтому он и был, не мной, а далеким от меня человеком, седьмым и единственным вообще не из нашей школы, рекомендован в очередные члены. Витя нас и заложил.

Думаю, что сразу.

Как ему сказали, так он и пошел. Утверждаю, что это так. В самом-то следственном деле было написано, что случайно на почте было вскрыто письмо от меня к Зотову и бдительный почтальон прочитал и донес. Чепуха!

Нас сдал Витя Васильченко.

Мне об этом сказал следователь капитан Лысов. Никакой симпатии ко мне он не испытывал, следствие кончилось, и он сказал. Мне всегда казалось, что те, кому стучат, терпеть не могут, брезгуют теми, кто стучит. Потом, сразу после первого суда, меня для собеседования пригласила к себе председатель областного суда Полянская (имени не помню). Тоном:

— Ну, ты уже знаешь, что вас в КГБ заложил Витя Васильченко.

Последним это подтвердил мой адвокат.

Но более, куда более того. По материалам следствия, а я его читал, держал в руках, ясно, что больше всех, чаще и, главное, с самого начала следствия допрашивали именно этого седьмого, кто пригласил Витю.

Этот седьмой, да черт с ним, чего его жалеть — Мурзин его фамилия, в наименьшей степени член нашей ячейки, раскалывался охотно, в позорных словах:

— Чтобы угодить Юре К. и Плачендовскому, я…

— Из подхалимских соображений я…

— В угоду Плачендовскому я…

В угоду! Фу, слизняк!

Но он мало что знал, и только через несколько дней от него потянулось по цепочке к Юре К. — и его вызвали на допрос, к Зотику — и его арестовали, от них к Виталику, к Юре, к Сереже, к Вальку, а уж после всех — к главарю, ко мне. Мурзин меня лично не знал, никогда не видел, вот почему я был арестован и допрошен последним.

Зачем Витя это сделал?

Спросите у него. В семье у него были какие-то нелады. Один или два человека сидели по уголовке. Дядя, старший брат. Его часто таскали на следствия… И он как бы хотел подстраховаться, убедить в своей надежности, лояльности, выскочить из круга подозреваемых.

Потом он года два служил в большой городской тюрьме надсмотрщиком, впрочем, не мое дело. У меня своих забот полно.

А в целом это проблема. Стукачи, их психология-паталогия, мировоззрение, жизненные установки, мера порядочности еще ждут научных разъяснений.

У хирурга-писателя Амосова есть подвернувшаяся к слову классификация убийств. От массового уничтожения своих политических врагов, от героев награждаемых и прославляемых ратных убийств-подвигов до злоумышленных маниакальных убийств со зверством, особой жестокостью, первой категории и электрическим стулом.

В построенной иерархии сам академик определил место убийства на операционном столе очень близко к положительному полюсу шкалы убийств. (Хорошо звучит: «положительный полюс шкалы убийств»?)

Нетщеславная философия стукачей мало доступна моему пониманию.

Убийцы — так те при жизни переступают грань, отделяющую овец от козлищ, и сам этот шаг служит основанием для самовыделения и особой гордости.

Воры собираются в кланы, в масти, делятся опытом, блюдут воровскую честь, на лбу готовы написать: Я — вор, если бы не мешало выполнению профессиональных обязанностей. Им не нужно, но у них и не отнимешь права покаяться, голубить мечту на чье-то понимание, сочувствие, прощение.

Есть своя удаль и у хулигана. Седой, уже на пенсии блатарь веселит внучат рассказами о драках с поножовщиной, подлостях со злодействами — криминальной романтике своей молодости.

Стукачество не красится в светлые тона.

Ни один стукач добровольно не откроет позорнейшую из страниц своей жизни ни детям, ни внукам, ни жене — бедные жены — сам бы не знал, забыл. На исповедь не пойдет, об этом и Бог знать не должен, но только компетентные органы.

Слова одно к другому подвязались, есть нечто общее между исповедью и стуком: и то и другое — таинство, и то и другое — сообщение о грехах.

Правда, на исповеди говорят о собственных грехах и в целях прощения-отпущения. А стучат — о грехах чужих, и цель обратная — наказание.

Эта служба, презираемая и теми, на кого стучат, и теми — кому, бескорыстна, ведь не в тридцати же серебрениках дело, а в ущербном чувстве восстановления справедливости.

Стукачество — это болезнь, стыдный порок.

Стукачи бывают разные. В ассортименте. На одном краю — подсадные, кто имеет форму и звание, выполняет задание. Провокаторы. Для таких закладывать и стучать — оплачиваемая работа. Внутренний разведчик. Шпион. Романтика. Почти никто не осуждает. В отличие от палачей в таком же положении. Тут и звания, и ордена, и ленты, бывает и посмертная слава. Азефа вон возьмите. Почти как на войне.

Правда, бывает, что засыпавшегося агента пришивают на месте. Или наоборот — отрезают. Тоже как на войне.

А вот другой край шкалы стукачей, там, где Иуда, в моральном плане размыт.

Как определить, какой вид стукачества какого (не)порядочнее, постыднее?

Полезно выделить два главных класса: материалисты, те, у которых есть некие бытовые оправдания, причины, побудившие их стучать.

И есть идеалисты. У этих — цель!

Стукачам-материалистам легче найти оправдания. Затравили, запугали. (После каждого слова я ставлю точку — надо осмыслить, представить себе, себя, подобрать пример.) Подвели посмотреть, послушать, испугаться, ужаснуться.

Кто не сдался, не клюнул — герой. Хотя героизм из другой идеальной сферы. Героев мало. Еще месть. Убийство из мести — оправдание, как повод для стука — месть омерзительна. Свидетельство слабости, бессилия и осознания его. Но кто месть в себе может победить? Это не оправдание, но понять можно. Не сам первый начал, а только в ответ. Нас не трогай — мы не тронем, ну а тронешь — спуску не дадим. Наябедничаем.

Стукачество за квартиру. Массовое явление. Квартирный вопрос… Пять человек, две семьи, три поколения, втиснутых в 15 очень квадратных метров. И так месяцы, годы. А рядом в соседней комнате коммунальной квартиры — один, и то пьяница, дебошир, шантажист и охальник — личность социально мерзопакостная. От нищеты, от беспросветно скотской жизни звереют люди. «Умри ты сегодня, а я завтра». Один раз живем. Можно сколько угодно этим возмущаться, но это факт. Парни регбисты из команды с замечательным названием «Старые христиане» после авиакатастрофы, обезумев от голода, поочередно убили и съели шестерых своих товарищей. Видимо, из запасного состава. Тоже христиан, но не совсем старых, еще свежих. Для выживания схарчили людей-товарищей…

Гуманней было бы (в данном случае это слово только антоним людоедству) на них только настучать. Если бы помогло.

Стук по искренней неосторожности. Знал, что секрет, что не свой, но доверился, выложил как на духу, как на исповеди, прямо на магнитофонную ленту. Значит, по глупости. Звучит почти оправдательно.

У идеалистов другой мотив — романтика, опасность, риск. Тайные связи, ночные встречи, подписки о неразглашении…

Возьмем самый исторически знаменитый пример доноса: выходец из Кариота — Иуда — за тридцать серебреников предал своего учителя, друга и праведника. Можно только на одном этом примере и составлять классификацию предательств. Какое какого хлеще и гнуснее.

Общественное мнение гласит: корысть.

Не-ет! Не верю, не сходится. Это только говорится и повторяется, что из-за денег, чтобы унизить предателя, перевести его в разряд материалистов. Чтобы хоть как-то понять мерзкий поступок, надо внести элемент корысти.

Да, выбросил Иуда эти деньги. Не потому выбросил, что раскаялся, а потому, что не в деньгах, не в материальных благах дело.

Конечно же, был Иуда идеалистом.

Тут возможны две версии. Одна — идеологическая.

Иуда сам не заколол, дубиной не огрел, чужими руками уничтожил учителя как представителя неверной, более того, вредной, враждебной идеологии. Новую, зарождающуюся религию, подрывающую авторитет привычной, он допустить не мог. Как Александр Матросов, бросился грудью, жизнью своей затыкать амбразуру чуждой религии. Таких идеологических стукачей-палачей в нашей вечнозеленой стране были офицерские полки и бешеные дивизии. Их хлебом не корми, никаких благ даже не предлагай, а только не пропущу врага на своем рабочем месте. Именно что бессребренно стучали. Сколько их было, выдающихся, заслуженных и совершенно бескорыстных ученых, которые добровольно, из гуманистических соображений, передавали секреты своих счастливых стран, вплоть до атомной бомбы, стране победивших людоедов.

Есть еще внутрирелигиозная, и в этом смысле все же идеологическая версия. У Леонида Андреева Иуда — альтернативный Мессия. В сверхъестественном смысле двоюродный брат Христа. Кузен, мать его. Сын Дьявола в той же мере, как Христос — Божий сын.

Теперь вот Евангелие от Иуды обнаружилось…

Я думаю, дело в простом. Иуда предал Христа даже не из идеологических или конкурентных соображений, а просто из любви к (идеальному) порядку.

Как дети ябедничают. Они даже не хотят (не всегда хотят, не все хотят), чтобы по их ябеде кого бы то ни было наказали. Не в наказании дело. Просто как подмести, если грязно. Ну, непорядок!

Есть в стране какой-то порядок. Пусть плохой, но такой, как есть. А тут какой-то друг ситцевый, какой никакой, хочет и замышляет что-то такое сделать-сотворить. Перестройка! Он хороший, я его знаю, лучших не знаю, но непорядок! И ведь он знает, что беззаконно, шепотом излагает, поучает. А это непорядок.

Пусть себе живет, работает, детей кормит, я против него лично ничего не имею, но чтобы все открыто… Подошел… знамена… музыка… и свое мнение… в урну.

А так — непорядок!

Деньги эти, тридцать серебреников, Иуда выбросил не потому, что раскаялся, а от удивления, зачем такого хорошего человека и так строго: арестовали, судили, казнили. Это тоже неправильно. Он ведь только и хотел, чтобы было открыто и правильно, чтобы они сели за стол переговоров, одни хорошие с другими еще лучшими, и выяснили все мирным демократическим путем, а на кресте хороших людей развешивать — это опять непорядок, полный беспредел.

Иуда повесился от осознания несовершенства мира. Хорошие люди убили совсем уж замечательного, лучшего из всех.

Как теперь жить-то?

Тысячи стукачей, не очень-то любя родную советскую власть и вообще политикой не интересуясь, стучали именно из идеалистических соображений порядка. Стучали не стучали — ябедничали на бедовых сотоварищей совсем уж бедоносным компетентным органам.

Причины-цели, в конце концов, всех мотивов не перечислишь. Люди, в том числе и стукачи, разнообразнее собственных отпечатков пальцев. Важно, что их было много. Как минимум сотни тысяч. И вплоть до десятков миллионов. Оглянись вокруг себя. Определенно, каждый какой-нибудь.

Не определишь, кто именно из твоих любимых и близких: дядя ли много — чей, краса и гордость семьи, дедушки с бабушками — домохранители, отец или сын его Павел, но статистически — каждый если не тот, то эдакий.

Иные порядочные люди, пострадавшие от режима, борются за опубликование списка стукачей. Наивно. Им в щелочку предоставляют полюбоваться, и они в угрюмости отходят. Кто знал, что это было так близко, так кровно?

Я видел и лично знал десятки стукачей.

Витя Васильченко только первый из них.

Вдруг и всерьез я заволновался и забоялся. Страдать я не был готов. Душа моя заметалась по телу в поисках укромной пятки. Полная трусливых предчувствий, обалдевшая от страха, она вела себя как мочевой пузырь, все время хотелось уединиться. Хотелось спрятаться, забиться, и бессомнительно было, что надежного укрытия и на всей земле не найти.

Учился я в заключительном классе исключительно плохо, из всех оценок половина — единицы, за невыход к доске. Тригонометрические задачи я щелкал быстрее всех учителей и давал числовой ответ, когда еще наш Циркуль ставил последнюю точку условий задачи на доске. В итоге на тройку наскреблось. По литературе я целую четверть урок за уроком вместо училки про Маяковского тему за темой рассказывал и стихи его наизусть читал, только что оценки соученикам в журнал не ставил, — трояк. По истории, где у нас сам директор вел и непедагогично при всем классе сказал, что у меня светлая голова, — в аттестате трояк.

Директором у нас был Владимир Артемович Слепченко, на вид довольно молодой и здоровый, не хромал, но сильно израненный на войне, инвалид высокой степени, говорили — жить ему недолго. Как-то на уроке я спросил его:

— Коммунизм — это советская власть плюс электрификация. Так Ленин сказал. У нас есть советская власть, но нет электрификации, так все говорят. А в США наоборот: есть электрификация, но нет советской власти. Кто из нас ближе к коммунизму?

Не могу найти его имя на «Яндексе». Позабыт, позаброшен. А жаль. Заслуживает не только упоминания, но и памяти.

Его на мой первый суд свидетелем вызвали. Политическое дело, закрытый суд. Крохотный зал втугую набит сотрудниками обкомов КПСС и комсомола, более того — из Киева, из республиканских комитетов. Во главе суда председатель областного суда Полянская. Более серьезного состава по области невозможно. У меня почти все свидетели — дети, как ни пыжились, но видно, что страшно, боялись.

Вот на этом вот фоне Владимир Артемович, на груди несколько боевых орденов, выглядел исключительно хорошо. Бесстрашно. Из-за меня его с должности директора школы освободили. Круглый троечник, еле школу закончил на поганый аттестат, в руки взять противно, сын палача, о ком еще плохо говорить?

Именно этого ведь и ждали, но он ответственно сказал:

— За свою недолгую педагогическую деятельность не встречал столь широко эрудированного и, самое главное, ясно мыслящего паренька. У него, — сказал он и показал на меня, — светлая голова. Но дурная. И в этом, наверное, есть и моя вина.

Я после этих слов едва не заплакал, так жалко себя стало.

Самого директора, Владимира Артемовича, до сих пор хоть редко, но вспоминаю с уважением. По тем временам, пред лицами тех, кто карал, сказал доброе слово — подвиг.

Едва окончив школу, не дожидаясь торжеств, я выклянчил мой в одних трояках аттестат и поехал скрываться. К старшей сестре. Моя Неля вышла замуж за однокурсника, закончила МИХМ и хотела, конечно же, остаться в Москве. Но на какой-то выпускной комиссии частый по тем временам резонер и демагог сказал:

— Вот мы сейчас и посмотрим, что для тебя важнее: остаться в Москве и работать в заурядной химчистке или поехать строго по специальности на самый крупный в мире химический комбинат.

Полное имя моей сестры: Нинель, Нинель Борисовна. Нинель — Ленин в обратном прочтении. Отец был патриотом своей социалистической родины, хорошо еще, что не Лагшмивара (лагерь Шмидта в Арктике), не Оюшминальда (Отто Юльевич Шмидт на льдине), не Даздраперма (Да здравствует Первое мая).

Моя сестра Неля была комсомолкой, такой же оголтелой, как и я. И она, и ее муж, родом из подмосковной Рузы, выбрали специальность. Комбинат в Ангарске Иркутской области только начинал строиться, и им предложили пока поработать прорабами на стройке.

Так она и проработала, как и ее муж, такой же дурак, строителями до самой смерти. Потеряв и специальность, и бесценную в те времена московскую прописку.

Приехал я на огромный и непрерывно расширяющийся завод, и меня по высокому блату взяли учеником пролетария на недостаточную для жизни зарплату, обещали койку в общежитии, но с условием, что я отбуду на все лето на сельхозработы.

Так я членом большого отряда попал в колхоз «Путь Ильича» (село Ханжиново Тыретского района).

Катилась вниз моя жизнь, жизнь советского школьника, не совка даже, а совочка, теория, а не жизнь. А тут была жизнь. И, только взглянув на нее, я перестал мечтать стать политическим лидером страны. Во-первых, я не захотел, и теперь не хочу, быть лидером таких людей, не захотел конструировать для них счастье.

Тут нужен скорей плотник, скотный двор отремонтировать.

Но и второе — ощутил полное свое безнадежное бессилие. Не только не хочу, кто и спрашивает мое желание, — не могу, не способен.

Мое политическое детство без чтения книг и разъяснительной работы кончилось выводами:

— Этим? Им никакая революция не нужна.

— Они ее и не заметят. Они и ту не заметили.

— Какой я, к хренам собачим, революционер?

— Я их просто боюсь.

Можно позавидовать Илье Эренбургу. В книгах «Люди, годы, жизнь» он пишет о своих друзьях и знакомых, встречных, поперечных, и все писатели да художники.

И все всемирно знаменитые. Кое-кого не знаю, не читал, не слышал, но и они в энциклопедии есть. А он все время среди них. В президиуме. С министрами за руку. Да что с министрами, с самим Лениным, у него дома чай пил, обиделся на этого, поехал в другую столицу к Троцкому. Сталину трубку подарил. Потому что курить вредно. Илья Григорьевич если простых людей и встречал, видел вообще, то это были французы, испанцы да итальянцы. На худой конец — немцы. А русских только на собственных лекциях.

Не! Мои на лекции не ходили, даже на танцы. Запросы другие.

Тогдашних общегосударственных заведующих мои собригадники выборочно знали по именам, скабрезным погонялам и портретам. Так знают по кличке и в морду собак с соседней улицы, какие гавкают много, какие и кусануть могут.

И вся, куда ни попади, правящая партия — порода этих пустолаек.

Близко не касается, а и мы по тем улицам не ходим.

Но все они дворняжки, пустобрешки — единой кабыздошьей породы.

Получил от мамы письмо, а в нем среди прочей ненужной мне информации было и такое, что, по слухам, каких-то моих одноклассников посадили. Моя интуиция забила тревогу. Надежда, собираясь умереть последней, на всякий случай оделась в белое. Куда еще бежать?

А вдруг просто так напились, набуянили, облевали все, передрались, от милиции убегали, дураков много, ко мне отношения не имеет.

Куда кинуться? Где спасаться? В карманах пусто, на самолет не хватит, только на автобус, документов других нет, связей нет, явок нет, ничего руками делать не умею.

Ооох! Пропала моя бедная головушка. Думать не хочет, искать выхода.

Хочет в петлю лезть.

Дальше я процитирую сцену ареста из собственной книги.

Следующая сценка на огромном, больше деревенского стадиона, колхозном дворе.

Опять что-то лопатами ковыряем. Сухо. Вот все остановились, перестали работать, смотрят в одну сторону. На офицера. В глубокой сибирской деревне не каждый год летчика — фуражка голубая с зеленым — увидишь.

Летчик не летчик, а идет прямо ко мне. А я и не сомневался. Крепкого сложения, шагает, дорогу не выбирает, головой не крутит, смотрит прямо на меня. Подошел, снял фуражку — запотелся. Небольшого роста, лицо не круглое, но широкое, с экономно натянутой кожей. Лоб высокий. Но не из тех светлиц, в которые любят залетать легкомысленные идеи, а из темниц, в которые насильно втемяшиваются тугодумки и из которых уже потом их и колом не вышибешь. Глаза не злые. Но засажены глубоко, смотрят оттуда на все как на чужое. Голову повернул — как раз в этот миг водоворотом всеобщего интереса под взгляд его подкрутился наш руководитель.

— Этого человека (меня) я у вас арестую (как вроде в магазине куплю). Вот ордер (валюта такая).

Тут меня осенило задавать умные вопросы и возмущаться.

— На каком основании?

— Что именно мне инкри-это самое-минируется?

— Где ордер? Покажите его мне!

— Почему это вы сразу ко мне направились?

— Откуда вы меня знаете?

За спиной у летчика-капитана оказался старшина (стрелок-радист?) со шкаф внушительностью. Летчик-капитан теперь уже полностью ко мне повернулся и вежливо мне прямо в рожу стал что-то тыкать.

— Вот, пожалуйста, удостоверьтесь.

Действительно, удостоверение. Пытаюсь удостовериться.

Смотрю — ничего не вижу, все силы уходят на то, чтобы притворяться спокойным…

— Куда смотреть-то?

(Я читать временно разучился, вот фотка — похож… Или нет… Ага, вот: капитан, старший следователь, Лысов Иван Кондратьевич (фамилия такая, и звали Иваном, а отчество помню нечетко).)

— Да вы не туда, не туда, вы выше смотрите, вот сюда.

(Туда-сюда… над этой чертой, что ли… тут совсем мелко… а я уже и буквы стал забывать… че-е-е-ерт! — так это ведь я ту самую известную по страшным рассказам красную книжечку в руках без почтения верчу… во карьеру себе устроил… чего удостоился… что же там написано? Может, мелкенько так про мой расстрел?) «Управление государственной безопасности» моей родной Крымской (в книжке эта область у меня для конспирации названа Нагорно-Джанкойской) области…

— Это вы что, за мной сюда приехали?

— Именно что за вами. Только не приехал, а прилетел.

(Ну понятно — раз летчик, вот и прилетел.)

Следующие час, два или три из памяти ушли. Лысов оформлял и подписывал протоколы, я вещички свои убогие собрал, но куда девались остальные два часа пятьдесят семь минут, не помню. Прощаний не было. Кто я им? Что ему Гекуба?

Смотрели в мою сторону издалека, скорее посматривали, может без злобы, точно что без жалости.

Повезли в пригородном поезде, «кукушке».

Тесно в ней всегда, как в городском автобусе в часы пик: схватишься рукой за поручень, ножки задерешь — и все пять часов пути — Сибирь большая, от остановки до соседней конь не добежит, сдохнет — виси, прижатый остальными сельдями, просаливайся в собственном поту.

Летчики-чекисты разгрузили для меня целое купе (честное слово, есть преимущества и у политподнадзорного), уложили на вторую полку, капитан сел напротив и в меня неусыпно уставился, а старшина сел у выхода — дверь изображать. Правда — похож.

Когда уже я улегся, капитан привстал ко мне на цыпочки и уютным, домашним тоном задал главный вопрос:

— Где вы оружие-то прячете?

После этого я совершил первый в своей жизни смелый поступок — заснул. Может, от страха. Но до самого Иркутска спал — не просыпался, в сны не вглядывался.

А на вокзале нас уже «Победа» ждала и откатила в местное управление КГБ дружественной области, а там полным-полно других летчиков. Многие в штатском.

Сразу на допрос. Так, формальность, общее знакомство. Партия, как называлась, кто создал, кто первую идею высказал, кто член, кто главный, чего добивались.

— Ничего не было.

— Откуда вы знаете?

— Ничего не знаю, остальное забыл.

Потом в камеру.

Туда мне за свой счет капитан Лысов заказал обед из служебной столовой. Когда это я еще в следующий раз съем столовскую котлетку с жареной картошечкой.

Потом снова вызвали. Не на допрос даже, а для прощания. Иван Кондратьевич (?) меня сильно огорчил, сказал, что возвращаться мы будем порознь. А я-то уже пораззявился на отдельное купе, теперь в самолете. Нет, жирно очень. Меня вослед ему повезут по этапу, поездом.

И тут же меня отправили в их главную тюрьму и посадили в отдельный бокс, или стакан. Наверное, уже вечер наступил. Или ночь. Самый был длинный день в году. И во всей моей жизни.

Можно продолжать цитировать, но нечестно. За эти годы ничего не изменилось, что произошло, то и осталось. Написать как-нибудь по-другому? Добавить юмора? Перейти к социальным обобщениям. Как-то ко мне подошла аспирантка, то есть девушка с законченным высшим образованием и вовсе не дура (пару дней назад случайно узнал — уже доктор философских наук), отвела в сторонку и тихонько шепотом, чтобы чужие не услышали, сказала:

— Валерий Борисович, я только Вам доверяю… Тут всякие дураки говорят… я, конечно, не верю, но вот решилась спросить… Правда ли, что Сталин вместе с Лениным в одном Мавзолее лежали?

— Голубушка… Да сколько же тебе лет? Как случилось, что ты этого сама не знаешь? Они вместе там лежали едва ли не всю мою сознательную жизнь, а вот прошла пара лет всего, и это превратилось в миф, в который трудно поверить…

Студентов первого курса московского вуза спрашивают: кто такой Ленин?

— О-о-о, Ленин!

— Наместник Бога на земле.

Во всех букварях чаще всех упоминался, чаще мальчиков и девочек, чаще зайчиков и белочек. Куда ни зайди, куда ни загляни — его портреты. О нем статьи, книги, диссертации, фильмы, спектакли. Ленин! Тот, кто нес счастье тебе и мне, всем людям на земле. Устроитель жизни человечества.

Я был уже доцентом, немолодым уже человеком, вовсю шла эта самая перестройка, когда мой учитель, один из моих учителей и очень авторитетный в своей области науки человек, в споре запальчиво кричал мне:

— Не пришла еще пора критиковать Ленина. Народ еще к этому не готов.

Народ… Ха! ЦК КПСС, что ли?

Так нет уже КПСС, нет и его долбаного ЦК.

Почему не готов? Если бы Ленина с самого первоначала можно было критиковать, может быть, меньше палачей бы потребовалось, чтобы наказывать тех, кто это делал без спроса. Чем вождей меньше в открытую ругают, тем чаще втихоря люди страдают, пропадают и погибают.

А сам реальный народ, в смысле живые люди, из которых он состоит — одни голые материалисты, — интересуется в основном тем, что пожрать, в смысле закуси, и выпить.

С утра до вечера интересуется, а Лениным не очень.

Так вот опрошенные студенты чего только не говорили. Едва ли не лучший ответ:

— Видный революционер, более известный под псевдонимом Ульянов.

А так: летчик, великий русский изобретатель (ну а как же: Кулибин, Ползунов. В просторечье Ленин), писатель, космонавт (так и написал студент: касмонафт). А ведь не так уж много лет прошло. Еще полно по стране несковырянных памятников Ильичу. Еще активен Зюганов.

На глазах рвется связь времен.

Молодые глухи к проблемам своих отцов. Услышал что-то о Гулаге и с претензией к родителям, дедам:

— Как вы могли это терпеть. Да мы бы, да никогда бы, да все бы, да как один бы…

Мы бы… Да кто вам, соплячью, и предложил бы? А если бы предложили, никто бы не отказался, не было таких случаев. Не хочу спорить, среди людей никогда не бывает сто процентов — только на выборах в коммунистические органы, так что, может, кто и соскакивал, но имен не знаем, а сотни тысяч, миллионы с удовольствием шли и в стукачи, и в палачи.

И в Китае шли, и на Кубе, и, если пригласят, опять пойдут. Строем и с песнями.

Ничему не учит, мать ее, история.

Есть такое общество, оказывается: защита куриных прав. Демонстрации, митинги, петиции. А как же ж. Только подумайте, какая у курей жизнь, в смысле у кур. Передней частью тела клюют и пьют, заправляются, задней испражняются и яйца на волю пускают, вот и вся жизнь от рождения до смерти. За всю жизнь вокруг оси повернуться не могут.

Это я об устройстве стакана. В котором заключенных людей держат. Как тех курей.

Стакан — это камера такая.

Камера не камера — щель в бетонной стене, запертая дверью. Скамейка — неширокая доска, вмурованная напротив двери. Ровно на одну задницу, и то не слишком нагулянную. И, между прочим, в длину от двери до лавки такая же дистанция, один шаг. Нет ни кормушки, поилки для передней части тела, ни горшка какого — для задней. И никакой воли яйцам. Нет и места для горшка. Хочешь размяться — ноге переступить некуда, по диагонали шагнул — в другой угол уперся, как напроказивший дошкольник. Как курица. Запирают в такую камеру не в порядке наказания, а временно, чтобы не мешал, не буянил, пока документы оформляют. Неведомо, на какой срок. Никто же не торопится. У них с той стороны работа, а тебе куда торопиться, тебе еще вона сколько сидеть. Вот и сиди пока.

А общества прав людей, помещенных в стаканы, — нету.

В стакане мне все время остро хотелось в туалет, хотя и пива я не пил, и арбуза не ел. Буквально через каждые полчаса. Ничем этого феномена объяснить не могу, только сравнением души с мочевым пузырем. Сходишь, на душе легче. Горшка нет. Не предусмотрено. Чем сильней прижучивало, тем я старательней колотился.

А старшина, уже не тот шкафообразный, другой, стрелок-радист, помельче, от раза к разу успевал сладко заснуть и был мной недоволен, когда я его в двенадцатый-пятнадцатый раз разбудил.

Вообще, все эти околопарашные дела и тяготы почему-то запомнились более всего. Как в детской загадке: что такое моча?

Правильный ответ: то единственное в мире, про что нельзя сказать, что это дерьмо.

Спать не хотелось, никакие особенные мысли мне в голову не лезли, ничего я не думал, не обдумывал, к предстоящим допросам не готовился. Постою немного, побьюсь головой о дверь, сяду посижу часок, опять для отдыха встану и запою:

— Не хочется думать о смерти, поверь мне, в семнадцать мальчишеских лет.

Слух у меня не очень, но голос громкий. Мне как раз через месяц должно было исполниться семнадцать; законов, статей Уголовного кодекса я не знал, но был, в общем, уверен, что раз поймали за политику, значит, расстреляют.

Я думаю, в этом все население тогдашней страны было уверено.

Как теперь говорят — ментальность такая.

Дней через пять всего подоспел этап.

Раздали нам в Иркутске по пайку на пять дней каждому: по буханке мокрого недопеченного черного хлеба и по одной ржавой селедке на каждый день пути, и мы поехали.

Нормальный паровоз, не скорый, пассажирский, проходил этот путь почти через всю страну, Иркутск — Симферополь, за 5–6 дней. Но мы ехали месяц, 31 день. С большими перекурами в Новосибирске, Харькове. Каждый раз по несколько дней.

В Иркутске впервые в жизни в большой пересыльной камере подошел ко мне нагловатый блатной и показал на другого, туберкулезного вида мужчину:

— Знаешь, это кто? Это Жид — вор в законе. Его в крытку отправляют, ему теплая одежда нужна, отдай-ка ему свой лепень. Мы тебе что-нибудь взамен принесем.

Довольно вежливо попросил, без хамства, но с намеком. Пиджачок мой был — бедненькая школьная курточка — на! Я и так был обременен вещами, чемоданчиком из колхоза, даже умудрился три из пяти селедки уронить. Их тут же кто-то поднял, но не отдал. От замена я брезгливо отказался. Но ни в этом случае, ни в других — никакого героизма, спасибо, что штаны не забрали и что они чистые остались.

Я в школьные годы с некоторыми хулиганами не то чтобы дружил, но беседовал, но они одноклассниками были, из одной школы. А вот так, с настоящими урками уголовными, прямо уже в тюрьме, нет — раньше не приходилось.

А политических я пока видел только на общей оправке, в зеркале.

Ехал я, забившись на верхнюю полку, в натуго набитом купе переполненного столыпинского вагона. Лежал, вверх смотрел, в потолок, придумывал способы самоубийства, если уж придется невтерпеж, а себя не жалел. И радовался, что у меня три селедки пропали. Есть я не хотел, но делать-то нечего, какая ни есть еда, процесс пережевывания липкого хлеба все же развлечение. А с селедкой мука. Во-первых, грязно, руки в селедке, воняют, и все сильнее, а помыть, — только когда на оправку. С этим самая большая беда. После селедки жуть как хочется пить. Это еще куда страшнее. Кто-то первый, а потом весь вагон заключенных хором начинает орать:

— Воды! Эй, начальнички, пить хочется, воду несите, а то глазки себе выколю.

Поезд медленный, почтовый, у каждой версты остановка. Вертухаи по очереди бегают, приносят по ведру воды, обносят. Вода теплая и как бы нечистая. Да и само ведро, может, никогда не мыли. Кружка одна на всех, прививка от брезгливости. После селедки на одном перегоне иногда по две кружки подряд выпивали. Не хочется думать, что кто-то головастый все это у себя в кабинете нарочно придумал. Но так выходит. Вот ты лежишь, и весь вагон лежит, внимательно наблюдает, как с селедки соль смывается, в желудке для этого за целый день три-четыре кружки воды плещется, и жуть как хочется в туалет. А тут как раз инструкция — не чаще трех раз в день. Народ, именно что не ЦК КПСС, а вот эти люди, зэки несчастные, аж воют (И скажу для правды, иногда конвой смилостивится и на раз-другой чаще в туалет пустит, а нет, так масса нетерплячего народа снимают сапоги, если есть, и напускают в них, иногда еле оба вмещают, а потом, когда настает наконец время долгожданной оправки, босиком по обоссанному полу с этими сапогами за ушки. Если у кого и сапоги, и эти ушки есть еще. И это ведь не разовый аттракцион, так надо было пять, а то шесть дней от Иркутска до Новосибирска ехать).

Так что я радовался, что три селедки безвозвратно уронил.

На этом перегоне к Новосибирску было еще вот что. По вагону пошел слух, что через одно купе от моего блатные петушка активно используют, положили на верхнюю полку и по очереди лазают. Я засыпал и просыпался, точнее сказать, забывался, терял ориентировку, с какой стороны сна я нахожусь, а все говорили, что не кончается очередь, уже по второму кругу пошло. Конвой посмеивается. Им в коридоре, если не считать мелочей, все видно.

Надо несколько слов сказать о самом вагоне, о «Столыпине». Как бы купейный вагон. Коридор, отдельные комнатки — купе, только зарешеченный. Коридор для надзирателей, охраны, конвоиров, вертухаев. Им сквозь широкоячеечные, но крепкие диагональные решетки практически все видно, что внутри купе делается.

Дверь — такая же решетка, но, как в купейном вагоне, откатывается в сторону. Внутри некоторые изменения. Нет окна, есть глазок, величиной с маленькую форточку, под самым потолком, но сильно зарешеченный и закрытый колпаком, намордником. Как это часто в тюрьмах, такое окно, что его самого как-то видно, но сквозь него ничего не видно, а к нему и не доберешься. Другое изменение — вторая полка. Она с помощью специальной откидной доски на петлях превращается в сплошную. Как бы между двумя вторыми полками можно закрыть дверь и сделать эту полку цельной. В головах этой нары, в ту сторону, где коридор, где конвой ходит, — люк, для вертикального перемещения. Это если по любой нужде человеку с верхней полки нужно вниз, в сапоги нассать или еще для чего. В лихие времена в одно такое купе по пятнадцать-шестнадцать живых еще людей загоняли. На узеньких верхних по два. Внизу на скамьях в натуг сидят по четыре, по пять и на полу. Да с вещами. Этап. Недели не пройдет, от соседей отклеишься — кости разомнешь.

Мне опять обеспечили комфорт. Поскольку я политический, меня с бытовиками сажать настрого запрещается. Поскольку малолетка — со взрослыми. А так как мест нет, мы не баре, а простые зэки, то сажали меня обычно в купе с инвалидами калечными. Кто без рук, кто без ног — уголовнички. Но это мне сильно помогало, инвалиды эти жизнью битые, траченые, вели себя тихо, не быковали, друг друга и меня не обижали.

Я стал их расспрашивать, не видали ли они где, не слыхали ли про моего отца, полковника КГБ. Ну, дурак! Меня никто не учил, как надо. Они тоже не подсказали. Внимательно выслушивали, и каждый что-то о моем отце знал. Кто его видел на урановых секретных рудниках, где долго никто не живет, живым на волю не выходит, кто познакомился с ним в других дальних, малодоступных лагерях, даже внешность описывали: небольшого роста, плотный, морда наетая, лоб высокий, волос на голове мало, то ли светлые, то ли седоватые. Хорошо себя чувствует, пользуется уважением коллег и товарищей.

Потом, когда я маме это все пересказывал, она отвечала коротко:

— Если бы отец был жив, он бы нашел способ сообщить об этом.

Я еще у многих бывалых потом по лагерям и тюрьмам в более аккуратной форме выспрашивал про своего отца и вот что заключил. Общим расплывчатым, вроде тех, что в гороскопах, описаниям доверять нельзя. Подходят ко всем, в одинаковой степени. Верить, да и то с оглядкой, можно только жестким отличительным приметам: горб, хромота, косоглазие, какая-то редкая татуировка, и то если не ты подсказал, намекнул, а то сразу припомнят, а именно он сам. И еще. Десятки раз встречал в различных мемуарах бывших политзэков о том, как они по этапам встречали людей таких-то и таких-то, кто лично в лагере знал и дружил с Тем или с Этим. Воспринимаю с заведомым сомнением. Грех сказать, радуюсь, злорадуюсь, когда в примечаниях написано, ошибка: Тот в этих местах никогда не был, а Этого вообще расстреляли за два года до того, как рассказчик его повстречал.

Все это отучает от доверчивости, и меня отучили.

Ехать с инвалидами было заметным послаблением, а может и спасло меня. Своим поведением калеки тоже кое-чему меня научили. Когда цепочка селедка-вода-туалет подошла к концу, тертые да ученые калеки терпеть не стали: поснимали сапоги, у всех оказались, и стали их наполнять по мере надобности. На их фоне не так стыдно было и самому. Один такой был тяжко больной, что от оправки до оправки свои сапоги доверху ухитрялся наливать. Оба.

Уже к Новосибирску подъезжали, всего пару дней осталось, так вышло — я два дня подряд ничего не ел. Ни маковой росинки. Есть не хотелось, но в полном безделье для себя незаметно все свои буханки съел, они уже черстветь стали, высохли внутри, гораздо вкуснее. Селедка еще раньше кончилась. Еда не столько калориями и ощущением сытости в желудке привлекала, сколько — единственное развлечение. И вот начались у меня голодные галлюцинации. На совершенном яву. Лежу на спине, уже несколько дней практически без смены поз, о чем на средней откидной полке говорят, бормочут, не слышно, да мне и неинтересно, мыслей никаких в башке нет, бояться я уже устал до изнеможения, лежу, смотрю в потолок. И тут прямо перед моими открытыми глазами начинают пролетать, проплывать, чуть крылышками не махать разные яства. Я не страшилку пишу, смешилку. Вот что самое удивительное, вовсе не отбивные свиные пролетают, не цыплята табака, не жаркое — самое частое блюдо в нашем доме, а именно то, чего я никогда не ел, всегда отказывался. Печенка говяжья. Чаще всего творожники. Я их и сейчас не люблю. Но ем. Иногда. А когда маленький был, ужас какой худой, тощий, мало что ел, почти ничего не любил, вот и не вырос… А кое-какие блюда отказывался наотрез. Более всего вот эти самые творожники-сырники, еще печенку и соте из баклажанов. Именно в таком порядке они передо мной балет на льду танцевали. Без запаха. Запахов и без того в Столыпине сверх меры. Не то чтобы я слюной давился-захлебывался, но зрительный эффект был.

У каждого свой опыт. Я страшного не видел. Только вот этот этап. После этапа такого любая тюрьма глянется свободой. Смешно.

А было не смешно.

На вокзале Новосибирска нас на какой-то не тот путь поставили, и не все воронки смогли добраться. Зато в те, что добрались, набили так много зэков, как вроде никогда не бывало. Надзиратели похохатывали. Я со своим проклятым чемоданом сидел у кого-то на руках, и на мне сверху как минимум еще двое. И мне показалось, ехать было далеко. Блатные, кто был поближе к окошку, тому, что выходит во внутренний коридорчик воронка, припали и полностью его закупорили, так что остальные, кто втугую друг на друге сидел в главной камере, дышали вторичным воздухом. Этого же вора в законе, Жида, на руках из воронка выволокли, на булыжничках растянули, своими ногами не смог вылезти, утратил сознание.

Привели в тюрьму, выгрузили, в сотый раз пересчитали, отвели строем всех в большую приемную. По размерам вроде школьного спортзала. Посадили нас, весь прибывший этап, на пол. Как раз весь зал заняли. На единственном стуле, за единственным столом хозяином старшина. Поверка: кто, откуда, статья, срок, партийность, национальность. Старшина не пышет грамотностью, по складам читает, запинается, то и дело строку теряет, найти не может, не дорасслышит — переспрашивает, на каждого по несколько минут уходит, а и нас больше сотни.

Дело к концу подходило, а тут голос не так близко от меня:

— Старшина начальничек, помилосердствуйте. Посадите к мужикам. Я петух, меня всю дорогу досюда цельным вагоном ебли, чуть до смерти не умучили, не могу больше, сил никаких нет. У меня миска своя — меченая, ложка своя, я никого трогать не стану, пожалей, начальничек, не могу больше.

Что такое петух, я уже знал, про блатные масти, про воров, сук, фраеров, мужиков тоже знал, но не твердо пока.

До семнадцатилетия оставалось мне еще меньше двух недель и полстраны по этапу. Следствие только начиналось.

Из Новосибирской огромной тюрьмы запомнилось еще полностью выбитое окно в огромной камере, а Сибирь все-таки, по ночам очень даже холодно, блатные спросили разрешения и завесили окно одеялом. Не полностью хватило, со всех краев свет оконный был виден, и прилично дуло. Я там немножко простыл, но беда таким нарастающим комом на меня валилась, что это мелочь. И обыски. Шмоны.

Смотрю американские фильмы про тюрьмы, не, там шмонали подробнее. Раздеться наголо, каждый шов пальцами, без перчаток, каждый рант, потом одежду ото вшей на прожарку и тебя самого. Рот открой, язык туда, язык сюда, между пальцами ног, возьми член в руки, отверни головку, поверни туда, поверни сюда, повернись задом, наклонись, раздвинь ляжки, присядь. В первый раз было так стыдно, так мерзко, так брезгливо… Но когда это каждый день, быстро привыкаешь.

И в баню, тоже мероприятие против вшивости. Нас всех уже наголо постригли, меня — первый раз в жизни — еще в Иркутске, каждому в руки кусочек в пол спичечного коробка хозяйственного мыла, идем строем. Должны пройти между двух зэков и мимо старшины смотрящего. У этих Сциллы и Харибды в руках по ведру и по квачу — деревянная наструганная палка с намотанным на один конец бинтом. Они каждый свой квач в ведро с густой темной дегтеобразной жидкостью макают и по очереди всем один лысую голову намазывает, а другой — между ног и вокруг.

(Я написал это, чтобы предостеречь всякий смех. Не смешно. Но на самом деле мне помнится, что санитарный зэк с ведром и квачом был один. Как в том анекдоте: одному зад йодом смазывают, другому — гланды.

«Но вы хоть ватку меняйте».)

Еще неделю поезд тащил меня до Харькова. Все то же. Петуха не было. Народу на одно купе было поменьше, но самое главное — конвой помягче. Выпускали, сколько попросишься, на оправку, даже не всем вагоном, а по одному купе. Правда, если одних повели, тут же и другие просятся. Больше никаких приключений, и селедку я свою сам и съел. Случилось только в самом Харькове. Тюрьма, куда нас привезли, меня брать отказалась. Нет у них мест, нет возможностей политического малолетку отдельно держать. Пока они свои проблемы решали, опять бокс, в смысле стакан, забыли жратву дать, не знаю, сколько часов в стакане просидел, — опять в воронок, в другую тюрьму. Меня одного. Там, внутри воронка, тоже в одиночку, в стакан, куда-то повезли, выгрузили, пока голого обыскали, ужин уже кончился. Это не стоящая упоминания мелочь, издевательство, глумление, и жрать не хватило. В этой тюрьме я опять не помню, с кем целую неделю просидел, какое-то незначительное жулье без амбиций.

Многому научился.

Философия чемодана. Ждать — отключать сознание, терпеть — отключать нервы. Посадили — сидеть, поставили — стоять, повезли — не спрашивать куда. В любой момент тебя могут открыть, распахнуть, обыскать, все укромные уголочки рассмотреть.

Дорогу Харьков — Симферополь я проезжал множество раз. Был такой скорый 31-й, часов за восемь. А сейчас за сколько? Но этапом я ехал дня три. Народу еще меньше, нравы еще свободнее, да уже и привычка появилась, выработалась сноровка.

Привезли и выгрузили в Симферополе. Кого куда, всех в центральную тюрьму, а меня спецрейсом прямо к знакомому дому на бульваре Франко. После месяца пути немедленно к следователю Лысову. Он меня встретил как родного:

— Что так долго, мы тебя давно уже ждем, соскучились, следствие-то в общих чертах уже закончено.

Ну, я рассказал. Старался пострашнее. Он не испугался. Только задержка в Харькове его удивила:

— Неделю в Харькове? Как же так? Мы ведь каждый день туда звонили, я лично, отвечают «нет, не прибыл еще…» Мы специально для тебя «Победу» держали, мигом бы за тобой туда сгоняли.

Туда и обратно в Харьков? «Победу»! Ради меня? Во здорово! Мне где-то в дороге только-только семнадцать исполнилось. Я, конечно, боялся, но меня еще от страха не трясло, держался Кибаль-чишем.

— Меня пересылка не приняла, пришлось везти в крытку.

— А, че-ерт! А мы туда позвонить не догадались. Больше недели потеряли. Будем догонять.

Оказывается, была такая разнарядка, по которой 10-й пункт — «болтунов» бить на допросах не полагалось. Я этого не знал и сейчас не очень верю. Но правда — не били.

Лысов не обманул, следствие заканчивалось. Меня арестовали последним. Пока по этапу везли и допрашивать начали, всех уже в десять заходов прошли, во всем уличили, на очных ставках все нестыковки устранили. А меня все нет. Стали догонять. Допрашивали по два раза в день: утром четыре часа и вечером — три-четыре, с большим перерывом на сиесту.

Следствие вел капитан КГБ Лысов. Формальности, мои подписи, признание вины.

Пустяк. Только время.

Необходимо пояснение. Не буду скромничать: дело наше яйца выеденного не стоило. Мы ж не Чекатилы, кроме глупых школьных разговоров — ничего не делали. Ни в одном нормальном правовом государстве и внимания бы на нас не обратили. Пацаны, малолетки, в великих людей играют… Не преступно.

Но я сейчас не об этом. Не о беззаконности, об этом уже много написано.

Как себя следователям вести? Дела-то, по существу, нет, как же его на бумаге создать?

Получается, во-первых, реальный и, более того, страшный, а с другой стороны, еще более глупый вариант сказки про голого короля. Об этом уже кто-то писал, что добрый следователь все четыре или сколько часов допроса просто спал и разрешал делать то же самое подследственному. Трудно поверить. Но нет вариантов. Миллионы людей десятки миллионов раз говорили и слышали, что за анекдоты сажали. Строго осуждали чудовищную и одновременно глупую беззаконность.

Я хочу обратить внимание на процессуальную сторону дела.

Ума не надо, только немножко внимания.

Заводится дело. На несколько томов бумаги.

Серьезные люди, с высшим секретным образованием, с погонами и без, ведут допросы и выясняют, выясняют, выясняют… А нечего выяснять! Дела никакого нет. Анекдот, а не дело.

И еще этому, напротив сидящему, врагу необходимо втемяшить, чтобы понял, какой вред он наносил стране и ее экономике своим анекдотом, и что именно за это злобное, умышленное вредительство он теперь отверженный, разоблаченный, отловленный, арестованный, подследственный, а будет еще на долгие годы — заключенный. На чью мельницу он льет воду (худенький пацаненок, на скольких допросах у двух следователей я только и делал, что сливал, сливал и сливал какую-то воду на всякие мельницы. Я так часто слышал эту приговорку, что возненавидел ее). Отдает ли хоть сейчас он (в смысле я) себе отчет, на что он (я) руку поднимал? На самое святое! Как Дантес на Пушкина. Над чем кощунственно смеялся? Над самым сокровенным!..

Серьезное политическое дело. Это тебе не друга по пьянке зарезать. Значение общегосударственного масштаба! Анекдот, понимаешь. Насмешки, понимаешь.

А поскольку само государство — держава, в праве сказать — империя, то и значение, легко понять, — всемирное. Это для тебя, малявки, шутки-анекдотики. С тобой тут не шутят. Тут ни с кем не шутят. Нам народ поручил, нам не до анекдотов.

Анекдотчика-антисоветчика сначала отрывают от какой-никакой работы, которую он, как мог, делал, мастерил. Раньше он хоть какую пользу приносил, не зря хлеб ел, еще своих, может, детей кормил, зато теперь задарма народную баланду жрет.

И еще вокруг него масса людей непроизводительно подъедается. Поднимают его со шконки в шесть утра. Сперва выводят на оправку и утренний туалет, чтобы он не облегчился от страха по ходу гуманнейшего в мире следственного процесса. Потом получасовая прогулка, чтобы в себя пришел. И на допрос.

Ответственный человек, офицер, коммунист, чекист, муж и отец семейства, предлагает (или не предлагает) тебе (вам) закурить и начинает спрашивать.

С анализом каждого слова, особенно имен и регалий.

— Что в этой гнусной клеветнической шутке («анекдоте», как вы ее называете) вызывает ваш смех?

— Что именно смешно? Нет-нет, сделайте одолжение, объясните…

— Над чем, собственно, вы смеетесь?

— Понимаете ли вы, какой подрывной, вредоносный идеологический смысл заложен в этом так называемом анекдоте?

— Когда вы его рассказывали, не приходила ли вам мысль, что вы богохульствуете?

— Святотатствуете?

— Вы ведь, когда рассказывали, небось, озирались по сторонам, знали, чувствовали, что это противозаконно.

— С какой целью вы его рассказывали?

— На что именно направлено гнусное жало вашего анекдота?

— Что вы собирались высмеять?

— Как часто?

— Кому?

— Еще кому?

— Вы ведь надеялись, что именно этот вредоносный смысл дошел до ваших приятелей?

— Кто именно вам этот провокационный анекдот рассказал?

— С какой целью?

— Кто еще при этом присутствовал?

— Перечислите всех поименно.

— Нарисуйте схему, кто где сидел. Конечно, схему. Это же вам не хухры-мухры, а серьезное политическое дело. Мы вашу схему сличим с показаниями других обвиняемых.

— Часто ли он вам подобные анекдоты рассказывал?

— Приведите примеры подобных анекдотов.

— Еще примеры.

— Ха-ха-ха! Ну, этот и правда смешной…

— Кто из ваших знакомых чаще других анекдоты рассказывал?

— Вам это не казалось подозрительным?

— Кто первым засмеялся?

— Охарактеризуйте смех. Сочувственный, иронический, сатирический, одобрительный, злорадный?

— Кто и как комментировал?

— Какие до этого анекдоты рассказывали?

— Ха-ха-ха!.. Этот тоже ничего.

— Кто именно?

— А еще?

— А такой-то? Неужели никогда?

— А этот?

— Много ли раз до этого такой компанией собирались?

— У вас, значит, это постоянная была компания? Как бы организация!

— Кто еще привлекался в вашу организацию?

— Кто ее возглавлял?

— Идейно направлял?

— Какие призывы произносились?

— Где оружие прячете?

— Здорово я пошутил про оружие… Скажи!

— Скольким людям вы сами этот подстрекательский анекдот рассказали?

— Какими словами вы сопровождали это преступное деяние?

— На что именно своих единомышленников науськивали?

— Какие именно гнусные черты вашей натуры проявились в этом факте прослушивания и пересказывания вслух этой мерзости?

— А особенно в факте вашего смеха?

— Какие из этих омерзительных черт передались вам по наследству, а какие стали уродливыми результатами неверного воспитания?

— Представляете ли вы себе, что бы случилось, если бы все ваши соплеменники, которых вы своим издевательским смехом практически предали, узнали бы эту гнусную, клеветническую по духу байку?

— И все бы засмеялись?

Ну, разве это все не смешно? В том смысле, что читать всю эту не-сусветчину скучно и утомительно. А слушать? А самому произносить, придумывать?

Неправдоподобно. Но надо читать медленно, вдумываясь в вопрос. Ведь прочитать это можно за пару минут.

А настоящий-то допрос длится по несколько часов.

И второй допрос вечером, в тот же день.

И каждый день. Кроме выходных. Работа такая.

Несколько месяцев.

Еще раз подчеркну, что речь только о процессуальной стороне дела. Глупо это все в высокой степени, до невероятности.

И вот так и в таком же роде по кругу, по несколько раз и снова и снова. С поисками противоречий, сличениями показаний, очными ставками. На полном серьезе.

Кто поверит в серьезность дела, если следствие велось всего месяц? Написано, заполнено всего несколько страниц.

Был у меня знакомый, очень пожилой человек. Он, когда его после восьми лет лагерей выпустили, вернее, еще через много лет, когда реабилитировали, потребовал, чтобы ему его дело показали, следствия, как он утверждал, никакого вообще не было. Ни одного допроса. И добился, вынесли ему дело. Он его при свидетелях вскрыл, а там полная пачка неиспользованной, чистой бумаги. Только на верхней странице, поперек нее крупными буквами написано: «Враг народа». Без подписи. Без даты.

Хорошо хоть не пытали.

А так в рядовых случаях месяца недостаточно. Значит, больше месяца. Больше двух. Зарплата идет, и человек при деле. Важном, государственном деле. По два допроса в день. Когда следователь устает или, намаявшись, в отпуск уезжает, его свежий заменяет.

Никак не удается объяснить.

Попробую так: выберите самый грубый, самый политически крамольный анекдот и рассказывайте его самому себе много-много-много-много раз. Без улыбки. По двадцать пять раз подряд. Самому себе. Десять минут отдыха, в туалет сходить и снова. Две порции в сутки. Один выходной день в неделю, и так до марта. Мне кажется, что смысл фразы «за анекдоты сажали» от такой процедуры несколько освежится.

Или вот такая еще картина. Иногда, не каждый день, следователи собираются на совещание. Возглавляет полковник, начальник следственного отдела. Раз в квартал заглядывает сам начальник управления.

Лейтенанты, капитаны и майоры поочередно отчитываются о ходе следствия, с напряженными, озабоченными лицами пересказывают друг другу преступные анекдоты, наделяют их криминальными характеристиками. Ну, разве можно это делать серьезно?

Следят, чтобы у разных анекдотов характеристики не полностью совпадали. Серьезные, уважаемые люди. Значительные лица. Хорошая зарплата. Защитники государственных интересов. Анекдоты друг другу пересказывают…

Потом, усталые, приходят домой. Измучались, притомились, вспотели, под глазами круги. Заботливая жена не задает глупых вопросов. Вкусная еда, горячий чай, стопка водки с огурчиком собственного изготовления.

Только потом, уже в постели, ненавязчивый вопрос:

— Что, особенно злостный враг попался? (Еще какой! Ему скоро семнадцать лет исполнится. Сорок два килограмма чистого веса.) Подкулачник недобитый?

И он, сдерживая накопившуюся классовую ненависть, вкратце пересказывает ей подробности разоблачения гнусной банды яростных антисоветчиков, которые…

И они вместе негодуют.

Или, мне такой вариант куда как больше нравится, чокнувшись и хлебнув из стопки, он пересказывает любимой и понятливой этот анекдот, и они дружно хохочут. Дружно хохочут.

Но на всякий случай накрывшись с головой одеялом.

А потом она стучит на него.

Или это он стучит на жену и сам ведет следствие. Работа такая.

У него, следователя, есть же еще и досуг, друзья детства, рыбалка. И там, собравшись, они же тоже друг другу анекдоты рассказывают. В том числе и эти? Или только не эти? Как смешнее?

А на суде.

Суд, конечно, закрытый, даже родственников не пускают.

Ну хорошо, прокурор. Из той же обоймы. На моем третьем суде не старый еще майор прокуратуры Синицын (Вообще, небольшой птичий базар образовался: основной судья — Воробьев и секретарша — Галкина. И несколько других имен. Не в масть, но, с другой стороны, было бы уже неправдоподобно: один из заседателей — Абрикосов, другой Вишневский, а один из адвокатов — Киселев. Зато другой — Бимбад. Ефим Яковлевич) искренне бесновался. Таким орлом-соколом, державы хранителем тщился представиться. Тон вопросов убийственно язвительный. Выводы — клейма.

Но дома-то, когда он вспоминал, что он такое говорил про опасную деятельность пацанов, едва школу закончивших, неужели ему не было стыдно, противно?

Мог ли он, скажем, своим детям, глядя им в молодые невинные глаза, рассказать, чем именно он на работе за большие государственные деньги занимается?

Пропустим подневольных секретарш и конвойных. Но возьмем заседателей. Их двое. «Кивалы», как их называет юридически образованный народ. Они же, в общем, в среднем, — нормальные люди. Там, за пределами зала суда. Каково им всю эту ахинею за серьезное, важное принимать — не улыбнуться? Суд политический… Иногда по несколько дней. Как нормальному человеку за несколько дней разглядеть в щупленьких старшеклассниках злостных, социально опасных еретиков-преступников, смертельно угрожающих огромной ощериной, оружием империи? И не утратить собственной бытовой нормальности?

Тоже семьи, репутации. Но пусть они на самом суде молчат-кивают, но домой-то приходят, с женами делятся? Или запрещено, а то сам статью схватишь? Есть же у каждого лучший надежный друг, и вот ему (непосредственно на ухо, а проболтается — ото всего отрекусь) по пунктам пересказывает. Что? Не могу до конца просечь. Как можно ко всему этому серьезно относиться? Ну клянусь, не могу до конца, до души, до сердца проникнуть, в чужую шкуру, душу влезть.

Что все это за люди такие, мои соотечественники? Не понимаю и тех, кто за деньги, но за деньги все-таки понятнее. А нормальные, гражданские? Почему же они такие ненормальные. Сделать ничего не могут? Отвертеться. Подневольщина. Это понять можно. Крепостное право. Когда сами-то анекдот рассказывают — смеются? Не позволяют себе.

В другой бы стране смеялись?

Или возмущаются, что такие гнусные и политически опасные вещи за лохматые деньги враги за рубежом придумывают, а тут разносят, а наши несмышленыши поддаются, перестают нашими быть, проникаются, перерождаются, смеются, друг дружке пересказывают, в антисоветчину втягиваются, сгнивают насквозь?

Хорошо еще, что компетентные органы не дремлют. Бдят!

Может, месяц назад он, этот заседатель бедный, этот самый анекдот слышал и не проявил хваленой пионерской бдительности, и теперь уже ум в кулачок собрать не может, не в силах вникать в дело, пытается привспомнить, кто рассказал, кто еще присутствовал, к собственному допросу готовится.

Или задумывается, в какой глупой стране мы живем, без чувства юмора.

Нет, все-таки самое интересное — судья. Ну хорошо (или плохо) — анекдотчик, человек шутлявый, законов не знал, но судья-то!

Солидный человек с высшим юридическим образованием. Законник, человек грамотный, — профессионал. У него же и другие дела, убийства, ворье, хулиганье, разбой — уголовка. А тут — анекдот.

Срок корячится похлеще разбойных, как тут не расхохотаться. Неужели ему, ни одному из них, за десятки-то лет их — офицерские полки судейского корпуса — не было смешно и гнусно. Здесь нет упрека. Понять можно: жена, дети, стаж, скоро пенсия, репутация, производственная характеристика.

Но в душу бы хотелось хоть теоретически, умозрительно глянуть-плюнуть…

Как там с чувством юмора? Или весь на коммунистический патриотизм изведен?

Но главное не в чувстве юмора, а именно в профессионализме. Судья ведь даже Конституцию читал. Хотя бы чтобы зачет сдать. Знает о ее существовании и что в ней провозглашено. Хотя бы в общих словах. Генеральная, так сказать, линия. Ведь там, вроде бы, написано про якобы свободу слова.

С одной (не главной) стороны — Конституция, основной закон государства. Она не просто дает, а даже га-ран-ти-ру-ет право на любые слова и мысли. И на любые способы распространения этих мыслей с помощью этих слов. Зато с другой (реально угрожающей) стороны — эта самая пресловутая 58-я статья (пункт 10 про антисоветскую пропаганду и агитацию).

Это не этика с ее непроходимыми дебрями, и к черту чувство юмора.

Проблема: как логически и юридически корректно прорваться сквозь это противоречие без утраты человеческого достоинства?

Я на следствии у партийного товарища, старшего следователя УКГБ Крымской области, у своего допросчика капитана Лысова так прямо и спросил:

— Вот у нас, в нашей наиболее прогрессивной в мире стране, радостно строящей коммунистическое завтра для всего человечества, имеется самая демократическая Конституция в мире. А в ней есть, вроде, пункт о, так сказать, свободе якобы слова.

А с другой, еще гораздо более, до смертельного ужаса уважаемой, стороны, имеется самый гуманный в мире уголовный кодекс. С 58-й статьей в червонном углу. А там пунктец — 10. Где эта самая свобода ядреного слова неминуемо карается…

Как же это понять, не впадая в грех противоречия?

И тут капитан Лысов, условно говоря, Иван Кондратьевич…

После допросов меня уводили в камеру. Хвастаться особо нечем, но я сидел в двух тюрьмах Иркутска, городской и внутренней тюрьме КГБ, в новосибирской, в двух харьковских… в одной из них, пересыльной, правда, не сидел — не взяли, пунктами и возрастом не подошел, только был несколько, часов, пока в городскую не перевели.

Еще в двух Симферопольских, о главной. Екатерининской, позже расскажу, и внутренней КГБ, на Красной Пресне в Москве.

Накатался-насмотрелся. Насиделся.

Другие сидели дольше, но я не завидую.

Камер видел — не сосчитать.

Хорошо только во внутренних тюрьмах КГБ. Особенно хорошо само это слово — «хорошо».

По два человека в чистеньких камерах. Да и камер этих в Симферополе было — чего врать, это же не Лубянка — всего три. Все по одну сторону коридора, окнами во внутренний двор управления (через год меня снова всего на несколько часов привезли в эту тюрьму. Камер за это время стало девять. Производство росло, разрасталось, новые вложения, большие пространства, шестидесятые годы, как теперь любят вспоминать).

Стены выкрашены гражданской голубенькой краской, решеточки в окнах — легонькие, как украшения. Кормушка в дверях со щелями — на простой оконной щеколде, ткни кулаком — отскочит. По два надзирателя на каждого заключенного.

Все всех знают поименно. Надзиратели вежливые, книг мне приносили какие заказывал и помногу. Вообще малолетку-скелетона жалели, подкармливали, лучшие порции со дна-погуще-начерпывали, гулять иногда выводили по два раза.

Хотя оба сокамерника меня предупреждали от излишнего к ним доверия: если кто здесь и бьет и мучает, то не капитаны-следователи, а именно эти старшины.

Отцу своему, полковнику, я на это никакого мысленного послабления не сделал. Может, и у него были свои старшины, может, и лейтенанты, но вся его вина — на нем.

Соседей у меня было двое. Первым пресвитер областной секты пятидесятников — молодой еще, жирноватый человек — Андрей Коркосенко. Фамилия подлинная, понимаю, что грешно, но уверен, он был подсадной, провокатор. У меня и доказательства есть.

Другой — подрасстрельный, Свищов, его за военные жестокие и кровавые преступления чекисты много лет разыскивали — нашли за тридевять земель. Привезли судить и расстреливать.

Он пощады не ждал, не надеялся.

Чем ближе к концу следствия, тем чаще меня стали проводить мимо кабинета капитана Лысова в следующий кабинет его начальника, тоже капитана, лучшего, между прочим, любимого ученика моего отца. В моей книжке он поименован Риксель. Нет, не Риксель, а По-псуй. А как звали? Вроде, тоже Иван, но отчество другое, того-то едва ли Кондратьевич, а этого… Не помню…

Вид из окон кабинетов-близнецов Лысова и Попсуя был неотличимо одинаковым: внутренний двор Управления КГБ.

Кабинеты выглядели близнецами, поскольку в зеркальном отражении повторяли друг друга. В коридоре двери располагались вплотную рядом, буквально в двух шагах, а за ними, только шагнешь внутрь, открываются сами кабинеты: Лысова — по правую руку, а следующий — Попсуя, налево от двери.

И внутри — близнецы. Вдоль дверной стены диваны-близнецы. Еще какие-то совпадающие подробности. По два окна с не страшной, тонкого плетения решеткой голубого колера. Портреты в кабинетах разные: у старшего — Дзержинский в профиль, в полувоенной фуражке, у капитана Лысова — сам Ильич, тоже в гражданском, в галстуке и в фас. Одинаковые столы на симметричных местах, одинаковые лампы и сейфы. К столам приставлены не столики даже, а тумбочки.

Для маленьких таких уютненьких-семейненьких совещаний-пятиминуток.

Мое место — стул подследственного — не примыкало к этим тумбочкам, а располагалось несколько на отшибе, в центре пустынной части кабинета, на отлете.

И все же была важная, гипнотизировавшая меня деталь, различающая кабинеты много принципиальней, чем портреты вдохновителей палачизма.

В кабинете Лысова мой стул был намертво прибит к своему месту в полу, а Попсуй точно такой же стул ровно на то же место каждый раз лихо, одним маховым движением вкидывал вручную выверенным, но и гостеприимным жестом. И следствие они вели по-разному.

Попсуй никогда, ни разу не вставал из-за своего стола после начала допроса, не отступался от официального «вы».

Меня вводили, он здоровался, интересовался, как спалось, подставлял мне стул, предлагал сигарету из собственной пачки. Я не курил, но не хотелось огорчать отказом. К тому же заманчиво было сделать два-три неформальных шага по кабинету.

И еще одна беда четырехчасового вынужденного сидения на стуле: руки некуда девать. А тут расслабон: крутишь сигарету, стряхиваешь пепел, гасишь…

А уж когда он усаживался, то до конца допроса я видел только лысину головы следователя, склоненную над протоколом. Сперва он только задавал вопросы, без нажима переспрашивал, уточнял, записывал. Все это, не поднимая головы. В его записях не было слов озлобленно, подстрекал, дискредитировал, клеветал. Но в его протоколах наши наивные до глупости Швамбрании становились тупоумными зловещими планами захвата власти бандой умственно ущербных мизантропов, фанатиков и монстров.

Иногда, раз пять-шесть, в кабинет Попсуя заглядывали его коллеги, мои бывшие соседи. Из чистого любопытства. Они хорошо знали моего отца, были его учениками, подчиненными, хорошо знали меня, я дружил с их детьми, и вот они заходили проведать.

— О! Валера, — притворно удивлялись они, — как ты вырос…

Метр шестьдесят один, сорок два килограмма вес, вырос ровно настолько, чтобы меня можно было арестовать по самой страшной, политической статье.

Заключительные допросы капитан, за это время успевший стать майором, вел в той же манере, но тон стал подытоживающим:

— Такого-то числа вы сказали то-то и то-то. Эта же мысль была вами высказана тогда-то. Однако, когда я задал вам прямой вопрос, вы ответили существенно иначе, вот ваша подпись под протоколом, взгляните.

— Как напишем теперь?

— Ваш сообщник… настаивает (протокол такой-то, от вот этого числа, страница следующая)… Узнаете подпись единомышленника?.. Его слова подтверждают свидетели такие и сякие, взгляните… На мои прямые вопросы вы трижды отпирались, отказывались подтвердить этот очевидный для следствия факт. Ваше упорство суд вправе расценить как злоумышленное. Надеюсь, вы это понимаете.

— Как запишем?

На одной из главных улиц города, о чем можно судить по названию, — на улице Карла Маркса, в довольно красивом для провинциального областного центра здании располагался областной суд. Нам выделили крохотный зал, человек на тридцать зрителей. Не больше.

И этот зал был полностью набит. Несколько человек из Киева, из республиканских комитетов партии и комсомола и КГБ, побольше из наших обкомов. О-го-го, дело какое! Нашли несовершеннолетних врагов народа…

Вела суд председатель облсуда Полянская, статная женщина с представительной внешностью. А перед всем этим сонмом высоких, даже и в прямом смысле, гостей — несколько невзрачных пацанов. Самый большой — ростом метр семьдесят. Главарь — метр шестьдесят. Но бить по тормозам было уже поздно.

Однако, где тут книга Гиннесса, приговор этого первого в моей жизни суда побил все рекорды. Нам заменили статью. Я много позже узнавал в прокуратуре: не было другого такого случая, чтобы страшную 58-ю статью заменяли в ходе судебного процесса на какую-либо иную. (Тут надо чуть-чуть подправиться. Меня судили на Украине — сейчас бы сказали: «в Украине», — а там премного упоминаемой 58-й статье в точно тех же, и на том же русском языке, формулировках соответствовали статьи с другим, далеко не столь легендарным номером — 54.)

А мне заменили! Нам заменили.

Не помню номер, но антисоветскую пропаганду и агитацию (58–10) и антисоветскую организацию (58–11, соответственно 54–10 и 11) заменили на оскорбление должностного лица. Ну, понятное дело, — Хрущева. Нашего дорогого Никиты Сергеевича.

Вопрос в республике был, видимо, согласован, и нам по этой, не политической, обыкновенной бытовой статье дали: мне — три года, а Ивику — два.

Условно!

И выпустили обоих из зала суда. Из зала — сюда, на волю.

Пошел я опять с мамой жить.

Следующий год пропал. Не знаю, как я собирался его провести, видимо, после работы в колхозе поработать на комбинате, заработать рекомендации и поступить в Иркутский ГУ на математику. Меня из того огорода долго-долго через всю страну по этапу протащили и вот — снова в Симферополь, у родного разбитого корыта с бытовой судимостью в биографии.

Я был приторможен, как после комы. Мама не работала.

Я пошел на стройку, СМУ Укрторгстрой, учеником, стал слесарем-сантехником самого низкого разряда. Участвовал в стройке главного на тот момент круглого универмага и гостиницы «Украина». Не хвастаюсь этим.

Со мной поговорила наедине Полянская, посоветовала стать честным строителем коммунизма. Несколько раз меня в свой кабинет приглашал на собеседование первый секретарь обкома комсомола Эрик Константинович Покровский. Ничего плохого о нем и о втором секретаре Солодовнике сказать не могу. Они шутили, иногда с использованием табуированных слов, подбадривали. Такой обычный треп, для галочки.

Никаких особых чувств, гордости например, я тоже не испытывал. Я, хоть и под тормозом, видел себя лидером альтернативной партии и чувствовал себя как минимум на равных.

Со своими одношкольниками я прекратил общение (или они со мной) и болтался сам по себе. Некоторые мои подельники, в том смысле, что свидетели по моему делу, тоже пострадали. Виталик поступил в престижное Ленинградское военно-морское училище, откуда его, как меня из комсомола, автоматически выперли в рядовые матросы. Но я не чувствую своей вины перед ним. С Витей Васильченко, который нас сдал, мы часто встречались и даже как-то задружились на короткое время. Он как раз надсмотрщиком в тюрьму устроился. С одной стороны, я его немного презирал, а с другой — не слишком обижался. Жизнь, мать ее так перетак, такая-рассякая, жизнь в той стране, где мы жили, — мясорубка, не пролезешь в узкую дырочку на брюхе, размелет в фарш. И «умри ты сегодня, а я завтра». Кто как крутится.

Он вот настучал и сделал карьеру, стал надсмотрщиком в тюрьме, я — в слесарях-сантехниках.

Кругом одно дерьмо.

И вика я почти никогда больше не видел, он переехал в Ялту и стал там матросом на прибрежных прогулочных катерах. Как-то он меня к себе пригласил, ночью, на один из причаленных катеров. Было много спиртного и какие-то отвязные девушки совершенно без тормозов между ногами, тот же Витя. Визг, пьянь, грязь, мне не понравилось.

Зато я много читал. Научился читать быстро. В день триста-пятьсот страниц, один, полтора, два романа за вечер. Прочитал всего (полные собрания сочинений) Золя, Бальзака, Драйзера, Стендаля, Гюго, Толстого, Лондона, Куприна, Диккенса и множество отдельных томов. От быстрого чтения мало что сохранилось, но я стал «начитанный». У меня никогда не возникал комплекс безграмотности.

Вообще я жутко закомлексованный человек без комплексов.

Как-то вечером стоял в магазине в короткой очереди за бутылкой сладенького, меня за локоть тронул Ивик:

— Выйдем на пару минут.

Вышли.

— Меня адвокат вызвал, сказал, что прокуратура дело опротестовала, нельзя политическую статью на бытовую менять, скоро нас снова судить будут.

Ничего, если я признаюсь, что настроение у меня сильно испортилось?

Оказалось, что приговор, по которому нас отпустили, сильно не понравился КГБ, как бы они зря старались, и прокуратуре. Они обжаловали в республиканском суде Украины. Те подтвердили приговор — раз.

Прокуратура выше, в Президиум Суда (если я что-то не так назову, пропустите, нас же не вызывали, я вообще об этом не знал). Там опять оставили в силе — два.

Тогда во Всесоюзный суд — опять облом — три.

И, наконец, в последнюю, самую высшую судебную инстанцию страны — Пленум Верховного суда СССР — четыре («Нас не надо жалеть», — как сказал совсем другой поэт, но ведь так и загордиться можно: четыре столь высокие организации суда занимались нашими школьными шалостями).

Вот только там, на самом верху, было вынесено решение, что менять политическую статью на бытовую, уголовную нельзя.

И скоро будет новый суд.

Мой адвокат сказал:

— Статью менять нельзя, но про сам приговор ничего не сказано, мы будем добиваться на новом процессе, чтобы старый приговор оставили без изменений.

На сей раз суд возглавлял первый заместитель председателя областного суда (Полянской) Шастин (имени не помню). Один из двух заседателей, бывший директор школы, в которой я учился, Александр Андреевич Вишневский, высокий лысый старик (его жена, намного его моложе, Тамара Сергеевна, была моим классным руководителем в младших классах — еще та стерва), вел математику. Запомнился только выражением, обращенным ко всему классу одновременно:

— Чего хохочете? Пораззевали свои конские ботала…

Новых ощущений не было. Страх, безнадежность, предположение, что хорошим не кончится. Заключительный второй день суда совпал со всенародным праздником, событием общегосударственного, почти мирового масштаба: открытием XXI исторического съезда КПСС. Кто теперь вспомнит, что это был за съезд между XX и XXII? Почему назывался «чрезвычайным», «внеочередным»?

Напомню: наш дорогой Никита Сергеевич заменял проваленную пятилетку ахинеическим семилетним планом.

И как раз на этот день пришлось мое последнее слово. Я не удержался, изо всех сил поупражнялся в демагогии и в словоблудной заключительной речи запел:

В такой день…

Весь мир…

Мировой прогресс…

Мировая общественность…

Выше…

Чище…

Лучше…

Символ демократии…

С ветлое будущее…

Наша страна…

Стыдно вспоминать.

Не очень стыдно.

Такое детское, малолетнее дело, уже были, прошли четыре заочных высоких суда, этот второй очный — три серьезных дядьки, прокурор высокого ранга, адвокаты, две секретарши, конвой.

В крохотном зальчике закрытого заседания опять ни родственников, ни друзей. Одни представители общественности. Избранной по принципу принципиальности, бдительности и зоркости. Суровые, ответственные лица. Натужная серьезность.

Заседали судьи больше четырех часов.

Слова приговора я не успевал понимать. Даже еще гораздо хуже, чем на первом суде. Вроде опытней стал, а свежесть пропала. Слушал, вслушивался, старался понять, но предложения рассыпались на обороты, на слова, те — на слоги, буквы и звуки, которые скакали по окаменевшим от напряжения извилинам мозга, образуя в ручейках сознания обвалы и заторы спряжений и падежей.

Цифра наказания несколько раз эхом прокатилась по закоулкам моего застывшего мышления, но не запомнилась. Весь этот текст заслонила одна сразу понятая строчка:

— Содержание под стражей, непосредственно из зала суда…

А я ведь за минуту до того увидел конвойных с примкнутыми штыками, понял, что это важно, именно для меня важно, но отложил додумывать. Странно работает наш мозг. Всю жизнь наблюдаю за ним, дивлюсь, а понять не могу.

Конвойных я до приговора видел, потому что их до оглашения вызвали. Как только сообразили, что у меня будет реальный, не условный срок, так туда в караулку и позвонили и ждали, когда штыкастые приедут. А то они приговор бы объявили, а я раз и сбежал бы — политический, хитрый жук. А я бы не сбежал, я как в обмороке был, жук-жук, а пацан еще, не хотел опять в тюрьму.

А кто хочет?

Все подряд подходили ко мне, руку жали, какие-то слова говорили, утешали, я не то чтобы не понимал — не слышал. Опять арест, опять конвой, опять воронок, жизнь кончилась.

Что, вроде, может быть страшнее следствия в Чека?

Просыпаешься со страхом, засыпаешь от страха. Но всем маленьким и большим страхам-ужасам противостоит крохотная, но живая надежда на чудо — и держишься.

Но вот прошел суд.

Умерла надежда.

Меня сразу увезли в главную городскую тюрьму, ту самую — Екатерининскую.

Запах переваренного желудками хлеба…

Пахнет сыростью, затхлостью, грибами…

Темно-зеленая, почти черная окраска метровых по толщине стен…

Арестовали, посадили только меня — главаря, Ивик остался на свободе. Снова был установлен рекорд страны: наказание по статье 58–10 от 6 месяцев до 10 лет (где-то в эти же сроки максимальный срок по любой из статей был снижен с 25 лет до 15. По моей статье — с 10 лет до 7).

Никогда, ни разу не было, чтобы кому-нибудь из проходивших по этой статье действительно дали минимальный срок — 6 месяцев. Вот, где тут у вас книга Гиннесса? — мне дали.

И И вику тоже шесть месяцев, но опять условно.

Это еще одно чудо: за одно и то же преступление тому же человеку по статье политической дали меньше, чем по уголовной!

Трудности с моим размещением были и на этапе через всю страну. Тюрьма-то большая, огромная, но с другими малолетками меня сажать нельзя, потому что я политический, а с другими политическими нельзя — потому что малолетка.

И нашлось для меня исключительное место: камера смертников.

Недавно читал воспоминания расстрельных дел мастера, тот утверждает, что ничем камеры смертников от прочих не отличаются. В той тюрьме, где он расстреливал. А в симферопольской отличия были и есть.

Железная кровать, забетонированная в пол, и стол — металлический поднос, вмонтированный в стену. Ну, такое хоть и не типично, но все же можно было увидеть и в нормальных камерах.

Но вот главное: толстенная, с двух сторон обитая листовым железом дверь стояла не прямо на полу, а возвышалась над ним почти на метр.

От двери к полу вел крутой и гладкий бетонный скат, а в нем, как раз посередине, выемка — ступенька. Не на полную ступню, а на один носок или, если к себе спускаешься, то только на одну пятку. Чтобы труднее было буянить, в дверь колотиться. С полу до двери не дотянешься, а на этой приступочке долго не простоишь.

Живешь не в камере, а на дне ее.

При самой Екатерине такие камеры нарочно делались для особо омерзительных преступников, которые жить не должны. В такую камеру воду наливали под самую дверь, арестанту выше колен, едва не по самые яйца. Он там так заживо насмерть в чахотку и загнивал.

Врать не буду, в моей камере было сухо.

Еще окно.

Потолки высоченные, метров, пожалуй, что пяти. Окно малюсенькое, с портфель министерский величиной, под са-а-амым потолком в глухой глубине метровой ниши. Из-под этого окна длинный круто-пологий подоконник стекает к пальцам протянутых рук.

Позже я вычислил, куда приходится мое окно. Ничего интересного. Но изнутри и этого не видно. Ничего не видно. Двойное матовое стекло с проволочным плетением внутри. Две толстые решетки с разным количеством клеток.

Я иногда часами чертил мысленные узоры, соединяя стыки. Мысленные узоры на реальные решетки навешивал. Но заниматься этим следует с осторожностью — можно сползти с ума.

Двойное стекло, двойная решетка — еще не все. Еще козырек — намордник.

После прогулки в камеру возвращаешься, как в пещеру. Окно окном: как если ночью газету к стене приложить — ее видно. Но света не дает. И то окно видно, потому что лампочка над дверью. В углублении между стеной и потолком. Глубоко засунута. Самой не видно, только желтое пятно на потолке.

Однако и к такой темени глаза привыкают. Через полчаса после прогулки я буквы в книжках начинал различать. Тут книги меняли раз в неделю, давали по одной и без выбора, какую в кормушку сунут. Когда мне в третий раз сунули какую-то поэтическую бредятину, я перестал интересоваться чтением. И поэзией.

Кроме книг и навешивания орнаментов на решетки было еще одно развлечение: надзиратели. Шаги. Маршруты. Тюрьма гулкая, всегда знаешь, где вертухай вышагивает. Иногда крадется, чтобы в глазок заглянуть, все равно слышно.

И глазок за зэка — скрипит. Вертухай далеко — слышу, подкрадывается — знаю, в глазок заглянул — скрипнул. Мир тюремных звуков. А уж когда оба запора на кормушке открывают, так это грохот.

Но самое шумное, когда с кандальным лязгом снимают крюки, отпирают замки самой двери. Томительно долго. Успеваешь напугаться. Если не режимное время прогулки или оправки, пока дверь отопрут, понадумаешься про жизнь, про свободу, помолишься, Бога вспомнишь.

Я в этой камере не расстрела ждал, как мой сокамерник Свищев и сотни-тысячи людей до меня (а другие сотни-тысячи — после), — только добрых вестей.

Но не дождался.

Через месяц-другой меня вызвали и сказали, что прокуратура опять обжаловала приговор — мало по политической статье дали, и на сей раз — первый же, а если все с самого начала считать, то уже пятый, — республиканский суд приговор отменил и будет третий для меня очный суд.

На сей раз Крымским судам просто уже не доверяли, ни председателю, ни заместителям. Из Запорожья приехала целая делегация: судья, двое заседателей, прокурор и свой секретарь, наш бы не справился.

Особенно был хорош орел-прокурор — Синицын. Он был не в гражданском, а в прокурорской полувоенной форме, ну а как же, политических преступников судим. Смотрел на нас соколом, глаза полыхали праведным гневом, мне и тогда было это странно, почти смешно. Такие убийственные обличительные трели пускал про нашу зловредность и опасность для страны, про необходимость наше насквозь замечательное общество отгородить от таких опасных преступников, как мы, политических акул-чикатил.

Попросил дать мне шесть лет. Из семи предельных по статье. Ну то есть надыбал самый опасный вариант антисоветчины.

А тот самый Витя Васильченко вел себя на этом судебном допросе как раз очень браво, как бы героически, смешно и вызывающе. Он что-то говорил, а прокурор в очередной раз в него именно по-орлиному, по-прокурорски-синицки угрожающе и картинно вперился. Кареглазый Витя возьми да и в оборотку в него таким же взором, и еще подбородок гордо призадрал. Прокурор смутился, на самом-то деле он же вовсе не орел-Орлов, а мелким Синицыным оказался. Спрятал глаза.

Мы смеялись.

Дождался я своей очереди и выступил.

На то было три причины. Даже четыре. Во-первых, несколько месяцев подряд я сидел один-одинешенек в камере смертников, днями, неделями ни с кем не разговаривал, единым словом не перекидывался и просто соскучился, так хотелось поговорить, я же вообще куда более устного жанра человек.

Во-вторых, мне впервые перед судом огрызок карандаша дали и кусок бумаги, я план набросал.

А в-третьих, в самых главных, меня за день до суда снова привезли на бульвар Франко для окончательного собеседования. Там как раз я и убедился, что камер стало куда больше, чем когда следствие шло, меньше года назад, — девять. Знакомыми тропинками привели меня, руки за спину, в кабинет совершенно незнакомого капитана.

Он назвал себя, но, если бы и сказал Джордж Вашингтон, я бы и внимания не обратил. Тут надо со стыдом признаться, что меня от страха (может, это и не страх, не обычный страх, а душевная паника, истерика…) так колотило, что я одну ногу на другую закрутил и обе двумя руками изо всех сил к полу прижал, и меня в такой позе колбасило, будто я на отбойном молотке верхом прыгаю.

Капитан, довольно еще молодой и стройный, все это сразу увидел и спокойно и успокаивающе себя повел. Начал расспрашивать: семья, дом, жизнь, планы. Я отвечал, аккомпанируя себе клацаньем челюстей.

Не знаю, зачем он это сказал, зачем ему поручили меня вызвать и это сказать. Он перешел к делу и прозаичным тоном, без нажима, не драматизируя ситуацию, пояснил:

— Завтра будет суд, последний по этому делу. Тебе дадут три года, Плачендовскому два. Никаких апелляций больше не будет. Это все. Срок небольшой, ты еще совсем молодой, можно сказать пацан, отсидишь половину, пойдешь в институт, все будет хорошо. Только мой тебе совет, не ходи в гуманитарии, историки, юристы, иди в инженеры, у тебя же с математикой все в порядке…

Не надо было на следующий день все это судьям вываливать. Не порядочно…

А им порядочно пацанов-школьников объявлять преступниками, опасными для великой державы? Я, конечно, чувствую, что поступил не слишком хорошо, но угрызений по этому поводу нет.

И, наконец, последний уж, пустячный повод для моего длинного выступления, просто хотел насолить. Запорожцы очень торопились, они, видимо, договорились побыстрее отделаться и успеть в этот же день на последний поезд, он отходил где-то около одиннадцати вечера. Они прерывали выступления, обрывали свидетелей, ужимали процедуру, и от того весь процесс уж больно стал походить на заказной, мне обидно.

Рассказывая своим друзьям об этом суде, я привирал, что речь моя продолжалась четыре часа. У меня и часов-то не было. Однако говорил я долго.

Пафос был такой: это не справедливый суд, а посмешище, комедия. Всем, включая меня, арестанта, известно, чем дело закончится (это неправда. Ивик не знал. Он, да и все свидетели, пришел в суд при максимальном параде, в новом песочном костюме, они и столик в ресторане заказали, были уверены, что не только его на свободе оставят, но и меня выпустят), но прокурор пучит глазки, будто это всерьез, дуется — обличает нас, несовершеннолетних, в том, что мы представляем какую-то опасность для сверхдержавы.

Не сейчас представляем, когда мы на год подросли и у нас теперь хорошие производственные характеристики, а когда еще школьниками были.

Если заранее знать, что это не суд, не судилище, а заказной фарс, — многое смешно.

Смешон наш прокурор. Сверкает очами орел-Синицын, мечет молнии своего гнева, переигрывает, как клоун в цирке.

Страх, трепет, которые колотили меня еще вчера в кабинете капитана на бульваре Франко, совершенно прошли, я знал исход и не сомневался, в душе было холодное презрительное спокойствие. Я сказал и о том, что Плачендовского посадят, зря он в парадное нарядился, и о конституционной свободе слова на фоне Уголовного кодекса. Когда судья делал скучающее лицо и пальцем укоризненно показывал мне на свои ручные часы, я в детском восторге говорил:

— Не-не-не, судья. Я понимаю, вы торопитесь на поезд, к молодой жене, к семье, к детям. Ваши дети, небось, постарше меня, а мне снова идти в камеру смертников. Я там месяцами в темной одиночке молчал, хочу слово молвить и по закону имею полное право. Это мое время, мое последнее слово, мое право говорить, на сей раз вы не имеете права меня перебивать.

Хорошо ли, складно ли, но я говорил и об отрицательной гуманности, о вредности воспитательной этого процесса и о его предопределенности.

— Приговор вам, судьи, заранее, до судебного процесса продиктовали, вы только ждете времени, чтобы его объявить. Но изменить, исправить… Не дано вам такого права. Не суд это, а гнусный спектакль. Прокурор пыжится показать, что синица может быть орлом, а вы делаете вид, что вы — судьи. Но вы не судьи — марионетки. Вам бы сейчас обидеться, озлиться и добавить мне срок за злостное оскорбление суда. Да не в вашей власти. А вы и не суд, а набор кукол. Нет у вас власти, вы куклы, куда более жалкие, чем я — заключенный малолетка. Ничего я у вас просить не буду — у вас нет прав что-то изменить.

Уж лучше я до вас, до оглашения приговора скажу, чем эта комедия завершится. Мне дадут три года, Плачендовскому — два.

Я не призываю вас, судья, к гражданскому мужеству — как можно требовать от куклы мужества, да еще гражданского мужества, — я хочу разозлить вас, судья, обидеть, чтобы вы изменили то, чего изменить не можете, не вправе. Тут в зале мало людей, и все они специальные, подсадные, из проверяющих чинов набранные, хотя вот секретари, конвойные, простые солдаты, хоть вы запомните, предлагаю пари:

— Предсказываю приговор: мне — три, Плачендовскому — два. Если будет не так — перед вами был справедливый суд, если ровно как я сказал — позорный спектакль.

Когда я закончил, была довольно глухая ночь, далеко заполночь. Адвокат, безрукий инвалид войны, Ефим Яковлевич Бимбад, хороший мужик, насколько можно было быть хорошим при том режиме, повернулся ко мне быстро грузнеющим телом и сказал:

— Прекрасная, продуманная речь, только надо было еще…

Но что еще надо было, я не слушал, мне и этого хватило.

Оба предыдущих суда продолжались по два дня, этот уложился в один. Там судьи заседали по несколько часов, тут уложились в десять минут. За такое время текст невозможно от руки написать, а он у них был уже и напечатан.

Пари я выиграл.

Ивика привели ко мне за загородку, он был в состоянии душевной комы, как я после предыдущего суда. Я приобнял его за плечо. Старший, более опытный. Главарь.

Через три черепашьих месяца пришел отказ на мою безнадежную жалобу, и меня повезли. На пайке было написано: «Москва», и я тут же понапридумал, что везут к высочайшему начальству, совет спросить. С кем же еще совет держать, как не с лидером альтернативной партии?

Потом, когда я узнал текст доклада Хрущева, то место, где они вызывают к себе моего отца, я сотни раз пытался представить себе, что он думал… Ему не сказали, куда везут. Но, может, он стену Кремлевскую увидел, догадался…

На что рассчитывал? Чем разжалобить хотел? Как свою последнюю защиту выстраивал? Едва ли. Сказали, небось, как всегда:

— С вещами по городу.

Или без вещей. Без ремня.

Скорей, он решил, что все, последний путь.

Жалкий, беспомощный, двумя руками за штрипки поддерживает портки, они у него за полтора-то года допросов с пытками стали слишком большими, на несколько размеров.

Обнять бы его, успокоить…

Про этапы я уже писал. Ничего нового, интересного.

В Москве — пересыльная тюрьма «Красная Пресня». Большая камера человек на сорок-пятьдесят. Все политические. Впервые в моей жизни. Верховодил некий Толя Соболев, наглый парень в байковых штанах. Он громким голосом с расчетом на всех рассказывал, как делал контрабанду на границе с Афганистаном, как ислам принял, прошел обрезание, порывался всем предъявить обрез.

По утрам в камеру приносили газеты, две на всех, до этого ни в одной тюрьме я такого не видел. Только во внутренней КГБ Симферополя начальник тюрьмы майор Хабибулин принес мне в камеру 4 октября 1957 года газет)', всю многократно сложенную, так что мне видна была только одна маленькая фотография, на которой был изображен первый спутник Земли.

Так вот, на «Красной Пресне» газеты всегда первым из кормушки брал именно этот Соболев, и однажды, стоя прямо у дверей с газетой, на первой странице которой была фотография какого-то высокого собрания, а за спинами президиума Ленин на огромном, во всю стену, портрете, этот Толя без промедления вытащил обычную английскую булавку из штанов и у всех на виду выткнул вождю нарисованные глазки.

Не могу собрать воедино, в один список, все случаи, факты, которые меня сломали, сильно изменили, стали вехой в моем сознании, то одно вспоминаю, то всплывает другое, но эта булавка в руках Соболева запомнилась мне на всю жизнь.

Нынешние молодые едва ли меня поймут, но до этого момента, несмотря на арест и расстрел отца, три суда, этапы, камеры, допросы, я был еще салагой необученным, вовсе не антисоветским, а насквозь советским, просоветским ребенком, патриотом. Ни о каком ином будущем для всего человечества кроме коммунизма я не мечтал. Ленин был если не богом, то неприкасаемым божеством.

А тут ему булавкой в глаза.

В Москву этапы подходили ежедневно, на этап гнали каждый день. Вся камера была уверена, что нам дорога в Мордовию, в Поть-му. Ждать пришлось недолго.

Сгружали нас в знаменитой Потьме. Поезд дальний стоит, ждет. Конвой не торопится. По одной выкликают фамилии, как пароль, ждут отзыв: когда и кем родился, где судился, за что срок намотан и что за срок. Сверяются по бумажке до последнего слова. Только после этого дверь с лязгом отпирают, откатывают, присваивают тебе номер и тут же за твоей спиной снова купе на все замки запирают.

Пока идешь мимо конвойных по коридору, они по очереди твой номер друг другу вслух передают, выкрикивают. А в тамбуре сразу несколько человек — хором.

И, уже ухватившись за поручни, шаг за шагом спускаясь по вагонным ступенькам, поверх дружно считающих голов и колючего круга примкнутых штыков, я за долгое время впервые увидел раскручивающуюся в бесконечную даль свободу.

Милый лагерный край[3].

Продолжу самоцитирование:

Пока я мельком загляделся на то, чего меня по приговору лишили, руки мои соскользнули чуть не в пасть собакам, овчаркам, которые без злобы и рычания замыкали конвойный круг у самого вагона. А в самом кругу, вполне благополучном по Данте, рядами лежат каких ни есть мастей и статей, но все же люди.

И я ложусь на свое расчетное место в теплую пыль. Повезло — не в грязь. Мы лежим, пока многократно не пересчитали последнего. И еще лежим, пока выполняются все предосторожности. Наконец поезд тронулся и шагом, чтобы пассажиры последнего вагона успели удовлетворить свое любопытство, проехал. Вот только после этого нас подняли из праха и повели.

Вру! Сперва расставили по пятеркам и снова пересчитали, произнесли свою профессиональную побасенку, оставшуюся от страшных времен.

Я слышал ее раз сто. С пропусками и добавлениями. Отговоренную стыдливой скороговоркой и провозглашаемую со смаком. Конвоирский народ поколениями холил и пестовал эту страшилку, и она приобрела несомненную литературную ценность:

— (Вологодский) конвой шутить не любит.

— Шаг направо — пропаганда,

— шаг налево — агитация,

— прыжок вверх — все: считаю, побег!

— Применяю оружие без предупреждения.

А к этому не оставляющая сомнений нескладуха:

— Побежишь — собаку пушшу.

— Собака не догонит — пулю пушшу.

— Пуля не догонит — сам лапти сниму, все равно догоню.

Когда этапники переходят железнодорожные пути, крайних в рядах поддерживают за локотки: элементарная предосторожность. Сколько было случаев, когда поскользнувшийся на мокрой от дождя шпале зэк падал в грязь лицом уже с пулей в спине. У конвоя работа тоже нервная.

Вот нестрашный эпизод. В Харькове. Перегоняли наш этап под пешеходным мостом хохлы-новобранцы, озвереть еще не успели. Шутили, подбадривали.

А с моста — пешеходного перехода — прилично одетая женщина, и на вид не слишком мятая, как закричит:

— Родные, куда же вас опять гонят, — будто мы всегда одни и те же. Специальный отряд для перегонов по этапам. Да нет, мильоны нас. Нас тьмы и тьмы. По черт-те скольким дорогам одновременно и в разные стороны перемучиваемся. — Родные…

Кричит и вываливает сверху на нас, на колонну, полную корзину яблок. Так вертухаи ни ловить, ни поднимать не позволили.

Мы и подавили яблоки сапогами прямо на глазах у бедной женщины.

Несколько дней продержали нас в самой Потьме, на последнем перед лагерем пересыльном пункте. За забором тихая деревенская жизнь с петушиными криками. А у нас — прогулки по три часа в день по голой земле. И общие. Выходят одновременно все изо всех камер, знакомятся, прогуливаются, беседуют.

Весна. Тепло.

После прогулки разгоняли нас по неуютным, но и не битком набитым камерам. Но вольно было переходить из одной в другую, к знакомым. Правда, в обмен, чтобы количество не изменилось. Ну, решил я, если и в самом лагере такая же свободная жизнь, то еще жить можно.

Подоспели еще два этапа с потрепанными, но не сильно изувеченными людьми из взбунтовавшегося полувольного лагеря. Среди новых соседей встретились первые знаменитости: четверо человек с танкера «Туапсе», о котором даже фильм двухсерийный тогда был снят с Тихоновым в главной роли — «ЧП» назывался. Тогда об этом случае все газеты, включая глухо провинциальные, только и писали. Захватили наш мирный (?) танкер в своих водах китайцы с острова Тайвань. Чанкайшистские марионетки. Сняли с судна, держали в тюрьме, плохо кормили, били, уговаривали отречься от Родины. Кое-кто подписал, а остальных стали китайцы малыми партиями отпускать. Сначала в первую попавшуюся страну. Оттуда морячки наши сразу в советское посольство — и их на родину героями. Тогда хитрые тайванцы стали следующих отправлять в страны, с которыми у СССР не было дипломатических отношений. Те и там героически переходили границы, стучались в родное посольство и возвращались. Им дома торжественные встречи, балы и даже кое-кому ордена и медали. Но время идет. Жар героизма остывает. Все меньше почета, тем, кто вернулся, как бы немой укор: «Где так долго были?» Потом еще хуже. Вот наши четверо были отпущены в Бразилии. Без языка, без денег. А среди них был парень — один из самых отважных и стойких, именно его в фильме Тихонов играл. С огромным трудом нашли того, кто по-русски понимал, узнали, где ближайшая страна с советским посольством, перебрались, явились. Их там, в посольстве, пообнимали, расцеловали, похвалили, домой переправили, а тут… Короче, загремели герои среди прочих «врагов народа» с корабля, да прямо в Потьму.

Лично меня интересовало, как им-то фильм понравился? Ничего, понравился.

Дубравлаг — лагерь большой, штук на пятьдесят лаготделений. Из них несколько политических: спецы, общие, режимные, полуре-жимные, смягченные, женский один, больница, инвалидный, кто по второму разу, и отдельно для тех, кто раньше мотал по уголовке… Пока просеешься, курочки к курочкам, петушки к петушкам, как раз к своим попадешь. Только признавай.

Приуральская Мордовия, картофельный край. Местные на зэков и внимания не обращают, эка невидаль — политические. Притерлись за несколько поколений.

Да и не все местные коренные. Многие остаются после своего срока, после ссылки, лишения прав («по рогам, по ногам»). Куда таким деваться? Где у них родина? Где родня?

Зато куры да козы радуются колонне, со всех сторон хвостики вверх сбегаются. Мне тут же в первом проходе множество баек порассказали о нежных отношениях к братьям, а лучше к сестрам нашим меньшим. Не смешно было, а брезгливо. Молодой был еще.

После тюрем, этапов лагерь показался очень даже пригодным для жизни. Бараки между старыми деревьями, огромные незарешеченные окна. Футбольное поле с сеткой, гражданская, не каторжная одежда, прически, галстуки. Народ вполне доброжелательный, нет агрессии, как в камерах у бытовиков. Нет, жить можно!

Это, впрочем, мне еще на «Красной Пресне» старик-шпион Герстель-Пинхус сказал:

— Что? Тги года? Это ж и на пагаше можно отсидеть.

Только два лагеря среди политических были с общим, нестрогим режимом. Седьмой и одиннадцатый. Старожилы говорили, что на них одинаково, на седьмом даже полегче. На седьмой я и попал. И первая задача — как-то себя поставить, как-то определить свое социальное место. Как себя поставишь, так и жить будешь.

В рабочей зоне седьмого отделения Дубравлага делали деревянные футляры для радиол «Урал». И настольные часы «НЧ».

Меня поставили на настольные часы — НЧ. В стране было мало всего. Вариантов ручных мужских часов — четыре, настольных часов было — три. До ареста я НЧ в каких-то домах знакомых уже видел, а вот и самому делать пришлось.

Наждачной шкуркой нужно было до приятной скользкости и блеска начистить деревянную станину этих часов, фундаментальных, как Мавзолей. После этого их покрывали лаком и передавали на свободу, где вольные трудящиеся вставляли им тикающее нутро. Норма на зачистке была 25 НЧ в смену.

Тем, кто выполнял план на 125 % и более, полагались поблажки и льготы как вставшим на путь исправления. Посылки, свидания. Ударники не в столовой-конюшне ели из общего большого котла, а культурно питались в особой, для таких же, как они сами, передовиков. Говорили, что там кормят как в армии, другие — что как в городской столовой. Мне не довелось. Но я видел, как старичок, изменник Родины, сельский староста-предатель при немцах, а ныне сознательный строитель радостного будущего, в наказание за что-то внутрилагерное (может, зарезал кого по привычке) временно ел за общим столом и очень мучился, стремился снова стать в ряды передовиков.

В понедельник мне дали пять штук полуфабрикатов НЧ, и в субботу я вернул их. Четыре в брак и одну в дальнейшее производство.

Одновременно случился в моей биографии позорный момент.

Только я приехал на седьмой, пригласил меня на первую беседу капитан Ершов. Не ведаю, откуда он взял, — в сопроводительных бумагах, видимо, и это есть, — что я всю жизнь во всяких редколлегиях карикатуры рисовал, и предложил мне отрядный капитан оформлять газету. Статьи уже другие зэки в наборе представили.

И я, извиняйте, люди добрые, по неосведомленности, как сука поганая, какие-то рисуночки сопроводительные изобразил. Газету эту вывесили. Подошел ко мне вовсе незнакомый зэк и сказал, что я еще мелкий салажонок, только срок свой начал разматывать и не следует торопиться в ссученную команду записываться. Хотя, конечно, дело мое, теперь за это не убивают.

Я, как мне и судьбой отмерено, сразу полез в очередную бутылку:

— В какие такие суки? Да с чего ты взял? Да за такие слова-для… Да ты у меня-для… — короче, как баклан мелкий.

— Да ты не возникай, — миролюбиво отвечал, не помню даже, как выглядел, на сколько лет тянул, мой доброжелатель, — газеты рисовать — значит на хозяев, на опера работать. Это и есть сучья работа.

По этим двум одновременным причинам пришел я к начальнику отряда просить перевести меня в 51-ю бригаду. Он очень удивился.

Капитан Ершов был местный, мордвин, неопределенного возраста, не старый еще старичок, густо по всему лицу наморщенный, маленький, обиженный или испуганный. Мысли, если они не были простыми приказами, трудно давались ему, поэтому он пребывал в непроходящем состоянии интеллектуальной удрученности.

На мою просьбу он ответил не сразу. Долго собирался с тем, что ему заменяло мысли.

— Ты зачем, ты так, а? Ты зачем, ты туда, а? Ты молодой еще, веришь? Как пацан еще молодой пока. Ты… у меня сын — как ты, тоже пацан есть… — ходить лабиринтами языка капитану было тяжело, но это был единственный доступный ему способ кормить большую семью, и, чтобы не заблудиться, он предпочитал ходить один — говорил монологами. Каждая реплика собеседника помрачала его слабый рассудок, надолго выводила его из себя и так далеко уводила, что он не всегда находил дорогу обратно.

— Тебя кто обидел, а? Зачем в 51-ю идешь, а? Там одни бездельники, знаешь? Правду говорю, они знаешь кто? Стиляги они. Эти еще… как их… тунеяйцы (как раз проходила волна борьбы с бездельниками. Статью придумали)…

У тебя возраст еще молодой, ты еще только оступился и упал на дорогу жизни, ты еще даже опять можешь встать и еще влиться в ряды…

У них зачетов нет, веришь? — никогда не забывал Ершов в это «веришь» вложить драматически-вопросительные интонации.

Ну просто «быть или не быть». Веришь?

— Они все от работы отлынивают, кто им характеристику даст на досрочное освобождение? От звонка до звонка останутся сидеть. Выйдут в своих узких брючках на свободу, а там уже другие стиляги будут, в широких уже…

Ты как сынок у меня, я тебе запрещать не буду, хочешь в 51-ю — сам потом будешь жалеть, вспомнишь капитана Ершова, скажешь: «Какой был умный капитан Ершов, зачем я, такой дурак молодой, ему не послушался?» Веришь?..

У тебя вся жизнь впереди, ты как сынок для меня совсем молоденький, пацан еще, иди искупай свою вину перед трудовым народом, я тебе характеристику дам. Веришь?..

А ты хочешь стилягой быть, на! Я не держу, иди в стиляги, завтра же выходи в 51-ю бригаду, потом пожалеешь.

Тут возникла проблема. Вернее, проблема возникла давно, но мы подошли к мест)', дальше двигаться невозможно, эту проблему не решив. Дело в том, что о своей лагерной жизни я уже писал. И написал, и издал. За это время я в лагере больше не сидел, новых впечатлений не накопил. Перечитываю куски, плохо ли, хорошо, я лучше не умею, мне нравится, мне кажется, вспоминается правдой. Несколько легковесно, нет глубоких выводов? Откуда же я теперь их возьму, шутка сказать, почти пятьдесят лет прошло, все, кого я упоминал, уже умерли давно. Так что нужно опять кусками себя в эту книгу вставлять, са-моцитировать, или все к черту выбросить и отослать к другой книге, где читатель ее найдет? Или ничего читателю не сообщать и так, потихоньку, украдкой — о самом себе?

Решил я идти посередине. Решил убрать повествовательность, сам рассказ. Оставлю, только отредактирую несколько портретов запомнившихся мне людей и несколько ситуаций.

Бригадиром 51-й был Саша Усатов. Всего-то двадцати семи лет, но выглядел совершенно взрослым. Волевое лицо, тяжелый, прямой подбородок. Во внерабочее время ходил в костюме. Ноги выносит, как на плацу, а руки до предела засунуты в карманы брюк. Идет, не сворачивает, во рту трубка. Длинная трубка, и торчит прямо вперед, не свешивается.

Саша был признанным лидером «американцев». И очень гордился своим именем Саша, не любил, когда его называли Александром. А за Шурика чуть не в морду лез.

Когда на кроватях бирки с именами меняли, он попросил меня написать на своей бирке так:

Имя прошло, а фамилию капитан Ершов приказал перемалевать русскими буквами: «УСАтов».

Но и так весь лагерь называл его Юсэйтовым, а его дружков, а иногда не вполне справедливо и всю 51-ю бригаду, — юсэйтовцами. И в этой полурабочей 51-й бригаде я не то чтобы проработал, пробыл, прочислился, пока меня на седьмой-первый не перевели. Много там было веселого и смешного. Пропускаю.

Наверное, в лагере были подпольщики, борцы, герои, революционеры.

Хочется думать, хочется верить. Правда, никто так и не прорвался, никто не стал идеологом, главарем перестройки, пропали все. Пропавшее поколение. Перегной.

Довольно много было изменников Родины, несколько десятков. Старики уже, никакой организации у них не было, так, жизнь доживали. Старосты, сельские полицаи, на вид очень мирные, работящие люди, я их естественно, сторонился.

Не один, не два раза от разных людей я слышал, что раньше вообще вместе сидели с блатными. У политических даже масть своя была. Изменники Родины, фашисты — так их называли, коммунистов, но приравнивали к мужикам. Как бандеровцы себя вели, когда их было много, вроде и не боговали безбожно, но спуску не давали. Если им, кому-то из них казалось, что подлость против них или стукач — голову отрезали и бросали в общий сортир, такое у них было на все случаи наказание.

Мне говорили:

— Теперь чего не жить? Отдельно от блатных, бандеровцев совсем мало осталось, они затихли, жизнь наладилась.

И вправду. Даже над педерастами не изголялись. У нас были несколько человек, все знали, но и сидели за общим столом, и миски общие, не меченые. Может, кто им руки не подавал, но на индивидуальном уровне социального остракизма я не застал. К педерастам даже лучше относились, чем к стукачам, тех точно избегали, но и не убивали уже.

Много было верующих. Не православных. Сектантов за веру в Бога сажали. Они между собой тоже не дружили, строго по сектам. Еретик еретику еще больший еретик. Одни сектанты, скажем баптисты, других, скажем евангелистов, или адвентистов седьмого дня или тоже баптистов, но новых или иной, другой конфессии, людьми не считали, озлобленно не уважали, пожалуй даже больше, яростней, чем неверующих, чем атеистов.

Как-то не по-христиански это.

Они и вправду полагали, что неверующий, может, заблуждается только, не знает, не ведает, а вот если другой веры — прямой враг, посланец сатаны.

Так случилось, что я только с пятидесятниками, которых в стране положено было называть «трясунами», кое-какие отношения поддерживал. По причине, что сидел в одной камере с Андреем Коркосенко, а в лагере встретил многих его друзей по секте. И с одним из них не часто, раз в месяц, общался — с Николаем Голышевым, дьяконом крымской секты пятидесятников.

Дьяконов в лагере было много, были епископы, пресвитеры, а от некоторых сект, наиболее вредоносных, все, включая рядовых членов. Например, свидетели Иеговы. По-моему, их никто не любил.

Ну вот только представить. В бараке, в секции человек сорок-пятьдесят народу. Возраст колеблется от моих семнадцати, и некоторым за восемьдесят перевалило. Образование, круг интересов, политическое кредо в ассортименте максимально широком. Каждый своим делом занимается, читают, в шахматы режутся, штопают, молятся, бреются, пуговицы пришивают, разговаривают. Один такой свидетель, сытно пообедав (им хорошие посылки присылали, много сала, розовенького с прожилками, сахар, они между собой, может, и делились, но других не подпускали), значительных размеров шмат, аккуратно завернул все, потянулся, встал, рыгнул звучно и тут же начал:

— Устрашитеся, люди, Армагеддону. Грядет гибель смертна на вас всех, грешников…

Образование низшее полусреднее, ораторские задатки не задались, а орет на всю секцию, жить мешает, отдыхать, наслаждаться досугом.

Как такого любить?

Если социально обобщать, то на нашем седьмом националистов было больше всего. Латышей я встречал редко, чаще евреев из Риги, а вот литовцев и эстонцев было много. Литовцы к себе близко не подпускали, тесно держались.

В какой-то момент моим соседом внизу (я на верхней койке как молодой), всегда спал, был Масюленис, крупный парень лет тридцати, весьма уважаемый среди своих. Они часто собирались на его койке и под его руководством что-то бурно обсуждали. Вполне революционно. И черт меня, как обычно, дернул сказать этому соседу Масюлени-су «доброе утро» по-литовски — лабас ритас. Он не один был…

Как он, как они все на меня посмотрели…

Как потом между собой переглянулись…

Опять на меня посмотрели, испепелили, больше внизу подо мной не собирались.

В одной бригаде со мной работал пожилой литовец Альвидас Яблонские. Может, даже за тридцать. Он составлял первый в мире литовско-итальянский словарь, может, специалисты узнают. Как-то во время обеда сидели всей бригадой, человек тридцать за одним столом, когда он сказал:

— Ненавижу русских. Мне кажется, своими руками бы всех передушил.

Оглядел притихших собригадников, чуть-чуть смутился и добавил:

— Конечно, я не имею в виду тех, кто тоже сидит за политику.

И на том спасибо.

Зато с эстонцами я безбоязненно обменивался приветствиями. И за их команды («Эсты-1» и «Эсты-2») болел, когда они играли в баскетбол (против тех же литовцев: «Гидеминовы столпы» и «Лит-ваника» и сборной всех других национальностей: русских, евреев, грузин, армян — «Ориентал»). С удовольствием назову несколько имен: Ильмар Янович Лиль, Ярмо Александрович Кийк, Уйбо, Исотам, Портман, Вахури… Мы не дружили, но форма отношений позволяет мне ответственно подтвердить слова Солженицына:

— Многих эстонцев я знаю, плохих не встречал.

Эта фраза стала ныне по-особому актуальна.

Я сидел в самом конце пятидесятых, в самом начале шестидесятых. Ничего такого восторженного о свободе в шестидесятых я сказать не могу, а когда услышал, что это и есть «оттепель», что они благословенные, — удивился, недоумевал.

Ну да, появились поэты, которые писали то, что раньше не печатали, вернее, стали чуть больше печатать. Как у нас в лагере говорили:

— Колючая проволока, заборы, все как раньше, только заборы чуть пониже, свободу стало видать.

Цензурная дырочка стала пошире — не нужно стало на брюхе, достаточно было на карачках. Крепостное коммунистическое право в эти времена было и оставалось крепостным правом в полной мере: бичевание, самобичевание, усекновение конечностей, чести, совести, самоуважения, публичная дрессировка талантов… Сажали, расстреливали пореже, в телесном, так сказать, смысле, но в духовном — все как прежде — крепостное право. Ни лето, ни даже весна, так — холодно, мерзко, оттепель, неведомо, что завтра будет, но лучше, чем вчера.

Ни в коем случае не хочу никого обидеть, заклеймить. Но вот если взять рабство… Не нужно его брать, но это было. Так вот среди рабов было много тех, кто любил свое рабство, оправдывает его, смирился. Иные рабства не любили, но любили своего хозяина. Были те, кто любил сам кнут, цветочками и ленточками украшает оковы. Дали кусок мяса к ежедневной баланде — замечательно.

Разрешили в слякотный, гиблый, пронзительный день не работать, дома сидеть — благословенно будь мое право…

Когда Никита Сергеевич замахивался на выступающего Вознесенского и орал на него, я не то чтобы злорадствовал, только недоумевал: раб забыл свое место.

Особенно смешно, когда говорят, что в хрущевские времена за политику не сажали.

Или я по молодости лет не считаюсь? А те, кто за Венгрию? А после Московского фестиваля молодежи и студентов? Этапами, эшелонами подвозили.

Именно в нашем, самого легкого режима, седьмом молодых было довольно много.

Однако не ровесников. Из сверстников был один Ивик. Он оставался ростом хоть и не намного, но повыше и физически крепче меня, однако от следственных и судебных переживаний сдал, нервно расстроился, физически занемог, почему и припозднился: перед тем как попасть на седьмой, угодил в тюремную больницу и от всего этого растерялся и морально ослабел.

В лагере он повел себя как дите несмышленое, непригодное к тюремной жизни. Жался ко мне как к старшему и опытному. Напросился в мой барак, в мою бригаду. Стал я своим Зотиком тяготиться.

Жалко Зотика, единственный, с кем я на свободе знался, младший кент по делу, какая-то на мне ответственность: втянул в преступную партию. Место партийного братства должна была сменить теплота личных отношений. А отношения как раз поостыли. Оказалось, что их и не было никогда. Не о чем говорить.

Только через год подвезли молоденького эстонца, который был нам с Ивиком одногодком, а так все старше, молодые, но от двадцати пяти и выше. Их брали из институтов и университетов, а мы сразу после школы, никак не годились в друзья.

У меня в книжке он назван Миша Белилов. Красильников — Белилов. Без хитростей.

Не так уж давно, в начале пере-это самое-стройки, мне попалось его имя в таком приблизительно, по памяти, контексте:

— Репрессии были и раньше, так, в конце пятидесятых был арестован и пропал ленинградский поэт Михаил Красильников. Говорили, что его посадили за политику.

Прочитал это с каким-то новым для меня острым чувством, был потрясен. Не радостен, не горд, хотя да, может, это радость, неожиданная радость. Не умер Миша. Жив дорогой! Это у вас пропал, у нас наоборот — объявился.

У меня в лагере по возрастным причинам друзей не было. Было несколько относительно близких мне людей, или лучше так — людей, к которым я сам тянулся. Миша один из них. Хотя… хотя мы с ним и разговаривали-то друг с другом всего несколько раз, считанное число.

Потом имя Миши, теперь уже умершего, попадалось мне много раз, в частности кто-то рассказывал, как он сел. Сравнив два рассказа, я думаю, легко признать, что источник один, хотя есть значительные расхождения. Я приведу рассказ об аресте Миши Красильникова в том виде, как сам запомнил, после его личного рассказа.

На очередной демонстрации, первой после венгерского побоища, он шел в колонне своих сокурсников, исключительно умных и высокомыслящих талантов.

Были они на искусственном, измеряемом в градусах веселе, и придумалось им для сокращения утомительного пути пред светлы очи трибунообразных людей сыграть в подходящую к случаю игру «Да здравствует!».

Кто-нибудь выкрикивал букву, и начиналось соревнование. «Л»: «Да здравствует Любовь… Да здравствует Любовь Орлова… лысина… лев… Лев Абрамович… Лукоморье… лихолетье… Лермонтов… ляжки… Луспекаев… лярвы… Лавров».

И после каждого выкрика все дружно кричат: «Урррра!» И в воздух кидают что попало. Весело.

«Ж»: «Да здравствует жизнь… Жизель… Жюль Верн… Матрос Железняк… Железный занавес… жопа… маршал Жуков».

«В»: «Веласкес… Вальпургиева ночь… всепрощение… вагина… Ворошилов… варьете… влагалище…»

— Да здравствует свободная Венгрия… — остроумно ввернул Миша, взобравшись на какое-то возвышение, и загремел на шесть лет.

Ну, может, кто и скажет, что за анекдот Мишу посадили, но ведь не анекдот.

Сбоку припеку я входил в молодежную не замкнутую компанию «Елдышию».

Создал ее парень, еще до моего поступления переведенный в другое отделение, я его не встречал никогда, а теперь и имя забыл. После его отбытия безусловными лидерами этой компании остались двое, только двое ее настоящих и постоянных члена: вот этот самый питерский поэт Красильников и питерский же художник — Родион Гудзенко.

То, что отец-основатель и оба лидера были ленинградцами, определило отношение ко всем нам как жителям или почитателям северной столицы, хотя я к моменту ареста в Ленинграде никогда не был, и по ходу следствия по этапам как-то все мимо проезжал. (Позже, особенно в студенческой жизни, бывал многократно. Как минимум раз в год, но так и не полюбил холодный, казенный город. Зимний дворец, Дворцовая площадь, еще несколько поименных мест ослепительно красивы показательной, музейной и иноприродной красотой. Зато свинцовая чушка Исаакия, казарменный плац улицы Росси и весь в целом город, сырой, неуютный, остался мне чужим и чуждым. Какая-то окраинная, провинциальная Европа. Не как там. Но и не так, как здесь.)

Из двух лидеров «Елдышии» (не знаю смысла этого слова, как-то не удосужился расспросить. Свидетельство неравноправности моего положения) Миша был мне значительно более симпатичен. Был он высок и сдержан, со шкиперской бородкой вокруг лица. Разговаривал Красильников мало и, хотя весь лагерь знал, что он — поэт, вслух своих стихов не читал. Я их слышал только в исполнении Толи Тихонова (фамилия вымышленная), моего временного соседа по вагонке, который собирал лагерный фольклор и оказался стукачом (из-за чего я и сменил ему имя). Запомнил только строчку: «Чары, чары — янычары…» И то не уверен, что правильно расставил знаки препинания и нужны ли они вообще. Уже потом, много лет спустя, может быть после его смерти, я нашел целую главку «Круг Михаила Красильникова» и в ней подборку его стихов в энциклопедических размеров книге «Самиздат века». Узнал я, что Уфлянд называл Мишу своим учителем. А Бродский считал самого Уфлянда — своим. Так что Красильников приходится Бродскому дедом по поэтической линии.

Несколько упоминаний о Михаиле Красильникове встретил я в авторитетнейших статьях Евгения Рейна. Там и об их отношениях: Бродский, Красильников, Рейн, Бобышев и о смерти Миши. Написано: гениальный поэт Михаил Красильников. Не помню, чтобы он так охарактеризовал Бродского. Или это подразумевается. У меня же все это вызывает странные чувства. Радость.

Что Михаил не пропал, не забыт. Обида, горечь, вина, что не знал этого, когда было время для этого. Прошел гений рядом, и я не заметил в нем гения. Обидно.

Я в те времена поэзией не интересовался. Политикой. Знал наизусть сотни стихов, все, что задавали на уроках литературы. До сих пор помню. Почти всего Маяковского.

Многое забыл теперь. Но это все память, личного интереса не было. В лагере я не примыкал к тем, кто интересовался поэзией. Но и не избегал. Это же те же самые люди и были. Иногда при мне читали стихи. Если бы я думал, что это пригодится, много бы запомнил, мне это не в тягость, одного прочтения достаточно. А так, сохранились бессвязные строки. Вот эта:

Приписывались Михаилу. Не проверял, не спрашивал. Хромому старосте одного из отрядов, предупреждали — стукачу, приписывали строки:

Мне эти строки казались беспомощной попыткой вписаться в стройные ряды советских поэтов. Валек Довгарь пришел в восторг от куплета:

Он переложил эти слова на гитару, пел, как песню. А Юре Москвитину более всего нравился такой печальный стишок:

У нас в компании и среди молодых далеко за ее пределами Миша был известен как специалист по чифирю. А в лагере это не меньше, чем поэт. Поэтов даже больше.

Может быть, потому, что не было водки, от которой, по Рейну, Красильников и умер, у нас Миша, как никто, любил чай. Пить чай любил и заваривать. Разбирался в сортах. Когда за одним столом сходились несколько проверенных чифиристов, не было споров — засыпку отдавали Мише. Не было ему равных и в определении, сколько раз были до того заварены и переварены ошметки в испытанном котелке.

По страшным рассказам, женщины индейских племен могли добиться, чтобы снова заговорил пленник, обессиленный пытками профессиональных палачей-мужчин. Вот и Красильников, единственный, умел выжать из много раз до него варенных чаинок уже не запах и даже не вкус, а только цвет.

Смотреть, как он колдовал-заваривал, было интересно, как и на всякий иной, подлинный профессионализм. Ритуал.

Иногда, гораздо позже, при новых свободных друзьях, я внешним образом изображал действия Миши, имитировал его шаманство, обезьянничал. Внюхивался и всматривался в начинающееся круженье чаинок, менял напряжение огня, по счету накапывал холодной воды в начинающую мутнеть заварку, щепотками подбрасывал для запаха свежие чаинки в только приступающую к кипению воду.

И всегда получал сдержанные, но многозначительные похвалы моему старанию и умению. Эти скупые мужские похвалы я искренне переадресовывал Михаилу.

В моем исполнении это была лишь показуха, игра в чифирню. До сей поры я верю, что Миша делал это на взлете реального энтузиазма. Доказательств у меня нет.

Познакомились мы с Красильниковым и в компанию к нему я попал тоже из-за чая.

Мама прислала мне скромную посылку. В ящике лежали сало и сахар. Сало самое дешевое, худое и просоленное, чтобы перебить проступающий запах. Сахар — несколько пачек стандартного рафинада, накрест перевязанных цветной тесемочкой. В письмах я, по наущению старожилов, объяснил маме, что сахар и сало — самое необременительное по деньгам и производительное в калориях. Хотя я любил ее умело выпеченное домашнее печенье и тонко приготовленный хворост, но это съедается быстро, а желудок добра не помнит. Иногда мама вкладывала несколько пачек курева (она не поощряла моей привычки и не реагировала на просьбы прислать «Дерби», «Джебл» или хотя бы «Шипку», а укладывала только самый дешевый «Памир». Но зато именно сигареты, и именно любимые, мне иногда присылала из Баку моя сестра Светлана) и что-нибудь еще: конфеты-подушечки, кремневидные пряники…

В тот раз я получил посылку, мельком, невнимательно перебрал ее на койке и так и оставил по неотложным делам. Теперь уже не восстановишь, что это за дела такие были. Но где-то в пути меня настиг Красильников и спросил:

— Ты посылку получил?

— Сегодня.

— Ты почему ее открытой оставил? Ты хоть знаешь, что в ней?

— Кто украдет? Сахар и сало. Как всегда.

— А чай?

— Нет, чая не было.

— От кого посылка?

— От мамы.

— Она что, не знает, что чай присылать нельзя?

— Думаю, что понятия не имеет, но там и нет.

— Там чай. Там был чай. Я взял. Теперь вечером вместе выпьем. Нельзя оставлять в открытую на койке.

Чай был без фирменной упаковки, в одном пергаментном нижнем белье, почему эту драгоценность не заметили и не конфисковали при служебном шмоне. Мама, не зная о запрете, прислала мне почти не начатую пачку. Так я попал в «Елдышию».

Еще одно спасибо маме.

Тогда, в первый для меня раз, Миша аккуратно творил, колдовал и чудодействовал.

Специальный, проверенный котелок без ручек. Малую часть засыпки для бульона в еще холодную воду. И в печку, на открытый огонь. Когда бульон готов, всыпается основная часть. Когда чифиряк только вздувается, но еще не закипел, котелок вынимается и заварка помалу, по несколько скудных глотков разливается по полулитровым банкам — нашим чашкам, кружкам, братинам и хрустальным бокалам. Это для вкуса, еще не до опьянения.

Интенсивно парящий, но не крепкий, хотя и очень пахучий первач — по сути вовсе не чифир, а просто круто заваренный чай, и пить его надо сразу, в состоянии предкипения. Но не глотками, даже не глоточками, а активным втягиванием, всасыванием в себя ароматных пьянящих паров. За это время готовится главная порция.

Первая закладка с самого начала вкрутую сваривается, а в кипяток щепоткой подсыпается подмолодок, специально припасенный из всей порции. Подмолодок составляет (на глазок) четвертую-пятую часть всего запаса. Вторяка больше, чем первоварка. Но главное то, что он заметно крепче первача. Зато он несравненно уступает первачу в тонком для ценителя запахе, но все еще пахнет. В этом заслуга подмолодка. После вторяка, до легкой младенческой желтизны, вываривают третьяки и прочие нифеля.

Варила и чаечерпий Красильников, высосав свою дозу, отрезюми-ровал:

— Грузинский, второй сорт. Дерьмо, конечно, но и на том спасибо.

— Хорошо вышло, — поддержали корифеи.

В очередном письме маме я три раза максимально настойчиво спросил, не помнит ли она, что именно за сорт чая она в последний раз (действительно, этот случай оказался последним) прислала. Она ответила:

— Купила в наборе 10 одинаковых пачек, и остаток одной из них и послала, а другого в доме давно нет.

Какой именно? Да грузинский же, второй сорт.

В моей книжке он — Будзенко. Говорил больше всех, никому, кроме Красильникова, слова не давал вставить. Говорил остро, остервенело, не говорил, а кричал, орал, срываясь на визг и клекот. Зачины его были интересны и интригующи. Но ярость, эмоциональное неистовство прослушивалось в свисте его дыхания еще до первого членораздельного звука. Речи его никогда не были ни ясны, ни прямы. Это был коловорот, фонтан, огненный и грязевой гейзер слов. Родион не был умственно обделенным, но его мысль билась в этом вулкане слов, клокотанья и угроз и… ускользала в первой же фразе. Не всегда было ясно, всегда было не ясно, против чего он возражал, что так страстно ненавидел, но все не правы!

Первая же его фраза уходила в ругань, в брань, оскорбительные клички. Но Родя никогда не заканчивал на первой фразе, он любил говорить подолгу. Его оскорбления не были обращены к собеседникам. Мы были только причиной и аудиторией.

Некоторое время Гудзенко был моим через проход соседом по верхним койкам вагонок, и свидетельствую: он и соседом был крайне неудобным.

Разговаривал, кричал и ругался даже ночью. Он не просто орал, а вскакивал и говорил, сидя на койке, визжа и плюясь с закрытыми глазами и, самое неприятное, — закатываясь в победном хохоте.

Но наедине, особенно если с ним не спорили, а уважительно у него спрашивали, Родя расцветал и отвечал эмоционально и пусть не убедительно, но вежливо:

— Смогли бы современные художники нарисовать вторую «Сикстинскую мадонну»? Вот, вот, ты сам и ответил! В этом-то и дело, что вторую. Вторую — смогли бы. И третью, хоть сотую. И многие, большинство. Мазилы, тупари, бездари нарисовали бы так, что ты не отличишь, никто не отличит, только с анализом, рентгеном. Рафаэль, говорят, когда закончил работу, в обморок упал от восторга. Было от чего. Но он не вторую нарисовал. Даже не первую. Единственную! А теперь этому в школе идиотов бесплатно учат. Ты в школе бином Ньютона учил? Знаешь, что это? Я не знаю, но ты должен знать. Миллионы людей знают, могут объяснить, доказать, но придумать — нет. На это нужен сам Ньютон.

Так и в живописи. Сейчас можно научить человека, который до того не рисовал ни разу, в руках кистей не держал и желания не было, и такой из училища выйдет законченным профессионалом…

— Сьи-фью, — недоверчиво присвистнул я.

— Он не должен упираться, по сто раз переделывать, технология, ремесленничество — дело наживное, мазок класть правильно, руку набить обязан… Сейчас в училище тебе не только объяснят — вдолбят, что, если ты, например, хочешь, чтобы человек, которого ты рисуешь, был одухотворенным, — глаза нарисуй так, зрачки врисуй эдак, тут посветлей, а здесь тени, чтобы верхняя каемка с отсветом… Чуть в разные стороны — растерян, сдвинуты — суров, сосредоточен, направлен. Хочешь печаль, сделай темнее тени в уголках губ… Светлую печаль — добавь эти тени к легкой улыбке…

— И нет загадок?

— Нет открытий.

А творчество — это открытие. Маленькой, собственной Амерички. Маленькой, но своей. Теперь все заранее известно. Ту же печаль можно в губах, а можно и в глазах, и в повороте шеи. Сделай головку отвернутой от зрителя больше, чем все тело, наклон чуть вниз, взгляд мимо и тени, тени… Никаких открытий!

— Ну и…

— Ну если любой маляр, после пяти лет обучения может нарисовать Мадонну так, что не отличишь от рафаэлевской, то что делать тому, у кого талант?

Он вынужден идти своим путем, туда, где его свобода не обложена со всех сторон уже открытыми до него законами. Сам новые, собственные законы открывать.

— И рисовать лица людей в кубиках…

— А хоть в треугольниках…

Я не все фамилии, названные Родей, тогда знал. Его лекции для меня одного были на восемьдесят, а то и на девяносто процентов изложением того, что слышал сам Родион в училище.

Большинство положений, я не специалист, позже встречал в опубликованных работах.

Но позже.

Родион был умелым ругателем, хулителем, со значительным запасом обзывашек, дразнилок и ярлыков в широком диапазоне цензурности. Были у него три любимых ругательства: коммунисты, жиды и конокрады. В такой последовательности.

Это они были повинны во всем экономическом, политическом, историческом, философском, во всем, с чем был не согласен Родион. А не согласен он был и возмущен всем, что ему в этот момент предлагали.

Родион был яростным коммунистоненавистником. И антисемитом. В свои 26 лет худенький и слабенький, как подросток, совершенно безопасный, из тех, кто, как я, только словами, а руками и мухи не обидит, он едва ли не каждый вечер за банкой чифира клялся, что жидов всех бы до единого… и собственными руками…

И это никак не мешало ему утверждать, что все его настоящие преданные друзья, кому вполне можно довериться, исключительно евреи.

Я и раньше, до Гудзенко, встречался с этой формулой:

— Всех жидов следовало бы уничтожить поголовно без суда и следствия, хотя лично я знаю несколько человек вполне порядочных евреев.

Или еще короче:

— Мой еврей — хороший.

Родион не разговаривал, его темперамент не выносил диалогов, он говорил, вещал, прорицал, кликушествовал. Быстро достигал экстаза, переходил на ругательства, крик, слов, в том числе зазорных, становилось все больше. Адрес ругательств только начинался с нас, присутствующих, но очень скоро, на второй минуте уходил, улетал в дали, где располагалось Политбюро. Всемирное. Что? За что? Клял он нечто дьявольски темное, никогда и никому не данное в ощущениях.

Совсем другое дело, если злость Родиона имела определенный, именной адрес. Если его ярость обрушивалась на какого-то конкретного персонажа застолья или мировой истории. Имея в виду реального врага, Гудзенко отбрасывал свои страшные проклятья: «жид», «конокрад», «коммунист» за ненадобностью и доставал свое заветное, самое ругачее из слов: «быдло».

— Ты-ы-ы — быдло… Тебе — быдлу… Тобой — быдлом…

— Безмозглая (тупая, стоеросовая, облядозамухранная) быдла…

— Быдлишко поганое (тупое, облое, лежалое, стоеросовое)…

— Быдлить… быдлять… быдлячить… блябыдло… быдлядище… быдлюга…

— Непротопь быдлячая… быдлоеб… быдлоебище… быдловые-бок поганый…

Тут, или раньше, начинался и разрастался хохот аудитории, что разряжало обстановку.

Истеричный Родион был демонстративно грозен, но совершенно безопасен и артистичен — крови, особенно собственной, он боялся, смех и аплодисменты слушателей его вполне удовлетворяли и усмиряли.

Отскакав свое, он усаживался, прихлебывал чифиряк и, покручивая головой, по-ленински хитровато оглядывал нас поочередно, ожидая начала следующего тура разговоров и, тем самым, новую жертву.

Я как-то не выдержал и спросил его, как он вел себя на следствии.

По его рассказам, он и того, по ту сторону стола, доводил до истерик.

Потому что я был пацаном.

Мало что видел, что знал. Многому поражался. Вопросы задавал. А это нельзя. Есть особая лагерная этика. За нарушение — карают. Бывало — тяжко. Мне пару раз говорили со значением:

— Ты пацан, тебе, может, и можно, каждый понимает, тут у многих дети постарше тебя. Ладно… — в смысле пускай спрашивает, молодой еще, поэтому и любопытный, а так народ этого не любит, в дурное время и наказывали.

Удивляла меня, даже казалась таинственной, в нестрашной, но пугающей жизни лагеря неопределимость по внешнему виду. Не восстановимость сущего по видимому. Социальная, да и психическая много — слойность каждого зэка. То, что я сейчас напишу, остро врезалось в память, мы еще в лагере об этом говорили, и это интересно вне зависимости от имен.

Трое работают вместе. По виду однолетки, в одинаковых казенных бушлатах, стриженые-бритые, на одно лицо. На первый взгляд.

А по делу, по протоколам следствия, один из этой тройки был многократным свидетелем-очевидцем, при нем контрреволюционеры сговаривались убить коммуниста. Кто сговаривался, тех уже не откачаешь, а этот только срок схватил за недоносительство, за то, что знал, но не сказал, не сообщил, не донес — редкий пункт (если память не подводит, 14-й пункт), мало кто в мое время по нему проходил.

Его напарник — из самой популярной разновидности: по 10-му пункту (антисоветская пропаганда и агитация). Прямая противоположность: болтун — не знал, а говорил.

Третий — вообще по 8-му расстрельному пункту: террор, начальника райотдела милиции в мерзлую землю колом растолок.

Это второй слой. После дознания.

А третий — кем они на самом деле до того на гражданке были.

Первый — мужик немолодой и плечистый, деревенский дурачок, кроме еды, нужника да работы мало в чем смыслит, — теперь круглый сирота. Родня у него, может, и правда насквозь заматерелая, только никого в живых не осталось. При нем, дурачке, как при кошке, не стесняясь сговаривались. Да он во внерабочее время только слюни горазд пускать. За это живым и оставили.

Второй — «болтун», доктор исторических наук. Задумал с коллегами, учениками и аспирантами написать «Историю СССР». Не то чтобы подлинную, он ее и сам не знал, а вставить в нее некоторые эпизоды и имена, которые не пришла еще пора из тьмы вытаскивать.

А террорист — зампредседателя колхоза — соученик, лучший друг и дальний родственник убиенного милиционера. С третьего класса они были наперегонки влюблены в свою одноклассницу и тоже дальнюю родственницу. Всю жизнь они из-за нее калечили друг другу лица, но наш женился первым.

И предупреждал, что детство прошло, что пора кончать в эту игру играть, а то хуже будет.

Милиционер с женой нашего террориста удержаться не смогли, и всем стало хуже.

Заключенный человек не волен. Вроде чемодана. Пришел старшина: — Собирайся с вещами.

Куда? Зачем? Не твоя воля, не тебе решать. За короткий срок я побывал в разных бараках, не сам по себе, по приказу место жизни менял. И соседи у меня были разные. Много. Всех не вспомню. Только самых тревожных, кто спать мешал. Не очень-то мне везло с соседями.

Был Родион Гудзенко, пока не спал, с ним можно было интересно поговорить. Подо мной спал старик-профессор, крайне неразговорчивый, озлобленный человек и больной. Туберкулез. Он по ночам на полчаса и более закатывался в бешеном кашле, доставал специальную баночку, со смаком туда отхаркивался, настолько натурально, что трудно было удержаться и не присоединиться. Потом долго шаркающими движениями ее, эту баночку, на место ставил, ронял, опять шаркал — искал. В третий раз подряд ронял. И снова заходился в кашле.

Ни имени, ни фамилии его я не помню, есть ощущение, что и не знал никогда. Один раз только разговаривал. С чего началось, не вспомню, но он сказал:

— У меня срок кончается, два с половиной года осталось. Надо о старости, о последних днях позаботиться. Я уже прошения во все адреса написал. В партию, в ЦК, в правительство, прошу, чтобы разрешили мне остаться в лагере.

Надо ли говорить, как я изумился. Для меня зона была как смерть, кома. Жизнь только там, за пределами. А он выходить не хочет.

— У меня никого нет. Отреклись, прокляли и отреклись. Может, и поумирали все. Мне все равно. Четырнадцать лет ни от кого писем не получаю, посылок. Тут вся моя жизнь, тут у меня и друзья, и еда, и койка. Там ничего нет. И никого. Я там никому не нужен, и мне ничто не нужно.

Позже я еще несколько раз такое слышал. Одно из самых сильных впечатлений.

Однажды моим соседом снизу был Артур Егизарян. Чифирист, наркоман. Днем, тихий вежливый человек, каждый раз прощения просил. А как надрехается — спать ему не надо, не спит, крутится, вагонка ходуном ходит, скрипит, качается. Это Артур утерпеть хочет, а ему в туалет опять по малой нужде. По десять-двенадцать раз за ночь. Крутится, терпит, всех в бараке скрипом поперебудит и наконец, с жуткими армянскими проклятьями, ботинки натягивает, нельзя без них, особенно зимой, идет за дверь. Возвращается, ботинки снимает, ложится, крутится, чтобы заснуть, не успевает, опять крутится, чтобы утерпеть.

Между прочим, Артур иногда и меня чифиром угощал, и именно он первый дал мне сигаретку, план покурить, показал как надо. Меня не проняло, дерьмовая оказалась травка. Меня и чифир не сразу пробил, только на третий или четвертый раз.

Однако худшие из соседей — стукачи. Эти уже не спать мешают — жить. Перед чифиристом Егизаряном соседом моим был Анатолий Тихонов (фамилию помню, но не назову), настороженный вялый интеллигент, собиратель лагерного фольклора. Очки ему были настолько велики, что напоминали клоунские калоши. Они густо запотевали, когда он с улицы входил в секцию, и ему приходилось запускать под стекла по пол-ладони, чтобы просветлить их.

Как-то в зимнее воскресенье лежим мы с этим Тихоновым на верхних койках и негромко разговариваем про жизнь, про искусство, про людей из Политбюро. И тут с моей стороны, в проходе между кроватями, появилась голова старосты барака Бориса Русанду. Я потом на свободе повстречал несколько человек, кто знал его раньше по кишиневскому университету умницей и верховодом. Чифир он пил один, запершись в каптерке чуть не до утра, а днем спал или писал, подолгу задумываясь, одному ему понятные крючки на узких полосках бумаги, которые потом скатывал и невесть куда прятал. Где брал чифир — неизвестно, редко с кем разговаривал. В лагере думали, что я ему ближайший друг. Не знаю. Но правда, если уж он пил чифир не один, то в компании с ним чаще других был я. В лагере я был самым молодым и тщедушным, меня многие жалели, иногда подкармливали салом, сахаром.

Появление Бориса оборвало беседу, а он сказал кратко и обидно:

— Слезай-ка, Валера, слышь, выйдем, дело есть — я тебе по морде надаю!

Распорядок намеченных им действий не прельстил меня, однако я спрыгнул в свои ботинки и вышел за ним.

Оставили мы два желтых дымящихся отверстия в снегу возле ступенек крыльца, отряхнулись, и только тогда Русанду сказал:

— Дурак ты! Он же стукач.

— Кто?

— Дурак ты! Тихонов.

Стукачей было много. И еще столько же на подозрении. В моей книжке было о самом знаменитом. Других не накопилось, повторю себя.

Самый известный тоже был старостой, но в другой, большой секции.

В моей книге он назван — Миловидный, настоящая фамилия — Залюбовский.

Ту огромную секцию предназначили для нетрудоспособных и стариков со всего лагеря, для обязательного при социализме учета и контроля. А поскольку их оказалось меньше, чем сто двадцать шесть, на сколько секция рассчитана, — только для полноты, чтобы койки не пустовали, оставили прежних жителей, человек двадцать пока еще молодых и здоровых людей. В том числе и меня.

Залюбовский, может быть, и раньше стучал, но я не присутствовал. А в тот день заболел. И меня своей властью на два дня освободил от работы зэк-врач-еврей, говорили, что в прежней жизни член-корреспондент.

Часов в одиннадцать с редким обходом вошел в секцию подполковник Опарин (Хлебов) — начальник лаготделения, со своей свитой. Ближе всех, прижимаясь сморщенным лицом к локтю Хлебова, стоял наш запуганный начальник отряда, мордвин из местных — капитан Ершов.

Навстречу начальству вскочил Залюбовский. Ни разу больше я не видел таких обходов и не слышал таких докладов.

— Вста-а-а-а-ать! К докладу начальнику лаготделения приготовиться!

Инвалиды не встали, но прекратили штопать обноски, шконками заскрипели, в ту сторону повернулись. Залюбовский бойко отрапортовал, сколько в секции народу, из них — инвалидов, каких степеней нетрудоспособности. Потом он сказал, что из невышедших на работу трое больны, остальные — «злостные прогульщики».

Список их составлен.

— В секции не редки политически вредные разговоры.

Такими словами закончил Залюбовский свой доклад.

Опарин повернулся к Ершову:

— Почему не доложили?

Капитан смотрел на него, высоко задрав скомканное лицо.

— Разберитесь и примерно накажите прогульщиков! — смягчился Опарин.

Хозяева вышли, и я, по молодости, первым подскочил к Залюбов-скому и сколько было сил врезал ему по морде свертком научно-популярных журналов, а когда он шарахнулся в угол и поднял руки для защиты, я истерично по-блатному завизжал:

— Внизу руки держи, сука! Мррррррразь гнусная, стукач-палл-ла… — такая вот речь.

Как было приказано, Залюбовский держал руки по швам, обиженно слизывал кровь с губы, но смотрел поверх моей головы в толпу подоспевших калек и увещевал:

— Отпустите меня, я гражданину начальнику пожалуюсь.

Инвалиды расступились, и Залюбовский массивным боком выскользнул из секции, и вся толпа через окно видела, как он уже бегом припустил напротив, к Ершову.

Капитан был там, и минуты через три меня вызвали.

Капитан со скорбным видом сидел, фуражка лежала на столе.

— Сильно побили? — спросил он.

— Журналами по морде.

— Видишь, какая сука? А мне что делать? А?.. Я всегда стараюся, как человек. Веришь? Стараюся никого не обидеть. У меня процент наказаний в отряде — самый низкий. Меня за это хвалят?

Я воевать пошел на войну, еще с финнами солдатом на войну воевать. Понял ты? Образования — никакой, ни специальности путной — колхозник…

До старшего лейтенанта дошел за пять лет. Веришь? Раненый был, офицер теперь, для деревни — начальник…

Рабочим идти кто хочет? Сколько будешь получать? И раненый я. На войне раненый. Две у меня. Как жить? Понял ты? И жениться надо…

А тут как раз в лагерь приглашают начальником. И зарплата куда — хорошая: хочешь — женись теперя. Теперя можно…

Ну, человеком везде можно быть. А? Веришь, я пошел…

Женился. Детей четверо, как звездочек на погонах. Одну только за семнадцать лет прибавили, когда четвертый родился — девочка опять…

Веришь, все меня превзошли. Хоть Опарина взять, я его лейтенантом знал, на глазах в генералы лезет…

А кто плохой? Ершов! Почему? Ершов человеком хочет быть. Веришь, стараюся никому плохо не сделать… Ваши же зэки и себе и мне первые враги. Меня убрать хотят.

А куда мне идти?

Ты подумал?..

Я бы хотел, чтобы мне предложили решать, куда пойти, но Ершову сочувствовал.

— У меня детей четыре, жена — пять. Специальности никакой нет, одни погоны. Я тебя в БУР посадить должен. Знаешь?

— Догадываюсь.

— Ну ты иди, черт с тобой, молодой, как сын у меня, совсем пацан еще… зачем сажать? Жалко, что журналами…

Скажу, ограничился беседой.

А пока мы с капитаном в его кабинете беседовали, события развивались, вырвались из барака и покатились по лагерю.

Два дружка-подельника, Володя Попов и Сережка Рокочий (за имена не ручаюсь, но фамилии подлинные), бывшие солдаты войск связи, севшие за подслушивание и устный пересказ сообщений вражеских радиостанций, не стерпев повторного стука, пустились за старостой.

Залюбовский добежал до вахты, поднялся на обе ступеньки и, держа одну руку наготове, чтобы успеть постучать, позвать конвойных, другой стал подманивать солдатиков к себе.

А не следует дергать тигра за усы. Дружкам стало обидно отступать, и они затаились.

Вышел к Залюбовскому конвойный:

— Ты чего?

— Нет, ничего. Я иду уже.

И сошел со ступенек, завернул за угол ближайшего барака, где его радисты и подхватили. Поволокли его, толстого и беспомощного, к чугунному котлу, в котором с утра до вечера кипела вода для зэковских постирушек. Он упирался, но они дотащили его и за руки — за ноги воткнули задом в котел.

Сам бы он не вылез. Несколько раз, рассказывали, хватался за раскаленные борта, но только взвизгивал.

Но подвернулся интеллигент, протянул руку человеку в беде и вытащил стукача. Спасло его и кожаное пальто, выдержало кипяток. Чуть-чуть подмок и обжегся кое-где Залюбовский. Но впрок не пошло. Тот же рефлекс погнал его опять жаловаться.

Вызвал Ершов связистов, не знаю, говорил ли им то же, что и мне, но только заведенный до упора Рокочий не выдержал перегрузок, схватил со стола графин и с широкого маху разбил его о капитанскую фуражку, которую тот только успел надеть на свою многострадальную голову.

Скандал вышел большой. До суда не дошло, но парней перегнали на штрафной, вспомнили и обо мне, меру пресечения изменили и отправили все же в БУР.

Если все припоминать про Залюбовского, то самое смешное — это как он со вторым по известности в лагере стукачом Великороссовым (удивительная фамилия, тем более что подлинная) подрался. Да и не дрались — как бабы царапались, волосы друг у друга рвали и обзывались грязно.

Смешно же именно то, что клеймили они друг друга все тем же словом — «стукач»:

— Ты стукач плешивый… да тебя стукача… да тобой стукачом…

— Кто стукач? Я — стукач? Да ты… и в твою… и в твоей…

— От тебя стукача… о тебе стукаче… тобой стукачом…

— Стукачов… Стукачидзе… Стукачан… Стукельман…

— За стукача… а еще за… а вот еще за…

— И есть — стукач… архистукач…

— Стукельсон… Стукаченко… Стукаускас…

— Сам… стукач… стукачок…

— Я, может, и стукачок, а ты — стукачиссимус…

Зрители большой толпой подтянулись и были в умилении — не разнимали.

Мне, когда Русанду про Тихонова сказал, стало смешно:

— Врешь ты! Тихонов? Толя Тихонов? Не может быть…

— Не дури зря, — пожалел меня Русанду, не больно пихнув кулаком в почку для душевного ободрения. — Одним стукачом больше, одним товарищем меньше, что изменилось? Тебе Гудзенко разве не говорил? Он знает… Ты спроси…

Кстати: Родя мне одну заварку должен, у него есть. Разопьем вместе — отойдешь…

Стоит ли так из-за стукача?..

Да хоть бы он и не стукач был, этот твой Толя Тихонов…

И мы пошли вместе к Родиону Гудзенко утешаться чифиром.

В секции Роди были чужие. Двое старшин-сверхсрочников хозяевами обходили лагерь, творя свой суд. Застали они Гудзенко за его воскресными этюдами.

Рисовать не запрещалось, а за мелкие льготы начальники позволяли увековечить себя в полотнах профессиональных живописцев. Но Родя мотал срок именно за свою живопись, которая к тому же была в основном беспредметной, что в мире бездуховно-материалистической идеологии выглядит крамолой.

Мы застали уже большой шум. Знай Гудзенко заранее, чем дело кончится, — это бы его не остановило. По вздорности характера не согласился бы он на малое, не стал бы дрожащими руками сворачивать полотна, прятать краски, уговаривать принять в подарок…

Родион был художником профессиональным и талантливым. Видно — ты сам так не сумеешь. Одно из полотен, мое любимое «То, что я люблю», лежало в тот раз на его кровати поверх одеяла. По картине выходило, что любил Родя одушевленную, теплокровную биомассу. Биоорганика эта была на полотне как бы не нарисована, не изображена, а просто была-пребывала. Объемной грудой навалена на подвернувшемся полотне. А оно, в свою очередь, на одеяле, которое на Родиной шконке… Кое-где с налипшими соломинками и муравьями.

Значительная, на взгляд тяжеленькая масса живого вещества. Не просто живая подвижная клетчатка, но с сознанием. И главное, насквозь по-женски телесная. Именно по-женски. Перетекающие одно в другое дамские розовые мягкости и упругие округлости. Тенистые ложбинки. Пушистые закоулки. Соблазнительные закрома… Воплощенная похоть.

Другая картина, уже в раме, стояла прислоненной к ножке кровати.

Один старшина был активен, другой только присутствовал, не то чтобы робел, но не вмешивался.

К нашему приходу Родя уже переступил большинство границ дозволенных отношений с хозяевами, отыскал обиднейшее из известных ему слов и, оставив разумную аргументацию, наотмашь хлестал им супостатов:

— Быдло!

— Ты же быдло…

— Варвар и быдло…

— Ты понимаешь хоть, быдло…

— Рожа твоя быдлячая…

— Что ты — быдло…

Так он их обоих одновременно называл на «ты», и пена набивалась и густела в уголках его губ.

Тогда агрессивный старшина тоже оставил незамысловатые свои речи, ухватился руками за противоположные края картины, стоявшей у его ног, изо всех сил сапогом ткнул в нее. Потом со второго раза вытащил ногу из продранной дыры.

Снял с кровати второе, мое и Родино любимое полотно за один край, так что другой, как раз с вершинкой обворожительной попки, лег на пол, наступил на него (на нее) и одним рывком надвое разодрал картину.

Родион Гудзенко вскинул над собой тяжелую табуретку и не с криком — с умалишенным бульканьем рванулся к старшине, а я успел сзади поймать табуретку и выбить ее у него из рук.

Гнев Гудзенко, пена с его губ полетели в меня:

— Падла ты…

— ты, ты… падла, — он искал подходящие слова, — стукач… Стукач!

Ноги не удержали его, он сел, шлепнулся на пол, и его вырвало.

Борис Русанду прошел мимо меня к старшине и сильно ударил его между распахнутыми от энтузиазма полами шинели в низ живота, а когда тот согнулся, поймал его голову и, придерживая ее, умело, как на бойне, в несколько приемов навсегда перекроил ему коленом структуру лица.

Второй старшина все так же безучастно стоял в стороне, когда я рванулся к нему на всякий случай…

Опять я отделался неделей БУРа. Старшину признали зачинщиком и понизили, а Боря на весь срок был переведен на строгий режим.

Перед первым в моей жизни лагерным Новым годом перевели меня из седьмого лагеря в филиал, на седьмой-первый. Шла кампания разделения политической статьи по ее пунктам. Старались рассортировать: изменников Родины в один лагерь, террористов — в другой, шпионов в третий, а нас, говорунов, — отдельно.

Я тогда, да в какой-то мере и сейчас, к празднованию Нового года по-особому относился. Предрассудкам я в общем-то не верю, но как Новый год проведешь…

Короче, я оказался один, опять ни одного не только друга, даже знакомого. Потьма!

Правда, ударение на первом слоге. Почтовое отделение Явас. В смысле они — нас.

Не холодно, но сыро, мокро, слякотно, промозгло. Лагерь. Несвобода.

31 декабря накормили нас в лагере обычной пищей. Ничего праздничного, а свою жизненную норму каш я там всю до донышка выскреб. Голодно, но это уже не новое чувство, привыкнуть нельзя, но притупилось. Лагерное обмундирование у меня было не в полном комплекте. Если из-под одеяла вылезти — холодновато.

Даже читать не хочется. Хотя и книг нет. Холодно и жалко себя.

Неприкаянность, гибель судьбы.

До Нового года еще целых три часа.

Остается последнее в этом году развлечение: в туалет сходить. Имитация жизни движением в пространстве. И пошел я в последний в том году раз в туалет, не торопясь, с идеей прийти и лечь спать, пожелать себе чего-то неосуществимого, все равно в наступающем году на свободу не выйдешь, а жрать хочется.

Обошел чуть не весь лагерь — скучно, серо, сыро. Люди редко попадаются, не узнают, не здороваются, тенями друг об дружку — чирк-чирк — проскальзывают.

Вернулся в сырой барак — на моей тумбочке Рождественская сказка: две банки нормальных лагерных полулитровых размеров. Одна, как крышкой, закрыта куском хлеба, а на нем, совсем сверху, — яблоко. Рядом другая, на дне что-то темное.

В секции почти никого. На сцепленных между собой в два этажа четырех кроватях, кроме меня, вообще никого. И через проход, в котором стоит тумбочка, на всех четырех койках вагонки — тоже никого. Значит, это все мне.

Оглянулся. Поозирался. Не знаю кто. Никаких подозрений. Никого не видно. Только слышно: спят-храпят, по-больному шумно, со стонами. Осмотрел банку, принюхался. Мясо. МЯСО! М-я-с-о! В подливке. Как от жаркого. Настоящее, домашнее. Не серо-розовые пружинисто-склизкие, отталкивающие зубы кубики сердца, а волоконце к волоконцу, кое-где прожилки и, как ее — плева, я ее, пока не посадили — не ел, и пахнет мясом. Это я съем. Никаких про запас. Сразу! Не буду растягивать, а сразу все съем.

Пусть завтра, на первой большой оправке грядущего года, аж дерьмо мясом пахнет.

На душе тоска, в голове страх, но я в растяжку съел мясо. Кусал его передними зубами и мелко-мелко пережевывал. Я вообще по жизни люблю поесть, а тут… Хотелось глотком проглотить, но я удерживался. Не торопясь крошил, каждое волоконце ощупывал языком, тщательно, как на учениях, пережевывал и следил, чтобы не проглотить не жуя, и думал об этом.

Сладко.

Особенно знать, что этот — не последний, есть еще куски, и все это, на всякий случай, без хлеба. Потому что, во-первых, и без хлеба вкусно, а хлеб сам по себе и без мяса — еда. К тому же хлебом, а у меня всего-то один кусок, можно, как ложкой и даже лучше, чище, до последней капельки всю подливку собрать, вытенькать, как моя мама говорила. Та-а-ак.

Теперь на сытенький, толстенький, пузатенький животик происс-ледуем, что у нас тут в другой банке набуровлено. На взгляд, на понюх, на полиз. Та была на треть, а эта хоть не полная, но больше чем на половину налита…

Вино. Матушки-святы!

Не «Мускат», «Солнечная долина», «Золотое поле» или «Пино гри» от моего любимого Ай-Даниля, а так, безвестный проспиртованный фрукт государственного производства местного розлива. Из продуктов, пришедших в товарную негодность. Чтобы не пропадало, на радость врагам, остаточное народное добро. Этому же народу на радость и, как правильно говорят, с больной головы на тверезую, и чтобы с утра до вечера не проходила и тем не отвлекала от классовой борьбы.

Отрава с запахом головной боли. Я бы такое не пил никогда. Бы. На свободе. А тут… В новогоднюю ночь… Попиваю я это из неподходящего материала снадобье, яблочком закусываю. Компании никакой нет. Никто песни не поет, в душу не лезет. Какой однако Новый год праздничный выдался!

Щаас чудище-старшинище из-за двери появится и воооще домой отпустит…

Очень домой хочется, чтобы только мама вокруг была, и то в соседней комнате. И рассказывать, рассказывать сначала ей долго-долго с подробностями и страстями об этой непереносимой для меня жизни политического зэка-малолетки, а потом друзьям, какие не испугаются продолжать общаться.

Особенно Вите Васильченко, который нас заложил.

И со смаком, и по второму разу. Давай, мол, Витя, друг ты мой пристукачливый, выпьем за ту прекрасную жизнь, которую ты нам, падлюка, бесплатно устроил, и чтобы не притуплялась твоя блядская бдительность.

Мелкими глоточками я попивал поганую жидкость, которая ни на мгновение не давала забыть свой вкус. И, худенький, к зелью не приученный, разве что по бабьим советам церковный кагор от слабосилья, да позже с друзьями компотообразный мускат, да с голодухи, от ощущения себя забытым и пропущенным из жизни, от этого таинственного подарка я поддался и забалдел, сознание отошло и затаилось.

Тогда и объявился даритель.

Он и в помине не собирался устраивать новогодний спектакль с одурачиванием. Увидел пацана, который напомнил ему сына, и пацан этот в негодном месте — политическом лагере, один под Новый, — что еще ему (мне), малолетке, сулящий — год, вот и разломил пайку, поделился своим.

Это был неприметный, хотя и единственный постоянный житель нашей секции, ее староста — Фридман. Старенький, седенький, толстенький, мятенький. Даже по секции он ходил в глубоко натянутой шапке-ушанке. Зима. Не только в общем для всех ватнике, но поверх него еще и в огромном, тоже ватном, бушлате, который он неторопливо на все пуговицы застегивал, выходя на улицу, а заходя в помещение, еще на пороге близоруко осматривался, очки протирал, бушлат расстегивал, но снимал его, только когда под одеяло укладывался.

Меньшевистская бородка. Сугубо штатский человек.

А по фотографиям оказалось — боевой подполковник-артиллерист, не высокий, но ладный и подтянутый, не толстый, а плотный, узнать мудрено — вся грудь в орденах. Не помню, как его, Фридмана, звали, может и не знал никогда.

Его и конвой, и кореша через весь лагерь так и выкликали: «Фридман».

— Фридман, если у тебя сахарок найдется, приходи в третий барак с нами чай пить.

— Э-эй, Фридман, у тебя вроде иголка с белыми нитками была… Одолжь.

У Фридмана много своего было. Он за пятнадцать лет обжился, освоился и выходить не собирался. Жена с ним, как с «врагом народа», больше не могла или не захотела, а потом из той общей квартиры, из общего города, из всей их предыдущей жизни куда-то уехала и пропала вместе с общим сыном.

Фридман сначала переживал.

На втором месте после ареста, суда, разжалования, всего этого позора. Потом заглохло и все реже и безболезненней напоминается.

А что я, дескать, на его сынка похож, то это он так, автоматически, он и забыл уже, сколько теперь лет его сыну, может он вырос, взрослым стал, да конечно же:

— Тебе сколько лет? Ха. Это я сбился… Мой Сема, выходит, чуть не на десять лет тебя старше… Забыл я, уже пятнадцать лет не видел… Да и не знаю… Нет, он жив, конечно, жив, но мне уж и не увидеть его, и не узнать…

— Она ведь и фамилию сменила, а может, снова замуж вышла, как теперь найдешь, да я и искать не стану…

— Мне бы какой уголок на всей земле найти. У меня там теперь не только жены и сына, вообще никого нет живых. Моя жизнь теперь только здесь. Тут у меня и друзья, и хозяйство, знаешь, тут ведь за бараками — огороды, кое-кому картошку разрешили, я ведь за зону не хожу…

— И за столько-то лет, конечно, кореша везде. Нет, какой это блат? Какой к черту блат, я что — икру ем, шубы покупаю, нет! Это не блат. Но в клуб, если свободные места есть, меня всегда за так пустят, откуда у меня деньги? И вот на кухне… Я ведь там, до того как старостой, пару лет работал… Я тоже стараюсь не надоедать, сами каждый раз меня зовут, особенно в ту, что для стахановцев… Стахановцы — мать их перетак, враги народа да изменники Родины, но знаешь, в общем, иной раз мужики как мужики, так и не скажешь, нормальные люди.

Остается то подливка мясная, иногда если с картошечкой… а то компот, кисель… Это в общей столовой, что для всех, а у стахановцев, ты что — праздничный стол. Заслужили перед Родиной.

— Ты поел? Это у меня сегодня под праздник лишек вышел. Я стараюсь много не есть. Как бы сам себя держу в строю. И так старею. Видишь, жиром оброс. Небось, когда в армии был, ни капли лишнего. А тут, конечно, другая жизнь. Дисциплины нет и главное — ответственности…

Иногда, кажется, килограмм бы дали… Скажем, как шашлыка, чтобы аж запах… То бы как зверь… Так и за уши не оттащили, как верблюд, про запас. Кто там знает, что завтра придется… Но я стараюсь…

А вино… Эх ты пацан, пацан… Тут же не экскурсия, не как на самолете: тут не пить, там не курить — так три часа всего лететь, можно вытерпеть. Тут жизнь на всю жизнь уже, тут надолго устраиваться надо. У тебя какой срок? Три года? Не врешь? Ха! Ну, ежели такие сроки стали давать, так, гляди, и выпускать начнут, ты же выйдешь, не успеешь состариться, девушка-то есть? Все равно бы, небось, не дождалась…

Так вино… я же говорю: люди надолго. Стараются так, чтобы как было, чтобы жить было можно, как на воле. Некоторые, например, могут свободно не пить: хоть возьми меня. Я же армейский человек. Это врут, что офицеры всегда пьяницы, что вином заливают, возьми хоть меня… Так и другие. Но иногда хочется… Не то чтобы невтерпеж, а именно чтобы как в жизни, что еще живем, нет мол, выкуси, так нас не возьмешь.

— А как достают…

— Ты пацан, но тоже лишнего не спрашивай, чуть понадобится, тебе самому все что нужно расскажут, покажут и куда надо отведут. Тебя как зовут? Валера? Тут видишь, Валера, кроме верхней, еще вторая жизнь есть. Вот у меня откуда деньги, я же не работаю, а у меня есть.

Не много, но есть. Потому что есть ценности, и они в ходу. Можно обменять, продать даже. Например, чай. Это большая ценность.

Если, например, у тебя есть, то ты его можешь, я в смысле о чае, выменять, как я в прошлый раз на бритвы, ты, небось, еще и не бреешься, почти новых дали, или вот хоть на вино…

Некоторые, которые как в обслуге. Тут ведь мастера, жизнь научит. Кому зашить, заштопать, латку поставить, даже перелицуют. Или обувь… За это наличными расплачиваются. Дешевле, чем на воле. Все офицеры пользуются. И некоторые простые… Чего лишнее платить? Ты ему что дал или достал, а иногда только разрешил, и он тебе чем-нибудь отплатит.

Нет, бывает, конечно, что зажимают, не отдают, что по договору и конвой с надзирателями иногда на ширмака попользуются… Но им тоже невыгодно — в следующий раз никто не захочет никаких дел иметь…

Слух пустят — не остановишь…

Но чаще через вольных… Вольняшки…

Тут некоторые бабы просто жалостливые, из дома несут, так дают, из своего, как бы от себя отрывают, а у иных, что на морду не очень, мужиков там на воле, видно, нет… Но тебе пока рано об этом…

А то тут народ, знаешь, до этого голодный, ты увидишь, некоторые с козами того… Знаешь, идет с работы из-за зоны, только свиснет: «Машка»… Скажем так — Машка, — козу зовет, а она к нему несется с задранным хвостом, смехота. Она — животная, понятия не имеет, но и он… И не стесняется, да ты увидишь.

Так и вино. Кому за что, за поделки зэковские, а кому его баба с воли за так, за любовь принесла…

Да хоть в грелке, это самое частое, удобно, емкость большая и не видная. А кому в шлангах, хитер народ, прямо вокруг тела.

А иным, у кого деньги водятся, такие тут тоже есть, ты увидишь, иногда прямо водку… прямо в бутылках даже, да я не люблю. И ты не пей, Валера. Особенно самогон. Его же не разберешь из чего гонят. А так все есть. Будь только нужным человеком, и тебе сделают, прямо в секцию принесут…

За что сижу? Ну ты, Валера, и вопросы задаешь. За что сижу, за то посадили, за то срок мотаю. Не-е-ет! Не по десятому. Ха!

Не за болтовню, у меня двадцать пять, по 10-му пункту так много не дают, нет, меня спасибо, что с вышки сняли, я, знаешь, вспоминать не хочу: под вышкой чуть не год отсидел, нет, Валера, давай лучше о вине снова поговорим…

Как к советской власти отношусь? Ну ты, Валера, даешь вопросы задавать… За такие вопросы, если бы ты не малец, то могут и по башке дать, ты осторожнее с вопросами. Сейчас, конечно, не такие порядки и политические сами сидят, без блатарей, но знаешь, раньше кто, например, много вопросов задает, тому иногда башку отшибали. Ты молодой, на тебя не подумают, молодой — из любопытства, но все же с выбором вопросы задавай, осторожно. Вопросы, допросы… Тем более сами болтают, только сиди и слушай. Их мучили, чтобы они говорили, а тут за так, свободно — не останавливай, что хочешь и чего не надо полные уши наговорят, только подставляй. Но и верить нельзя…

Тебя ведь Валера зовут? Ну да, я запомнил. Тут послушаешь, они никто ни в чем не виноваты. Ха.

Изменники Родины и враги народа, предатели-сволота, а вроде всех зазря. Кого зазря, а другого по ошибке. Я, мол, не я, лошадь не моя, моя хата с краю. Некоторые и впрямь с виду не поймешь — как нормальные. Ты, Валера, не верь.

Не всем здесь верить можно. Много всякой нечисти — одно слово, враги народа, фашистская нечисть поганая. Я воевал, они не только стране, они лично мне по гроб жизни были и есть враги…

У тебя-то самого какая статья? Я так и думал, что пропаганда, сейчас по ней идут.

Какая, однако, от тебя может быть опасность этому государству, ума не приложу… Чего ты там, такой пацан, кому напропагандиро-вал… Снять бы штаны… А чего по лагерям сажать. Небось, за анекдоты.

Партию пытался сделать? Ну это ты зря. Еще одной не надо. Революцию? Опять, что ли? Ну ты, Валера, даешь, а я тебя за умного держал…

Нет, Валера, я тебе про советскую власть не скажу, а вместо послушай вот что.

Я ведь артиллерист. И, когда сел еще, вместе с блатными сидели, теперь чего не сидеть — курорт, потом к нам же стали немцев пленных нагонять. А они тоже битые, шмаленые, если языка не считать, не такие плохие ребята оказались, хотя, конечно, фашисты и есть.

И знаешь, тут, как всегда, стали своих считать, разыскивать. Ну вот, например, ты — сапер, ты среди немцев своих среди саперов ищешь. Ну, как коллега, а я для примера — артиллеристов. И нашел. Немало. Но не поверишь, среди них был капитан, артиллерист — капитан, Шерфлер фамилия, а звать совсем смешно, как из анекдота — Фриц. Да-а, Фриц Шерфлер. Ха! Так я его чуть не всю войну знал. А он — меня.

Честное слово, чудная жизнь: жена родная ушла, зато нашелся Фриц, в которого мои пушки полвойны в упор стреляли. Чуть не год этот самый Фриц был моим личным противником… Это там, ну, короче, в районе Ленинграда в артперестрелке. Нет, ты понял? Вот жизнь, Валера…

Мне в оперотделе его фотографию показывали. У них была. От пленных. У нас с ним как артдуэль… Заочная, можно сказать, огненная дружба. Ха! А что? Он тоже неплохой артиллерист был. Признаю. И уважаю. А вот и познакомиться довелось.

Ничего тоже оказался парень, помоложе меня, повыше, ну, сам понимаешь, немец. Короче — Фриц. Ха!

Стали мы с ним дружить. Ну, это не дружба, они между собой держатся, но у каждого завелись и среди наших приятели, у моего Фрица как раз — я. Я же его и языку нашему учу, он всего несколько слов до того знал. Он меня немецкому… Я правда и сам с детства, от родителей, довольно хорошо понимаю и говорить могу.

Так живем-вспоминаем, на кухне-китайке вместе картошку жарим, друг друга угощаем…

Так ты спрашиваешь, как я к советской власти отношусь? Теперь вот слушай дальше. Через некоторое время для дружеских связей, к примеру, стали пленных обратно немцам отдавать. Почти всех отдали, ты здесь никого и не найдешь больше. Из пленных. Только бельгийцев осталось два или три. Потому что кто-то когда-то сказал, что бельгийцев у нас в плену нету. А на нет и суда нет. Но парочка бельгийцев ходят. Они уже всем говорят, что лучше бы они немцами были, давно бы уже дома деток новых заделывали…

А немцев всех скопом угоняли одним этапом. Потом, правда, ходила параша, что там, за вахтой, их все же распределили и большинство поехали к себе в Германию, а каких-то особых, может эсэсовцев, немного совсем, отдельно другим этапом повезли. Не думаю, чтоб расстреляли, те остальные-то домой приедут, поименно назовут всех. Может, со всех лагерей в одно место досиживать…

Но я о моем Фрице. Так вот весь лагерь пришел провожать. И никакой злобы не было. Вроде, всю войну друг в друга целились, а вот расставались и даже чуть не плакали некоторые. Я тоже провожал. Поручкались с Шерфлером. Я ему пожелал и семье его — ничего плохого. Он мне мундштук, финку и зажигалку подарил. Сам сделал. Специально для меня. Очень мастерски. Только я не курю. Плакать мы не стали, даже как бы не обнялись, но руки друг другу трясли.

Пошли они. Знаешь, человек сто. Может, вру, ну семьдесят. Их не строем, толпой выпускали… Не по шеренгам, это потом запомнилось, долго об этом вспоминали. Первый раз видели — за зону и без колонн. Уже первые вышли, провожающие стали расходиться, а тут мой Фриц, я тебе говорил, он довольно высокий, из ихней толпы выторч-нул и как заорет:

— Фридман, Фридман.

А я уже домой, в смысле в барак, повернулся идти.

— Чего? — говорю. Отвечаю Фрицу. А он как в последний раз заорет прямо по-русски:

— Ну что, — говорит, — Фридман, пойдешь в следующий раз против нас воевать?

Вот и весь мой ответ тебе, Валера, как я отношусь к советской власти.

Через три или четыре дня после Нового года перевели меня в нормальный рабочий барак, и пошла обычная заключенная жизнь уже без Фридмана. Ни разу я с ним больше не разговаривал, только здоровался, чаще издалека, чем за руку. Когда однажды мне в посылке пачку бритв прислали, я ему две подарил.

Это, значит, потом, после него, политических по пунктам стали делить: шпионов — 6-й пункт — к шпионам, кто по 8-му за террор и живой после суда остался — тоже отдельно, изменников Родины — к изменникам, а болтуны так и остались на 7-м лагпункте.

Куда-то перевели и Фридмана. Не приметил я, к каким он попал.

Теперь о группе Льва Краснопевцева столько написано, читай, не ленись. Второй человек в группе, Николай Николаевич Покровский, академиком стал, на всякий случай по чему-то средневековому. Сам Краснопевцев что-то о себе с гордостью писал, и это несколько расходится… Какая-то недобрая о нем параша ходила, ну да я заведомо никому не судья. Даже не историк.

Так исторически сложилось, что я знал если не всех девятерых членов этой группы, то определенно восемь из них. Ко Льву Краснопев-цеву и Николаю Николаевичу и еще третьему — Ренделю я даже и близко никогда не подходил, они вдвое старше меня были; так, издалека за их разговорами наблюдал — ученые, остепененные люди. С Володей Меньшиковым в футбол играл. Как, впрочем, и с Сашей Гидони, из другой компании, но за которым тоже двойная слава ходила. С Вадимом Козовым, его в лагере за французский язык называли Козавуа, мы в одном восьмом номере журнала «Вопросы философии» за 1972 год были напечатаны. Забавное совпадение. Говорили, что он потом навсегда во Францию переехал. Еще писали, что он поэт… Что-то много со мной поэтов сидело. Но мы с Вадимом никогда ни одним словом между собой не обменялись, хотя, помнится, он глазами тоже косил. А дружил я, надеюсь, что имею право сказать, что дружил, только с одним, с Маратом Пешковым (в книге своей я его назвал Робеспьером, Робиком Чумновым).

На нашей 7/1 зоне я знал две молодежные группы. Одна «Елдышия», к которой сам как-то был приписан, и московская «Лимония», куда входило человек двадцать, а то и тридцать. Иногда их звали «Колобсы», потому что один из самых главных в той компании был некий Колобов, даже, как выглядел, не помню.

Еще там был Порташников, уже здесь в Америке я услышал, что он большой и уважаемый человек в Израиле, сменил свое имя на полностью еврейское и сделался издателем или редактором Еврейской энциклопедии. Или что-то вроде того.

Почему «Лимония» — неясно. По одной, завистливой елдышевской версии, потому что они были богатенькими. Может быть, не все. Но посылки им приходили максимально допустимое число раз, чуть ли не каждый месяц. И присылали им не продуктовый минимум, оптимальный по числу калорий на затраченный рубль — сахар да сало, а конфеты, дорогие конфеты, шоколад, фрукты. Свежие фрукты. В лагерь. Зимой — лимоны! Потому и «Лимония».

Мне больше нравится другая версия.

Вождем, вожаком «Лимонии», ее интеллектуальным центром был Марат Чешков.

По памяти Марат был не просто хороший человек, а очень хороший.

Его имя пару раз попадалось мне в «Гранях», в перечне бывших политзэков, в прошедшем времени, без настоящего. Не знаю, ни где он, ни как.

И какая могла быть дружба между нами?

Марат взял надо мной шефство. Заставлял по утрам делать зарядку и зимой обтираться снегом. Оказалось, если не хватать истерически снежный наст и не обдирать им кожу, а из-под этого наста набирать в жмени рыхлого, почти теплого снежка, то ничего страшного.

Каждый день после работы Чешков по несколько часов сидел в библиотеке, диссертацию писал. Приведите мне другой такой пример. Много ли таких?

Какая-то сила в нем, в Марате, была и чувствовалась.

Меня к себе, может по росту, по минимальному весу и образованию, по возрасту, в свои подопечные он сам и выбрал, а к нему и без меня со всего лагеря тянулись слабые и неустроенные.

Что-то в его диссертационной теме было о Вьетнаме или вьетнамцах. Говорили, что этот язык он на редкость хорошо знает. Его приглашали переводить и дублировать. Еще он свободно владел французским, как любой образованный вьетнамец. Кроме того, Марат знал английский, потому что учил его и сдавал в школе и университете, а учеником он был отменным.

Если Чешкова просили что-нибудь сказать по-вьетнамски, он не кочевряжился, а тут же отвечал целой фразой с горловым коротким пробулькиваньем и подпевами.

Когда его просили станцевать национальный вьетнамский танец, не помню случаев отказа. Исполнял он, правда, только один — танец «Бабочки».

Ладный такой хлопец, мускулистый, на голову выше среднего вьетнамца, он скакал в кирзовых сапогах по кругу секции, мелко перебирая ногами, издавая распевные клякающие и лопающиеся звуки и похлопывая руками-крыльями.

А наш хохот был ему не в унижение, потому что выражал восхищение, хотя и в по-лагерному извращенной форме.

Чешков был в авторитете.

Говорил он не больше и не дольше других лимонов, вообще редко говорил. Вкрапливался, приправляя беседу. Присаливал, подслащал, принимал чью-то сторону. Никаких конкреций, чисел, событий и дат. Когда к нему прямо с этим обращались, доброжелательно отсылал просителей и адрес указывал самих посмотреть, посчитать, проверить.

Сам любил только общие, качественные проблемы. Вот когда возникал, а всегда возникал, каждый день возникал и тут же яростно взвивался спор на какую-нибудь идеологическую тему, тогда и проявлялся Чешков в свой лидерской роли. Мораль, судьбы народов, причины войн, теософия, философия, оккультизм и религия, короче, на темы, по которым веками спорили и будут спорить люди, пока не утратят право и интерес называться разумными.

В мелких подробностях ежедневного, вечное было вотчиной Марата.

Взвинченные соперники по виду готовы были уже и в кулаки (такого не бывало, не припомню, не при мне) и предварительно обращались к Чешкову. Он с охотой выступал арбитром, отвечал на все вопросы.

Никогда Марат не поднимал мозгодробильной дубинки, даже шпаги, не снисходил до позиции поединщика, словесного дуэлянта. Суждения его и выводы никогда не уплощались в «да» и «нет». Он чурался низменных конкретных результатов с их утлой определенностью. Разгребал и раздувал пену пышнословия и демагогии, добирался до корней противоречий и истоков расхождений. Иногда уже этого оказывалось достаточно. Незначительность того, в чем реально не были согласны оппоненты, смущала их, и они примирялись.

Оратором он не был, но умел видеть проблему и прямиком шел к ней. После его суховатых вставок, как маршрутная карта: хочешь идти туда — на! Вот какие встретятся тебе проблемы и вот какие авторитеты. Направо пойдешь — коня потеряешь, а прямо — ты уже один раз попытался… Сколько тебе дали?

Кстати, и о наших с ним беседах, отношениях. Он отвечал на мои вопросы. И в ответах не старался меня поразить или себя показать, а рисовал общую картину, схему проблемы, давал ей неоднозначную оценку и не столько давал ответ, сколько намечал пути, как самому ответить. Больше методологии, чем информации.

Молодежь лагерная была все-таки не вполне обычной, не первые попавшиеся люди с улицы. Народ социально активный, до агрессивности. Другие в сторонку отойдут, но эти сами подходят, в спор встревают, соратников ищут, а еще лучше — оппонентов и противников, а точнее, приключений на все места собственного организма.

Интеллектуально зрелые ребята, не зеленые уже. Иные перезрели, перестарились в непосильных заботах о человечестве в целом, другие так изначально с гнильцой, на любителя. У каждого мания собственного величия. А со своей, может невысокой, кочки все другое-остальное растет криво и низко.

Нетрудно заключить, какое к Мешкову было отношение. Спорить не пытались, прилюдно уважали, за спиной хорохорились, язвили, ехидничали, передразнивали. Называли его за глаза Вьетнамец, Желтый. Или прямо Лимон. От этого, я так думаю, и вся возглавляемая им группа стала прозываться «Лимонией».

На самом деле, в лагере его прозывали — Никс, но в прежней книге я наделил его другой фамилией. Моя сестра Светлана, когда я из лагеря домой вернулся, снова и снова просила меня рассказывать о нем, ни о ком больше.

— Ну, вспомни что-нибудь еще про Никса.

Да я и знал его не слишком-то хорошо.

Энергии у правильного парня Марата Мешкова хватало на несколько подопечных, к нему тянулись, рядом с ним было как бы безопасней. Из этих опекаемых я, быть может, был наиболее близким. А добровольным адъютантом при нем был Никита (Никс) К-ин.

Никаким, конечно, лагерным любимчиком я и в помине не был, но, суммируя, все же можно сказать, что относились ко мне хорошо. Не как к человеку, индивидууму, персоне, а скорей как к дитю малому, слабому, неразумному.

Не знаю, что было бы у блатных, по этапам и временно в камерах я неоднократно с ними сидел, тоже ничего страшного. Они звери, бан-дюки — понятно, но мой вид, видимо, вызывал у них что-то, что у них осталось на месте жалости. Никогда меня не трогали, не обижали, даже не пытались, а то загрыз бы к черту всех подряд.

Но по степени непригодности к жизни в политическом лагере в конкурсе, боюсь, я мог бы претендовать на высокое, может быть призовое место. Но не первое. Никто не оценил бы меня как самого нелепого, неумелого, наименее жизнеспособного, если видел и знал Никса.

Был Никс рослым, но худоватым, узкоплечим, присогбенным головкой вперед, с узкой каймой поганой бороденки вокруг удлиненного лица. Говорил с заметным французским прононсом. Но главное не внешность.

Никс был неправдоподобно ни на что не годным. В обычном лагере для бытовиков всех мастей он бы едва ли выжил. Из нас двоих я сто раз подряд ставлю на себя. Слабый, неумелый, ничего в этой клятой жизни Никс не понимал и не желал понять, отвергал ее с порога, как Ленин оппортунистов, и до злорадного хохота поражал нас своим неприятием реалий совдействительности.

Он не притворялся.

Он был не таким антисоветским, как мы, все остальные его лагерные соседи, он был болен разновидностью антисоветского идиотизма. Ничего коммунистического он не понимал, сколько ни объясняй, не принимал и брался исполнять только прямые, короткие приказы, без осознания причин и целей, как животное.

Односложные команды вроде: «туда-сюда», «вперед-назад», «подними — положи», «подставь — повернись» Никс согласен был выполнять, но не мог, потому что не только голова была другая, но и все остальное тело.

Я читал книгу, написанную его матерью, столбовой дворянкой К-иной. Книга-мемуар с фотографиями. Если не вру, называется «Четыре трети нашей жизни» (хорошее, запоминающееся название). Читал я ее не так, как читал все другие книги тамиздата, для общего знакомства и поддержания уровня диссидентского мироощущения. Читал нервно, искал Никса, ее сына, ее мнений о нем, искал узнаваемости, ответов, увязки ее материнских впечатлений с собственным образом ее сына Никиты.

Но в книге о ее личных мытарствах, о побеге из совдепии по льду, о том, как и почему она из Франции вернулась домой в СССР, как ее встретили, как им жилось, как она вырвалась. На чужбину. О знакомстве и дружбе с Мариной Цветаевой, с другими замечательными людьми, а о сыне, о Никсе, мало, почти ничего нет. Всего две его фотографии. Одна детская, другая уже во Франции после всех трудностей, чуть ли не во фраке. С трудом, натяжкой, насилием над памятью я признал возможность некоего сходства.

В тексте, в редких и несколько отстраненных строках упоминания нашел-таки, отыскал узнаваемую черту. Вскользь, как все о нем, в книге его матери сказано, что он год состоял учеником токаря, после чего был переведен в ученики слесаря (или наоборот). Это Никс! Точно — Никс.

Поясню сравнением. У меня руки растут не из того места, откуда положено, и народ прямо называет из какого. Пальцами внутрь.

И все же был случай, и мне после максимального срока ученичества — трех месяцев — присвоили наинизший разряд слесаря. А через год даже повысили. Не такая уж сложность. Ума не надо. Но чтобы за пределами норм, целый год осваивать примитивную пролетарскую специальность, совершенно даже не на самый низкий разряд не овладеть ею и быть переведенным в ученики по другому ведомству… Я такого даже не слышал никогда. Это — Никс! Только Никс.

Тут же и другая сторона.

А сколько за этот год Никс нахватался насмешек, прямых издевательств, подначек?

При его нетвердом русском языке с заметным французским грассированием. Сама последняя операция, перевод из учеников одной специальности в ученики другой. Представляю себе: мрак. Когда на собрании или перед инженером, прорабом учитель его рекомендует:

— Нет, — говорит, — заберите этого урода, ничему научить его нельзя, и ни у кого не получится. Пусть уходит с глаз моих, милостыню у добрых людей просить по убогости своей…

Лагерь у нас только по названию был трудовой, если в ударники не лезешь, можно было так кантоваться. Но Никс ничего не мог. Над ним подтрунивали и смеялись все лагерные доходяги. А он инстинктивно жался к сильному и доброму Чешкову.

Когда Марата неизвестно почему, за что, куда-то отправляли на этап, не как всех — толпой, а почему-то одного, весь лагерь провожал. И уже наговорили друг другу пожеланий, понаобменялись адресами…

Марат уже пошел и был в шаге от той неотмеченной полоски земли, над которой смыкаются и запираются ворота вахты и которая отделяет свободу от неволи, как с бабьими рыданиями к нему на шею бросился лишенный няньки Никс.

Я не смог на это смотреть, пошел в барак.

Никс пришел туда, где жил Чешков, не в свой барак, и несколько часов до самого вечера, до отбоя горестно слонялся вокруг койки Марата, тоскливо воя и оплакивая себя на французском языке.

Уже здесь, в Америке, в «Яндексе» нашел несколько статей Никиты К-ина о лагерной музе, о стихах некоторых наших общих солагерников. Не очень удивился. Ну что ж, Франция, иная жизнь, стихи, вполне может быть.

Стихов этих, о которых он писал, я не знал, наизусть запоминать не стал, да и некоторые имена не показались мне знакомыми.

Но есть, есть завершающий штрих истории с Никсом.

Уже года три учился я в МГУ, и довелось мне выпивать в малознакомой компании. Люди собрались открыто диссидентствующие, хотя и не сидевшие. Может, потому и открыто. Оказалось, что они знали множество моих солагерников, кого лично за руку, а кого по рассказам. Добрались мы и до Никиты К-ина.

И тут они рассказали мне о нем потрясающую историю.

Трудно поверить, но якобы после отсидки, после массированных требований матери (которая к тому времени уже счастливо вернулась в свободный мир) и общественности, его отпустили во Францию. Как советского гражданина, в туристическую поездку, с возвратом.

И там, на родной земле Франции, Никита совершил подвиг!

Пришел на площадь, развернул на мостовой свой бесценный груз молоткастый-серпастый — паспорт совка, снял штаны и насрал на него.

Именно не в переносном, метафорическом смысле, как многие хотели, обещали и грозились, а по-настоящему. На все звезды, гербы, серпы и молотки навалил свободного французского дерьма.

Раныне-то нас в школе учили: «Читайте, завидуйте, я — гражданин». А теперь читать стало неразборчиво.

Зато еще больше завидуйте, теперь я — не гражданин…

Если это правда, то — молодец! Не узнаю Никиту в этом герое.

Оказывается, он опять в Россию наведывается с социально-религиозными целями. Общество организовал, дает интервью.

И я опять зашифровал его фамилию.

(У меня в книге Леша Смирник)

Если всех, всех считать, то на втором месте после Мешкова ближайшим моим другом в лагере был Коля Стерник. Он, как все другие, был лет на восемь — десять постарше меня, но такого же, как я, незначительного роста, зато с огромной, до пояса бородой. Черномор.

А на лице, под слоями волос, печальные больные глаза.

Был он всегда удрученно задумчив, погружен в свои кровавые революционные думы. Он хорошо, но как-то направленно знал мировую историю. Она всегда услужливо подворачивалась удовлетворяющими Лешу примерами и прецедентами.

Жизнь общества в целом только и существовала затем, чтобы подтвердить правоту стерниковских идей. На мелкое он соглашался без споров, не такими масштабами мерил, о персоналиях не задумывался. Его заботили судьбы всего человечества в целом, пропадающего без его, Стерника, заботы и опеки.

Этим он напоминал мои собственные политические фантазии с тем разительным отличием, что у него образования побольше, а Леша от них так и не избавился.

К окружающим он относился снисходительно, терпеливо.

Как пастух при встрече с чужим, не его пока стадом.

Однажды дали нам на двоих какое-то простое задание, куда-то что-то нетяжелое переносить и там складывать. А перчаток нашлось только две. Я ему говорю:

— Давай поделим, тебе одну, мне другую. Тебе какую?

— Мне левую. Я весь насквозь левый, вся жизнь моя левая.

Был он реальным кандидатом в мастера по шахматам. Из Киева.

Играл здорово. Но на первенстве лагеря, в котором я занял самое последнее, восьмое место, он тоже победителем не стал. У нас в лагере были еще два человека, выдававших себя за кандидатов в мастера. Один из них и стал чемпионом. Если не совру — Молчанов фамилия. А про второго Коля пренебрежительно сказал:

— Врет. Какой он к черту кандидат. Защиту Грюнфельда не знает. Первый, а скорее всего второй разряд.

В этой околошахматной теме скажу, что самое интересное, когда они вдвоем с этим, условно говоря, Молчановым играли. Коля вслепую, а тот давал ему фору коня. Коля ложился на собственную койку, рукой, локтем закрывал себе лицо, глаза и так лежал — из-под руки огромная, в полчеловека, борода — старый, больной человек. А Молчанов с доской сидел за столом в середине секции. Сколько помню, Коля выиграл все партии на ноль. Но доволен был только тогда, когда удавалось выиграть, так и не тронув с места этого коня.

Этот же конь имел какое-то, теперь не вспомнить, отношение к той нелепой, длинной кличке, которую я для него придумал: «Бородатая лошадка Стерник».

Когда я вышел, я еще с полгода писал ему письма, и он отвечал, потом заглохло. Навсегда.

Я хочу написать о лагерных пятидесятниках, с которыми я был знаком. Задумался, с чего начать, и понял, что начать нужно с самого начала, с моего собственного отношения к Богу, к вере, к религии.

Решаю кроссворд, а там вопрос: вера. Ответ оказался — религия. Но позвольте!

Вы еще напишите: орган слуха. И дайте ответ: звук. Даже без всяких определений, на уровне здравого смысла. Вера — это же что-то исключительно личное, мое собственное. Есть или нет веры, но это у меня.

А религия… Совсем иное дело. Она не во мне. Это я, быть может, в ней. Я ей или принадлежу, в нее вхожу, или нет.

Моя семья не была религиозной. Совсем давно в Симферополе не было синагоги, и моя мама раз или два в год ходила в какой-то молельный дом, зато в свои самые последние годы молилась. Но в молитвах своих она как к Богу обращалась к отцу. Я ей говорил:

— Зачем ты просишь отца, почему к нему обращаешься, чем он может помочь? Если есть ад, то он там.

Она отвечала:

— Кого же мне просить? Бог нас не любит. Если кто-то может помочь нам, то только отец.

Самому отцу, коммунисту, чекисту, верить в Бога было не положено. Хотя после допросов, избиений и унижений он, я уверен, научился молиться.

Не за себя просил, про себя знал, что не спасется, молился за нас.

А вот его родители, про бабушку точно знаю, в Бога верили.

Я поверил в Бога давно, мне кажется, я с этим родился, но узнал об этом в тот же момент, когда впервые подумал о смерти, заглянул в бесконечность. Испугался.

У многих вера в Бога начинается со страха смерти, от страха пропасть из жизни, больше не жить. Никогда, никогда. Хочется найти зацепочку, защиту, сберечься, сохраниться в любом виде и качестве.

Тот, кто может нас спасти, сохранить, и есть — Бог.

Отвага настоящих атеистов меня поражает и радует, я горжусь ими, этими героями, хотя наличие, присутствие Бога столь очевидно…

Следующая остановка — фреска Микеланджело Буонарроти «Сотворение Адама».

Величие, величавость, даже огромность Господа, это волшебное соприкосновение пальцев, такого, пока еще безжизненного, пальца первого человека и источающего чудодейственную энергию пальца Господа. Поразительно портретное сходство Бога с Его уже не первым, но высшим творением, с Адамом.

Множество картин приводили меня в восторг в детстве. Но именно эта, как никакая иная, запала в память и будоражила ее. То и дело я мысленно возвращался к этому полотну как к неразгаданной загадке. Постепенно, взрослея, я стал замечать, что вовсе не живописная сторона этой фрески так потрясла меня в детстве и до сих пор неизменно привлекает мое внимание. С этой стороны все в полном порядке. Гениальная картина великого мастера, одно из произведений, составляющих гордость нашей цивилизации.

Но не картина как произведение искусства, а именно то, что на ней изображено, все более притягивает мой разум. Мне все менее нравится этот старик, прекрасно, с гениальной силой изображенный справа.

Он смущает мою веру.

Мой Господь совершенно не такой. Бог, в которого я верю, не знает возраста, не изменяется во времени. Он не может ни быть, ни стать стариком. Само возрастное изображение Бога с необходимостью приводит к мысли, что Бог раньше был юн, а до того вообще младенец, еще до того только родился… От кого? Кто отец Бога?

Кто мать? Так мы скатываемся к греческим мифам.

Если Господь уже состарился, то что будет дальше?

Мысли о стареющем, дряхлеющем Боге представляются мне кощунственными.

Еще в гораздо большей степени кощунственным представляется тело, тело Бога, само его наличие у Господа, телесность Господа. Например, рот. Которым Бог ест! Какова пища Бога? Амброзия? Зубы. Молочные уже выпали? Достать бы один для музея. Не портятся ли Его зубы? К кому из дантистов ходит? Не болит ли у Него живот? Все это явственно отдает пантеоном богов греческой мифологии.

Боги греков сотворены по образу и подобию человеческому, они человекообразны, это и есть люди, только очень большие и сильные люди. Им присущи человеческие слабости и недостатки, вплоть до зависти, ревности и сведения счетов.

Любое наделение Господа телесностью умаляет, обезображивает Его образ. И чем ниже, тем кощунственней. Как выглядит, извините за выражение, переваренная Богом пища? Чем пахнет? Куда Он ее складывает? В смысле божественный нужник. Эта бывшая пища Бога, уж не она ли это…

А если измерить в тоннах?

А под искусно выписанным покрывалом у Господа что? Что вы говорите! Размеры? Функции?

Не стану продолжать.

Совершенно очевидно, что все эти подробности — лишь мерзко-сти. Богомерзкости.

Великий художник впрямую использовал библейское положение о том, что Господь создал Адама по образу Своему и подобию (Бытие, 1:26). Таково свойство любого подобия: если один похож на Другого, то и этот Другой в такой же мере похож на первого.

Не видя (глазами) Бога, но зная людей, Микеланджело восстановил (телесный) образ Бога по доступному образу человека.

Ложный путь.

В чем же тогда (если не так, как у Микеланджело) подобие Создателя и человека? Подобие следует понимать в духовном (не физическом, не телесном — антителесном) смысле.

Тема «(Духовный) образ Бога» стала для меня постоянной и интригующей. Богословская литература была недоступна, и так ли, сяк ли я наверняка проходил путями, которыми до меня ходили тысячи, миллионы верующих, плутал уже давно заасфальтированными маршрутами. Но до сих пор я практически ежедневно заглядываю в эту бесконечную тему, захожу в очередной или полюбившийся мне тупичок лабиринта веры.

Классе в шестом я прочитал «Овода» писательницы Войнич. Книга мне настолько не понравилась, что я ее никогда больше не перечитывал и в киноварианте не смотрел. Запомнилась только сцена, где кардинал (кажется, Монтанелли. Он кем-то приходится этому Оводу, скорее всего папой. Кардинал приходится папой…) проклинает Бога. Помню, я даже читать остановился. И до сих пор не понимаю. Кардинал, видимо, верующий человек, и вдруг такой бунт против Господа… Это… Это…

И тогда мне в мою детскую голову пришло сравнение, от которого не могу избавиться и до сих пор. Это как ученый рассматривает в микроскоп какую-нибудь мелкую подопытную дрянь и видит, что она там у него под микроскопом ему демонстрации протеста устраивает.

Это простой неграмотный человек, язычник, может на своего личного запечного божка, как на старшего родственника, дедушку, обижаться, наказывать его.

Но на Творца Вселенной, на Всесильного Бога? Какой он к черту кардинал? Подмикроскопная слизь.

Наша жизнь с ее вместилищем, Землей, галактикой, включая наш гордый разум, этические представления, — все от Бога.

Дела и замыслы Его не постижимы.

Он не ведомо для каких собственных целей нас создал, может опять в ничто, в первородный хаос обратить одним мысленным дуновением, а пока наблюдает, что с нами происходит.

Точно как ученый за своей подопытной, подмикроскопной мелкотой.

Он им тоже то одно подмешивает, то другое перекрывает и смотрит, записывает, что произойдет. Ни их молитвами, ни проклятьями не интересуется.

Тут самый страшный, пугающий из путей моих размышлений о Боге. Тупик. Вот создал Господь землю и все на ней и забыл о нас, пошел другими Своими великими делами заниматься, а нас сирых оставил, вот мы и грешим напропалую. Сатана нами и стал командовать. Все хуже, хуже, и уже становится виден конец. Гибель и мрак в конце туннеля нашей жизни. Какое уж теперь бессмертие.

В лагере пятидесятники впервые дали мне почитать Библию. На тончайшей бумаге, мелкими буквами, со срезанными для конспирации полями. Я обалдел. Я впал в ступор. Я был очарован. Я был потрясен. Как объяснить человеку, который не испытал этого чувства, что со мной происходило? Все, что я читал до Библии, вся мировая литература, все то, что я любил и даже знал наизусть…

Нет, нет, я не отрекаюсь. Любил и люблю. Но мне показалось, что Библию сочинил, придумал, сотворил, создал не человек, не гений, а Сам… Читал, а мне казалось, что у меня руки грязные держать эту книгу, голова грязная… Изнутри… Мне казалось, что я слышу голос самого Бога. Для сравнения могу добавить, что, когда в Америке у меня в руках оказалась книга Мормона, никакого внутреннего озноба я не испытал.

Сработана книга по образу и подобию, но духа в ней нет.

Библия для меня двойная. Не то!

Тройная, десятерная, многослойная, бесконечная по глубине смыслов. В тексте я вижу противоречия, несообразности, какие-то как бы глупости, наивности, места, которые нуждаются в истолковании, в осмыслении, но в целом…

Книга, продиктованная Им Самим.

В самом начале, когда в раю Господь спрашивает у Адама, пока единственного человека: куда, мол, ты спрятался от меня? Трудно к этому отнестись серьезно. Тут Господь как бы дедушка на пенсии с внучком в садике на даче играет. Что-то тут не то. Или вот. Глава третья. Самое начало: «Змей был хитрее всех зверей полевых, которых создал Господь Бог». Говорящий змей-искуситель — зверь полевой? А не ипостась самого Дьявола? Как можно в это поверить?

Ева:

— Сказал Бог, не ешьте их и не прикасайтесь к ним, чтобы вам не умереть.

И сказал змей жене:

— Нет, не умрете.

— Но знает Бог, что в день, в который вы вкусите их, откроются глаза ваши, и вы будете, как боги, знающие добро и зло.

Тут в Библии «боги» с маленькой буквы. И во множественном числе. Бог знает о богах? Недоумение. В (неканоническом) переводе сказано: «будете как великие». Великие — не боги. Противоречия нет. Однако сами-то эти великие откуда взялись? Никого ведь не было. Несколькими страницами раньше в Библии перечислено все, созданное Творцом. И в этом перечислении нет ни богов с маленькой буквы, никаких великих, промежуточных между Господом Богом и первым человеком — Адамом.

Неясность остается.

Мне ближе и понятней Бог вечный, но интеллектуально растущий. Он растет, умнеет, развивается, узнает свои возможности и постоянно творит. Он не только планирует и осуществляет Свои планы, но меняет, улучшает их, последовательно постигает и творимый Им мир, и уровень и широту Своих совершенств.

Мой Бог — это Бог Созидатель, Творец, Демиург.

И сказал Бог: да будет свет. И стал свет. 4. И увидел Бог свет, что он хорош… (Бытие: Гл. 1. Ст. 10–25). И увидел Бог, что это хорошо.

И это правда хорошо, замечательно. В слове «увидел» содержится и то, что Он раньше не предвидел, не знал результата заранее, сотворил по Божественному вдохновению и только после действия оценил.

Оценка «хорошо» носит не этический, а эстетический характер, и это подчеркнуто. Радостно сознавать, что Бог — не безразличен, Он — эмоционален.

Горжусь этой чертой сходства.

Бытие. Гл. 6: 5. «И увидел Господь, что велико развращение человеков на земле (Заранее не знал, не предполагал и не предвидел), и что все мысли и помышления сердца их были зло во всякое время. И раскаялся Господь, что создал человека на земле…».

(В этом месте мне иногда хочется плакать. Более всего я люблю кающегося Бога. Поэтически представляя свой показной атеизм, Ницше писал: «я поверил бы в такого Бога, который умеет танцевать». Звучит поэтично, легко запоминается, но, как и многие другие фразы Ницше, больше поэта, чем философа, лишено реального смысла. Я тоже умею танцевать, и миллионы людей. Многие танцуют профессионально. Это умение ни на йоту не прибавляет божественности. Может быть, имеется в виду что-нибудь простое, принятое у людей — так это собачье, кошачье, животное представление о высшем. Давид, танцующий перед Богом, гораздо ближе мне и понятней Ницше, требующего, чтобы Господь перед ним танцевал.

Танцевать ерунда. Чепуха. Вон индуистские бога все подряд пляшут. И собаки, медведи в цирке. А каяться не то что медведя, не всякого человека научишь. Танцевать гораздо легче, чем каяться. Я верю в Бога, который кается.)

И прекрасное завершение этого эпизода с Ноем. БЫТИЕ. Гл. 8:21. «И сказал Господь в сердце своем: не буду больше проклинать землю за человека, потому что помышление сердца человеческого — зло от юности его: и не буду поражать всего живущего, как Я сделал». Создал, разочаровался в итоге собственного творения, раскаялся, собрался его уничтожить и, почти завершив задуманное, — опять передумал… Таков мой Бог.

Я не просто верю, я люблю своего Бога и доверяю Ему. Бог — Творец. Не умом, не святостью, не добротой люди уподоблены Богу своему, но способностью создавать, придумывать ранее не бывшее и осуществлять задуманное, разрушать созданное и возводить новое.

Мне трудно остановиться в рассказах о Боге, я еще к этому вернусь, а пока мне пора вернуться в лагерь.

Во время следствия, в самом его начале, в одной двухместной камере со мной сидел глава — пресвитер — крымской секты пятидесятников Андрей Коркосенко. Времени между допросами было много, и он мне и рассказал обо всей группе подельников, каждого охарактеризовал. Из их секты по суду больше всех, предельные семь лет получил не он — пресвитер, а фанатик веры — дьякон Николай Голышев.

Вот его-то и других земляков-пятидесятников я повстречал в лагере. На седьмом Дубравлаге собралось довольно много «трясунов» (так презрительно надлежало ни во что не верующим советским людям называть людей этой секты). Из разных мест, но почти все ведущие, лидеры, пресвитера. Пресвитером над пресвитерами поставили в лагере единственного на Союз епископа, который тоже тянул свой максимальный по статье срок (имя не помню, видеть видел его, но за ручку не удостоен).

В этом офицерском полку пятидесятников бывший боевой советский офицер, капитан, инвалид войны Голышев в рядовых не засиделся и тут с почетом и ответственностью был избран дьяконом.

Был он без утраченной на войне ноги, но большой и грузный, на глазах наливающийся дурным инвалидным соком.

Не часто, раз в месяц, мы гуляли с ним по лагерному Бродвею и беседовали. Он не агитировал меня, не привлекал, а так, говорил о Боге, рассказывал о Нем. Его коллеги по секте все это наизусть знали. Их личным общением с Господом не удивишь, а тут подвернулось свежее любопытное ухо.

Меня и сейчас трудно остановить в желании задать прямой неделикатный вопрос. А тогда я не слишком и сдерживался, резал такие глупости, но ничего, вспоминать не стыдно.

— Так почему вы в Бога-то верите? От родителей, с детства? Или что-нибудь случилось-надоумилось?

Николай помедлил. В разговоре со мной он перед каждой фразой делал паузу, подбирал слова, тон, подход. Он пол-аллейки шел рядом, довольно быстро, хотя и грузно, переваливаясь со здоровой ноги на протез. (Протез ему, как героическому инвалиду войны, поставили бесплатно или задешево, а на следствии грозились забрать. Как забрали ордена и медали. Протез оставили.) Помолчав, он ответил своим не по габаритам высоким с шепелявинкой голосом:

— А я и не верю вовсе…

— Так вам бы это не сейчас мне, а на следствии сказать, сидели бы дома, чай бы с семьей пили-попивали, — сохранившаяся с детства манера ерничать, подлавливать и подкалывать. Как у многих физически несильных людей. В морду не всегда задвинешь, даже когда хочется и нужно, а так, языком, — можно и безопасно.

Семья у Голышева, как и у большинства других пятидесятников, была большая, человек семь детей. Им по религии нельзя предохраняться от того, что Господь посылает. Тем более, когда так преследуют, прочесывают, чтобы не пропасть в небытие вместе с другими братьями-еретиками, нужно быстро-быстро пополнять ряды — размножаться.

— Ты подожди, — продолжал Голышев, — ты не дослушал. Верят — это когда не знают. Точно не знают, но хотят очень — потому и верят. А я — знаю.

Знаю и потому не верю[4].

Не верю, потому что точно знаю, что Бог есть.

— Как знаете? Вы его что — видели? Слышали?

Николай опять шагов на пятьдесят помедлил.

— А ты знаешь про город Буэнос-Айрес? Столицу Аргентины. Ты веришь, что этот город есть, или знаешь?

(Пример реальный, не мой, а Голышева).

— Знаю.

— Так ты же там не был, не видел его никогда.

— Но я его на карте, на многих картах видел, в атласах, на глобусе, в конце концов, я могу туда съездить и убедиться…

— Пока не можешь (пошутил). Но помоги тебе Господь, чтобы освободился и смог.

Однако, по-твоему, значит, бывает, случается, своими глазами не видел, ушами собственными не слышал, а знаешь наверняка.

— Была бы карта или атлас…

— Ну насчет карты, так у меня есть одна! Получше всех твоих вместе взятых — Библия. Твои карты в каждой стране разные, каждый год новые, с дополнениями и исправлениями. А Библия всегда и для всех одна и та же. В ней все верно, никаких исправлений не требуется. По ней миллионы, а то больше — миллиарды людей дорогу к Господу находят, а это потруднее Аргентины. А слышал? — продолжал Николай. — Да, пожалуй, и слышал. Каждый день слышу. Когда молюсь, к Нему обращаюсь и ответы на все вопросы слышу.

— По телефону, что ли, молитесь? — и вот помню, тогда это не язвительность с глупостью были в моем вопросе, а нервность, почти истеричность — страх от близости к чему-то таинственному и для меня недостижимому.

Он отвечал, а меня пупырчатая дрожь била. Может, это дьявол во мне вертелся.

— Нет, не по телефону, — не менял тон Николай (я его так и называл на «вы», он все-таки более чем в два раза был меня постарше, и «Николай» без отчества), — но ты знаешь, похоже.

Иногда и ответа ждешь, ждешь, не сразу получаешь, и непонятно, слышат ли тебя, а иногда и вовсе говоришь, говоришь, а слова, как жир бараний, от губ не отлипают, не идет голос, не проходит молитва (скажу правду: эти слова Николая про беседы с Богом я дословно не помню. Тут смесь: то, что помню, и мои личные ощущения, когда не он, а я сам исступленно молился во время эмиграции. Но это секрет, самое в моей жизни интимное, более об этом не заикнусь).

— Почему? Что тогда?

— Думаю, согрешил я в чем-то. Может, и не сознательно, и дают мне знать (меня, малолетку, он не обидно называл на «ты», но То, Небесное, произносилось автоматически уважительно во множественном числе), чтобы задумался.

— И что, и что?

— Иногда ночь не сплю, все, что за день сделал и сказал, по мелочам припоминаю, отыскиваю грех. Как с миноискателем. Иной раз то, что раньше всегда делал, и ничего, после такой ночи осознаю как грех и благодарю за это Господа своего.

— Как это? За что?

— Ну вот ведь, заслужил я. Раньше не понимал и не достоин был понимать Божью истину. Грешил, а мне грех в грех, по милости Божьей, не ставился, не засчитывался.

А вот удостоен и произведен узнать новое для меня, открывается для меня Божественная истина, и я как бы приближаюсь к Богу своему. За милость эту как же не поблагодарить искренне. На следующий день братьям рассказываю.

— Учите их истине?

— Какой я братьям своим учитель? Многое из того, что мне вчера ночью открылось, им давно до меня известно. Каждому брату истина Господня сама открывается. Радостью своей с ними делюсь. И они со мной радуются.

Много было у нас сидящих за веру.

Все сорта христианства, включая старообрядцев и православных сектантов, не согласных с самим существованием соввласти. Это потом их стали называть «узниками совести». А шли они все, как и мы, грешные, по десятому пункту, как «болтуны».

Как-то, язык без костей, я врезал Голышеву свои подозрения об их пресвитере Коркосенко. Что никакой он не верующий, а подсадной, провокатор.

Он остановился, повернулся ко мне всем телом, постоял надо мной, но ничего не ответил. После этого мы еще недолго вместе погуляли, не помню, о чем говорили. Но я укрепился в своем подозрении.

Когда я выходил, он попросил меня вынести на волю и передать единоверцам некоторые важные для них и обличительные для других документы. И тем же путем предложил спасти заодно мои собственные приговоры, которые в лагере иметь разрешалось, но по выходе неизменно забирались как разоблачительные.

За день до выхода Голышев принес мне две банки сгущенки.

— Вот эта банка — правда, сгущенка — от нас подарок, съешь в дороге. А в этой банке и твои, и наши бумаги. Взвесь на руке, убедись, что одинаково, мы туда для веса свинца доложили. И маркировка правильная, не от тушенки, не бойся, обе от сгущенки. Но ты запомни: где тройка — можешь есть, а с семеркой вези до дому. Мои будут предупреждены.

— Можно открыть у себя дома и свое себе забрать?

— Можешь, конечно.

— А не боитесь, что я ваши документы секретные прочту?

Я сказал это от страха, чтобы это важное подпольное задание отменилось и выйти, выйти наконец без риска.

— Мы тебя провожать не придем, — косвенно ответил Николай, — но всем братством молиться за тебя станем.

Как я корчил из себя подпольщика и, продумав мизансцены, отвлекал внимание вертухаев от этой банки во время последнего шмона, а им и дела не было, как добрался, кого в дороге по свободе встретил, как в дом к Голышевым пришел под ноль лысый, но в шляпе с полями, чем всю семью переполошил, но потом все устроилось, как вскрывал банку и зацепил ножом бумаги, — это само по себе тоже забавно. Между прочим, именно таким образом у меня и сохранились в только чуть подпорченном консервным ножом виде мои приговоры.

Число «10» только по виду двузначное. На деле, оно завершает первую десятку, а вовсе не начинает следующую. Поэтому 1960 год — последний из пятидесятых. А шестидесятые начинаются 1961 годом.

В отличие от предыдущего, мокрого и голодного, год, который раскупоривал шестидесятые, я встречал весело. И сытно. Никакого сравнения с жирными Лимонами, но что-то у нас, нищих Елдышей, было у самих.

У Бори Русанду наэкономилось к праздничной ночи сальце, от Красильникова — домашнее печеное, но главными добытчиками на сей раз были мы с Гудзенко. То есть — он. И сколько мог — я. Наверное, поэтому особенно хорош и сытен был этот новогодний вечер, что как бы с моего плеча. Дело же было так.

Родион в лагере был не единственный, но самый известный художник. Его знали или о нем еще на воле хотя бы слышали буквально все ленинградцы. Лагерным парашам и оценкам следует доверять с большой осторожностью, но утверждали, что в знаменитом училище было два настоящих дарования, еще на первых курсах произведенных молвой в гениев. Лагерники в своих рассказах отдавали первенство Родиону, но по ревнивому тону, по частоте упоминания я заподозрил, что другой, его конкурент, был популярнее. Так я впервые услышал имя Ильи Глазунова.

Об этом Илье, как о художнике, говорили хоть и с ревностью за нашего Родю, но с безусловным признанием, а вот о человеке Глазунове рассказывали только плохо. Ни одного сколько-нибудь теплого слова о его моральном облике. «Жлоб», «сука», «прохиндей», «скотина», «прохвост», «сволочь», «подлец», «подонок», ну и, конечно, «быдло». Да, быдло!

Говорили, что они, Родион и Глазунов, сделали одно и то же: отдали свои работы иностранцам во время этого самого Всемирного фестиваля молодежи в Москве. Наш непрактичный неврастеник Гудзенко сунул свой чемодан образцовым битникам-иностранцам из беспечной Франции.

Не то Глазунов!

Тот расчетливо, через подставных лиц, с большой оглядкой, предосторожностями передал свой чемодан непосредственно членам и членшам ЦК дружественной коммунистической партии Италии. В этом ЦК в те времена довольно высокие позиции занимали эстетики и эстетки со своими амбициями.

Они-то и устроили под эгидой «Униты», своей партийной газеты, выставку Ильи Глазунова с восторженной помпой и очень его дружески восславляли и обещали всемерную (всемирную?) поддержку.

Доблестные чекисты облизнулись и стали кусать себе локти и другие труднодоступные места.

Явное из ряда вон выходящее событие — преступление. Подобные уже сколько раз без особого труда подводились под резиновые (снаружи резиновые, а изнутри из колючей проволоки) пункты самой знаменитой 58-й статьи УК РСФСР.

Но взять нельзя потому, что приголубившие Илью Глазунова итальянцы — не простые, а коммунисты, и опять не простые, а члены ЦК. Они могут обидеться и сообща покинуть свою и нашу общую марксистскую платформу. Так и попал Глазунов в долгую, сытую, перспективную личную немилость, но не попал к нам.

А бесшабашные французы тоже исхитрились устроить Родиону выставку. Ему в лагерь привезли и из рук в руки на свидании передали, а он всем подряд показывал каталог своей выставки. Я сам этот каталог несколько секунд в руках держал.

Бу клетик на скользкой вощеной бумаге, сам в себя три раза завернутый. Текст, по переводам солагерников, достаточно лестный. И невзрачные, невразумительные, как Родионовы речи, голубоватенькие одноцветные репродукции.

В лагере Гудзенко рисовал заметно ярче.

Но не в размытеньких рисунках дело. Мистика. Странновато.

Из подземного царства вдруг видишь, что где-то там, под светом, под солнцем, кто-то помнит твоего товарища, думает, что он жив еще. А он уже здесь. Жутковатое, но и радостное ощущение[5].

Просидел Гудзенко уже больше половины из отпущенных ему шести лет. Начальство хорошо знало его и особенно под Новый год необременительно и взаимовыгодно эксплуатировало. Как и раньше, получил Родион несколько заказов на изготовление масок для детей хозяев, простых вертухаев и вольных. Маски без лихого вымысла, так — зверюшки. Медведи, кошки, зайцы, лисички, лягушки.

Родя быстро вылепливал из глины форму. Профессионально, в три приема.

Первое движение — и либо размятая глина становилась на разделочном столе острым конусом для лисы или волка, либо пирожком, под лягушку, либо распластывалась, как грудь у татарки, для медведей и кошек.

Потом второй проход сверху вниз.

Напряженно, как слепой ощупывал. Только слепые ощупывают уже наличную данность, а Родион эту самую данность своей ощупью создавал.

Узкоплечий, хилогрудый, пальцы тоненькие, как детские, а вот несколько секунд потискают — и видно кого.

Так когда-то и Бог, может только медленнее, в первый еще раз, практики не было. Поэтому полный космический день ушел, по нашему счету миллиарды лет.

Если не считать души, кишок, сосудов и нервов, то Родион бы за полчаса вполне управился. Уже после второго прохода невозможно было усомниться, кого именно мастырит Родя.

Третье, самое медленное общупывание завершало картину. Сперва он держал руки в чашке с уже утратившей прозрачность теплой водой, потом все так же, сверху вниз от носа и передних клыков, мощно надавливая на податливую глиняную клавиатуру, доштриховывал улыбки, ямочки, морщинки, пупырышки, не опускаясь до незначительных индивидуальных деталей.

Уже готовую форму я, мелкий помогайло, слой за слоем обклеивал кусочками бумаги из порванных специально для этого советских газет и специально же пропитанных жидким клеем. Соплевидные клоки газет обглаживаются, прижимаются к глиняной форме, пока после шести-восьми слоев не достигается толщина, способная выдержать детское дыхание.

Потом сушка, и опять Родион. Теперь он посуху раскрашивал маски. Краски ему для этого давали казенные (свои он берег для собственных картин). Их было несколько каких-то служебных, незначительных цветов, более пригодных для тюремных стен, чем для детских масок, но Родя справлялся.

А расплачивались чаще всего едой. Пачками чая, которые, в связи с запретом, шли чуть не в десять раз дороже их реальной магазинной цены, и только в сдачу, как мелочью, добавлялись рыбные консервы в томате, плавленые сырки и еще какая-то самая дешевая магазинная пища, употребляемая в виде закуски. Не знаю и не интересовался моей долей, но чувствовал себя полноправным хозяином стола.

Ах какой вышел новогодний стол!

Даже представители дружественно-вражественной «Лимонии» с их шпротами, наборами шоколадных конфет и зарубежными ветчинами, отечественными буженинами и коньячком по 15–20 грамм на брата, когда уже в наступившем Новом году завалили с ответным визитом поздравить, одобрили.

В середине стола — елочка. Не настоящая. Мохнатенькая лапка от елочки. Самим Родионом специально для Нового года украшенная игрушками из глины и серебряных оберток от шоколадных конфет. Каждая — произведение искусства.

Несколько сортов поганых консервов в томатном месиве, кусочками нарезанный сыр, на отдельной тарелке белое, тонко нарезанное сало со шкуркой, а на другой — домашнее, розовое, несколько кусочков всего. Чтобы эта тарелка не пустовала, на ней же кружочки колбасы — красиво, но не на всех, так что приходилось делиться: кому кусочек колбасы, а кому сальце с прожилками.

На кусочках бумаги щепотки соли, на одной так и перец, сигареты двух сортов, и две пепельницы, хлеб по несколько кусков на брата, сахар в фунтиках по четыре чайных ложки на человека, у тарелки каждого по яблоку и шоколадные конфеты (как потом выяснилось, все-таки со стола Лимонов, в обмен на чай, в подарок, в долг, на бедность, и так, дуриком, — как раз по две на празднующую душу), ложки, вилки, как у гражданских, и перед каждым банка.

На сей раз не скупились.

Михаил заварил круто и не гонял нифеля, а все недоварки собирал в специально приготовленную посуду для последующих опохмелок и чифирозастолий в рядовые дни жизни.

Было весело и демократично. Будто мы знали, чувствовали, что открываются те самые благословенные шестидесятые. Родион благодушно не доминировал, а позволял говорить всем. Вспоминали самые, а потом и рядовые, смешные случаи. Делились, у кого был, опытом по дамской части, рассказывали анекдоты. Больше всех понарассказал Миша. У него был какой-то дефект речи, чуть-чуть, что ли, картавил, или шепелявил, или заикался, но для анекдота это как раз самое то.

Да и чифир — не водка. Это после алкашизма трудно до невозможности пройтись по одной доске, а чифир прямо наоборот — резко активизирует человеческие силы, не только можно и легко пройтись по одной доске, но хочется это сделать. И потоньше, потоньше, где бы канат протянуть… Хочется сделать сальто. Особенно если раньше никогда не получалось. Хочется полететь… и летишь себе.

Многое хочется, и животики надорвешь, как весело хохочется.

Так полетаешь, полетаешь, приземлишься, а ребята, немолодые уже, для меня, малолетки, почти взрослые дяденьки, Коля Стерник, как гном какой, почти до пояса бородатый, а ведут себя… хохочут, об стол головой бьются. Визжат, слюной брызжут, друг в дружку пальцами тычут, перебивают, не слушают, а самим сказать нечего, да и не хочется — все силы в смех уходят.

Стоял над столом неостановимый и беспричинный, если забыть о чифире, хохот. Не успеешь палец показать. Достаточно сказать:

— А теперь я вам для смеха палец покажу…

Не давали ни показать, ни даже договорить, захлебывались, закатывались. Жутко, ненормально смешно.

Анекдоты в большинстве были не очень-то, их и договорить не успевали или конец забывали — ничуть не менее смешно… Гудзенко после каждого анекдота ложился ухом на стол и то визжал, похрюкивая, то хрюкал, повизгивая, только сухопарым своим кулачонком по столу колотил от восторга. Стерник закидывал голову и икал, давился смехом, вокруг рта на густых усах и бороде белая, как сметана, пена, смотреть противно и тошно, но смешно еще больше. Суровый Русанду не только по полу катался, но под кровать закатывался, под вагонку.

Вылазит, на низко, почти налысо постриженной голове налип подкроватный мусор, за живот держится, от непрерывного хохота и неправильного дыхания тяжело икает, из глаз слезы, из носа, не в обиду и не в укор ему будь сказано, пузыри сопливые один за другим вылазят, раздуваются, лопаются и следующий… цепляется руками за того, кто анекдот рассказал, и в несколько попыток:

— Я-не-не-по-по-нял… — и опять с катушек и под кровать за новым мусором.

А мы, один за другим, тоже…

Красильников, если сам рассказал хохотушку, выпрямлялся, поводил кадыком и пыхтел, надувался, еще сильнее пыхтел, свистел-пришепетывал:

— Эттто очень смешно, невозможно как это смешно, ну просто жутко смешно.

Никогда больше не встречал я никакой Новый год так весело и беззаботно.

Те, кто спокойно и счастливо живет, могут не читать газет, не интересоваться новостями. Так, только погода если. А в лагере жизнь тревожная. Как-то Хрущев на весь мир сказал, что в Советском Союзе политических заключенных нет. Испуг: а вдруг начнут жизнь со словами вождя подравнивать? Всем нам копец.

Лагерная жизнь полна слухов. Лагерные слухи называются парашами. Чего лично я, пока сидел, не наслушался. Конечно, в основном именно в диапазоне: отпустят — расстреляют.

Обычная параша живет сутки, двое, быстро забывается. Но как-то появилась долгая параша. Амнистия или массовое освобождение. Комиссия из центра работает. Сколько уж потом похоронили, а эта все живет. Но реально ничего не происходит. Тем более не ясно: амнистия — амнистией, но редко из них какая и политических касается. Тем более, по Хрущеву, их и нет совсем.

Однако стали подтягиваться вспомогательные параши. О том, что в Дубравлаге теперь множество лаготделений пустых стоят. Малолеток отпустили, с малыми безобидными сроками, женщин.

Стали создавать бригады из зэков-строителей для реставрации порушенного имущества, генеральной реконструкции и перестройки, для приведения пустующих лагерей в божеский вид. Все для достойной встречи новоселов, которые не преминут снова попасться и прибыть сюда же.

Пошли слухи теперь уже от этих строителей-реставраторов, своих же зэков.

Особенно уморительно рассказывали про работы на женских. Там промзоны — швейные комбинаты. Бабоньки, в основном же как и везде еще довольно молодые, допенсионных лет, вперегонки нашивают себе мешочки. Тканей казенных полно. Вот они и выкраивают себе любимый размер. Технология простая: шьют, набивают кашей и, пока она еще свежая, теплая, наслаждаются под одеялом или в открытую до самых пальчиков. Сбиваются в компашки по половым интересам и запросам и удовлетворяют в групповухе свои естественные и противоестественные потребности.

Проблема одна. Куда эти отработанные мешочки потом девать? Материала и времени на промзоне и каши в столовой полно, зачем мелочиться стирать-сушить. Конечно, большинство спускают в дырки лагерных туалетов, но иным далеко идти неохота. И веселые молодайки, может не все, а самые бойкие и бесстыжие, приноровились забрасывать отслужившие мешочки на крыши бараков. Может, даже соревнование устраивали, кто дальше. И чаще.

Мужики-ремонтеры стали заодно и крыши разгребать. Самосвалами мешочки сгружают, иные по несколько лет там лежали, сгнили насквозь, вонять перестали.

Размеры разные. Иные скромницы махонькими пользовались. Но другие такие пакеты себе мастырили, на несколько порций каши, чтобы внатяг наполнить.

Нашедший такую хоботину мужик ее к своей ширинке наставляет, покачивает, кореша с ног валятся, хохочут, удивляются дамской отваге и ненасытности.

Срок работы комиссии по освобождению заканчивается, а нам официально ни слова. Все на уровне параш.

И тут меня вызывают к начальству. И там в официальной обстановке, как в комсомол принимать, объявили, что комиссия по освобождению организована и уже работает. Из числа врагов народа и партии, политических фашистов к ней будут представлены только малолетки. Администрация лагеря, изучив мое поведение, решила оказать мне честь и передает мои дела на рассмотрение вот этой самой тиходвижущейся комиссии. Ур-р-р-р-р-р-р-р-р-р-а!

На свободу хотелось, как Иванушке из копытца воды напиться.

Из нашего, наиболее молодого по населению из политических лагерей, набралось полтора десятка малолеток.

Сначала к нам из других лагерей подвезли еще несколько малолеток.

Достаточно уже пожилых людей. Особенно один. Худощавый, не очень взрачный, молчаливый человек. Мне он казался не глубоким, даже хорошо сохранившимся старичком. Легендарная личность. Рассказывали, что гулял партизанский отряд противоположной антисоветской направленности, и состоял он поэтому не из партизан, а из бандитов (вроде как разведчик — это наш, а у них — шпион), которые комиссаров вылавливали, коммунистов развешивали. И был в этом отряде сын контрреволюционного полка, герой-антипионер, антисоветский Володя Дубинин, фашистский Павка Морозов, мальчик-бандит Валя Котик. Вот этот самый мой сосед по Дубравлагу.

Всю его шоблу выловили и растерзали заживо и без разговоров. Большинство, как пойманных власовцев, своими руками, до суда. Кто до суда дожил, тем высшая мера государственной мести, всем без исключения. А он — малолетка совсем, еще и тринадцати не было, когда их переловили. Дали и ему расстрел, и он два года, по лагерным байкам, сидел непосредственно под вышкой, там и поседел.

Какому-то чекисту показалось рано младенца расстреливать. Вроде, была гуманная мысль: пусть дождется в камере смертников совершеннолетия, и тогда уже по всем людоедским обычаям пошлем в расход. Но отменили на короткое время смертные казни, остался он живым. Заменили, как полагается, на двадцать пять, пять по рогам и пять по ногам, и с тех пор он тихо сидит. И теперь ему уже тридцать два. Такой вот малолетка. Может, он тоже книгу напишет.

Со всего Дубравлага набралось ровно 26 малолетних мордовских комиссариков.

За четыре дня до официального завершения работы комиссии, двадцать шестого января, нас погнали на другой лагпункт, где эта комиссия заседала. Не они к нам, а мы к ним. Нас не повезли, а пешком погнали. Вывели нас на железнодорожные пути и повели не знаем куда. На ближайший лагпункт, в соседнюю деревеньку, на край света, на расстрел…

Частный случай массового идиотизма.

Повели нас по рельсам, чтобы не сбиться. Картина такая: конвой как полагается — четыре собаки и одна овчарка, но не как обычно — вокруг нас, а наверху, на самих рельсах, на очищенных от снега шпалах, а внизу по глубокому, по пояс, снегу мы — 26 политических зэков в пешем строю за освобождением.

По шпалам ходить мало кто любит. Кто по пояс в снегу несколько часов подряд гулял, тот меня поймет. Идти, я полагаю, было недалеко, километров пять, едва ли больше. Вели себя удивительно мирно, с конвоем не ругались, не хотели портить биографию, раз уж возможность подвернулась. Конвой попался дружественный, почти доброжелательный, разрешил идти не колонной по два или, тем более, по пять, а цепочкой, и все-таки иной раз подгонял: шире, мол, шаг. Будто мы на лыжах. Надо было к определенному времени попасть.

Переднего, кто лыжню бьет, меняли часто. Далеко ли, близко ли — добрались.

Привели в большую теплую хату, но портянки сушить не обеспечили, снимать обувь запретили — среди членов высвобождающей комиссии оказалась дама.

Стали нас вызывать.

Первый минут через пять выскочил. Освободили! В комсомол принимают степеннее. Вторым или третьим вызвали меня. Как суворовец оболваненный, плюгавенький такой враг народа. Вес — 47 килограмм. Рост — 161 сантиметр. Нечем гордиться. Садиться я отказался, думаю, так быстрее будет.

Незнакомый майор прочитал выписку из моего дела. 54–10, 54–11 УК УССР. И дальше на том же листочке — замечательная характеристика. Спасибо начальству!

Передовик-ударник, встал на путь исправления, сам попросился в отстающую бригаду (гагановец какой! Это они так о моем участии в стиляжно-молодежной 51-й бригаде). Был художником отрядной стенгазеты. Один позорный раз.

Комиссия перешепнулась:

— Осужденный, вы полностью осознали свою вину перед партией, народом и всей страной?

Еще был вопрос.

— Чем думаете заниматься на свободе?

— Работать пойду, у меня мама одна, я обязан. А при возможности буду продолжать образование.

— В технический институт идите, — неспрошенно порекомендовал председатель. — Ближе будьте к простому народу.

Как было бы теперь здесь хорошо, если бы я его, и капитана КГБ, и адвоката Бимбода послушал, и не в МГУ бы поступал на философию, а в какой-нибудь агро-тех-рыб-снаб-обвестехникум.

И меня освободили. Пять минут.

Еще немного об этом. Через пару человек вызвали Ивика, Пла-чендовского, моего подельника. И нет его, и нет. Всем понятно, что если меня отпустили, то отпустят и его, у него по тому же делу срок меньше. Полчаса нет. Час нет. Время к обеду, Ивика нет. Наконец выпустили. Бледный. Выпустили. Освободили.

Ни к кому не обращаясь, сразу ко мне, даже с обидой:

— Все время о тебе спрашивали. Там же, в бумажке от опера, не сказано, что мы кенты-подельники, но они как услышали область, спрашивают, вы такого-то и такого-то знаете? Тебя! — Знаю, говорю.

— В каких отношениях?

— Подельник.

Они снова твое дело достали, перерыв сделали. Меня вывели. Но не сюда, а в какую-то другую дверь, на ту сторону. Через двадцать минут позвали: кто был главный? Кто начал? Каковы ваши отношения в лагере?

От этого рассказа меня начало трясти и я понял, что судьба моя в штопоре и меня снова отпустят, но другим путем, в лагерь досиживать. Однако, видимо, комиссия назад отыграть не имела прав, и решение осталось без изменений.

Изменения произошли, очень даже серьезные, но меня это не коснулось. После Ивика комиссия полтора часа никого не вызывала. Дела перекладывала.

Разыскали всех между собой подельников, а таких оказалось три пары, и дела их рассматривали подряд, сначала того, у кого срок меньше, его освобождали, потом того, у кого срок больший, ему срок обязательно оставляли.

Тут трагическая деталь. Кому отказывали в освобождении, оставляли досиживать, то этим не только срок подтверждался, но как бы даже увеличивался. Малолеток и без этой комиссии выпускали после двух третей.

Комиссия в освобождении отказывает — зэк перестает считаться малолеткой. Отменяется возможность досрочного выхода на свободу.

Это к вопросу о гуманизме. Вот такая вот справедливость.

Такое вот, мать его, милосердие…

Из 26 человек освободили ровно 14.

В поезде я написал два письма — Коле Стернику в лагерь и Вальку Довгарю в Крым. Марки и конверты у меня оставались от лагерной еще жизни, Коле сообщил свой домашний адрес, предлагал переписку. Вальку написал в ритмической прозе, как стук колес по стыкам шпал вбивает мне в голову, в мозг слово:

— Сво-бо-да! Сво-бо-да! Сво-бо-да!

Быть может, это была первая и вполне неудачная попытка написать стих, хотя тогда я так не думал. Через много-много лет, после дружественных, но не частых встреч в Крыму, я — студент МГУ — случайно узнал, что Валек, к этому времени врач-нарколог (лечил Высоцкого, и тот посвятил ему песню), прописался в Москве, женился на соседке по подъезду, полячке с ребенком. Теперь у него в этом подъезде две квартиры, и он приглашает меня к себе (нас с Люсей). Мы пришли, поперек коридора висел огромный лист, на котором футовыми буквами от руки было переписано это мое письмо-стих свободного человека.

Иногда у меня мелькает мысль, что я не зря живу на земле.

Меня никто не встречал, никто и не знал, что я на свободе. От вокзала домой на улицу Горького я шел пешком, это недалеко, километра два, дорога знакомая, а четырех копеек на троллейбус у меня опять не было.

Мамы дома не было. Не было в городе, она была у своей старшей дочери, у моей старшей сестры Нели, теперь уже не в Иркутской, а в Мурманской области. Мама у дочери не столько гостила, сколько помогала по хозяйству. Муж Нели — Виктор стал за это время большим начальником по строительству, и они за большими деньгами поехали за полярный круг. Квартира у них была, но трудно было с двумя маленькими девочками, моими племянницами.

А в квартире на Горького жила моя младшая сестра — Светлана, она работала, но ставка была маленькая, дома не оказалось ни денег, ни еды. Светлана поделилась со мной бутербродом, который оставила себе на ужин, но стало ясно, что никаких каникул — надо искать работу, и срочно.

На следующее утро, не позавтракав, нечем было, я пошел в областной суд, на прием к Полянской.

Это характеризует меня. Глупость, наивность. Посадили, мол, теперь выручайте. Может, надо было идти на бульвар Франко? В стукачи проситься.

Не скажу, что Полянская обрадовалась моему возвращению, но, женщина деловая, более чем жалостливая, она тут же при мне позвонила и диктаторским тоном сказала некоему Эпштейну, что ничего не знает, ничего слушать не хочет, но сейчас к нему явится на прием мальчик (это обо мне), сразу из лагеря, да, еврей, по политической, и он обязан подыскать ему (мне) работу. Назвала имя.

Я пошел. Хорошо, что контора располагалась недалеко, а то на трамвай у меня трех копеек не было.

Пришел я в контору Горпромкомбината.

Всякие подсобные, хозяйственные мелочи, рабочая одежда, рукавицы, бортовка для мужских костюмов, дешевые кисточки для малярных работ.

Эпштейн, директор, тут же принял меня. Я просто обязан о нем написать.

Был он внушительного роста, молодым, меньше сорока, энергичным. Из той породы евреев веселых, голубоглазых и светло-рыжих. Мой отец, хотя пониже и попузатее, относился к той же породе.

Мы разговаривали с ним не более десяти минут, он шутил, подмигивал, звонил, отвечал на звонки. Спросил, почему ему сама Полянская звонила.

— Она судила, она и помогает.

— Еврей?

— На все сто процентов.

— В преферанс играешь?

— Других учу.

— Ну как-нибудь сообразим пульку.

Кажется, он представился так: «Калман Вольфович, но можешь звать меня, как все, Николаем Владимировичем». (Имя точно, а вот в отчестве я не уверен.) После чего он заткнул меня в щеточный цех, где я делал щетки, негодные для малярной работы, и бортовку для пиджаков, непригодных для носки.

Потом я уже сам без него перешел в другой цех. Там шили рабочую робу и главным человеком, закройщиком, был пузатый крымчак Давид Дондо. Он был горд собой, говорил громко, поучал. Едва ли не каждый день он заводил разговор о том, что крымчаки — это вовсе не евреи, совсем другой народ, у них и язык другой, и среди крымчаков, в отличие от евреев, есть масса знаменитостей. Ломброзо! Кто не знает Ломброзо? Лондо — печатается в одной из московских газет.

Я не специалист по вопросам еврейства, но слышал, что крымчаки — это все же евреи. Но не евреи-ашкенази, как все остальные европейские евреи, в том числе и я, крымчаки — евреи-сефарды, изгнанные когда-то Изабеллой из Испании. Колумба она послала на Запад, а евреев — по всей Европе. Вот почему язык сефардов не идиш — вариант немецкого, как у всех других европейских евреев, а вариант испанского, и фамилии по той же причине смахивают не на немецкие, а на испанские.

С этим Дондой вышел забавный эпизод. Как-то он узнал (как? да похвастался я, наверное), что я в уме умножаю шестизначные числа. И он стал проверять меня, иными словами, тренировать. Он быстро понял, — хоть и сефард, но все-таки еврей, — что чем больше в числе нулей, единиц, девяток, и пятерок, тем мне легче, и задавал в основном с цифрами 3, 4, 6 и, главное, 7 и 8. Меня это не раздражало и не бесило. Умножать в уме было легальным поводом не пачкать руки об работу. Особых приемов умножения у меня не было, так, в уме столбиком, как школьник, выполнял. Уходило приблизительно две минуты, до двух с половиной, трех. Дондо специально для этого секундомер купил и на работу принес. Не слишком быстро, для цирка недостаточно. Но людей, которые и на бумажке затрудняются это сделать, такое умение удивляло.

Однажды наш цех посетила высокая комиссия, куда повыше Эпштейна, он сам перед ними не то чтобы лебезил, но ходил веселым и радушным гидом. Дондо не упустил случая зарисоваться:

— Вот, — говорит, — у нас мальчик (этот мальчик уже по политической отсидел как враг, сами понимаете, народа), он шестизначные числа в уме умножает.

Комиссия недоверчиво хмыкнула, и самый молодой из них повернулся ко мне:

— А 999 999 на 777 777 умножить сможешь?

Дондо аж крякнул от возмущения. Он-то знал. Я только спросил:

— Бумага и ручка есть? Записывайте.

И тут же продиктовал.

— Пять семерок, шестерка, пять двоек, тройка (777776222223).

Не более десяти секунд. Фокус простой. Если кто не знает, то 999 999 это миллион без единицы (1 000 000 — 1). Умножить миллион на шесть семерок — значит просто приписать к этим семеркам сзади шесть нулей — 777777000000 — и из этого числа вычесть эти же самые шесть семерок.

Первые пять семерок останутся без изменений (первые 77777), а из последней уйдет единица на покрытие недостатка — 6. А во второй половине все семерки подряд будут вычтены из девяток (пять двоек), и только последняя вычитается из десяти — 3. Никто, кроме Дондо, в мой быстрый, цирковых кондиций ответ не поверил, даже посчитал глупой шуткой. Однако народ высокообразованный, и они, человек пять, склонились буквой «Г» умножать столбиком, калькуляторов тогда не было. Задумались минут на пятнадцать. Долгая пауза. В цирке бы уже свистеть начали. Дондо ко мне с упреком:

— Ну, на девятки, это легко.

— Сделайте сами. Давайте, я вам дам пример, будет много девяток…

Двое ошиблись, заново пересчитывали, один вообще соскочил — запутался. Наконец сошлось. Реакция была несколько странной.

Комиссия обиделась. Сказали:

— Молодец.

Даже Эпштейн был недоволен. Что-то сорвалось. Ушли не прощаясь.

В этом Горпромкомбинате Калман Эпштейн организовал свою лавочку и греб тысячами. Пролетарии между собой завистливо переговаривались, что Эпштейн иногда с еще несколькими заведующими цехов летает в Москву пообедать. Не знаю. Я с ними не летал. Фантазия народная на роскошь в те времена была убогой, ни островов, ни дворцов, ни яхт миллионных, ни даже «роллс-ройсов». Так — в Москву слетать пообедать. И девок много. Ну это иногда и бедным перепадает.

Потом Эпштейна арестовали. И с ним человек десять всякого начальства, в том числе и завцехом, в котором я тогда работал, — тоже, между прочим, Дейч. Как и в знаменитом деле врачей, среди арестованных попадались и русские. Время было неподходящее. Хрущев решил, что коммунизм никак не приближается, потому что разворовывают и взятки берут. Ввел расстрельные законы, и за хозяйственные преступления стали не только сажать, но и убивать.

Что само по себе злая сумасбродная глупость. Однако это еще Dura lex, sed lex (суров закон, но закон). Но наш дорогой пошел дальше и придал этим законам обратную силу.

В мировом праве принято, что любой новый закон обратной силы не имеет, по нему нельзя судить тех, кто совершил преступление до принятия этого закона. Но это в нормальных, цивилизованных странах. На ту, людоедскую, страну это не похоже и не распространяется. Многих порасстреляли. Директора московского Елисеевского магазина Соколова, например…

Мне это категорически противно. Я против смертной казни. Даже для моего отца. А эти! Они же махинаторы, прохиндеи, предприниматели, хитрецы, обманщики, они же никого не убивали, не насиловали, не калечили. Их бы, изобретательных таких, обеспечить работой по снабжению, распределению, обложить большим денежным налогом, они бы еще огромную пользу могли принести. Мозги-то у них хорошие, в основном еврейские. На крайний случай посадить за спиной по тупому чекисту, все равно большей пользы от него не будет. Зачем же расстреливать? Жизни лишать?

Весь этот комбинат, всех работающих, изо всех цехов вызывали на допросы. И меня. Я сказал, что делал, кроме того, что числа в уме умножал, какая норма была. Оказывается, в кисточки малярные до трети положенных волосков не докладывали, это в год какой навар на свиной щетине! И в бортовку щетины не докладывали, отчего пиджаки на руководителях страны колом позорно вставали, когда они руки вздымали в братском приветствии.

На суде я не был, как-то разлюбил эту процедуру.

Говорили, что сам Эпштейн, распоняв, что это — расстрел, решил добровольно не идти, пусть тащат. И с собой как можно больше уважаемых людей, коммунистов за решетку затащить. Он подробно рассказывал, какие именно взятки давал первому секретарю партии Василию Григорьевичу Комяхову, второму, всем другим по расчетным номерам. Он был щедр и взятки по тем временам отсыпал знатные. Дочке Комяхова на день рождения подарил пианино. И еще много-много всего, по списку, и в основном в преферанс.

Он, говорят, на суде с иронией, а может даже с сарказмом говорил:

— Да какие они (тут он называл самые уважаемые в области имена) к черту игроки, новички и неумеки, да они же мизер ни играть, ни ловить не умеют, а я им за вечер по норме по несколько кусков оставлял.

Он прямо обращался к прокурору и судьям:

— Здесь на скамье подсудимых есть места для всего руководства обкома партии. Во главе с уважаемым Василием Григорьевичем Ко-мяховым. Я с удовольствием подвинусь.

Его расстреляли.

А Комяхова повысили, взяли в Киев, секретарем ЦК Украины.

Пианино он туда с собой не взял, здесь в комиссионке продал. Но были подвижки.

Полянскую освободили от председательства в облсуде. Она стала адвокатом.

В главке с названием «Эпштейн» надо рассказать еще вот что. В этом же цеху, где шили рабочую робу, была маленькая отдельная бригада, в которую я перешел. Там шили хомуты. Шорники.

Делали еще ременные сцепления для подвесных кроватей. Кажется, для подводных лодок. Крепкие ремни, какие были раньше у рюкзаков, такие же зеленые, только разной ширины. Отмеряли, кроили, резали и стыковали кожаными заплатами. Но главное — гордостью бригады были хомуты. Старик Лан, бригадир, сетовал, что заказывают только самый маленький, как женские лифчики, нулевой размер. А он помнил, когда в ходу были и первый, и второй, и третий, и четвертый. И даже пятый для битюгов.

Один всего раз заказали при мне седло. Не парадное, на каждый день. Но делал его сам Лан, никого не подпускал. Бригада была маленькая. Отец и сын Лан, татарин Габайдулин и я.

Ни разу не встречал другого человека, кто бы шил хомуты. Ни разу не слышал о человеке, кто бы знал того, кто шьет хомуты.

Кроме себя самого.

Не то чтобы я этим горжусь, но уникум, отличительная черта.

Я тяжело схожусь с новыми для меня людьми. Недоверчив, подозрителен. Да и сам отнюдь не притягиваю к себе. Слух плохой, на музыкальных инструментах не играю (моих сестер в Москве еще учили на пианино, учителей нанимали — дети аристократов власти, понимаешь, но до меня дело не дошло), плохо танцую, апломб, чудовищные амбиции, комплексы.

После лагеря я был несколько заторможен. Не знал, как жить дальше. За двадцать перевалило, а я не только в институт не поступил, меня с такой анкетой никуда и не возьмут. Да и неясно самому, куда я хочу. На глав государства, тиранов и деспотов нигде не учат, прием не объявляют, а больше я никем не хочу быть. А если еще вспомнить, какие у меня отметки в аттестате… При этом руками работать я тоже не люблю и не могу, да много и не заработаешь. Нельзя сказать, что я ночей не спал, только обо всем этом и думал.

Ночами, действительно, бывало не спал, но был несколько заторможен, мало о чем вообще думал. К тому же и ел, как бы это выразиться… не каждый день.

Светлана, сестра моя, познакомила меня со своими друзьями. А дружила она тогда с крымскими туристами из медицинского института. Теперь Симферопольский педагогический институт возведен в ранг университета — не знаю, но в те далекие времена самым интеллектуальным вузом Симферополя был мед. Не уверен, что в области самой медицины, но только посмотреть и удивиться, какой вклад внесли врачи в русскую литературу. Начиная с Чехова, Вересаева и Булгакова. Суммарно, с коэффициентом на талант, не по количеству, а именно по качеству, по вкладу в мировую литературу — много больше, чем литературный институт.

Может, так и нужно сделать, зафиксировать: те, кто хочет стать писателем, пусть поступают сразу в медицинский.

А литературный — закрыть в связи с низким качеством.

Друзей-врачей-туристов у меня образовалось трое — Соболь, председатель секции (его фамилия Соболев, однофамилец того, что на Красной Пресне), Кокс, забыл, как звали, хороший, отзывчивый парень. И Дон — Валерий Непомнящий, который на два ближайших года стал моим лучшим другом.

Эти ребята научили меня туристическим песням, грустным и веселым, и я пел их и орал их на разных несложных переходах, в автобусах, на привалах и до сих пор. Но все реже. Дон был в меру веселым, в меру начитанным, несколько старомодным парнем. Любил классическую музыку, был женат, но жена жила отдельно, в другом городе. Для повествования важно, что Дон познакомил меня со многими своими друзьями, будущим врачом умницей Пашей Манделем, который пастелью рисовал милые пейзажи, с Биллом и всеми, кто к тому моменту прилагался к Биллу.

Самое главное: Дон, тогда еще невинно, дружил с Аллой Хабибулиной, лучшей подругой моей будущей жены Люси.

С Алкой у нас было в жизни много пересечений. Она оказалась дочерью того самого майора-татарина, начальника тюрьмы КГБ, когда я там сидел. Он у меня забрал шахматы за перестукивание с Зотовым-Плачендовским, но был не злобным человеком. Когда я со своей еще не женой Люсей пришел к Алке домой в гости, папа меня узнал, или она его предупредила, и он встретил меня просто:

— А! Валера, привет. Как поживаешь?

Я огрызнулся:

— Вашими молитвами на свободе.

Но он к тому времени был переведен, видимо понижен, до положения директора служебного стадиона «Динамо» — волейбол, городки, теннисный корт, пустырь. В подчинении уже не десяток старшин-надзирателей, а всего пара дворников и плотник. Не помню, кто сказал, но про этого мужика рассказывали, что, когда он устраивался на работу в Крымское ГБ, возникло препятствие: татар в Крыму не было, всех выгнали, включая семью дважды Героя Советского Союза Амет-Хан Султана, от которого в Крыму остался только бюст в Алупке, а тут этот, опять татарин — Хабибулин. Конфликт разрешился, Хабибулин стал единственным человеком в стране с особой национальностью — казанский татарин.

Со старшим Алкиным братом Валеркой я не крепко дружил в пионерских лагерях, куда посылали детей сотрудников КГБ. Он умер уже давно.

И еще одно пересечение с Аллой. Может быть, не последнее… Однажды, гораздо позже, уже, видимо, когда я университет закончил, мы с Люсей приехали к ней отдыхать в санаторий под Ялтой, где она врачом работала. Она рассказывала о своей новой компашке, а там заводила веселый — Пашка. Некий Пашка, немного постарше нас.

— Да, кстати, Рок (такая у меня в молодости была кличка — Рок), он тебя знает.

Оказалось, Павел Григорьевич — учитель физики, в 15-й школе. Ничего себе, Пашка. Лет на 17–20 постарше.

Она замечательно смеялась, эта Алла, звонко, весело и искренне, а выпив, горько, неутешно и многослезно плакала неведомо о чем. У нее было широкое, но милое, вечно смеющееся лицо симпатичной татарки и двойная порция задницы. Ноги у нее были, как у японских или монгольских борцов, короткие и невероятно толстые. Дон говорил:

— Я так присмотрелся к ее ногам, что мне кажется, у нее все в порядке, это у всех остальных — спички.

У них был общий сын. Почему был? Наверняка и есть, мы просто не общались уже более двадцати лет. С Доном они давно расстались, я потерял его из виду и ничуть не жалею, а у нее после этого Дона наступила такая бурная жизнь, она имен своих ухажеров не успевала запоминать, пока снова не женилась, и опять счастливо.

Знакомых и даже друзей у меня быстро стало много, даже иногда излишне много, они, переплетаясь, происходили из двух корней-источников: с которыми меня познакомили по линии Светлана — Дон и молодые симферопольские поэты и их окружение.

Но сначала Люся.

Как-то мы шли с Доном и Алкой по незначительной улице Казанской, что на пути от вокзала к моему дому, и у какого-то прохода между домишками Алка сказала:

— Ну, пока, я к Кохманше зайду.

Я не обратил внимания, а ведь это была судьба.

Когда Алка через пару недель снова юркнула в этот подозрительный лаз, оставив нас с Непомнящим одних, я спросил:

— Куда это она? И кто такая Кохманша?

— Это судьба твоя, — ответил мне мудрый друг.

Вру, конечно.

Он сказал:

— Людка Кохман, лучшая подруга Аллы. Ты что, ее не знаешь?

Есть женские имена, которые я не люблю. Зина, например, Рая, Таисия. Или вот это — Людмила. Тем более Кохман? Еврейка. Нет, я уж лучше свою судьбу среди русских поищу.

Позже Люся (вовсе мне имя Люся не нравится. Ужас! Пришлось переименовать, потому что Людмила — еще хуже) рассказывала мне, что уже была со мной пару раз в одном большом кругу, но я не обращал на нее внимания.

— А ты почему на меня внимание обратила? Что ты обо мне слышала?

— Да так. Ничего определенного. Но все говорят: «Рок, Рок. Вон Рок идет. Этот с Роком дружит. Рок сказал, Рок научил. Рок классный парень». Ну я и смотрела.

— Едва ли я тебе приглянулся.

— Совсем не приглянулся. Маленький, худенький.

— Косоглазенький…

— Вот это я как раз не сразу заметила.

А всерьез мы с ней познакомились так. Наша компания искала квартирку для того, чтобы отметить Первое мая. К этому времени я уже вовсе не любил советские праздники, но, как народ говорит: повод собраться и выпить.

Квартир не было. Тогда с этим вопросом был полный швах. На многое мы не претендовали. Нам было бы довольно террасы, времянки, крыши над головой, чтобы в стаканы не капало. И тут неведомая Кохманша предложила свои услуги. Какие-то родственники… квартира будет пустая… они согласны.

Обычный для Симферополя татарский дворик, жуткая холупен-ция, но главная комната довольно большая. Набилось человек сорок. Я попросил Алку показать эту Кохманшу, хозяйку, я как бы отвечал за попойку, считал для себя обязательным.

Худенькая восьмиклассница, тихая, скромная. Серенький костюмчик, описанный мной в рассказе «Развязка». Густые рыжие волосы, спокойные внимательные глаза, никакой косметики, ни одного украшения. Я сел с ней рядом, стал развлекать (через много лет она сказала: «Я сразу поняла, что с тобой не бывает скучно»), налил, уговорил выпить, повел танцевать, повел провожать.

На самом деле, на этом сборище было еще много чего, вплоть до правонарушений, приходилось и разнимать, и отмазывать, и откачивать, и кровь йодом заливать, и нашатырем приводить в чувство, и блевотину убирать, но к нашей дальнейшей жизни эти обычные мелочи отношения не имели.

Нос у моей Люси оказался, как бы это нежнее выразиться, мужских размеров, но если Дон привык к толщине Алкиных ног, то мне еще легче было привыкнуть к носу. Я даже полюбил его. Лет через сорок мы в который уже раз пересматривали с сыновьями сундуки наших фотографий, и я спросил старшего — Артема:

— Ну, как наша мама была в молодости?

К этому времени он уже обогнал самых удачливых плейбоев, ловеласов и повес, которых я в жизни знал. И по количеству девушек в неделю, и в год, и даже за одну ночь. Эксперт покрутил носом:

— Не-е-е, не тянет.

Люся сделала вид, что обиделась, выбрала фотку, сунула сыночку в нос и сказала:

— А по-моему, в семнадцать лет я была сладенькая.

Сладенькая, сам проверял.

Однако вы, друзья, как ни садитесь, а последнее слово за мной. Как и первое. Правы те, кто считает, что все это на любителя, у каждого свой вкус. А на вкус и на цвет… Но правильней так: если на картинке, на подиуме, в истории, то можно выработать единые критерии абсолютной женской красоты. Длина ног, гладкость кожи, разрез глаз, изгиб шеи, овал лица, тонкость пальцев, упругость одного, ширина другого… 90–60—90. Если на один раз, то лучше всего поближе к этому эталону.

Зато если на всю жизнь, жена, жена-мать, жена-подруга, жена-любовница, то у каждого своя жизнь, и не лезьте во внутренние дела друг к другу.

По-моему, лучше всего Люся смотрелась как раз не в невинной пушистой юности, тогда как раз она была не лучше, чем средней, а гораздо позже. После рождения сыновей. Фигура ее оставалась все еще полудетской, худенькой, спина еще не налилась бабьим жиром, но зато грудь перешла в другую весовую категорию, и в лице появились уверенность, а с нею признаки былой красоты, которой никогда в реальной жизни и не было.

Однако все это мимо цели, как и первый разряд по спортивной гимнастике, все это не главное.

Какие-то стыдные мелочи. Пустяки.

А самое главное вот что: моя Люся — это моя любимая Люся, моя желанная Люся, моя единственная на всю жизнь жена — Люся. Единственная мать единственных моих двух сыновей. Самая секси из всех в мире. Пошли к черту, дураки (цитата).

Она никогда не была изобретательной и ненасытной, зато была добра, понятлива и податлива и безотказна. У нее никогда не болела голова.

Мне как раз именно этого было и нужно.

Когда мы с ней познакомились, ей не было шестнадцати, и она была невинна. Через два года, как только ей исполнились необходимые восемнадцать, мы поженились. Жена Петра Васильевича Таванца, бывшая балерина Елена Иосифовна, выслушав историю нашей любви, сказала:

— Ну что же, самый правильный путь. Воспитал и женился.

Она изумительно тихо спала. На моем плече, всю ночь ни разу не шевелясь. Ни звука. Даже сопения. Младенческий уютный запах. Мы прожили с ней в законном браке больше сорока лет, и я до сих пор ее люблю. Можно только позавидовать.

Я сам себе и завидую. Пожалуй, эта самая большая моя удача в жизни.

Неожиданно у нее оказался хороший вкус. Вкус — дело тонкое, почти как Восток. У кого хороший? Как узнать? Где критерии? Ее одежду, манеру одеваться, подбирать одни вещи к другим часто хвалят. Но главное, это, конечно, то, что она покупает себе то, что нравится мне.

И больше того. Мне нравятся или не нравятся тряпки сами по себе, как картины в музее, а она видит их на себе, иными словами, если между нами из-за шмоток нет согласия, а это случается редко, то в большинстве своем она права.

Если одним словом оценить, охарактеризовать мою Люсю как человека, то это слово будет: доброта!

Чуткость, внимательность, заботливость и доброта. В одно слово не получилось, но это как бы и есть одно слово. Я знаю единственного человека — женщину, которая Люсю не любит, и знаю почему. Но в основном, но в целом, куда я ее только не водил, с кем не знакомил, а иногда это были подлюки, исключительные мерзавцы, вплоть до подонков, или наоборот — академики, все проникались к ней если не любовью, если не уважением, то простым теплым чувством. Если же говорить о людях хороших, моих друзьях например, то все без исключения мои друзья и научные руководители очень любят Люсю, иногда больше, чем меня. Она излучает. Светится. При этом она вовсе не безответная, убогая — очень даже ответная, но доброжелательность ее, присматриваться не нужно, хорошо видна. Она помогала, да и до сих пор помогает многим людям. Допускаю, что это не редкость. Но Люся помогала действенно, не только советом, мы все из Страны Советов, что-что, а за бесплатным советом дело не встанет. Если, например, собирался пикник, большая компания, никто не назначал, но все знают: если Люся здесь, все будет учтено. Ответственно могу сказать, что главная ее человеческая черта, определяющая ее как человека, — это исключительная надежность.

Я сам из тех, кто старается на всякий случай соломкой подстраховаться. Плановых несчастий так непропорционально много на мою долю выпало, и серьезных, что хоть мелких неожиданностей не хочу. Трудно, но я стараюсь. Хорошего мне по капле отпущено. Так что все предусмотреть, часовых расставить, патроны раздать. Хорошего не жду, если случилось — радуюсь. Хорошая новость для меня, когда нет новостей. Не люблю телеграмм — носителей неприятных, страшных новостей. Не живу — обороняюсь от жизни. За те участки, где Люся, я не беспокоюсь, сама все сделает, предусмотрит, предвосхитит, если надо, сама грудью на пулемет ляжет. Среди сотен ее ласковых кличек есть и такая: «семейный Александр Матросов» («Властелин огненных рек»).

Как-то еще до поступления в университет я у нее, совсем юной, спросил:

— А если придется, и я буду весь белый свет из пулемета поливать, ты мне ленту подавать будешь?

— Конечно! — сказала она.

Я уже назвал себя любителем соломку расстилать. И в этом смысле для меня Люся мой персональный стог соломы. Все мое ношу с собой. Говорят, когда-то задолго до моего рождения для таких жен на Руси было специальное слово: берегиня.

Вот — берегиня!

Что, не совпадает с тем, что я написал о Люсе в первых словах этой же главки?

Ну, извините!

Я мог бы рассказать про Люсю много, десятки, да пожалуй что ближе к сотне смешных историй, про нее, про нас с ней. Но не могу. Деликатность не позволяет. У меня с этим качеством напряженка, но тут родственники, дети. Они взрослые, но мудрено понять правильно. Только два скромных эпизода.

Приехали мы, уже муж и жена, в Симферополь на студенческие каникулы, ходим, гуляем, сели в садике поразговаривать. Подошел милиционер, постоял напротив метрах в десяти, подошел ближе и вежливо напоминает:

— Молодым людям до шестнадцати лет после одиннадцати вечера на улице одним быть не положено.

Пришлось паспорта показать, мне уже было двадцать пять, да и Люсе двадцать. Похохотали вместе, ну что ж, маленькая собачка — всегда щенок.

В другой раз пошли гулять вдвоем, нам никто больше и не нужен, на скамеечку сели в тихом, любимом нами скверике, я достал бутылку 0,75 Крымской мадеры и говорю:

— Второй глоток ты едва ли захочешь, а для меня одного этого многовато, поэтому спокойно, без напряжения с первого раз пей, не останавливайся, сколько сможешь, как можно больше. А остальное уж я допью.

Она поддавалась уговорам, взяла бутыль, подняла и присосалась. Жлек, жлек, жлек.

Я еле успел ее остановить, гораздо больше половины выпила, больше пол-литра не отрываясь, мне едва стакан оставила.

Я же говорю — послушная девочка.

И последнее о Люсе на пока. О внешности было, о характере было, надо об уме еще, о способностях. Когда мы с ней познакомились, она была довольно обычной школьницей. Училась хорошо. Не на медаль, но и без троек, все предметы давались ей хорошо и легко, не было проблем с математикой. Девочка как девочка. У них была замечательная, редкая по тем временам училка французского Рольда, поэтому все самые лучшие девочки, в том числе и Люся, хотели поступать на французский. С этого все началось. Но оказалось, что она из породы легко обучаемых. Мне кажется, это не такое уж частое качество.

Приведу один не слишком лестный эпизод. Поступила Люся в МГУ, не с первого раза, на филологический, на французское отделение. Куда хотела. Из обычных девочек — только две, Люся моя и еще одна мученица. Остальные из суперэлитной московской школы. Где все предметы по-французски. И учителя сами чуть ли не французы. Выпускники уже все и во Франции побывали. Люся по-французски и понимает, и говорит. И та, другая, девочка. Ну, скажем, как трехлетний ребенок. А остальные, как взрослые, свободно шпарят как на родном. Конечно, учителя эту разницу подчеркивают и усугубляют, у Люсеньки растет комплекс, она их просто боится и заваливает подряд всю первую сессию. Автоматическое исключение.

Пошел я к декану. Само по себе смешно и безнадежно. Выстоял очередь, долго говорил, убеждал, и декан уговорился, декан согласился, но поставил условие: если еще хоть одна двойка на любой из трех пересдач, сразу исключение и уже без разговоров. Посадил я Люсю напротив, взял за руки — выбора у меня нет, позади Москва, которая слезам не верит, и не то чтобы лекцию ей прочитал, но дал наставления, как надо экзамены сдавать. Как на вопросы экзаменатора реагировать, как на замечания. Куда смотреть, с чего начинать, где паузы, где усиления голоса, где литературные примеры.

Она как всегда, а лучше сказать, как раньше, сейчас уже не так, внимательно слушала меня и больше за всю жизнь ни на одном экзамене двоек не получала.

Так же гораздо позже и с диссертацией вышло. Она очень боялась, как школьница, тем более оппоненты попались (мы сами выбирали) серьезные. Я уговаривал, подучивал, помогал ей. Давно уже мы не там, не тем занимаемся, не нужно это нам, но я уверен: возникла бы нужда, она бы сейчас напряглась и докторскую защитила. Хоть по химии. Научилась это делать.

Научилась лекции читать. Ну да, у меня, но стала это делать куда лучше среднего, водить машину научилась раньше и лучше меня, за полгода жизни в Италии научилась языку, и однажды ее пригласили переводчиком между эмигрантами и полицией.

Здесь, в уже немолодом возрасте, с нуля за год овладела языком, помогала людям, теткам в основном, которые по пять — семь лет работали учителями английского языка, переводить и понимать. Чему они там детей учили?

Ну каких поэтов знает женщина, закончившая советскую школу? Какие стихи? Те, что по программе. Так и было. А сейчас эксперт: Цветаева, Ахматова, Мандельштам, Пастернак, Гумилев, Анненский, Батюшков, Языков.

Она не то чтобы не любит готовить, времени много уходит, и нет необходимости у нас, чтобы она готовила. Но если нужно, она готовит лучше всех.

Вдвоем мы исключительно быстро разгадываем суперкроссворды. С пропуском трех-четырех слов за 15–20 минут. Иногда при этом присутствуют молодые высокообразованные, быстро соображающие люди, наши друзья и друзья наших детей. И они очень хотят подтвердить свои амбиции, показать, что тоже не лыком шиты, аж пыхтят громко между вопросами, пары разводят, но куда им. На чем они могут выиграть и иногда выигрывают, это когда те самые вопросы, на которые мы и без них ответить не можем, вопросы по современной русской попсне: фамилия певицы, поющей о…

Мы с Люсей и песен этих не слышали, и фамилий не знаем.

Вот так мы теперь вдвоем. Всю жизнь вдвоем. Тандем. Вместе. Но все более она.

В одном из рассказов Чехова жена начинает потихоньку дорисовывать картины уже добившегося известности мужа-художника. Позже сама за него рисует новые. Ничуть не хуже. А он, наоборот, начинает рисовать акварельки, которые она раньше…

Так и в нашей семье. Я уже говорю ей: допиши эту книгу за меня. Пока смеется.

Здесь в Америке мы сначала поменялись местами в нашем тандеме, и она стала ведущей, а потихоньку, помалу все мои функции перешли к ней. Иногда даже обидно, моими аргументами пользуется, моими любимыми словечками, овладела моими приемами спора и ими меня же… Раньше, бывало, я ее истории при гостях озвучивал, теперь она все чаще мои. Стоит мне только начать…

Придется мне переключиться на мытье посуды. Еду я и так иногда сам готовлю, хорошо еще ее никто потом добровольно не ест.

Надо было каким-нибудь восклицательным знаком завершить эту главу.

Что-то вроде: жизнь была трудная, бедная, а иногда и голодная, но мы… взявшись за руки… вместе…

Или так: и тем не менее Люся меня тоже любит.

Но ведь книга обо мне. И поэтому я напишу так. Попалось мне интервью с очень знаменитой молоденькой актрисочкой. Звездуленция!

Раньше я даже фамилии ее не знал. Крутая девушка, все знают, что крутая, а она еще круче. Высказывания такие — не подходите близко. В самых ярких тонах. Либо она и вправду такая, равных нет, или роль у нее.

И в нем, в этом интервью, место, которое дало заглавие всему материалу: «В России нет больше настоящих мужиков». Нельзя сказать, что это новость для меня, какие мужики, я же уехал. Но интересно прочитать, какие у этой талантливой оторвы критерии. А она говорит:

— Настоящий мужик — это тот, при котором его женщина полностью раскрывается, расцветает, реализует заложенное в ней. При настоящем мужике его женщина становится и умнее, и талантливее, и даже красивее. Вот!

Так кто же действительно такое может? Кто настоящий мужик?

Да я же. Конечно, я, и сравнивать не с кем.

Если не считать рекламных звонков и тех случаев, когда мы перезваниваемся между собой, нам редко звонят. Не каждый день. И если звонят, то скорей всего бабушке, Люсиной маме. Пять к одному. Тоже самое с письмами. Когда мы только приехали, письма были из двадцати девяти точек бывшей родины, я считал. Но постепенно, с годами, с появлением Е-мейл почты, бумажная переписка полностью умерла. По десять — двенадцать конвертов за день. Но только шваль. Печатный спам, ненужные рекламы, биллы и ни одного настоящего письма. Уже много лет. Письма есть, но не нам — бабушке.

Нина Никитична уже больше десяти лет живет здесь, в Америке, с нами. Письма из России и Украины от ее многочисленных родственников, звонки от еврейских старушек-одиночек, которые живут в домах для малоимущих и завидуют нашей бабушке, потому что она «живет в семье». И от православных, с которыми она видится в русской церкви, в другом городе, куда Люся ее возит через воскресенье.

Настоящая, девичья фамилия моей тещи — Прохорова, она полностью русская, уральская женщина. Удивительно энергичная для своих восьмидесяти пяти лет. И доброжелательная. Пользуется не то чтобы уважением, а прямо-таки любовью, почитанием окружающих. Обезоруживающе безопасная, не злобная женщина. Даже со мной, несмотря на мой достаточно сволочной, неуживчивый характер, ей удается дружить, а ведь мы, теща и зять, вроде Чапаева с Петькой или Штирлица — пара, рекордная по числу анекдотов.

Я долго уговаривал ее приехать и остаться здесь. По двум причинам: там, а она жила на Украине, в Крыму, в том же Симферополе, с украинцами и татарами становилось все более опасно, да и голодно. К тому же, зная ее работоспособность, я, грешным делом, хотел освободить Люсю для более приятных дел, а дом у нас большой, всем места хватит.

Нина Никитична — человек семьи, предана семье. Она готовит на всех и убирает за всеми, как добровольная прислуга, без дела не сидит, пыль вытирает, травку поливает. Сама ходит в ближайший магазин и покупает, что нужно. За день проходит куда более меня, да и быстрее.

По четыре, по шесть часов в день учит моя теща язык местных аборигенов. Начала с попытки сдать экзамены на гражданство. Бабки пугали, язык не дается, помногу раз ходят сдавать и пока безуспешно. А сдать надо. Это не вопрос престижа, это деньги, пенсия, масса дополнительных благ. Достали список вопросов. Составили ответы. Пары вопрос — ответ Нина Никитична выучила быстро, память у нее вполне замечательная. Она не только помнит всех родственников и близких знакомых, их имена, степень родства и дни рождения, никогда не забывает поздравить, но и в каких они между собой отношениях. Не только она сама, но и мы семьей где, что купили и за сколько.

— Бабушка, Володя у нас давно гостил? Мне помнится, два года назад.

— Да ты что, как это ты забыл, в две тысячи втором в конце апреля неделю прогостил.

Или:

— Как это ты не помнишь, в каком магазине эту футболку себе купил?..

Лет шесть назад! Так что запомнить фразы попарно вопрос — ответ — не вопрос.

Наступила самая сложная стадия, научиться распознавать, какой именно вопрос из ста ей задают. На слух. А то ведь в Америку приехало много специалистов в разных областях, которые еще в Союзе английский в письменном варианте знали. Переводить специальные тексты могли, иногда даже без словаря, хоть меня возьмите. И грамматика. Одна немолодая девушка на языковом уроке так американке-учительнице и сказала:

— Вы нас грамматике не учите, мы ее не хуже вас знаем.

Но на слух… Тут беда. Вплоть до разницы между английским и американским. Ну кто знал, что Джон — едва ли не самое популярное их имя — на самом деле звучит «Джан», Боб — Баб, Том — Там, коробка, в смысле бокс — бакс? Как деньга. Тем более слух уже не тот, требуется усиление. Напечатали бабушке вопросы. На английском, снизу каждый вопрос русскими буквами — как звучит на нашем и третья строка — перевод. Артем записал на магнитофон все сто вопросов как они их произносят и тут же медленно, как бы по слогам, и опять натурально. И так все вопросы. Бабушка садится, на ушах наушники, в руках лист, и слушает. Сто раз подряд. И каждый день. В течение года. Не всякий бы выдержал. Не я. Только через год бабушка впервые стала замечать общее между тем, что написано по-нашему, и тем, что говорит внук. А то ни одного общего звука, как будто другой вопрос. Это же какую выдержку надо иметь, какую веру, что никто не издевается, а все всерьез. И так за два тяжелых, изнурительных года установилась надежная связь, стала Люсина мама распознавать вопросы, а ответы она и так знала. Пошла и сдала. Теперь американская гражданка.

Учить язык отнюдь не перестала. Не меньше четырех часов в день, все по дому сделает и за наушники. По две школы языковые посещает одновременно, по несколько раз в неделю на уроки сама на автобусе ездит. И это в восемьдесят пять лет от роду. Успехов особых нет, зато при деле.

Расскажу пару смешных историй об этом. Я уже печатал это в порядке юмора и безымянно, пора и автора назвать. Мы живем в самом маленьком из пятидесяти штатов Америки, в Род-Айленде, и самый великий спортсмен этого штатика за всю историю, Винни Пассиенса, — итальянец. Лет пятнадцать назад был двукратным чемпионом мира по боксу, герой и авторитет. А мы с Люсей бокс еще и раньше любили, я даже занимался чуть-чуть, пока не понял, что мозги этого не любят. Сидим, смотрим, рядом бабушка. Выступает наш ветеран. С экрана все время: Пассиенса туда, Пассиенса сюда… Бабушка тихонько, чтобы не помешать мне наслаждаться зрелищем, у Люси спрашивает:

— А давно этот Овсеенко сюда из России переехал?

Как-то в одной из американских школ задали престарелым ученикам задание на дом: написать о том, как им живется в Америке. Что хорошо, а что не нравится.

Нина Никитична у нас помощи не попросила, сама, сама со словарем, все сама.

Весь текст составила. На следующий день приходит, похвалили, но в одном месте училка, женщина все-таки вдвое моложе, так хохотала, едва не обмочилась, урок прервала, побежала в туалет. В этом месте Нина Никитична, по-русски говоря, писала, что все бы хорошо в Америке, но общения не хватает. Она и в правду исключительно общительный человек. Со словом «общение» она затруднилась, полезла в словарь, нашла наша бабушка там такой перевод для слова «общение» — intercourse. Кто язык знает, тот уже и прикол понял и смеется. Дело в том, что в реальном американском языке это слово достаточно часто в печати и на ТВ используется для обозначения единичного полового акта.

Ну и представьте, бабке за восемьдесят, и она публично на уроке жалуется, все, мол, здесь хорошо, только не хватает мне иногда вот этого самого.

Народ подыхал от смеха.

Так что у моих детей в родне широкий вышел диапазон: дедушка, который отец отца, — палач, ангел ада, хуже трудно придумать да и не хочется. Зато бабушка, та, что мамина мама, — почти святой жизни человек.

И то это «почти» из-за страха Божия — не наше, не человеческое это дело решать, кто свят, а кто проклят.

Я Люсе говорю с изумлением:

— Это же сколько бабушка в день работает, ты бы не смогла столько[6].

— Да я бы после одного такого дня сдохла, — отвечает моя жена. — Ты говоришь, много. Вот когда дед был жив, вот тогда она много работала, куда больше, чем сейчас.

Да, дед! Бабушкина фамилия — Прохорова, это сейчас она по всем документам — Кохман и отказывается поменять, а это фамилия по мужу, а он, да, Кохман.

Семен Григорьевич.

Замечательный был человек. Когда мне статья патриотов-антисемитов попадается, я его вспоминаю. Что вам-то, сукам, он плохого сделал?

Дед наш, Люсин отец, был жутко на войне изранен. Оборона Ленинграда, он там лейтенантом насмерть стоял. Лицо не пострадало. Руки-ноги тоже в порядке.

Осколок попал ему в грудь, прямо над сердцем. И он после выписки из госпиталя стал заживо гнить. После многих операций ему вынули практически все ребра спереди на груди, отняли одно легкое.

Сердце билось прямо под кожей.

Работать он не мог, гнил.

Работала одна Нина Никитична, жили они в таких условиях, что нынешние люди не поверят. Туалет далеко в середине двора, дамы туда, помахивая бумажками, дефилируют, вода в конце улицы, на углу квартала, за ней моя худенькая Люся с ведром ходила. Зимой в холод, в гололед.

Вот бабушка домой приходит, что она там зарабатывала? Жив ли еще? Бинты снимает, гной килограммами, воды накипятить, помыть вручную, перебинтовать снова (по два раза в сутки), бинты постирать, только война кончилась, где же их, новых бинтов, понапасешь-ся. Да и деньги. И еще еда, уборка.

Люся, конечно, как могла матери помогала, но много ли она могла? В магазин сходить, за водой, убрать, посуду помыть.

Операции Семену Григорьевичу делали лучшие хирурги страны. Архиепископ Крымский святитель Лука (в миру — Валентин Феликсович Войно-Ясенецкий), доктор медицины, профессор, мирового уровня специалист (Сталинская премия в 1944 году за труды по гнойной хирургии — после гонений и арестов, при его религиозных званиях, — трудно поверить, с ума сойти). В Крыму эта фигура очень даже почиталась, как теперь говорят, была культовой, я много об этом историй могу рассказать, но пока не в тему. Его при жизни величали святой Лука. Теперь, после смерти, он официально канонизирован, икона нарисована, памятник поставили.

А последняя операция прошла в Киеве, в клинике знаменитого Амосова. Делала ее женщина-врач Кригер в 1957 году, и наконец, удачно. Дед перестал сочиться гноем и постепенно выправился, стал работать.

Это в те времена тоже был фокус. Лихие времена. Израненный инвалид с одним легким — более чем достаточно. Еще и еврей, а тут как раз то волна борьбы с космополитами, то с врачами-убийцами, короче: бей жидов, спасай Россию.

Деда никуда не брали, кроме артелей слепых или глухих, у которых жизнь настолько несладкая, что евреи в такой жизни уже не главная проблема.

Так же ведь и это не все.

Угораздило деда в 1920 году родиться в городе Александрия, в Египте. А в те времена, кто призабыл, всякий рожденный за границей самого справедливого государства на свете был заведомо шпионом, даже необходимости в расследовании не было. Родился в гнойном капиталистическом мире, кем ты можешь быть? И попытайся кем-то быть, остаться.

А дед был ничего что больной, израненный, но живучий, полный жизни. Пошел учиться. Возраст, раны, а закончил на одни пятерки. Потом долго, до смерти писал учащимся курсовые и дипломы.

Еще Семен Григорьевич был артистом. Была такая форма самодеятельности — народный театр. В каждом областном центре, да и во многих городах, или при больших предприятиях. Народный театр из всех этих форм — вершина. Тогда многие из талантливой молодежи там играли, для практики, для характеристики, перед тем как в театральные институты идти. Я видел деда в нескольких ролях. Декорации бедненькие, без божества, без вдохновения, на что средств хватило, одежда собственная или что от настоящего театра осталось, в дар перешло, пьесы — только самые проверенные, никакой самодеятельности, и наш дед не в первых, но уж точно во вторых ролях.

Лаврами, авторитетом он гордился, но главное — дополнительное доказательство, что нет, врешь, нас так запросто не возьмешь, жив я, живой, не сдаюсь никогда. Русские не сдаются. «Евреев не убивало! Все воротились живы!» (Слуцкий).

Не только Нина Никитична, жена, но и Люся моя всю жизнь преданно любили отца за справедливость, за живучесть. Когда он умер, врачи, которые хорошо знали его, были в изумлении: как он жил? За счет чего? Одна сила воли. У него же в нутрях не осталось ровно ничего жизнеспособного, ни одного ресурса. Другой бы на его месте спокойно бы еще лет за десять до этого умер. Но то — другой.

А наш жизнь любил, хотел быть живым, и ему удавалось, были бы силы, были бы ресурсы — о-го-го, он бы и до сих пор жил и радовался.

Я встретил Семена Григорьевича, когда почти все уже было хорошо. Он был высок, исключительно худ, плечи вниз, под кожей с огромными вмятинами в детский кулак величиной бьется сердце. Он и не прятал, летом, в крымскую жару ходил в одних трусах, грудь напоказ, видно, как сердце шевелится. Мой четырехлетний племянник, Светланин сын, с детским беззаботным интересом рассматривал несовместимые с жизнью раны деда и спрашивал:

— Ты что, дед, воевал?..

Тебя на войне ранило?..

Ты что, за немцев воевал?..

— Почему за немцев, за нас, за русских воевал.

— А чего же тогда, если за наших, тебя так ранило?.. Пуля что, в тебя задом попала?

— Не понял. Что значит задом?

— Ну если бы она передом летела, она бы тебя убила, а ты живой.

Дед был живой. Живой! Таким и запомнился. По советским праздникам ветераны собирались, выпивали, а как выпьют, патриотические песни орут: «Когда нас в бой ведет товарищ Сталин…» Слуха у него не было, но орал он, ни от кого не отставал, не мог себе позволить.

Орет, на меня смотрит:

— Завтра, Валера, мы с тобой о роли Сталина в истории поговорим, а сегодня: «Артиллеристы, Сталин дал приказ…»

Одна из моих самых высоких похвал: дед не был догматичен, самостоятельно мыслил. Образования кое-где не хватало — война, но он был открыт для нового. Во все вмешивался, всем помочь старался, всем интересовался. Живой. И бодрый. Ходил — хромал, уставал быстро, но был живой, за жизнь цеплялся, жить хотел. И умел. И пил, хотя и не много, и курил. Он и Люсю научил пить — как вдыхать, когда выдыхать, вдруг в жизни пригодится. Пригодилось.

А позже, когда Семену Григорьевичу, как инвалиду, «Запорожец» дали, он вообще ожил, стал колхозников подвозить, деньги прирабатывать, радовался, машину любил. Мыл, холил. Жаль его очень, ему бы здесь понравилось.

Дед очень хотел, чтобы я называл его отцом, папой. И я Семена Григорьевича и уважал, и любил. Но нет. Не могу. Не смог. Мой отец всю жизнь тяжким грузом лежит на мне, дыхание перехватывает, сердце замирает, жить не хочется. На второго у меня уже сил нет.

Ходил много лет назад такой анекдот. Самолет над океаном. Или пароход. Какие-то непорядки, пассажирам раздают спасательные жилеты и свистки. Спасательные жилеты продержат на плаву не менее двух суток, а свистки отгонят акул, если те будут приставать. Старый еврей отказывается от свистка:

— На мое еврейское счастье, мне лично акула попадется глухая.

Не слишком смешно, но правда.

Мои парни на три четверти евреи, на одну русские. Но в России, где евреем быть вовсе не почетно, а стыдно и опасно, о национальности судят по отцу, мои дети — евреи, поскольку сыновья еврея, у которого отец — тоже еврей.

А у самих евреев национальность определяется наоборот — по матери. Но Люся — дочь русской женщины, никак по еврейским законам не является еврейкой. Наши с ней дети, сыновья матери не еврейки, в свою очередь по еврейским понятиям евреями не являются.

Куда же бедному еврею податься?

Вот почему мы в Америке.

И в этом нам сильно повезло.

Когда-то по улице Пушкина, главной улице Симферополя, ходил трамвай. Потом его пустили в обход, огородами. Еще лет через десять выкорчевали рельсы, а на их месте создали прямоугольные низкие клумбы и типовые фонтаны, без выдумки и чаще всего без воды. И на следующие десять лет стала эта улица непроезжей, горячо любимой молодежью, нашим городским Бродвеем. Было хорошо и удобно. Телефоны еще редко у кого были, а выйдешь на Пушкинскую и встретишь там кого хочешь. Кого не хочешь тоже встретишь. Людей было, не протолкнешься, как на демонстрации, и драки каждый день в ассортименте.

Я за свою жизнь уличных драк видел, чтобы не соврать, пару сотен, за один день по счету десять. Долгое время я даже хотел написать рассказик про драки. Кто с кем, как, чем дерутся: кулаки, голова, ножи, велосипедные цепи, железяки из ограды, ноги, кастеты, чем заканчиваются. Но там надо было еще о людях, драчунах, а среди них гнусные типы попадаются, без всякого рыцарства и джентльменства. И завял сюжет.

Люди на Пушкинской встречались различные. Сотни компаний. И в каждой свой король-королек, вожак-вожачок, и принц, несколько баронов и парочка шустрил на подхвате. Один и тот же человек входил во множество разных компаний, чаще всего в разных качествах. Как мой любимый персонаж — Гулливер. В одних местах компаний он — великан, а в других наоборот — лилипут, в третьих — человек среди коней, а в следующей — сам свинья.

Компании не были замкнутыми, несколько отцов-основателей, обязательных членов, и вокруг них в разных социальных ролях крутились, вращались еще по несколько десятков нерегулярных сообщников.

Я позже о другом, хорошем расскажу, но начну с самого низа, блатного мира. Если только меня взять, то дружил не дружил, отношения поддерживал я с компанией молоденьких воров-профессионалов. Карманников. Некоторые из них уже сидели, у одного были две ходки.

Тит — неказистый воришка, однажды популярно и обстоятельно рассказал мне, какие бывают женские сумочки. Классификация шла по месту расположения замка и способа раскупорки. Каждая разновидность имела не только свое название, но и свой подход к делу. Где ты стоишь, где ширмач, как знаками обмениваются, как барабан разбивают (баул раскрывают), пальцами распирают, как вылавливают деньги. На все три-четыре секунды. Щекотнулись, уходим.

К сожалению, не записал: казалось, жизнь впереди — успею, все самое сочное уже позабыл.

А самому не пришлось. Это я для справки. Доказать не могу. Доказать можно и легко, что воруешь, мне несколько раз показывали, тот же Тит, а что не воруешь — это только перед Господом, он все видел, все знает. Очевидец. А кто не видел, тому доказать нельзя.

Были еще блатные разных мастей, хулиганы, фраера, бакланье. Как относились они ко мне? Да в общем с уважением. У меня две ходки, и хоть по масти я простой мужик, но с другой стороны — политический, мозговой.

Всю жизнь не перескажешь, приведу несколько портретов.

Среди людей, которых я лично знал, не помню тех, про которых можно сказать, что им нужно было бы родиться в другое время. Кроме себя. Мне — да!

Господи! В другое бы время, в другом бы месте, в стране другой, от других бы родителей, другим, повыше, посильней, здоровей, богаче, вообще бы не родиться. Родиться бы позже, чтобы самому увидеть, чем все это кончится. А родиться раньше, свободным афинянином, патрицием в Древнем Риме, в восемнадцатом веке в Вене или чтобы комиссары в пыльных шлемах, — совсем не хочу.

Если уж так необходимо было, чтобы я родился, то я хотел бы умереть последним. От тоски одиночества. А еще лучше вообще никогда не умирать. Или хотя бы не рождаться. Ну, об этом я уже мечтал несколькими строками раньше.

С временной координатой сложно. С пространственными легче. Родиться бы и жить у теплого синего моря, где есть книги, но нет подлецов, нет войн, снега, нет горя. Всю жизнь прожить там, где демагоги не пудрят людям мозги, где можно по ночам гулять и без оружия. Где много друзей и добрых девушек…

Но пишу я это, чтобы сказать, что нет-нет, а был на самом деле у меня дорогой друг Билл, один из драгоценных для меня людей в пантеоне моей памяти, кто был и выглядел как не местный, не там или не тогда рожден.

Звали его на самом деле Володя Онисенко. Но я долго не знал его имени. Билл и Билл. Он был на пару лет моложе меня и в нашей дружбе был младшим, но я всегда смотрел на него с теплотой, с удивлением и восторгом. Не могу сказать, что он был умным. Не бросаюсь этим словом, редко кого называю умным — высокий комплимент. Но уж, конечно, и дураком его никак не назовешь. Ничего не читал, но всегда мог процитировать кусочек из самой читаемой книги. Вообще, что-то он знал обо всем, не стеснялся вставить. Хотя говоруном отнюдь не был.

Был Билл невысокого роста очень ладным пареньком, с отчетливыми мышцами брюшного пресса, с исключительно красивым, киногенич-ным лицом. Улыбка чуть кривовата, но это придавало ему дополнительный шарм. Почти все те несколько лет, когда мы с ним дружили, он носил бороду, большую, круглую, пушистую во все стороны бороду, которая делала его похожим на карточного червового короля — молодого повесу с хитрыми и веселыми глазами. (Зато на всех фотографиях, что у меня сохранились, — он бритый, без бороды и усов.)

…Как-то на главной улице Симферополя, на Пушкинской улице, ко мне подошел незнакомый паренек.

— Мне сказали, что вы лучший друг Вовы Онисенко? — вежливо спросил он.

— Вовы? Онисенко? Боюсь, я и Володи-то ни одного не знаю, тем более Вовы. Тем более Онисенко. Вы не ошиблись?

— Нет, я не ошибся, он еще на почтовом ящике работает…

— Знаю несколько парней, кто на ящике работает, но никого близко… Друзей нет.

— Его еще, кажется, Биллом зовут…

— А-а-а! Билл. Билла знаю. Так его Вовой зовут? Онисенко? На ящике работает?

Мы потом долго, в несколько кругов смеялись. Володя Онисенко! На почтовом ящике! Работает! Это Билл?

Обычно Билл нигде не работал. Его папа, спецкор главной украинской газеты, и мама — геолог-поисковик, были в разводе. У каждого по квартире, и обе квартиры почти всегда пустые, родители в командировках, в разъездах. Там устраивались загулы, пьянки, отмечались дни рождения. Как-то родители смазливой Люсиной одноклассницы Томы сбились с ног, дочка пропала, дома не ночевала, уже и в милицию обращались. Я спросил у Билла, у него были какие-то свои средства оповещения.

— Возьмем паву банок, — Билл мягко не выговаривал «р», выходило круглое «в»: «паву» или удвоение гласной — «пауу». — Поехали ко мне.

Приехали, он открывает дверь своим ключом, из квартиры крик:

— Не включайте свет, мы голые.

Потерянная Томочка с Левой Маминым сутки из кровати не вылезали.

Леву я не любил. Мажористый такой (слово появилось много позже), слащавый типчик. Про него только одна смешная история.

Он как-то зашел в единственную на тот момент биллиардную и сразу получил удар кием по голове максимальной силы. Кий сломался. Леву в глубоко бессознательном состоянии увезла «скорая помощь», еле откачали. Оказалось, ошибка, его с кем-то перепутали, он принял на себя чужой, им незаслуженный удар. Месяца через два он снова появился в нашей тусовке и стал маниакально рассказывать эту историю, завершая ее одинаковыми словами:

— Теперь я — дурак! У меня даже справочка есть, — доставал медицинскую справку с печатью и совал всем ее в нос.

Ну, то, что он дурак, я знал и раньше. Для этого справка не нужна.

По натуре или по призванию Билл был мелким бизнесменом, предпринимателем, часто занимался тем, что в те дикие времена каралось как спекуляция. Появились первые в истории страны носки с резинками. (Я встречал немолодых уже людей, которые никогда не только не видели, даже не слышали о том, как мужчины носили носки до появления носков с резинками. Были такие ножные резинки, под коленками, к которым носки крепились специальными прищепочками, штрипками вроде женских чулок и поясов.) Билл ездил за ними в Одессу и привозил мешками, покупал у матросиков, вернувшихся из загранки. Попробую нарисовать картину, как он эти носки продавал.

Начну издалека, с того, что Билл шил, умел шить. Нигде не учился, курсов не кончал, сам по себе умел. Он и рисовал тоже. Думаю, что человека неотличимо изобразить он бы не смог, лицо, палец, руку. Он рисовал абстракции в духе Поллака, но получалось здорово. Какой-то ритм в картине, не просто краски в беспорядке, но некий замысел, помысел, стремление. И название завораживающее: «Шлагбаум мысли». Честное слово, Билл был талантлив, может быть не в этом и не в том, а вообще во всем.

Так вот, он шил. На заказ шил. Друзьям шил. С друзей-заказчиков деньги не брал, только материал. Он не только денег не брал, но мерок не снимал и примерок не делал. Все на глаз.

Как-то та же Алка Хабибулина ему говорит:

— Билл, вот материал, пошей мне брюки, штаны в общем, техасы (так тогда мы джинсы называли), если выйдет.

— Ладно. Пошью. А ты мне за это банку купишь (бутылку вина).

— Куплю, конечно, но ты хоть мерку с меня сними, — а сама хохочет — задница у нее специфических размеров, строго на любителя. Их много оказалось в ее жизни.

Билл голову наклонил, один глаз прищурил, задницу эту туда-сюда осмотрел.

— Уже, — говорит, — сфотогаафиоовал.

Мы смеялись, но брюки-то и подошли, и понравились. Так вот.

Пошил себе Билл темный шерстяной костюм-тройку, жилет из того же материала. Бывало, часам к шести собирается группа около «памятника Пушкину», так тогда городскую Доску почета называли. Теперь на этом месте настоящий памятник Пушкину стоит. Доска была громоздким мраморным сооружением со ступеньками, с мраморной площадкой, окруженной мраморными перилами. Стоим трепемся, курим, тогда все курили, девушек разглядываем и оцениваем.

Кто отходит, кто присоединяется, кто-то отойдет прошвырнуться, глядим, а он уже с девушкой, идут куда-то. Время к восьми.

— А где Билл? Кто-нибудь его сегодня видел?

На мраморной площадке возня, и оттуда заспанный, с крошками табака в бороде спускается Билл:

— Кому я нужен?

— Билл! Где ты все время был?

— Так вот же здесь на этой поощадке спав с пяти часов.

В костюме-тройке. Лето, дикая крымская жара, парни в одних майках, да и девушки приоткрываются сколько могут, только Билл в шерстяном костюме-тройке и босиком. Обязательно босиком.

— Билл, тебе в костюме не жарко?

— А ты видел, в чем узбеки ходят? У них еще жавче.

— А босиком? В костюме и босиком…

— Да, тут пвоблема. Пока по Бводвею пвойдешь, все ноги оттопчут.

Вот теперь пора о фокусе с носками.

Подходит какой-то незнакомый хмырь:

— Ты Билл?

— Тебе кто-то на меня показал, ну, значит, я.

— Говорят, у тебя носки на резинках есть.

— Тии уубля пава.

Минимальная зарплата тогда была 45 рублей в месяц, нормальная — около ста.

Чтобы записать этот торговый диалог, понадобилась минута. В жизни было много дольше. Билл выдерживал долгие паузы, например, долго рассматривал клиента. Без презрения, но тщательно, или… В какой-то момент он начинал представление. Медленно поворачивает свою голову набок и выхватывает губами сигарету. Много раз я видел этот фокус, знаю его секрет, но не всякий повторит.

За отворотом пиджака слева был пришит незаметный спереди карманчик ровно на две сигареты, они торчали из этого карманчика и были заподлицо с отворотом. Я видел, как он тренировался. Билл был упорным, может быть даже волевым. Он тратил много времени и сил для пустяка, неповторимого трюка, но на самом деле для нетленки, чтобы его помнили, о нем говорили. Можно было сидеть читать, разговаривать, даже заниматься любовью, пока Билл часами раз за разом, сотни, тысячи раз пытался одним движением всосать сигарету из мешочка. Через час и сотен проб — первая удача, через два часа — полный успех.

Итак, одно движение головы набок и возвращение уже с сигаретой в зубах. Замечали, как изменяются люди, если им без предупреждения показать фокус? Они просыпаются. Они выходят из того состояния, в котором привыкли быть, жить, в новое.

— Ну — ка, ну-ка еще раз!

Еще? Пожалуйста. Билл запускает руку в свою густую бороду и вытаскивает из нее спичку. Я потом тоже носил бородку, не такую пышную, и тоже, подражая Биллу, прятал там несколько спичек, удивлял друзей, но у Билла в бороде помещалось две коробки.

— Можно больше, — смеялся Билл, — но не нужно, отсыеевают.

Эту спичку он на глазах проснувшегося клиента засовывал в карман и вынимал оттуда горящей. Горящей и торчащей вверх как факел на большом пальце руки. Этот фокус, не совру, пробовали делать все мои друзья без исключения, и в хорошую погоду у многих получалось. Билл затягивался, выпускал дым густыми кольцами, и они догоняли одно другое, становились концентрическими…

— Цвет?

К этому времени клиент был уже полностью готов.

— Красные есть?

Билл засовывал руку в карман, пальцами отсчитывал сложенную заранее радугу.

— Такие?

— Здорово! А красные, но поярче?

Снова ковыряние в кармане зрячими пальцами.

— Такие?

— У-у-ух ты! Беру обе пары. А черные есть?

— Такие?

Рекорд терпения и максимум труда Билл вложил во время Московского фестиваля. Стиляги, московский безголовый молодняк готовы были заплатить сколько угодно за иностранное барахло, а уж за виски… Никто не знал, каково оно на вкус, только слово. Билл:

— Я нашев нестандавтную бутывку и тиидцать часов, Оодос (я в его произношении), тиидцать часов, паактически без сна и отдыха иисовал все тии этикетки: бойшую, веехнюю и заднюю. Чистая фантазия, я и сам паактически всего паву ааз видев этикетки от виски. Все. Начиная от названия. Когда кончив, спина не аазгибалась. Налил туда чай, какие-то остатки водки, закупооив, залив суйгучем, запечатав вот этим певстнем и поодал за какие-то тиидцать уублей. Тиицать уублей за ттицать часов уповного тууда. Не считая затаат на кааски… Госудавство бы за такой тууд запвативо бы бойше. Пвавда, за эту бутывку дуачье чуть ли не даались. Не жалею! Не деньги важны, азавт одувачить дуваков (сейчас бы сказали: лохов).

Деньгами Билл действительно не дорожил. Если удавалось обмануть на приличную сумму, он зазывал в ресторан и гулял на все. Приглашал подряд всех, кого встречал по дороге, иногда мерзавцев и поганок, но зато его любил весь город.

Однажды, только однажды, я был не только свидетелем, но всю ночь помогал ему. Завезли китайские рубахи. Жесткий материал, примитивный покрой, рабочий цвет.

3 рубля. Очень дешево. Он сбегал туда, одолжил у этого, не забыл и меня, хотя у меня как всегда не было ни копейки. Купил 30 рубах.

— Зачем тебе?

— Оодос, ты ни хеена в бизнесе не понимаешь, иди умные книжки читай. А если хочешь, помоги, мне одному не спаавиться.

Принесли весь тюк к нему домой. Сначала красили в черный цвет, как раз был пик моды на все черное среди пижонов. Именно этим я всю ночь и занимался. Много работы. Краска ненадежная, красили по два раза. Потом сушка, Билл сам гладил каждую, мне не доверил, потом по-особому сложил и все разложил в целлофановые пакеты. Отечественных тогда еще не выпускали, импорта было мало, но Билл, все, что может пригодиться, копил, бережно хранил. Пакеты были от брюк, косметики, женского белья, черте-те от чего.

Билл непрерывно хохотал, укладывая рубахи по пакетам. Я стыдил его:

— Первый же покупатель тебя поймает.

— Оодос, я уже говоиил тебе, ты ни хеена в бизнесе не понимаешь. Я же не тебе поодаю, а идиотам, им даже сама вещь не нужна, только вот этот пакет, лейбл.

Да, лейбл. Их у него было куда больше, чем пакетов, сотни. Маленькие и большие, разных цветов, разными шрифтами. Коллекция. И он не поленился каждой рубахе с лейблом «Дружба» пришить новые, американские.

На следующий день он продавал на Пушкинской эти рубахи, я стеснялся подойти к нему. Уходили, улетали по 18–22 рубля. Навар получился большой. Билл щедро поделился.

Как-то он купил и отвез в Салехард вагон крымских яблок. Колхозы не могли справиться с неожиданно большим урожаем. Кое-где яблоки отгребали к лесу из-за невозможности продать. Биллу их отдавали практически бесплатно. А в холодных краях крымские яблоки были дороги. Он лично отвез два контейнера.

Как он шил и продавал первые в Крыму техасы (джинсы), не зная кроя. Сначала зеленые из палаточной ткани, а потом вообще из дешевой ткани «Колумбия», которая шла на рабочие штаны. Как он от нескольких дешевых вафельных полотенец срезал бахрому сбоку и нашивал в эти техасы от колен и ниже — уходило по два стриженых полотенца на одну ногу, что прибавляло в цене по 5 рублей за пару. Пропустим.

Про то, как я ему из шорного цеха принес холитены — блестящие заклепки, которые в избытке ставились на упряжь, а Билл догадался ставить их помногу на ширинки и пижоны аж визжали…

Ильф и Петров сообщили, что Бендер владел четырьмя сотнями приемов честного отъема денег у населения (лохов). Но сами эти приемы не названы. Поэтому не знаю, совпадают ли приемы Билла с Бендеровыми. Как-то в малой компании из четырех или пяти девушек я пытался организовать праздник, а денег по сусекам наскреб-лось около семи рублей. Нечаянно встретили Билла. У него тоже ничего. Рубль с мелочью. Подумал. Не долго, минуты две. Раздал задания. Каждому. Привезти сколько сможем чая, не обязательно свежезаваренного. Назначил время встречи. Приехал нагруженный. Несколько пустых бутылок с пробками, большой шприц. Взял все деньги, зашел в магазин, долго крутился перед продавщицей, вопросы ей задавал, надо было, чтобы она его хорошо запомнила. Купил самую дорогую бутылку армянского коньяка. Рублей за восемь с копейками. Мы уже ждали его, бегом в ближайшую подворотню. Шприц в пробку, и через минуту он грамм четыреста коньяка из бутылки в пустую отсосал. Не вынимая шприца, в ту же дырку съемным поршнем вкачал четыреста граммов высококачественного грузинского чая не первой свежести.

Билл аккуратно призадрал этикетку и снова зашел в магазин. Минут пять всего прошло.

— Девушка! Вы же понимаете, у меня таких денег нет дорогой коньяк пить (правда разоружает). Это в подарок. Очень уважаемому человеку. А тут, как назло, у бутылки этикетка неаккуратная. Если самому пить, то какая разница, а для подарка — неудобно. Поменяйте, пожалуйста.

Так у нас получился почти литр отличного коньяка, но ни рубля на закуску. Во втором действии Билл моментально сходил к хорошо ему известному фирмачу и на уровне доверия продал ему эту замечательную бутылку на два рубля дешевле, чем в магазине. Мы перешли к другому гастроному (девки визжали от восторга), а я потел от страха. Операция повторилась. После ее завершения у нас было в двух бутылках по четыреста граммов разного, но марочного коньяка и около пяти рублей свободных денег. Девушки распорядились экономно. Было два сорта колбасы, сыра, шпроты, что-то из дома. Праздник был замечательный, запомнился на всю жизнь. Ну да, несколько криминально.

А вы бы, ханжи, такое придумали? Или сесть за стол бы отказались?

Как-то нашел человека, который хотел что-то срочно задешево продать. Целый чемодан нейлоновых рубах. Большинство людей страны нейлоновых рубах еще ни разу не видели. Цена бросовая. А у Билла пустой карман. Тут же нашел барыгу с деньгами и предложил ему купить очень дешево, но по два рубля за штуку дороже. Свел их, стоит посередине. Берет из чемодана рубашку, передает барыге, тот дает деньги, Билл два рубля кладет себе в карман, остальные передает продавцу. На пятой или шестой рубашке клиенты начали соображать.

— Слушай, парень, а ты-то нам зачем? Мы и без тебя операцию провернем.

Чуть вдвоем Билла не побили. Но это ж Симферополь, набежал народ, я пришел едва ли не последним, практически ничего не застал, только рассказы и деньги.

Никого не били. Выслушали стороны. Приговор был таков:

— Билл вас свел, он имеет полное право на комиссионные.

Комиссионных оказалось не так уж много, около ста рублей. Но это вроде среднего месячного заработка. В тот же вечер оставили их в ресторане.

Однако Билл был отнюдь не только коммерсантом. Места не хватит рассказать про то, что, если Биллу казалось, будто кого-то из его друзей бьют, он бежал, разбегался на сто метров и всем телом сбивал обидчика с ног. Один раз это был вовсе не посторонний враг, а другой, такой же близкий друг, и они просто баловались, буцкались, Билл со спины не распознал.

Мне больше часа понадобилось утешать и успокаивать.

В другом случае с ног был сбит один из самых главных и опасных драчунов города, воистину амбал, и он еще долго яростно орал:

— Где этот маленький? Где этот маленький? Я его в землю урою.

Да хрен бы этому Годзилле Билла отдали.

Обо всех таких случаях, а я их помню немало, тоже как-нибудь потом.

Или вот. Как-то я решил съездить в Ай-Даниль, там тогда моя сестра Света жила и работала, а он увязался со мной. Я ему говорю:

— Ну приходи ко мне через час, принеси что-нибудь смешное, поедем.

И он принес двухметровый термометр, который в рекламных целях висел у входа в центральную аптеку города, объяснив, что хотел привезти дверь от шкафа в квартире отца, на которой он вырезал «Coca-Cola», но испугался, что за час не окрутится, да и не пустят в троллейбус с дверью от шкафа, поэтому вот термометр. А потом, когда мы приехали на вокзал, купили билеты и до посадки в троллейбус оставалось минут десять, ему захотелось выпить стакан сухого из бочки. А там очередь как в Мавзолей. И он с криками:

— Быстоо, быстоо, соочно, уезжаем в Партенит (совсем другое место, по иную сторону Медведь-горы, но Билл перепутал в спешке), два стакана сухого (не забыл о товарище)… — прошел мимо очереди прямо к тетке-наливайке. Ну вот и об этом я тоже вкратце рассказал.

Еще случай из темы «благородство и рыцарство».

Был такой малознакомый припухлый паренек по кличке Каплун. Нет, не петух. А у этого Каплуна, девушка любимая. И друзья. Один такой приблатненный дружок имел мотоцикл и как-то предложил этой девушке покатать ее. Не знаю, чего она там, дура, думала… Мол, друг моего парня, наверное, нет опасности… Поехала.

Он отвез ее в лесок и сказал, что привез ее для любви, но если она не согласится, то для изнасилования. Пусть она кричит, хоть разорется, а нет выхода, лучше самой согласиться, никто и не узнает, а то он ей все наряды порвет и домой не подвезет, сама, опозоренная, будет пешком ковылять, времени у него до утра, все равно своего добьется. Она сдалась. Как бы добровольно.

А когда он привез ее обратно, тут же рассказала этому своему Каплуну. И этот, в общем, тихий, не азартный парень Каплун нашел своего другана и очень даже умело, неожиданно ловко побил его, попинал и отметелил.

Тот козел, как всегда и бывает, собрал небольшую, человек пятнадцать кодлу, чтобы не то чтобы убить Каплуна, но проучить.

А мы с Биллом за этого Каплуна подписались. Я бы не пошел, я их не знал почти, Билл попросил. Силы были не равны. Билл, конечно, покрепче меня, с одним мог бы справиться, и я, если повезет, с другим, а что остальные тринадцать?

Базар был долгий, больше двух часов. Билл держался великолепно.

— Кочумай, паани, вы что? Кочумай (слово было такое. Вроде слушай, или хеллоу, в смысле перестань делать то, что ты делаешь).

И как-то туда-сюда мы их заговорили. Они, видимо, пропустили момент, когда надо было начинать бить. Но скорее всего потому, что они нас с Биллом знали и понимали, что за нас полгорода встанет.

А вообще-то мы с Биллом и еще с одним крутым блатарем полу-азербайджанцем-полуузбеком, Нуриком, не один раз отмазывали попавших в беду от значительно превосходящих сил.

Мы — это сильно сказано. Меньше всего я. Я говорил много, но в боевом смысле представлял из себя очень легкого пехотинца. Но и до драк не доходило.

Еще расскажу забавный случай, едва ли не последняя наша встреча с Биллом.

Как-то в общежитии МГУ на Ломоносовском Билл навестил меня. В комнату мою они вошли вдвоем с моим тогда близким по факультету приятелем Геной. Между прочим, музыкальное училище до МГУ закончил. Таким изумленным я не видел Гену никогда. Никогда раньше, и еще лет через пять позже, пока общаться не перестали.

— Это Билл?

Я им уже много раз о Билле рассказывал, они, мои МГУшные друзья, его уже заочно любили. Билл стоял рядом с Геной, тяжко пьяный, с бутылкой в руках.

— Да, это Билл, — и к нему: — Как ты прошел? Контроль ведь.

— А-а-а, кочумай, какой контроль? Что они, не видят, что я к тебе в гости иду.

Убедительно.

— Я в комнате один, — стал рассказывать Гена, — никто не мешает, я никому, включил маг, поставил Равеля. Без стука открывается дверь, на пороге парень с бутылкой в руках, качается.

— Дебюсси, — уверенно говорит он с порога. — Ящик!..

— Нет, — объясняю я (Гена), несведущему в музыке парню, — Равель!

— Кочумай, — говорит вошедший. — Это Дебюсси.

Проверили. Конечно, это оказался именно Дебюсси. «Ящик с игрушками».

— И тут, — сказал Гена и, как он иногда делал, поднял для многозначительности палец и призакатил глаза, — я понял, что это и есть Билл.

— Пеедставляешь, — подтвердил Билл и рассказал эту же историю со своей стороны, — иду к тебе, несу банку для достойной встечи, играют Дебюсси, «Ящик с игрушками», у меня у самого дома такой, под кооватью. Откыываю дверь, этот чувак говорит — Аавель. Будто я Аавеля не знаю. Я ему — Дебюсси. Он мне — Равель, я — Дебюсси. Посмотрели — Дебюсси. Какие могли быть сомнения. Но тут-то и начались чудеса. Чувак поворачивается ко мне, глаза как плошки:

— Тебя, говорит, Биллом зовут?

А я его в глаза никогда не видел! Откуда он меня знает?

— Ты, — говорит, — к Оодосу пришел?

Тут у вас все, что ли, такие умные?

Ни о ком из своих друзей и знакомых я не рассказывал так часто, как о Билле. Всем нравится. Не похож. Не адекватен. Курил, нюхал, ширялся, служил в армии. Хотя и недолго. Таких там не держат.

Осталось рассказать что-то совсем легкое, безопасное.

Занесло в нашу компанию симпатичную девушку, которая не пила из горла, как все остальные. Наотрез.

— Билл, сходи, ты один можешь раздобыть стакан.

Ушел Билл, и нет его, и нет. Сорок минут прошло, вино греется, девушка эта хочет уходить. Пошли мы навстречу, на выручку, если Билла так долго нет, мало ли что могло произойти, и действительно было — и отмывали, и откачивали. Пришли толпой до угла, а с другой стороны Билл выскакивает, держит что-то завернутое в газету.

— Быстоо, быстоо, давай все за угол, догонят — отметелят.

Завернули за угол.

— Что? Что? Рассказывай!

Билл остановился, снял газету — пик истории, — а там стакан с газировкой. Он спокойно, медленно выпил:

— Ну вы тоже послали. Жара, три автомата и всего один стакан, народ звереет, не дают стакан мыть, пьют так. Как забрать стакан? Был бы он хоть не последний. Ни одной идеи. Встал в очередь. Стою, уже моя очередь подходит, а идей нет. Тут смотрю — на бордюрчике старая газета лежит. Схватил ее, тут как раз моя очередь, взял стакан, налил газировку, повернулся к толпе, поднял полный стакан, на глазах у всех завернул в газету, сказал:

— На анализ!

И спокойно дошел до угла, потом завернул и как припустил, весь квартал бегом бежал, а тут как раз вы.

Похоже на Билла.

Как-то выдался жутко занятый вечер: и купля-продажа, и драки, и встречи новых людей, кого-то отмазывали, мирили, отпаивали, были напряженно заняты. И по завершению каждого их этих событий, иногда и оттирая кровь со своего красивого лица, Билл мечтательно говорил:

— Приду домой, блинов напеку…

Это до сих пор одна из любимых моих приговорок. Особенно если чрезмерно много всего.

Потом он встретил девушку, наркоманку. Стали ширяться вместе. Поженились.

Родили девочку. Ему было за сорок, вышел он как-то в магазин, а там какие-то тупые гопники нового поколения, ничего о Билле не слышали, что-то ему сказали, он им что-то ответил. Билл был не вполне адекватен. Меня рядом не оказалось. Его убили.

Забили до смерти.

Прощай, друг дорогой.

Не только Билл, но еще более полутора десятка людей стали моими друзьями по цепочке Светлана — Дон. И еще сто — приятелями. Люся и почти весь ее класс. Дон женился на Хабибулиной, я на Люсе, еще один мой друг Юра Петров, аккуратно причесанный хулиган и драчун в очках с золотой оправой, стал мужем третьей из подружек — Вали Гришуковой.

Люся была худовата, Алка полновата, особенно в нижней части тела, зато Валя Гришукова — как раз. Русская красавица. Чуть пышно-вата, но пава. С томностью во взоре, однако девка веселая, вплоть до озорства[7].

Еще несколько девочек из Люсиного класса вписались в наши компании, Милка Е. например. Симпатичная и добрая девчонка, несколько мягкая на ощупь, но, как иногда бывает, с чрезмерной дозой стервозности. Она как цель себе выбрала переспать со всеми баронами и князьями дружественных компаний. Это бы ничего, но жаловались на нее. Князья эти.

Лежит уже Милка, как раскрытая книга, князь тоже на боевом взводе, палец на курке, готов начать, тут она и говорит:

— Пообещай немедленно, что не будешь никогда разговаривать с таким-то. (Был случай, и меня назвала.)

Парни так и скатываются. Девка девкой, но мужскую дружбу не тронь.

Эта Милка потом через много лет из окна выпрыгнула. Но неудачно. Или, наоборот, удачно — в живых осталась.

Одну Томку я уже упоминал, была и другая, получше, она дружила одновременно с двумя парнями, близкими друзьями, они часто били друг другу рожи из-за нее. По заранее задуманному плану Томка дважды лишилась девственности, сначала с одним, через час с другим.

Тут они чуть не поубивались, восстановили, кто был первый, и она осталась одна. Не надолго.

Девок, Люсиных одноклассниц, вокруг нас было много, а парней всего двое. Они, теперь уже старики, до сих пор между собой дружат. И работа у них одинаковая, несколько десятилетий назад устроились они порознь дизайнерами на большие производства, украшения праздничные рисовать. Раньше совсем просто было, практически один Ленин. И слова.

Слова хоть иногда менялись, но для них трафареты, а Ленин — неизменен. И они насобачились рисовать его в каждый лысый профиль, в фас и под любым углом. Правой рукой, потом левой, с завязанными глазами, в полной темноте, ногами. Я — свидетель. Вечно живой Ленин кормил друзей, не сытно, но постоянно. Жены от них ушли, на водку хватало, на этом постепенно сосредоточились запросы. У Толи Бороздина было педагогическое образование, историк, и самое большое в стране укорочение одной ноги по сравнению с другой — тридцать восемь сантиметров. Он ходил с палочкой. Даже бегал. Скакал. Можно сказать, он этой рекордной разницей в длине ног гордился и ни от кого ни в чем не отставал, хромал, ковылял, но не жаловался и не плелся сзади. Задиристый был. Наверное, и сейчас такой.

Юра Леонидов был чемпионом страны по шпаге среди юношей, входил в сборную страны, потом раз шесть поступал в МГУ. Ему в Крымский предлагали, но он не пошел. Мелко.

У него была масса своих приговорочек, жестов, своих словечек, редко про кого это скажешь. В трезвом состоянии это был золотой парень, близкий друг и умница. Но зато как выпьет…

Ну ладно, это со многими.

Я тогда жил вполупроголодь. Аванса хватало на четыре дня, зарплаты — на неделю. Правда, с вином, фруктами, изредка и в рестораны. Потом пусто. Я приспособился — покупал в кулинарии говяжью печень. Я ее терпеть не могу. Голодный, аж живот урчит, открываю холодильник, а там печенка. Нельзя сказать, что ничего нет. Так несколько раз. Пока все же не съем.

И девчонки, у кого что есть, помогали. Прихожу домой, убрано, и на столе остатки картошки. Даже с мясом иногда. Или с котлеткой. Не одна только Люся. Раз кто-то принес полную кастрюлю макарон, уже с неделю как скислых. Не осилил. По три дня подряд подкармливали. Вспоминаю с теплотой.

А все остальные мои друзья и знакомые пошли уже не по линии Светланы и Дона, а начались в большинстве своем от Юры Федорова. Объяснить не возьмусь, но отчетливо помню, как негативно, с некоторым презрением я относился к нему еще в школе, он в параллельном классе «В» учился. В толк не возьму почему. Думаю, но не утверждаю, кто-то из моих близких друзей плохо, определенно плохо его охарактеризовал. В школе я с ним не дружил, мимо обходил, сторонился и не здоровался.

Кроме того, он был богатеньким. В старших классах все уже были побогаче меня, карманные деньги водились, но у его отца была машина. «Победа». Думаю, что ни один другой ученик нашей школы не смог бы этим похвастаться. И у него, у Юры, не помню, как я это узнал, деньги водились не отдельными рублями, а пачками. Папа у него был гравером. Знатным. Ему работы граверные на дорогом материале привозили заказывать из ЦК КП Украины.

Так вот, иду я по нашей Пушкинской вскоре после освобождения, а у витрин кинотеатра «Спартак», как в ложе бенуар, стоит этот Юра, то один, то с каким-то дружком, то опять один. Я его вижу, прохожу, не здороваюсь, он за мной головой следит, в пятый, десятый раз, Пушкинская улица короткая. На сто семнадцатый раз, после двухтрех недель, он отклеился от поручня и подошел ко мне.

Между прочим, по-мужски он выглядел завидно хорошо. Юра был похож на моего лагерного знакомца Сашу Усатова. Они друг на друга, и никто более ни на одного из них. Из-за тяжелого прямого подбородка. Подбородок волевой, как принято называть, создавал особое выражение лица. Выражение самодостаточности в диапазоне от сытой котячей удовлетворенности до львиной надменности, а на узких губах постоянная чуть снисходительная улыбка: «У меня все в порядке, как у вас?» Росту он был среднего, носил настоящие, не Биллом пошитые джинсы, клетчатые рубахи с высоко, под самую подмышку закатанными рукавами, и тяжелые роговые очки.

Тип тяжело вооруженного интеллигента.

Подошел ко мне:

— Мы ведь знакомы, в соседних классах учились. На всякий случай напомню, меня Юра зовут.

— Валерий.

— Я знаю. И кличку твою знаю: Рок. Классная кличка. У меня нет. Ты ведь сидел? По 58-й (тогда этот номер все знали)? Политический?

— Тут, на Украине, вместо 58-й 54-я, ну да, пропаганда и агитация. Не боишься общаться?

Нет, Юра не боялся. Больше всего в жизни Федоров любил именно общаться. Нет, он еще и пешком ходил по Крыму, причем не обычными туристическими путями, маршрутами, а именно там, куда мало кто ходит, мало кто вообще знает про эти места. Крым исходили миллионы туристов, но в одних и тех же местах, мало кто знает мыс Тарханкут, еще гораздо меньше людей там были. Знают в основном Южный берег к западу от Алушты, а восточную часть выборочно: Сердоликовая бухта, Коктебель, Судак. Уже в Феодосии во сто раз меньше гостей, чем в Ялте. А Керчь, Осовино, Морское, Рыбачье. А еще степной Крым, Сиваш, Арабатская стрелка, Литовский полуостров. Глухо. Любителей мало.

Юра был одним из первых, не в мире конечно, но у нас в Крыму, охотников за рыбой с подводным ружьем, он даже подарил одно из своих мне. Плавая под водой, ныряя и охотясь, он познакомился и задру-жился с великим английским писателем Джеймсом Олдриджем («Герои пустынных горизонтов», «Не хочу, чтобы он умирал»…), великим и прославленным у нас и, как позже выяснилось, почти совершенно неизвестным в самой Англии. Основные свои гонорары он получал в этой стране и практически весь год жил в районе Ялты, охотясь под водой.

Я написал, что Федоров больше всего в жизни любил общаться. Точнее, знакомить между собой своих друзей.

Противоположность мне, я людей чураюсь, стесняюсь, знакомств не люблю. Друзей, настоящих друзей, у меня за всю жизнь было несколько, я с трудом их приобретаю, с духовными ранами с ними расстаюсь.

Тут пора привести мою классификацию степеней дружбы. Едва ли это общо всем. Мой опыт. Первая стадия, стадия знакомства, когда знаешь по имени, узнаешь на улице, может быть, участники общего разговора. Учитель и ученик, студенты одного курса, ничего личного, но знают друг друга и нет неприязни.

Вторая стадия: здороваетесь за руки, бываете вдвоем, делаете что-то вместе. Сидите и выпиваете за одним столом. Партнер. Приятель, товарищ.

Этап третий: приходите, приезжаете друг к другу, останавливаетесь, ночуете. Друзья.

Настоящая дружба, четвертый этап: духовное объединение. Взаимное откровение, общие, никому более неизвестные тайны. Введение в самый близкий, укромный круг общения, включение в число самых близких друзей.

Вот Федоров в разительном отличии от меня знакомил своих друзей на ранней стадии дружбы. Можно даже сильнее сказать — не знакомил, а сводил. Он получал удовольствие высокого накала, когда только что им самим сведенные люди начинали яростно спорить, доходя до обзываний и оскорблений.

На одной из центральных улиц Симферополя, на улице Карла Маркса, ближе к круглому универмагу, за гастрономом была щель между домами, метра полтора в ширину. Щель эта перекрывалась дверью, и там была мастерская Федорова.

И он, и его старший брат, который потом утонул, работали граверами.

В отличие от отца, Федоров был дерьмовым гравером. То есть нарисовать на медной дощечке он все, что нужно, умел, но зайцев[8] было много до недопустимого. Он умел разными способами эти царапины замазывать, но брак есть брак.

В этой щели, мастерской, часто толпились друзья Федорова. Даже если трое, двое, все равно толпились — места мало. Если один — то не толпился. По законам русского языка.

Когда заходил клиент, надо было уходить, прятаться, клиенту физически некуда было заходить. Но мы же Юре помогали. Например, заходит клиент получать заказ, а мы начинаем Юрке на руки воду поливать, он густо намыливается, руки у него не грязные — черные, с глубоко на всю жизнь въевшейся грязью. Клиент потопчется, потопчется и уходит без квитанции — чистые деньги Юре в карман.

Федоров во всех компаниях был самым богатым. Устойчивый, неплохой заработок. И его старались «доить». Как бы компания скидывается у кого сколько копеек в кармане, чтобы бутылку на всех купить, а вторую с Федорова. Он об этом знал и был прижимист. Не то чтобы был жлобом, был расчетливо щедр, просто не всегда «доился».

Сам он стихов не писал, картин не рисовал, но явственно тяготел к богеме, и среди его друзей, а у него их были сотни, превалировали профессиональные художники, поэты и даже, позже выяснилось, музыканты.

Как-то я зашел к нему, а у него парень, на вид ровесник, после лагеря мне все люди, которые не более чем на пять лет были старше меня, казались ровесниками. Юра представил его художником, и мы тут же сцепились. Спор вели вокруг Матисса. Это тоже не легко объяснить. Я, может быть, саму эту фамилию только недавно узнал, из книги Эренбурга «Люди, годы, жизнь», из которой я узнал о сотнях людей.

У нас тогда ничего иностранного не признавали, публично шельмовали. Гнусная борьба с низкопоклонством. От нее осталось выражение: «Россия — родина слонов». К тому же формализм. КПСС, партия без эстетического вкуса и чувства юмора, относительно хорошо себя чувствовала, только если нарисованная земля была черной, трава зеленая, знамена красными.

У того же Эренбурга есть эпизод, где Пикассо спрашивает у советского художника, как у нас называются краски. Оказалось, так же. А Пикассо думал, что: «для лица», «для мундира». Посмотрите полотна Лактионова, согласитесь с Пикассо. Хотя, может, и не согласитесь.

Где-то я Матисса несколько картинок уже видел. Не помню, был ли он к тому времени в Пушкинском музее выставлен, может там. И мне Матисс категорически не понравился.

Мне не стыдно. Мои дети уже к трем годам и Матисса с Модильяни, и Вламинка и Дали с Босхом отчетливо различали, но сам-то я интеллигент в минус первом поколении, кое-какие имена к двадцати пяти узнавал, а другие и до сих пор не знаю.

Важно то, что спорили мы по-разному. Я орал и набрасывался, отвергал с порога, обобщал, обзывал, смешивал с дерьмом. Естественно, в споре выглядел получше, предпочтительней и легко побеждал.

Оппонент мой, я сразу за ненадобностью имя его из головы выбросил, был тих, вежлив, матерных слов не произносил, робко вставлял свои замечания, возражения в лавину моих слов.

Конечно, я победил, разгромил, растоптал и съел, после часа моего крика он вежливо за руку попрощался, сказал, что рад знакомству, и ушел. Все это время Федоров не работал, смотрел на нас с видимым удовольствием.

— Ты знаешь, кто это?

— Да я… да он… да мне… — еще не успел остыть я.

— Внук архиепископа Луки (Войно-Ясинецкого), допущен до личной беседы, один час каждую неделю.

Имени я не запомнил, но очень этому парню, внуку, благодарен. Именно после этой победы над ним и вследствие ее я научился хоть кое-что в живописи понимать. В следующий раз я приехал в Москву, специально пошел в Музей изобразительных искусств, в зал Матисса, сел там, дал себе слово не уходить из зала, пока не пойму. Понял. Поделюсь. Не уверен, что кому-нибудь поможет, но вдруг.

Вот центральная мысль:

— Может, мне не нравится не потому, что это плохо, а потому, что я сам чего-то не понимаю.

Может, он так рисует не потому, что не может хорошо рисовать, он умеет как угодно, а потому, что он хочет, задумал так нарисовать. Значит, есть такие люди, которые понимают, а я, тупой, неуч, не осилю. Да быть такого не может! Я не Холмс, но должен, обязан разгадать загадку, почему он так это нарисовал, что он этим сказать хотел.

Ну и так далее. Часа полтора сидел. И понял. Потом из зала в зал разгадывал, заставлял себя, мучился, потом все реже, пока не почувствовал, что плохо ли, хорошо ли, но я без давления понимаю живопись и могу о ней судить.

Тут я сделаю перерыв в рассказе о Федорове, очень захотелось о религии.

Может, мне надо было на попа учиться, очень люблю о Боге думать. Лучше сказать — мечтать о Боге. Позитивных-то знаний откровенно мало, не на что опереться, не у кого спросить. Я много раз ходил в церкви, слушал проповеди. Я ведь сам лектор, могу оценить. Не знаю, как сейчас, но тогда это было исключительно слабо. Ниже всякой критики. Рассчитано на глубоких старушек, которые верить-то верят, а никакие знания им не нужны, даже и вредны.

Искусственный, веками взращенный примитивизм.

Вроде, сидит на облачке, свесив ножки, боженька (я специально с маленькой буквы написал) и горюет, слезки льет: Гагарин пролетал, небо издырявил, а он нитки не может найти по старости небушко залатать. (Думаете, шучу? Глумлюсь. Сразу после полета Гагарина центральные газеты публиковали письма стареньких людей, от веры отрекающихся. Негде стало жить, пребывать боженьке, в которого они всю жизнь верили. Господь их прости!) Или про то, как в раю расчудесно, ангелы порхают, конфетки раздают и на арфах играют, а боженька на все это с умилением смотрит, радуется.

Причем мне казалось, что и сами попы-проповедники именно на таком уровне все и понимают. Я так думаю, что и те вопросы, что лично меня мучат, для какого-то доки покажутся детскими и наивными, ну да мне не с чем сравнивать.

Вот, например, Христос. Пропущу общие комплименты. Потрясающий образ Мессии подвиг меня на диссертационного уровня размышление о разнице между Мессией и Пророком. Социальной и психологической разнице. Интересно, но пропущу.

Не стану спорить с христианами о триединстве — это пропасть как бы не пропасть, но вот молитва Христа в Гефсиманском:

— Отче мой! (Прости меня, Господи, за мои грешные комментарии, но не к себе же самому Он, Христос, обращался. К другому, к Отцу.) Если возможно, да минует меня чаша сия; впрочем, не как я хочу, но как Ты. (В стране навязанного партией приказного оптимизма пели: «У нас ничего невозможного нет». Невозможно поверить, что у Творца Вселенной возможностей меньше, чем у КПСС. Задача другая. Дело не в возможности. Христос должен был быть распят, чтобы Миссия его была выполнена. Кто бы о Нем узнал, останься он жив? Такова судьба Мессий! В отличие от Пророков.)

«Впрочем, не как я хочу, но как Ты».

Опустим слово «впрочем», снижающее драму. «Впрочем» — это как бы о чем-то не первостепенном, не слишком серьезном, прочем. Ну да, в историческом аспекте мучительная смерть на кресте ничего не стоит в сравнении с зарождением новой всемирной, общечеловеческой религии? Главное — это различение я и Ты, их ясное противоположение. Причем так и в самом тексте Библии: «я» с маленькой буквы. Хотя я — это Христос. Два разных существа. Я и Ты. Ты главней, чем я. Разные. Воли разные, желания разные, цели разные — какое тут может быть триединство? Очень меня это мучит.

Или сцена — Крещение Спасителя. Так много полотен об этом, фильмов.

Богу, Богу-то зачем креститься? Он и без того и без всего Бог.

Еще сильней сцена искушения (Лука, 4:3-13):

«И сказал Ему диавол: Если Ты Сын Божий (что, прошу прощения, значит это «если»? Кто лучше диавола знает, как на самом деле?)…

…И сказал Ему диавол: Тебе дам власть над всеми семи царствами и славу их, ибо она предана мне (кем? Кем дана ему, диаволу, эта слава? Никем другим не может быть, только самим Богом. Жутко подумать. Невозможно понять), и я кому хочу (тебе хочу, тебе опять, сын Божий. Я — богобоязненный человек, но трудно читать без смеха. Бог диаволу что-то дает — уже само по себе, а тот опять триединому Богу же), даю ее».

Трудно понять, постичь.

Но более всего, книга Иова. Будь моя воля, эту книгу в первую очередь я бы назвал апокрифом. Ибо непостижимо сие.

«И был день, когда пришли сыны Божии предстать пред Господа (кто, да кто? Нельзя ли по именам! Честное слово, в душе своей сомневаюсь, кого можно назвать сыном Господа. Христа, конечно, однако это было задолго до рождения Христа); между ними пришел и сатана (сатана к Богу. Пришел. Сам. Ну-ну). И сказал Господь сатане: откуда ты пришел? (Тут Станиславский бы заорал: не верю! Что это Всеведущий Господь тварь свою спрашивает? Гнать ее, давить, гнобить!) И сказал Господь сатане: вот все, что у него (Иова), в руке твоей; только на него не простирай руки своей».

Господь сатане отдает праведника на откуп. Как в дешевом криминальном фильме. Один пахан продает своего раба другому, за долги карточные отдает. Ну кому объяснить, что не мог Бог милостивый, Вседержатель, такого сделать. Как самому понять?

И это человеконенавистническое пари, прости, Господи, меня грешного, между Богом и сатаной с повышением ставок, все продолжается и усугубляется! В сотый раз читаю это и в сотый замечаю, что, переключившись на вопрос, кем же тогда сатана Господу приходится, перестаю следить за подробностями спора?

Входит к Нему незванным, разговаривает запросто как с приятелем, возражает без почтения. Кем его Господь при себе держит?

Уж не шутом ли на манер шекспировских шутов?

Пристало ли Всемилостивейшему Господу ставить на людей их имущество, родню, жизнь их, да не просто на людей, на праведников, в споре с заклятым врагом своим — сатаной?

Скоро умирать. Кто бы объяснил.

Выложить все невозможно, есть вопросы и не вполне серьезные: 1 Паралипоменон. И плакал о них Ефрем, отец их, много дней… Потом он вошел к жене своей, и она зачала и родила сына, и он нарек ему имя: БЕРИЯ, потому что несчастье постигло дом его.

Среди детей Ефрема, о которых он плакал, не было ли нареченного Климентом?

Ну, короче, после таких вопросищ, то, как это у святого архиепископа внук оказался, — значит, и дети были — выглядит несущественным.

Предлагал нам Федоров познакомить с Олдриджем, никто не клюнул. Он опять:

— Познакомился, мол, с отличным парнем, поэтом из Харькова, он Мандельштама не признает, сам говорит, пишу никак не хуже его.

Мы как раз только первые стихи Осипа Эмильевича Мандельштама друг от друга узнавали, иерархию русской поэзии Серебряного века пересматривали, а тут какой-то штымп провинциальный из Харькова.

— Хотите, познакомлю? Его Эдик Лимонов зовут.

Мы презрительно отказались. Нет, не жалею. Стихи его многие профессионалы хвалят, высоко ставят. Мне не нравятся. Может, я и не прав, спецом по поэзии отнюдь себя не считаю, не вполне прав. Ну уж в любом случае бесконечно далеко до Мандельштама. В прозе я и сам секу — плохая проза, некачественная. Мне не нравится. Меня в этом смысле как-то Довлатов изумил. Он и сам-то гений, и о нем говорят как о человеке почти с безупречным вкусом (что это? Каковы критерии?). Писал о слете писателей здесь, в Америке, удивлялся тому, что Юз Алешковский набросился на Лимонова: «Какой ты русский? Ты цитрусский». «Чего им-то между собой ругаться?» — вопрошал Довлатов в неточном цитировании. Оба чернушники, матерщинники. По-моему, провал вкуса Сергея Довлатова. Правда, этот пример и не единственный.

Алешковский действительно матерщинник. Но тонкий, изящный, изощренный. Себя не повторяет, виртуоз, сюжеты тяжелые, а читать легко и смешно, трагично, многословно, но много психологии, тонко, блестяще, глубоко, изысканно. А рядом с ним Лимонов — прямое хамло. Называет половые органы их первичными грубыми именами, на заборе прочитал — это что? Литература? Забор! Натурализм, прямоговорение.

Если бы он, Лимонов, был частным лицом, то и наплевать на него, не достоин упоминания. Но он же писатель. Русский писатель. Уже иные говорят — великий писатель. Он политик. Шут гороховый, пидор грязный, дешевка развязная, куда там Борису Моисееву, педерастия нараспашку.

Ну а уж идеология…

Начиная с названия национал-большевики. Но «национал» — понятно. Когда идей нет, а ситуация хреноватая — пора взывать к патриотизму. Примеров было уже много. Умный ли Лимонов или дурак, но это он знает. Идея — мы лучше всех, все вокруг нам завидуют и мешают продемонстрировать наши прелести — вечная и попсовая. Пока все хорошо, попсовый (квасной) патриотизм не у дел. Ну чего кичиться, когда и так все хорошо. Другое дело, когда развал, беда, война. Вот тогда надо объединить — раз и найти против кого — два (в смысле «два» могут быть варианты, но есть общий случай, всегда под рукой, ненавидимый всеми общий враг — евреи. Жиды проклятые. Это они, они во всем виноваты).

Где бы я ни был, никогда бы не голосовал за партию с именем «национал». Партия дураков. Безыдейных дураков. Политический попе.

Большевики. Это ведь самоназвание группы социал-демократов, победивших на внутрипартийных выборах. Кто на этих выборах не присутствовал, не голосовал, может уже только примыкать или не примыкать к большевикам, но большевиком сам не является.

А с тех пор уже сто лет прошло, вымерли как мамонты все большевики. Называться большевиком? Попсня. Назовись национал-патрицием. Национал-плебей. Никто, не нарушая законов русского языка, не имеет права так называться. Правда, есть у этого слова еще один приносной смысл.

Большевик — крутой революционер, в самом милом случае радикал. Радикальные националисты. Шовинисты. Фашисты. При этом, я полагаю, сам Лимонов — вовсе не фашист и не дурак, ему только слава нужна, он для нее все на продажу.

Дерьмо человек, пидор гнойный по жизни, но биографию себе заделал завидную, похлеще Хемингуэя.

Вообще, это имя его здесь просто метка: вот такой Федоров, вот такие мы.

Юра долго мучился гравером, потом добровольно переквалифицировался. Стал чеканить по металлу. Это только-только в моду входило. Из своей щели он ушел в довольно поместительную мастерскую. Пряжки, пояса, аграфы, украшения на кейсы, кожаные чемоданы. Федоров говорил, что чеканщик рядом с гравером — это вроде плотника рядом со столяром — работа гораздо более грубая, топорная.

У Люси куртка поролоновая разодралась на предплечье, и он сделал медную заплатку, вроде тэту, еще долго носила. И пару браслетов. Спасибо, конечно, но браслеты были неотличимо похожи друг на дружку и…

Короче, и тут у Федорова не пошло. Не мог он выйти за пределы примитивной симметрии, лепил выпуклости, линии, завитушки простые, как орнаменты у школьника младшего класса. Не смотрятся. Тем более как-то при мне зашел Билл, сказал Федорову:

— Дай попообовать.

Юрка дал. Билл сел в самый дальний темный уголок и стал молотком куда более красивые, ну прямо талантливые узоры выбивать. С первого раза. Не имея за спиной лет работы гравером. Кто ни зайдет, а в основном художники:

— Это ты, Федоров? Ну прорвало тебя, пошло наконец, да ты талант…

Нет, не он — Билл.

Как после этого жить, работать?

И Федоров опять сменил специальность, стал прикладным художником. Кольца, колье, серьги, бусы, всякие женские украшения из самоцветных камней. И тут у него действительно пошло. Откуда только что взялось, он и сам почувствовал, через пару лет выставка, потом другая, в Киеве, еще одна, вот и в Москве, приняли его в Союз художников, в отдел прикладников.

Он теперь по два-три месяца в году пропадал, обычно на Урале, сам камни для своих поделок искал и находил. И теперь его рассказы были не о подводном нырянии, хотя он и этого не бросил, а о камнях. Урал, малахит, Алтай, Карадаг, сердолик. У кого, где, сколько, у кого какие. У него самого в мастерской стоял сундук. Может, ларь. Два метра в длину, по метру в глубину и высоту, лежачий шкаф. А в нем доверху камней. Несколько тонн. И еще тонна по мастерской, даже на стульях.

Федоров сам загорелый даже зимой, голова большая, коротко стриженная, лоб высокий, очки тяжелые, почти всегда, и когда сам говорит, и когда слушает, прихохатывает, говорит чуть в нос, без гнусавости, но с намеком на нее.

— Всякий профессионализм — технология. Научился делать безошибочно, просто и быстро то, что со стороны, непрофессионалу, кажется чем-то, чему научиться нельзя или трудно, что стоит очень дорого, — ты молодец, профессионал. Деньги, почет. Вот смотри, нравится?

Показывает мне кольца, еще без камней, пустые, с внутренней стороны гладкие, а с внешней резные, что ли, витые, двухэтажные.

— Как думаешь, долго я мучаюсь над таким?

— Долго.

— Сколько?

— Час, два.

— За полный рабочий день — четыре штуки. За сколько же я их продавать должен, чтобы пожрать? Смотри.

Включает секундомер. Берет две проволочки, по метру каждая, зажимает их вместе в тиски, а другие концы машинкой вроде той, что затачивает карандаши, закручивает в тугую косичку, засовывает в маленькие, но мощные валки, крутит, и с другой стороны выходит полуфабрикат заготовки для колец — резная стальная в косичку плетеная лента. Пятьдесят секунд.

— Рублю, — рубит на куски, — паяю, — паяет, — украшаю…

Несколько кусочков проволоки кладет на наковальню, направляет паяльник, и они в считанные секунды сворачиваются в маленькие шарики. Федоров укладывает эти шарики один за другим на только что скрученную заготовку для кольца и двумя движениями припаивает их. Ювелирная работа, хоть в музей.

По виду неимоверно трудоемкая, а все вместе десять минут на десять колец.

Еще интересней сами камни.

— Выбери любой.

Грубые, неправильной формы булыжники разных размеров. По виду, по цвету одинаковые. Беру не самый тяжелый. Федоров тут же комментирует:

— Копейчатая яшма. Одобряю выбор. Нравится?

— Булыжник.

Юрка берет камень двумя руками и циркулярной пилой за секунду распиливает его надвое, поворачивает ко мне обе половинки. Булыга и булыга, теперь гладкая. И тут Федоров… Большим языком снизу доверху облизывает срез. Он делал это при мне десятки раз. Всегда изумительно. Наверное, у него от этой процедуры и нутро такое же черное, как руки (Оооо! Так ведь он и умер от рака желудка. Не тогда ли, когда камни облизывал, заразился?). Зато камень, облизанный камень начинает сиять, едва ли не светится. То зеленые концентрические омуты, темнеющие или светлеющие к центру, то закручивающиеся сами в себя, розоватые или бирюзовые. Пещеры, гроты с прорытыми в них светящимися ходами… Чудеса.

Давно уже умер Юра Федоров.

Никогда он не был моим близким, лучшим другом, я так и не изжил в себе некоего недоброжелательного недоверия к нему, чуть ли не презрения. Будто бы он не самосветящийся был человек, а живущий отраженным светом. Будто он крутился, как мотылек, вокруг людей творящих, питаясь их энергией.

А вот умер он — никого так не жалко, как его, никого из ушедших друзей так часто не вспоминаю, как Юру. Память, добрая память, добрей, чем при жизни, осталась. И еще несколько колец, которые он когда-то подарил Люсе, и она до сих пор носит их с удовольствием.

В первый или во второй день нашего повторного знакомства с Федоровым он подвел ко мне для возобновления знакомства еще и Владика. Сложилось впечатление, что это Владик-то и науськал Юру подойти ко мне. (Повторюсь, но меня никогда не оставляло подлое подозрение в некоторой вторичности Федорова. Каюсь.) Я этого Владика хорошо помнил по школе, он учился с Юрой в одном классе.

Заковыристая национальная фамилия. Я старался держаться от него подальше. Еще подумают, что я тоже еврей. В школе он был фигурой заметной. Фамилия вот. Хейфец, Боксер и Родос рядом с такой не тянули. В шахматы, в наш национальный вид спорта, играл почти лучше всех в школе, на второй или на третьей доске в сборной, а я на шестой — восьмой. Я не интересовался, но говорили, что стихи пишет.

Как и многие другие, полагал, что писать-то все могут, у нас вон в лагере полно было поэтов, будто за это их и сажали, но настоящие поэты давно умерли. Последним был то ли Маяковский, то ли Есенин.

Но, пожалуй, самое главное для нашей хулиганской школы было то, что этот, как я назвал его, Владик занимался боксом. Имел второй взрослый разряд, а при всей спортивности нашей школы, второразрядников по боксу было всего трое, а он был о-го-го чемпионом симферопольского «Буревестника» — нищего спортивного общества студентов и школьников.

Он вел секцию бокса в школе; фотография сохранилась, что я посещал эту секцию. Владик заикался, хотя среди близких мне по жизни людей заик было достаточно и без него. Заикался он не вполне стандартно. Во-первых, когда надо было во всяких кафе читать стихи при публике, он не заикался вовсе. Другие именно при чужих от волнения начинают заходиться, а он закидывал голову, закрывал глаза, несколько секунд его кадык истерически дрожал, потом Владик открывал глаза и бросался на амбразуру, без заиканий. А вот как раз в домашних условиях, за чашкой чая, в мирной беседе он говорил:

— В лито пришел новый парень-рень-рень.

Заикал не начало, как все, а конец слова.

К моменту нашего повторного знакомства бокс и шахматы он забросил, сменил фамилию на украинскую и был ведущим поэтом среди молодых в литобъединении при главной областной газете «Крымская правда»[9]. И этот Владик сразу же пригласил меня посетить заседание их литобъединения. И я пошел. Не очень-то рвался, только еще поэзии в моей жизни не хватало, но пошел. Любопытен был и ненасытен.

Кружок поэтической самодеятельности областного масштаба. Вел его, руководил им маленького роста крымский поэт Борис Серман — добрый и независтливый человек. Неплохие военные стихи, хотя и без той пронзительности, что у Гудзенко, кровь чужую из-под ногтей после боя не выковыривал. И достаточно тонкая, при всей его внешней неказистости, лирика.

Относительно стабильный состав лито. Три корифея: этот самый Владик — молодой поэт номер один, Жора Самченко и Володя Лен-цов. Ленцов и Жора позже перебрались оба в Москву, выпустили по десять или двадцать сборников стихов каждый и получили какие-то не слишком громкие литературные должности.

Между прочим, Жору я знал раньше. В интервале между двумя моими арестами он ухаживал за моей сестрой Светланой. До чего у них дело дошло, представления не имею, но позже Света шарахалась от одного его имени. Он был студентом-медиком и гимнастом. Небольшого роста, в гимнастике высоких не держат, с рельефной мускулатурой, играющими на щеках волевыми желваками и ярким румянцем. Не люблю такого рода людей, у которых воля превалирует перед всеми другими совершенствами… Он безостановочно делал, строил себя. Жора не улыбался, он разрешал себе улыбнуться, не говорил, а, заикаясь, цедил слова, просверливая собеседника темными глазами. Стихи его с рваным ритмом, бьющей, клокочущей, но едва различимой мыслью (это я уже встречал в лагере у Родиона Гудзенко, но у того эмоции скрывали мысль, но мысль-то была), какое-то натужное подражание Маяковскому. Через пару лет он всем подряд говорил, признавался, что был «под Маяковским», но теперь все — «Блок перебил Маяковского». И показывал руками один и два метра от земли.

Сменил имя:

— Мои друзья называют меня Егор, враги — Жора.

Когда я назвал своего второго сына Георгий, Егорка, моя сестра Светлана с возмущением писала:

— Ты что, забыл, что Жора Самченко переделал свое имя и тоже стал Егором.

Я ответил, что Жора как был Жорой, так Жорой и умрет, он мало значит в моей жизни, годами его не вспоминаю. Не вспомнил и в этом случае, когда придумывал имя сыну. От него, от Жоры Самченко, имя Егор для меня совершенно чисто.

Ленцов был попроще. Он и в жизни был простой, упрощенный какой-то, как лапоть. Даже когда хитрил. Он старался пристреливать за нашими девочками, но они его сторонились, за два года достаточно близкого знакомства так и не узнал, кого он имеет в виду в своих лирических стихах. Хотя…

Его первый сборничек стихов назывался «Доверие». Угадал тему. В стране тотального недоверия, чудовищной паранойной подозрительности так книжку невинную назвал.

У меня трудности с критериями поэтичности. Некоторые стихи просто вышибают из меня слезы вне зависимости от темы, от содержания. Видимо, не только у меня. Вот у классиков: «Над вымыслом слезами обольюсь» и «Есть речи — значенье темно иль ничтожно». Но их без волненья читать невозможно! Неудержимо плачу над стихами до сих пор. К сожалению, все больше. Старческое.

Стихи, которые вышибают слезы, — гениальные стихи. Пушкин. Но это редко, менее одного процента. А весь основной массив поэзии располагается между этим мини-процентом и откровенным графоманством. Там и Симонов с Сурковым, Кирсанов с Твардовским, Асеев с Рождественским, не говоря уж о многих тысячах, легионах поэтов нашей федерации, которые, не зная деградации, пишут ежедневно миллионы стихов.

Стихи, конечно, стихи! Ритмы, рифмы, мысли кое-какие, то-се, чувства-образы — все есть. Но не берет.

В тексте прозы перевернешь страницу, а там столбиком строки стихов, я начинаю читать прямо с них. Обчитываю это место вокруг. Многие стихи, большинство, не могу дочитать до конца. В смысле не хочу. Ясно, что не захлебнусь от восторга, от радости за чью-то гениальную удачу, не заплачу. Не захочу запомнить на всю жизнь.

Получше, когда забавно, но самоделка.

В лучшем случае — мозгоделка. Как у Маяковского: «Все входящие срифмуют впечатления, и печатают в журнале в исходящем». Володя Ленцов, Жора Самченко, это о них.

У Владика как раз встречались острые, пронзительные строчки, покруче среднего уровня, но он был не притязателен, не требователен к себе. Он в юности выдумал и сформулировал для себя теорию «малых рейтингов». Мне она никогда не была симпатичной, я по натуре совсем другой.

Другой уровень амбиций. Поэтому в изложении я не смогу быть точным, скорей предвзятым. Согласно теории Владика, надо жить так и там, где ты исключительно, максимально хорош, и не нужно лезть туда, откуда могут поступить опровержения. Если ты лучше всех во дворе играешь в шахматы, играй в шахматы во дворе. Если лучше всех на всей улице, оставайся чемпионом улицы, не суйся дальше. Будь лучшим на селе и гордись этим, уходи из города, если ты не можешь быть там более чем вторым. Если ты не Пушкин, пиши стихи в журнал, в областную газету, в заводскую стенгазету, в конце концов. Если ты не Мэлор Стуруа, иди в редакцию газеты степного района Крыма, где Владик и проработал больше двадцати лет. Радуйся тому малому, чего можешь достичь, не тянись за лучшим, чтобы тебя не огорчили, не обескуражили.

Мудро? Как хотите.

Я рассказал коротко о корифеях лито, тех, кто уже печатался. Остальные члены были заурядными любителями, на уровне именно заводской стенгазеты.

При советской власти сложился и был канонизирован официальный стереотип подлинно советской поэзии: национальной по содержанию и социалистической по форме. Вопрос о том, что такое образцовая поэзия, решался на уровне Политбюро. Там же многознавцы назначали лучшего поэта нашей эпохи. Стихи должны были быть с рифмой. Верлибры, а того хуже — белые стихи, были скрытой контрреволюцией. В одной, отдельно взятой отрасли труда. Никакой игры ритмами, советский человек дышит ровно и свободно.

Список тем, уровень пафосности утверждали в специальной организации. Сонеты, мадригалы, рондо и прочие формы не запрещались, но уж и не поощрялись тем более.

Маяковский хотел, чтоб к штыку приравняли перо, вот стихи и строились по ранжиру, в ряды. Как он сам писал: «Левой, левой!» Конечно, стихи.

Но какие-то армейские, строевые.

Стихи-марши, стихи-гимны, оды, кантаты.

Все то же прокрустово равенство коммунизма. Люди иногда и до сих пор думают, что коммунизм — это некое сказочное изобилие. Когда всего много, а очереди нет. Это не коммунизм, это Америка.

А коммунизм — это загон, неважно, большой ли по размеру. Важно количество ограничений и строгость их соблюдения. Чем уже, жестче сфера деятельности, по-простому говоря — зона, чем поднад-зорнее козлы, что пасутся в ней, тем более коммунизм.

Учет и контроль! За это отвечает передовой отряд — чекисты. Коммунистический режим — это запрет! Низзззя! Главная заповедь коммунизма.

Не до жиру, не до изобилия, не распрыгались бы только на малой-то тесной площадке. Наступает всеобщее равенство, развитой коммунизм.

Тоже и в поэзии. Не в формализме даже, не в сонетах дело, их можно и разрешить, разрешать нельзя. Схема получилась грубая, в жизни тоньше. Иногда можно и надо разрешать, и даже поощрять, но с оглядкой. Тут разрешили — значит здесь надо форточку притворить, тут ступеньку, как в той камере смертников, тут общий заборчик, а этому вообще кислород перекрыть. Хорошо бы так изобрести, чтобы люди и дышать могли только по разрешению. Кому разрешили, тот с первым вдохом-выдохом должен выкрикнуть благодарность партии и правительству за свободу дышать. И что-нибудь о счастье жить и работать. Разве не так было? Разве были другие стихи?

Ходили в лито и откровенные графоманы. Обычно пожилые. Но такого знаменитого, как евпаторийский Кравченко, у нас не было. Тот был старинным заслуженным революционером, зачинщиком, пенсионером общесоюзного значения, но уже в глубоком маразме. Лично его я не знал, даже не видел ни разу. Но знаю несколько человек, внушающих доверие, кто вынужден был с ним общаться. Нам было смешно, а эти мужики мучились. За огромные заслуги ему полагалась большая квартира, но он был одинок, сознательно от большой отказался, согласился на однокомнатную. А там, чтобы зря помещение не пустовало, оборудовал санузел, чтобы тот кроме своей основной функции был бы еще и красным уголком. Внутри написал лозунг: «Пусть послужит нам сортир очагом в борьбе за мир». Стенгазета.

В нее он переписывал от руки передовицы из «Правды» и вывешивал там наиболее актуальные статьи, собственные комментарии и стихи. Жил активной жизнью большевика-ветерана. Я легко запоминал его всегда политически актуальные стихи:

Ребята из Евпатории привозили и показывали нам его стихи в печатном виде и фотографии со стен туалета. Мы захлебывались от издевательского хохота. Более всего над длинным в двести строк стишком, который завершался словами:

И сноска: августовский пленум КПСС такого-то года.

Этот Кравченко требовал от евпаторийского горкома, чтобы тот обязал их городскую газету опубликовать его выдержанные в идеологическом смысле стихи, писал и жаловался выше. Горком звонил в газету: ну что вам, трудно, человек-то хороший? Газета тянула-тянула, пока с Кравченко не случался очередной срыв, он на полгода переселялся в сумасшедший дом. А когда выходил, речь уже шла о новых стихах и пленумах.

Наши собственные графоманы были попроще.

Но были не только графоманы, но и литературно значащие фигуры. Был членом нашего лито, но скоро после моего прихода перебрался в Москву Руслан Киреев. В Москве он стал уважаемым прозаиком, его часто называют в первой десятке, членом редколлегии какого-то толстого журнала.

Саша Ткаченко, в прошлом футболист (он показывал мне свои со всех сторон покалеченные ноги как доказательство того, что надо уходить), которому стихи посвятил А. Вознесенский, стал потом секретарем Российского ПЕН-клуба.

Володя Гаухман, студент-медик, который стал капитаном первой крымской команды КВН, писал смешные пародии на своих же, он очень точно определил Валю Гуревича: «лирик-трибун». А этот Гуревич, когда-то близкий мой друг, но что-то вспоминаю его редко, потом сменил фамилию на Крымко, и его пьеса на военную тему была поставлена в Вахтанговском театре.

Дружил с нашим лито и Володя Орлов, несколько шарообразный детский поэт, его часто печатали и в центральной прессе. Сейчас, после смерти, его именем названа школа и улица. А он, когда Советский Союз пал, опубликовал огромное число довольно острых политических сатир. Губерман, Иртеньев, Володя Орлов.

Кроме постоянных двенадцати — пятнадцати человек заходили в лито и гости. Из учителей в основном, хотя заглядывали и пролетарии. Как-то стал приходить довольно молодой еще директор школы. По фамилии Чернов. И сразу все его полюбили и стали стихи его хвалить. А мне как раз стихи его не нравились. Тем более что целую подборку его стихов сразу же опубликовали. А меня хвалили, хвалили, с кем только из великих не сравнивали, но печатать отнюдь не торопились. Нравилось мне только одно, которое и все остальные называли лучшим, и его-то, кажется, не напечатали. Секса все еще не было, в том числе и в поэзии. Помню до сих пор.

Возражения вызвала только строчка несправедливости и зла. Предлагали даже изменить, так, например: «и справедливость верх взяла».

После нескольких встреч знакомства привел Чернов нас всех к себе домой. Бедненькая квартирка одинокого человека. На стене под стеклом домашняя работа ученика четвертого класса. На вопрос: «Кто такой Буденный?» — он бойко написал: «Конь Ворошилова». Ну да, конечно, буланый, буденный. Мы посмеялись и незаметно сильно напились. И тут пришел еще какой-то незнакомый человек, а мы уже нетвердо держимся в седле, он нас всех беззлобно и даже несколько завистливо оглядел и охарактеризовал ситуацию, видимо, так, как привык:

Не помню другого случая, чтобы я так смеялся. До потери сознания. Чуть не умер.

Иногда руководить нами приходил доктор медицинских наук, профессор по сифилису Анатолий Ильич Милявский. Корифей. Штук двенадцать или пятнадцать книжек своих нетленок опубликовал, и я, подгоняемый несносным любопытством, почитал. Не все и ни одного до конца. Может, он венеролог классный, но как поэт — не гений. Внешне он не был похож на нашего Сермана. Ростом, общей массой — вроде лагерного стукача Залюбовского. Но это ерунда. Наш Борис Серман был фронтовиком, вежливым человеком, никогда не смеялся, даже не иронизировал над чужими стихами. Самая худшая его оценка была:

— А вы, молодой человек, случайно не рисуете?

Милявский был барином от поэзии. Барином областного уровня. Боговал. Он не говорил — поучал. Щедро рассыпал мудрости социалистического реализма. Единство палитры, заявленное в первой строфе ружье должно убить читателя в последней. (Есть фразы, сами по себе неплохие и не глупые, но затасканные до того, что становятся занозами в мозгу. Фраза Чехова о ружье как минимум не универсальна, сверьтесь со статьями Набокова о Гоголе. Но куда хуже чеховской фраза Толстого о Леониде Андрееве. Хороший, тонкий писатель. Чехов, Бунин, Куприн… Андреев — он из этого ряда. Много ли таких? Но его же сейчас никто не читает. Потому что Лев Николаевич прибил его к доске позора словами: «Он пугает, а мне не страшно».

— Ты читал Андреева?

— Это того, что пугал Толстого, а того не взяло?

Действительно, зачем такого читать. А Толстой еще о Шекспире дурно говорил. Ставил ему в пример «Хижину дяди Тома». Знаток-нравоучитель.)

Милявский не анализировал стихи, даже их не комментировал, он говорил раз за разом о тех цензурных барьерах, которые отличают отечественную поэзию от мировой. Он целовал каждый замок, любовно поглаживал каждый запор, добрым словом поминал каждый запрет. С восторгом. С восторгом и умилением.

Почему я это вспомнил? Мало мне в жизни подобной чушью мозги забивали? Милявский ругал Булата Окуджаву, не менее получаса пинал и распинал его запретами. Общий его вывод: хотите по молодости и глупости слушать его, это можно, но это не поэзия, в нашем высокосоветском смысле слова, а низость одна.

Впервые об Окуджаве я услышал, может и без песен, только имя, еще в лагере. Текст был благожелательный. Общая оценка — наш. По эту сторону от советской власти. В лагере редко о ком говорили хорошо. Только о недоступном: Пушкин, Америка, Хемингуэй.

А о современниках? Всех поголовно одним дерьмом мазали. И вдруг об Окуджаве — тепло. Наш.

А для Милявского ровно наоборот — чужой. Я моментально озлился. Не знаю, как в сифилисе, но в поэзии, я имею в виду именно мировую поэзию, а не ее гнойный аппендикс — поэзию социалистического реализма, Анатолий Ильич мало что понимал.

Булат Шалвович Окуджава давно умер. В молодости мы его песни пели, горланили едва ли не каждый вечер. Я и до сих пор не менее тридцати на память помню.

Не все его любят и по-разному, не все разделяют мнение, что он гений, но имя известно всем, статьи, книги о нем, миллионы людей поют его песни.

Он Милявского не упоминал, не знал.

Зато этот поэтический барин таврического разлива своей идеологически выдержанной бредятиной его имя беспокоил. Кто теперь Анатолия Ильича помнит?

Может, жив еще спасенный им венерический больной.

Нет на земле людей, кто хоть бы единую строчку из стихов А. И. наизусть помнили.

И я начал писать стихи. Никакого вдохновения у меня не было. Я и не знаю, что это. Понимаю, что сам себя предаю, но подозреваю, что никакого вдохновения не только у меня, но и на свете не существует. В природе. Сейчас на Брюсова как бы стесняются ссылаться, но фигура значительная, и он писал, что литература — род работы, которой можно научиться. Есть и литинститут, правда отдача невелика. Вот и Юрий Олеша писал под лозунгом: «Ни дня без строчки». Иными словами: какое вдохновение? Работать надо. Бальзак, Золя, которых я не очень люблю, или Аксенов, Фолкнер, мой любимый, написали десятки романов. Вдохновение их не отпускало? А Толстого? Тургенева? Шекспира? Месяцами, годами тяжко работали, палец отвалится от руки столько написать. И все время в состоянии вдохновения, что ли? Художники, композиторы чуть ли не сутками работают, вдохновения не ждут. А если им еще платят за это — рабочий день по двенадцать — четырнадцать часов подряд.

Постичь феномен вдохновения.

Бывает, идешь куда-то, взмок, вспотел, или едешь на работу в троллейбусе, и приходит какая-то неординарная мысль научного характера или вот поэтический образ, нужно бы не забыть, записать…

Так это и есть вдохновение?

Тогда можно договориться, что у меня сейчас вдохновение в туалет сходить.

Нет, я свои первые в жизни стихи стал писать по двум совершенно нормальным человеческим причинам.

Во-первых, перезнакомившись со всеми в лито и поговорив с каждым, я пришел к выводу: совершенно нормальные, ничуть не выдающиеся, но чуть выпендрежные парни (хотя были и две девушки), ничуть не умнее меня. Без оригинальности в образе действий и мыслей.

Ничего они такого не могут, чего бы я не смог.

Стихи пишут? Где тут у вас бумага и ручка, дайте и мне попробовать.

Была и другая причина. О ней подробнее. Сложилась небольшая группа ребят, с которыми мы иногда, например после вот этих заседаний лито, ходили по ночному городу до двух — четырех часов ночи. Они задавали вопрос, я рассказывал. Про аресты, этапы, лагерь. Тогда я все чуть ли не по часам, по минутам помнил, массу подробностей, не надо было напрягаться. Постоянными в этой группе были только двое, тот же Владик и Паша Малинин. Да, Павел Малинин, еще один друг дорогой.

Был высок ростом и, что тут говорить, просто по-мужски завидно красив. Удачлив в любви невероятно. Девки таких красавчиков на разрыв любят, лишь бы внимание обратил, а он с удовольствием обращал. Пожалуй, до успехов моего сына он-то и был самым главным девичьим губителем-соблазнителем из всех, кого я знал.

Паша вообще был везуч и удачлив. Он был рекордсменом области по прыжкам в высоту. Прыгал он стилем «волна». Нынешняя молодежь вообще, наверное, кроме «фосбюри-флоп» никаких стилей прыжков в высоту не знает. Ну еще «ножницы», на школьной физкультуре. А ведь до флопа была «перекидка», в которой был силен Валерий Бру-мель, а до того «перекат», а еще раньше вот эта самая «волна».

Больше двух метров «волной» едва ли можно взять. Зато это самый красивый способ прыжка. Разбег прямой. Прыгун переворачивается волной над планкой.

Паша Малинин носил очки, и они придавали дополнительный шарм его лицу. Лицо казалось умным и выражало готовность сострить или услышать смешное. Малинин был незаурядным рассказчиком. Говорил он только о смешном, во всяком случае, то, о чем он говорил, было смешно. У него были смешные паузы, когда он замирал, шевелил губами, подыскивая самые смешные слова, делал легкие пассы руками, и в целом не только лицо, руки, все его тело без слов говорили, орали и шутили:

— Разве то, что я сказал, не смешно? Ну тогда сейчас еще скажу, обхохочетесь.

Однако роль, которую он играл, была не откровенно клоунской, ролью ведущего. Он не был и жаден, умел слушать не перебивая, умел комментировать услышанное, усмешняя его одним едким, точным словом. Или жестом.

Паша работал в редакции газеты «Крымская правда» и учился на журналиста в МГУ, на заочном. Его увольняли, когда он попадался на пьянстве, а пил он непрерывно, и он уезжал в Иваново, где его тоже хорошо знали и где он тоже работал в редакции. Через некоторое время он и там попадался на пьянке или драке, его увольняли оттуда, и он возвращался в Крым.

Когда Борис Серман не мог, был болен или еще что, заседание лито вел обычно Малинин. Нам он был другом, собутыльником, а не наставником. Он, между прочим, и сам писал стихи. Конечно же, как многие в Крыму, в стилистике и лексике Александра Грина.

Не только не хуже, но, пожалуй что…

Я часто заходил к нему в редакцию. Поговорить. Он был отзывчив на любую тему, замечательный собеседник.

Один маститый областной писатель даже вывел Пашу в роли пустого зубоскала в своей повести под фамилией Мальчиков.

Как-то захожу, а Малинин сосредоточенно пишет. Новый рассказ. Обычно в его рассказах очень даже фигурировали девушки без комплексов с прохладными на ощупь бедрами, что было в меру революционно.

А тут он писал о парне, мужчине. «Юра Левин» — так просто и назывался рассказ.

— Боюсь забыть детали, — сказал мне Малинин, — вчера встретил чувака, ну я тебе скажу типаж. Я таких в жизни не встречал.

— Ты уверен, что его Юра Левин зовугг?

— Ну в общем в паспорт-то я ему не глядел, но вроде да, уверен.

— А не Юра Горин?

— Точно, точно, Горин, конечно, Горин, а не Левин. А ты откуда знаешь?

И стал переписывать имя в заголовке рассказа.

— Юра — друг мой, хотя и не самый близкий, но да, парень особый. А зачем ты имя исправляешь? Пусть бы был Левин.

— Нет, Родос, это важно. До конца рассказа важно точно знать, о ком ты пишешь, линию держать, ориентир. Потом, когда написал, можно и переименовать.

Может, здесь сделать паузу и о Горине написать? Ружье-то уже повешено.

С Юрой Гориным меня Валек Довгарь познакомил, они в одном дворе жили.

Юра был, во-первых, мастером золотые руки. Все, что угодно.

Особенно радиотехника. У него дома, а жил он в одной небольшой комнатке, туалет во дворе, была как бы радиомастерская. Он без глушки слушал какие угодно голоса. По лагерному опыту знаю, что за анекдоты, вопреки известным анекдотам, не сажали, но вот тех, кто слушал вражеские голоса и особенно кто распространял потом гнусную клевету на страну самых счастливых детей на свете, сажали и помногу. Сам таких встречал. Так что Горин постоянно жил под статьей.

Юра не только был, но выглядел как человек не вполне здоровый. Не адекватный. Не в такой мере, как Билл, а как бы уже с диагнозом.

Когда, а это было редко, он выходил на Пушкинскую прошвырнуться, как тогда говорили, народ расступался, а дамочки шарахались. Среднего роста, дистрофично худой, голова сутуло торчит почти прямо вперед. Длинные волосы гладко зачесаны назад. Такую прическу тогда никто не носил. Не редко кто, а никто. Кроме Горина. Всегда во всем черном. Дешевый черный костюм, черная рубашка без галстука или свитер. Напряженный взгляд, и по всему виду своему не наш, не советский. На плакатах таких не рисуют. Его неоднократно останавливали менты, он походил на сильно пьяного или после большой пьянки…

Но он не пил. Совсем. Принципиально.

Он вообще все делал принципиально. Один эпизод об этом.

Ближайшим другом Юры был отнюдь не я, но мой соученик по школе и классу Вова Кокорев. То-то мы изумились, когда узнали, что оба Юру Горина знаем. Как-то Кокорев надолго завербовался, продал свое тело за малые деньги. Пришел к Юре прощаться. Принес пузырь водки.

— Ты же знаешь, Вова, я не пью.

— Конечно, Юра, знаю и уважаю тебя за это. Но видишь. Юра, это особый случай. Я уезжаю надолго. Минимум на три года. Опасность большая. Могу погибнуть. Больше не увидимся. Я хочу с тобой всерьез попрощаться. Ты мой лучший друг, я хочу чтобы на прощанье ты выпил со мной стакан водки в честь нашей дружбы, из уважения лично ко мне.

Юра подумал, как всегда опустив голову к коленям:

— Хорошо, наливай стакан водки. Если ты оцениваешь нашу дружбу в стакан этой дряни, то она стоит того, я выпью. Но это все. Больше ко мне ни ногой. Я тебя не знаю, ты меня не знаешь. Ты нашу дружбу так дешево в стакан отравы оценил и продал, нет больше дружбы!

И выпил. Мне эту историю рассказывали оба. Кокорев плакал: ах, дурак я, дурак, а Горин — как всегда: обдуманно, ответственно, с пафосом.

Девушки у Юры были. Он их даже свободно менял, но говорил о них отстраненно, называл «дамы». Подержанного такого вида, я видел двух.

Мало читал, но, как многие такого образа жизни люди, запоминал прочитанное хорошо и к месту. Иной раз в общем разговоре, а Горин отнюдь говоруном не был, вставлял цитату, всем, вроде бы, знакомую, но в ином изложении, народ замолкал в недоумении.

— Все вы (пальцем нас обводил) потерянное поколение.

Ну в общем, да.

Где бы он ни работал, его очень уважали. Ценили. Образование какое-то бросовое, чуть ли не два всего или четыре класса, но он и в чертежах рубил, вообще во всем сложном разбирался на инженерном уровне. Получал больше среднего, с его капризами считались, не торопились за внешний вид увольнять.

Он не был легко заменимым, как требовалось при социализме.

Мог починить, за что уже никто не брался. Работал года два на одном заводе. Зарплата, премии — не разживешься, но и с голоду не умрешь. Все в порядке. Но Горин написал заявление об увольнении. Черновик мне показывал. Воспроизвожу по памяти.

Тра-та-та Директору того сего

От такого-то рассякого-то слесаря максимального разряда

Горина Юрия

По дошедшим до меня сведениям, станок, на котором я работаю (ДИП-хрип 178), за час работы потребляет электроэнергии на сумму семнадцать целых шесть десятых. Масло, которое необходимо для работы этого станка, стоит восемь и три сотых за одну смену. К этому следует добавить деньги, которые расходуются на ежедневную протирку, подмывание и профилактику, средства на еженедельную чистку, на ежемесячный осмотр, на ежегодную инспекцию и наладку. Трудно в рублях выразить сумму средств, необходимых моему станку для исправления неизбежных поломок и, еще более, на капитальный ремонт. Суммируя, я вычислил, что общая сумма расходов станка за одну рабочую смену работы составляет двадцать три и восемьдесят одну сотую, что в два с половиной раза превышает ту сумму, которую вы платите мне за работу на этом станке. Считаю этот факт оскорбительным для моего человеческого достоинства и позорным для меня самого. Не могу согласиться считать себя лишь мясокостным приложением к железной машине и по причине изложенного прошу уволить меня по собственному желанию. Остаюсь…

Подпись

Знаю трех членов Союза писателей, включая Малинина, кто писал рассказы о Горине, но не знаю, опубликован ли хоть один.

Возвращаюсь к тому, как я стал писать стихи, а для этого к портрету Паши Малинина.

Не только он для меня, но и я для него был хорошим собеседником. Раз я только зайти успел, Паша призакрыл дверь своего отдела, плотно закрывать было нельзя — подозрительно, а так вроде работает, занят, если ничего нет серьезного, то лучше пройти мимо, и говорит мне:

— Это замечательно здорово, Родос, что ты зашел, исключительно вовремя. Я тут две бутылки вермута припас и взял в спортивном отделе секундомер. Ты же знаешь, я уже месяц, или два ко всем на улице пристаю, предлагаю на бутылку поспорить, что я не отрываясь пузырь из горла за тридцать секунд выпью. Нет желающих. А я и сам не знаю. Знаю, что быстро, но не знаю, за сколько. Надо проверить. Одну я сам выпью на время, ты и измеришь, и свидетель, тебе все поверят, а другую мы с тобой потом по-братски раздавим или на радостях, или от огорчения. Секундомером пользоваться умеешь?

Он раскупорил бутылку и стал ее плавно раскручивать по часовой стрелке.

— Я готов, давай старт.

— Старт!

Сказал и нажал кнопку. Без привычных звуков глотания, как в прорву. Девять секунд. Морали тут нет.

Я многократно отводил его домой, когда он был до невменяемости пьян. Я и других отводил, вовсе не потому, что сам не пьянел, еще как пьянел, стыдно вспоминать, просто пил не так много. Юру Леонидова и другого Юру — Москвитина, поэта-хулигана-боксера (надо было перечисление начинать со слова хулиган), я отводить не любил. Не потому, что далеко, а потому что, выпив, они тяжелели и, прошу прощения у нежных, дерьмо из них начинало поступать из ушей. Пока доведешь — намучишься.

А Паша сам большой, трезвым вполне тяжеловес, пьяным становился легким, как воздушный шарик.

— Куда, Родос, ты меня ведешь? А, туда? Направо. Хорошо, пойдем направо.

Потом он отрастил себе бороду.

— Понимаешь, Родос, иногда выбрасывают на ходу прямо из поезда. Не знаешь, где ты. Деньги, если какие и были, перед выбросом из кармана эвакуаторы хреновы вынимают. Конфискуют. Жрать, пить хочется. Что делать? Как выжить? Ментам сдаваться? Добираешься до ближайшей редакции, предъявляешь корочки. Задание дайте и, главное, задаток. Покушать. Но если морда не бритая, опухшая, это резко понижает твои шансы. Народ в редакциях все чаще проявляет бдительность матерно-партийную, в связи с чем ты остаешься и ни с чем, и голодный. В МГУ на факультете на этот случай знающие люди порекомендовали отрастить бороду. Это, конечно, не панацея, но иногда выручает.

Как-то я приехал из Симферополя в Москву на поезде, на паровозе, как мы часто говорили, подхватил чемоданчик, глядь, а из паровоза (не из вагона, не из поезда) выходит Малинин:

— Паша, ты откуда?

— Из Симферополя. Как и ты. Дозволили ехать с машинистом, я им всю дорогу бесплатно байки рассказывал, аж голова кружится. Они бутербродом за это со мной поделились, но водки не налили, на работе не пьют. Плохая у них работа. Вредная. Нет рубля, Родос, освежиться?

Еще Малинин здорово и часто дрался. В основном, ногами.

— Ты видел, Родос, что происходит с человеком, которому ты удачно попал ногой в подбородок?

Ну да, рекордсмен области в прыжках в высоту. Способ «волна».

Как-то он гулял с Толей Бороздиным, тем самым, что с палочкой.

— Не посчитай в очередной грех, Бороздин, мне надо в эту подворотню. Тут мужик может немножко денег дать. Шанс невелик, но пропускать нельзя. Обожди меня пять минут.

Пока Толя ждал, подкатилась к нему небольшая шобла мелких приблатненных пареньков, шпана. Бороздин и сам был не в меру забиячлив и задирист, но и других притягивал. В общем, окружили эти сявки мелкие нашего Толю и втирают ему по полной. А он над их головами зырит, кого-нибудь из своих высматривает. Никого. Эти явно приблудные — Бороздина не знают.

Главный шкет корчит из себя крутого:

— Да ты знаешь, кто я такой? Я — Кальвадос. Нет, ты понял, я — Кальвадос.

Ну короче, развел бакланье, как это у них принято. Сам так умею. Могу показать при личной встрече. Демагогия для малограмотных, на самом примитивном уровне.

— Кальвадос, Кальвадос…

Яблочный коньяк такой, бренди дешевое.

И так в несколько заходов, сам себя заводит и чуть уже в морду, в лицо к Толе не лезет. А никого своих нет. Стал Бороздин присматриваться, как бы Кальвадоса этого палкой по голове удивить. Палка даренная, ему сам Билл из настоящего дуба фигурно и удобно для руки сделал. Но не понадобилось.

Сзади подошел Малинин. А он в среднем на голову каждого шан-тропенка повыше, да и в уличной драке за кандидата в мастера легко бы сошел. Послушал, послушал он и, когда атаман опять себя Кальвадосом назвал, положил ему руку на плечо, повернул лицом к себе:

— Слушай ты, Вермут! Шел бы ты домой баиньки, детское время вышло.

Тот было рванулся носом в пуп упереться, но остальные поняли быстрее и оттащили главаря.

Паша Малинин жил легкой, завидной жизнью, не так, как полагалось жить совку с плакатов, а жизнью романтических героев романов Хемингуэя. Пил, веселился, дрался, любил девушек, в промежутках писал рассказы и стихи. Читаю Довлатова, все там у него не только о нем самом, но и о Павле Малинине. Паша как бы и был Довлатовым, но только в нашем, местном, крымском масштабе.

Так ведь и сам Довлатов стал Довлатовым не в реальной жизни, а в литературе своей. Мало кто знал его по жизни. В реальной жизни он и сам был местным Малининым.

Паша как будто не жил, а готовил себе завидную биографию всемирно знаменитого писателя. Не пришлось. Биография есть, а памятника нет.

Постепенно, постепенно пить Малинин стал все чаще, все больше, если занимал, уже не отдавал, не было. На работу его больше не брали. Статейки печатали, гонорары платили, но разве на них проживешь. Не то что на водку, на вермут не хватало. Стал он опускаться. Деньги копейками на выпивку просто выпрашивал. Попрошайничал, клянчил, унижался как дешевка.

Я знал Павла Малинина, я пишу о Малинине, когда он отнюдь дешевкой не был.

Я этого не знал. Меня уже и в Крыму не было, я учился в МГУ. Но едва ли помог бы. Другие не смогли удержать.

Его задавила машина. Насмерть.

Он шел по переходу, по зебре. К себе домой. Ничего уже не различал, на полном автопилоте, шел на красный свет. А на свой зеленый мчался по улице веселый грузовик, который и раскатал Пашу Малинина навсегда.

Ужас!

Однако я вернусь к нашим с ним ночным прогулкам. С Пашей, Владиком и двумя-тремя еще друзьями. И как-то Паша остановился и отпустил мне первый в моей жизни литературный комплимент:

— Ты, Родос, ничего не записываешь? Нам рассказываешь, а сам для себя ничего на бумаге не пишешь?

— Не-ет. А зачем?

— Видишь ли, Родос, ты здорово рассказываешь. Это литература. В том смысле, что по классу это уже литература. Только устная, записывать надо. У тебя, Родос, дар. Вот… ну… как тебе объяснить. Есть два типа писателей. Не графоманы, реальные писатели. Скажем, вот тротуар, и надо о нем написать. Так вот писатель одного типа напишет об этом поэму, емкие образы, живые ассоциации, оригинальные метафоры… Нуты понимаешь.

А другой писатель об этом тротуаре напишет всего два слова, но так, что какой-нибудь чукча или зулус, который никогда тротуара не видел, сразу поймет, о чем идет речь. Так вот именно этот второй и есть настоящий писатель. И именно это у тебя, Родос, есть. Ты рассказываешь, я этих людей в жизни никогда не видел, а они у меня прямо из урны вылазят, из-за дерева выходят. Очень объемно и точно.

Эта фраза Малинина о тротуаре надолго стала для меня отправной в понимании литературы. Пока я не преодолел ее. В этой фразе, как и во всем, что о литературе говорится, не только много правды, но и толика лжи.

Если целишься сказать точно, надо попадать не просто в десятку, а в самый центр мишени, в самое яблочко. Любое отклонение, даже внутри той же зачетной десятки, отклонение от правды снижает общую оценку.

Да! Это большая правда.

Но ведь литература, вообще искусство, не наука — правда, истина не есть их главная цель. Важнее дать некий эмоциональный импульс, увлечь, зажечь читателя, пробудить в нем какие-то чувства, мысли.

Если целился в точность, любое малейшее отклонение от нее — ошибка, промах. Однако самый большой успех, достигаемый в литературе, вовсе не это, не новая истина, хотя и это неплохо, главное — оторопь, дрожь по коже, слезы на глазах, эмоциональный шок, взволнованность, потрясение.

И для достижения этого нужны иные средства.

Нужно именно не попадание в самый центр, а промах.

Когда читатель уже видит, куда летит стрела твоего повествования, ждет ее там, а ты в самый последний момент осознанно изменяешь траекторию, посылаешь ее чуть-чуть мимо. Иногда даже за пределы десятки. Недоумение. Изумление! Восторг!!!

В девятку, зато врезается в память на всю жизнь.

Я эту мысль, после того как к ней пришел, у кого-то маститого еще читал, у кого-то, не могу вспомнить, но обиделся, огорчился. Не люблю, когда открытые мной истины до меня открыл кто-то другой. Ревную.

По-моему, у этого классика мысль моя звучала так: в литературе неточная точность — большой ее грех. Но зато точная неточность — трудно достижимая вершина литературного мастерства.

В гораздо более простой, но зато гениальной форме это есть и у Верлена:

Однако не забыть бы, Малинин при свидетелях похвалил меня!

Я очень люблю похвалы. Скучаю по ним.

Нет, не лесть. Грубая лесть, а я ее наслушался, просто оскорбительна, не хочется больше видеть обидчика. Даже тонкая лесть заставляет меня пойти помыть руки. Нет, не лесть — заслуженные похвалы. Коллекционирую комплименты. У Булата Окуджавы есть слова:

Для меня так это не любви счастливые моменты, а простые, но необходимые витамины души. Нет похвал — авитаминоз души, упадок ее сил. У души выпадают зубы, она перестает улыбаться и радоваться.

Похвале Малинина я был рад, но писать не начал.

Жаль, что первая и последняя фразы этой главки противоречат друг другу…

Вовсе не жаль. Писать я начал вскоре. Было так.

Я рассказывал ребятам, как придумал слово «кафар». Я уже упоминал этот факт. В том числе и то, что не сам придумал его, а вычитал у писателя Финка в интересной книжке «Иностранный легион».

Я просто предложил использовать это слово для обозначения тюремной, лагерной тоски, тоски заключенного.

И, пока я был в лагере, некоторые мои друзья это слово использовали, к моей радости.

У Игоря Губермана это явление названо «гон». А он сидел много позже. Правда, в бытовом лагере.

Говорить о чувстве напрямую, пытаться переложить ее, эмоцию, на язык слов — занятие занимательное, но труднореализуемое. С некоторым надрывом можно сказать, что вся мировая лирика — это и есть словесная проекция любви. Для меня кафар, то, что я называю этим словом, — самое сильное чувство, которое я в жизни пережил. Неоднократно.

У Губермана это чувство только обозначается, называется, описывается внешне, что происходит с зэком, у которого начался гон, без попыток словесного отождествления.

Что я сейчас делаю?

Расстилаю соломку, заранее извиняюсь за неудачу…

Когда я впервые рассказал своим постоянным слушателям про кафар, Малинин (а может, я запамятовал и на этот раз это был Владик) остановился (я даже помню место в городе Симферополе, где это событие произошло) и несколько пафосно сказал:

— Знаешь, Валерий (да, это был Владик! Именно он называл меня по имени, Паша — по фамилии), это стихи! Прямо в этом виде это уже стихи. Прекрасные стихи. Белые, без рифмы, но это, безусловно, поэзия. Ничего не меняй. Только запиши.

И я записал.

После этого я сто раз стих менял, даже один раз зарифмовал, два раза уже опубликовал. Любители легко заметят разницу между ранее опубликованным и тем, что я сейчас приведу. Долгое время для моих крымских друзей этот стих был опознавательным знаком меня, моим идентификатором. Меня принуждали читать этот стих перед слушателями во время коллективных публичных читок.

Я давно уже разлюбил «Кафар», но для правды повествования я просто вынужден его привести.

Итак:

Кафар — тюремная тоска.

Гимн безнадежности.

Эпиграф-определение сократился с четырех строк до двух. Но с многочисленными поправками это и было моим первым в жизни стихом.

Многие люди. По, Гоголь, панически боялись прижизненного захоронения. Боялись смертельного кафара. После похорон.

Это чувство несопоставимо сильнее любви.

Люди, которые умерли давно, — давно умерли. Их жалко, но на них нет планов, на них не рассчитываешь, они уже не люди как бы, а экспонаты истории. Не все сохранилось, не всех можно вспомнить, отыскать в истории. Печалюсь об этих людях. Особенно о персонажах моей личной истории.

У В. Распутина люди во временной перспективе — это узелки. Человек умирает — его узелок развязывается, и время опять становится простой незатейливой веревочкой.

У меня в рассказе «Экран» жизнь человечества проходит на некоем экране. Экран и есть жизнь человечества. Люди рождаются — появляются неразличимые точки с левой стороны экрана, ползут по нему, пока живы (по-еврейски бы надо, чтобы они всю жизнь, наоборот, справа налево ползли). Кто в центре, кто по обочине. Чтобы себя разглядеть, нужно всматриваться. Есть такие, что при жизни разбухают, берут от жизни больше, чем человеку отведено. Они все растут, отжимают, перетирают, теснят других, гнобят, перемалывают остальных в лагерную пыль. Но и они рано ли, поздно ли умирают. Сами или, чаще, с помощью ближайших друзей-соратников доползают до противоположного края экрана-жизни.

Умершие сгущают черноту, незаметно утолщают ее с правой стороны экрана. В моей печальной сказке человек перестает быть, существовать не только в жизни, но и истории.

Все это ужасно, пойду порву свой рассказ.

Но самое ужасное, что умирают и люди, которых мы знали живыми. Умирают великие классики, оставившие след в истории человечества, умирают любимые предки, умирают родители, которых мы помним еще молодыми, умирают наши учителя, наши друзья, ровесники, люди помоложе нас. Вот уже и моя очередь. Ужас!

Четыре месяца я пишу эту книгу. За это время в начале 2006 года умер Женя Ермаков, который был моим лучшим другом несколько лет, два или три года перед моим поступлением в университет.

Познакомил нас Владик. Но вообще-то Женю знали все. Стоишь ли с ним в любой точке города, идешь ли, с ним здороваются многие из проходящих мимо.

— Привет, — еще издалека дружественно кричат ему, — Женя, как живешь? Ну давай, давай, соври мне что-нибудь.

Не всегда прямо этими словами. Иногда как-то еще посмешнее. Не оскорбительно, не грубо, нет-нет, с некоторым даже восторгом.

Дело в том, что за Женей этим ходила и была такая общегородская слава, что он может правдоподобно соврать, и так, что не удержишься — поверишь. И он именно так и врал. Много я в жизни всякого народа знал. Далеко не все они были академиками и генералами, но многие вполне незаурядные, замечательные люди. Но никого из них, никого даже и рядом с Женей в этом отношении поставить нельзя. Не любо мне называть его, лучшего моего друга, вруном.

Обманщиком, лгуном, мошенником он уж, конечно, ни в коем случае не был. Лучше назову его мистификатором.

Выглядел Ермаков вполне заурядно. Простой русский парень. А на деле был хоть и русский, но совсем не простой. С годами, с количеством выпитого, лицо его стало превращаться в широкую красноватую морду. Я не девушка, он мне был мил и такой. Но и девушкам он был на удивление мил. Ермаков был блудлив и не изменился, даже женившись. Красивым девушкам он был другом умным и добрым, а для одноразовых утех выбирал не очень симпатичных, зато доступных.

Однако девушки, которые сходились с ним, были им довольны. Не стесняясь, признавались, что спят с ним, что в те времена еще не было принято, гордились им и стремились остаться с ним подольше.

Дружили мы с Женей задолго до того, как в уличный русский язык вошли слова карате, ушу, эйквандо… Я лично из этих страшных слов знал только джиу-джитсу. Появилось еще слово дзюдо. Как японский вариант или предшественник русского самбо. А Женя был как раз кандидатом в мастера спорта по самбо, и это ему очень прибавляло.

Знаю куда более агрессивных, задиристых людей, а Женя больше, чем драться, любил примирять, но производил впечатление бесстрашного. В разборках, а иной раз они выглядели угрожающе, он брал на себя главенство нашей стороной и, как Пересвет, выходил первым против их главного бойца.

Но до драки часто не доходило.

Он был мастером разговаривать, уговаривать, разруливать ситуацию. Иногда дрался, но один на один. Тут он был не похож на других. Не бил кулаками, тем более ногами. В последнюю очередь. Первым делом он прихватывал супостата за грудки, желательно двумя руками, и тут же подсекал, бросал через себя и тащил на болевой. В Крыму народ горячий, как итальянцы, чуть что и в морду, но к таким приемам не приучены, сдавались и проникались уважением. Нигде больше, только в Крыму, я знал парней, ставших лучшими друзьями на всю жизнь после того, как побили друг другу хрюшки, или один другому.

У меня много о драках. А ведь я пишу не о драчунах, тех даже и не упоминаю почти. Просто жизнь тогда такая была. Не у всех, далеко не у каждого телевизор. Не только машин ни у кого не было, но и мотоциклов. Если бы так было, как у американцев, писал бы я не о драках, а о том, кто кого обогнал и на какой дороге. Конечно, мы говорили о поэзии.

И о политике, но если говорить в процентах, то были три основные темы: девки, драки и вино. О чем думает старый биндюжник? Об выпить рюмку водки и об дать кому-нибудь по морде. Иногда не о вине, а о водке, не о девках, а о девушках, но о драках, уличных боях — обязательно.

Такова молодая жизнь на юге.

Начал писать о Ермакове, приступаю к самому главному, заветному, и растерялся. О чем по порядку дальше писать? Как Няф-Няфа, гундосового блатаря, одного из главных городских бойцов, побили? О поэзии?

Женя робко, стеснительно, издалека, но нежно любил поэзию. Лирику тонкую, много наизусть знал, даже сам сочинял, только никому не показывал. Морда как у портового грузчика или дальнобойщика, а туда же — стихи, лирика. Еще Ермаков любил разговаривать, вернее, говорить сам. Без дефектов речи, но и оратором он не был. Повторы, просторечья, слова-паразиты, простой без завитушек народный мат, ну какой к черту ритор!

Он был рассказчиком. Народный такой кот-баюн. Рассказывал истории, которые непрерывно, ежедневно случались с ним или кем-нибудь из его друзей. В рассказах Ермакова — куда больше, чем в моих, — драк было в неизбывном изобилии.

В период нашей с ним дружбы у него «был» друг Артем, мастер спорта по тому же самбо, человек исключительно благородный и спокойный до умиротворенности, но почему-то именно эти качества притягивали к этому Артему все темные силы. По одной и группами. Он был как Джеймс Бонд. Или Супермен, или еще кто. Идет по улице, не все узнают, гуляет как простой гражданин. Но вот где-то обязательно рядом, на доступном расстоянии обижают женщину или старушку, красавицу девушку, школьника или инвалида. Или грабят банк. Такое введение в действие: придурки грабят банк, а мимо как раз проходит Артем.

Никто никогда этого Артема не только лично не знал, но даже и не видел ни разу, даже милиционеры, вот и мне не пришлось, но слава его гремела. В рассказах у Жени.

Имя моего старшего сына Артема дано ему в честь греческой богини Артемиды, Артема Веселого и в малой степени в честь этого невидимого, но героического друга Ермакова.

Через много лет мы уже пожилыми степенными людьми встретились в доме Ермакова. Он как раз был замдиректора одного из самых богатых колхозов в Крыму. (Это не он, это я говорю, мне-то верить можно.) Приехали всего несколько старых, старинных друзей, я, как всегда и всюду, с Люсей, они тоже друг друга по двадцать лет знают. Однако тогда, когда мы все знали друг друга и дружили, Люся была совсем еще девочкой и участвовала далеко не во всем. И вот мы расселись. За первый час в квартиру Ермакова раз пять стучались:

— Женка прибегла, говорить, там к найшому Евгению Мыхалычу гости с городу понапрыехалы, поды, говорит, снеси для гостей како-нибудь угощение.

И вносит корзину: свежие яйца, кусок окорока, домашняя колбаса. В магазинах-то, в том числе и сельских, одно хозяйственное мыло на случай войны и городской маргарин на все случаи домашней кулинарии.

— Евгений Михалыч, корзиночку после отдай, не забудь, а то женка заругаить.

Следующий стучится, там за дверью в очереди стоял:

— Звиняй, Мыхалыч, я тут проходил, все село гутарит, шо к тебе гости с городу приихалы. Тебе ж, думаю, городских и угостить нечем, я тебе огурчиков свежих принес с огороду. А от тут соленые, жинка сама для себе солила, не побрезгуй.

А за ним следующий, с помидорами. С маслицем домашним. Кусок свинины с пол ноги.

А водка у нас была своя.

У Жени как раз была походная жена, Света, довольно еще молодая и симпатичная женщина, чуть только по деревенскому более, чем положено, пушистая, она и нарезала, и наливала, и за сменой блюд следила. И смеялась вовремя.

А мы вспоминали. Жизнь вообще нашу молодую вспоминали и ермаковское вранье: то один одно расскажет, другие добавляют и исправляют, то другой, а сам Ермаков с нами спорит за правду своего вранья. До утра сидели.

Люся моя никогда в жизни так много не хохотала и с некоторым особым чувством, вроде уважения, на меня утром посмотрела:

— Как вы весело жили, жалко, что я раньше не знала.

Однако в этом на всю ночь конкурсе вовсе не мой Артем победил, а некий другой, совсем неизвестный мне «друг» Ермакова, вообще без имени, но зато с фамилией Обликов. Тоже мастер спорта по самбо, но еще и поэт, и инженер, борец за правду. Он родился, когда я уже в университет поступил.

Позже, уже в Америку, Ермаков присылал мне огромные письма на четырех листах от руки с обеих сторон. Начало традиционное: «Привет, Валера». Заканчивались тоже: «Наилучшие пожелания Люсе. Твой навсегда друг Ермаков». А в середине весь текст письма:

— Хочу рассказать тебе одну забавную историю. Еще когда я был заместителем председателя колхоза (вариант: работал инженером в Крымэнерго. Подтверждаю, действительно работал), сидим мы как-то на правлении…

И так все письмо. О себе, о семье ни слова, мне — ни одного вопроса.

Не все пропало. Но, во-первых, как у Андронникова, устно у Жени было куда интересней, живее, чем на бумаге. Во-вторых, с какого-то момента я стал Женины рассказы выставлять в интернет. И некоторые из них я же встречал потом на совершенно иных сайтах, как жемчужины, отысканные в недрах инета. Расскажу здесь одну из опубликованных мной его историй. Копия не сохранилась, и не представляется вероятным найти ее в дебрях интернета. Пишу наново.

Как-то состоялось расширенное областное совещание начальников среднего звена в сельском хозяйстве. Банкет. Стол буквой «П». В середине одной из ножек Женя, Евгений Михайлович Ермаков, радушный красномордый бабий угодник. А рядом довольно пожилая дама, склонная к кокетству. Никаких серьезных замыслов, но из джентльменских соображений стал Женя делать вид, что ухаживает. А преклонных лет девушка в самых жеманных манерах стала эти ухаживания принимать.

— Не хотите ли шашлычок? С пылу, с жару, сочный, сам в рот просится.

— Да нет, Евгений Михайлович, я уж лучше салатик.

— Хорош и салатик, но шашлык из молодого барашка…

— Да не смогу я его жевать. Мне бы ваши зубы…

И тут Женя самым залихватским движением выхватывает изо рта вставную челюсть:

— Нате, пользуйтесь, для вас я и своих зубов не пожалею. Тем более что у меня запасная вставная челюсть есть!

Тут барышня весь стол, куда сумела достать, заблевала.

И наконец, там же я запостил своих штук двадцать историй и баек в его, в Женину, честь, подписываясь везде и до сих пор Ермаков.

Он не обидится. Он уже умер.

Говорят, что правда одна на всех. Есть, мол, такая правда, одна-единственная, для всех правда. Ответственно заявляю, кроме математики, нет такой правды. Есть она только в науке, как идеал, недостижимый образец. А в жизни, в реальной жизни… Вот солнце заходит, а у кого-то в сей же миг только восходит. Мне скоро спать пора, а тот еще и не проснулся. У нас тут как раз весна, а в Чили — осень.

Есть русская приговорочка, одна из самых моих любимых: заяц морковку ворует, лиса зайца ловит, волк лису гоняет, человек волка стреляет — у каждого своя правда. Каждый кулик свое болото хвалит. Им не договориться. Для одного стакан вечно полупустой, а у другого наоборот полуполный.

«…Нет правды на земле, но правды нет и выше…»

Я вот все время говорю, что не люблю врать, хочу сказать правду. О чем это я?

Об искренности. Когда прямо в глаза глядят. Нету у меня такой возможности. Косоглазия не скрываю, глаз не щурю, не прикрываю, но и смотреть прямо не могу, сбиваю собеседника с мысли.

Вот и Эренбург говорит, что не хочет врать, как другие, я перелистываю страницы: он врет сам себе.

Да, вот еще вранье самому себе.

Как Сократ говорил: познай самого себя. Познаешь себя, познаешь, как с лука одежки снимаешь, уже весь в слезах и печали, а до правды не докопаться. Что позавчера привиделось правдой, вчера уже вызывало сомнения, сегодня смотрится как обман, завтра будет отброшено как очевидная ложь.

Еще хуже, еще мудренее с ложью, с неправдой. Их множество, их тьмы и тьмы.

Если и правда не одна, то на каждую из них сотни, тысячи и до бесконечности неправд. Есть сказки. Детские невинные сказки, байки, побасенки, мифы, легенды, саги, песни, былины, кривды, врушки, лгушки, оклеветки. Обманы, летописи, наветы, хроники, мошенничество, оговоры. Слово не то скажешь, не в те ворота въедешь. Единожды солгав, кто тебе поверит. Вся жизнь — это как путь к правде сквозь болото лжи. А правды-то и нет.

Тут время вспомнить максиму: цель — ничто, движенье — все.

Вот, для примера, полуправда. Честное слово (прости меня, Господи, что я говорю, какое-какое слово-то?), это химера похуже самой распоследней лжи, потому что пудрит мозги. Та сразу видна и может быть отброшена, а эта застревает в мозгу и засерает, засерает его, и ты тонешь в болоте вранья.

Ужасный, небывалый неурожай в стране, все погорело, грозит бедствие, всеобщий голод. Что пишут газеты: «В рекордно короткие сроки убрали урожай в колхозе-миллионере „Запах Ильича"». И это правда, чистая правда. Вышли колхозники в поля, посмотрели из-под руки, как те богатыри, — ничего не уродилось, нечего убирать.

Вот и убрали урожай в непобиваемо короткие сроки. Кому нужна такая правда?

Такая полуправда? Такая фигура речи?

К чему я это все говорю?

Женя Ермаков не говорил правды. Он был крымским бароном Мюнхгаузеном, нашим бескорыстным Тартареном из Симферополя. Он раздавал свои байки бесплатно и никаких льгот, кроме удовольствия и всеобщего уважения, не имел.

Я за это вот его и любил.

Однако необходимо для поддержания уровня правды хоть одну его мистификацию привести здесь.

Опять нужно предисловие.

Когда гости собираются у нас дома, за моим столом — я хозяин, я тамада, главный остряк, произноситель тостов и массовик-затейник, распорядитель, дегустатор, эрудит, советник и все такое. Собираемся в другом месте — я закомплексованный человек, отхожу в угол, в сторонку, подошли — поговорю, отвечу, никто не трогает — сам, в одиночку пью.

А вот один на один…

По телефону разговариваю, положу трубку, Люся спрашивает: что тот тебе? Да ничего. Девяносто пять процентов нашего разговора говорил я. Не даю слова сказать.

Вспоминал я, вспоминал, нет, никого не могу вспомнить, так что Женя Ермаков был не то чтобы один из немногих, а просто единственным человеком в моей жизни, кто говорил больше, чем я, когда мы вдвоем беседовали.

Как-то он мне говорит:

— Валер, давай договоримся, только между нами, если я тебе что-нибудь говорю, а ты потерялся, не знаешь, правду ли я говорю или нет, скажи мне просто: Женя, вот прямо сейчас скажи мне, это правда или ты врешь? И я тебе скажу. Как пароль.

И вот иногда говорит, говорит, сам себя вводит в некий восторг и, не меняя темпа и интонации, продолжает:

— Вот если ты меня прямо сейчас спросишь, вру я или нет, то я скажу: последние полчаса непрерывно вру.

Итак, стоим с Ермаковым на проспекте Кирова, разговариваем. Идет парень:

— Привет, Женя! Как живешь?

— Горюем вот с Валерой — разбились, я мотоцикл свой разбил!

Был у Ермакова мотоцикл. Сначала мотороллер, а потом, у первого в огромной компании на двести человек, — мотоцикл. Большая редкость.

Парень с полного хода тормозит, останавливается, поворачивается к нам:

— Врешь, Женька, как всегда, — и тоном следователя: — Когда разбил?

— Ты в сторону малого базарчика идешь?

Он видел, знает, куда и откуда парень идет. Вопросом на вопрос — борьба за инициативу.

— Ну.

— Ты мельтона на том перекрестке знаешь? С усами, как у Буденного?

— Михаил Петровича, что ли? Знаю. Он же моей Нинки дядя родной. Так что?

— Не поленись, подойди к нему, спроси. Мы прямо сейчас от него, он и протокол составлял.

С этого момента рассказа Ермаков начинает хромать. Прямо-таки припадать на одну ногу. Мы тихонько идем. Парень идет за нами, в нашу сторону.

— Я еду по Феодосийской, Валера вот на заднем сиденье моем, мы с горки, я не тороплюсь, и тут меня слева подрезает «Москвич».

— На обгоне?

Тут надо сказать, что у Жени был прием. Огромной убедительности. Я потом сам этот прием многократно испытывал. Такого эффекта, как Ермаков, не добивался, но эффект-то есть. Этот прием я и слушателям рекомендовал как действенный.

Суть этого приема в подробностях, в деталях. Ермаков свои байки, каждую из них, рассказывал в специальной обработке для подвернувшегося слушателя. У любого человека есть свое хобби, свой пунктик, нечто, чем он интересуется больше, чем другим, знает лучше других, свой больной мозоль, собственная песочница. Для Жени это как ключик, чтобы в доверие втереться, и так ли, сяк ли он начинал об этом говорить. Подкупает. Превращает человека из недоверчивого слушателя в свидетеля, а позже и болельщика.

Я не знал, но Женя-то знал, что парень — студент-медик и его девушка Нинка — племянница того усатого мента, в чью сторону и рулил.

Стал говорить, как он сам полетел, как он всей грудью, где теперь болит, как дышать трудно, демонстрировал, как его нога, и парень уже подыгрывает на дудочке, потихоньку проговаривает медицинские термины, которые обозначают, что случилось с ногой Ермакова и его ребрами:

— Валера через меня кульбитом и повис на заднем стекле автомобиля…

Женя остановился, присел и начал, чтобы продемонстрировать увечье, задирать мне штанину. Мы с парнем оба бросились его останавливать, что там — все ясно.

Невозможно на бумаге передать процесс вдохновенного вранья. Я и устно этого сделать не могу. Но уже через пять минут парень записывал нам телефон и адрес, имя-отчество его знакомого врача, великолепного специалиста, к которому надо пойти, чтобы наилучшим образом снять увечья. Расстались друзьями. Ермаков был доволен. И я тоже. Да и парень. Новое узнал, есть что рассказать, людям помог.

Когда мы познакомились, Ермаков работал контролером. Проверял счетчики. Надо было застать жильцов дома, поэтому основная работа у него была с шести до восьми утра и с пяти до восьми вечера.

С Женей ежедневно что-нибудь случалось. Особенно по утрам. Он звонил, и на восьмой — десятый звонок ему открывала заспанная девушка. Совершенно голая, она целомудренно держала перед собой платье. Долго не могла понять, что нужно этому раннему гостю, наконец говорила, куда пройти, и сама поворачивалась к Жене спиной, шла досыпать, все еще держа платье впереди себя.

Ермаков ловил нарушителей, кто отматыванием счетчика, разными жучками крал сколько мог у государства. Штрафы были огромными. Учитывались все домашние электроприборы: все лампочки, холодильник, радиоприемник, утюг. Как будто все они вместе включены без перерыва весь месяц. И эта сумма утраивалась. Сумма в несколько раз превосходила зарплату. Однако Женя с удовольствием брал взятки приблизительно в одну десятую суммы штрафа, и все были довольны.

Но в рассказах Ермакова встречались мерзавцы, которые не желали штраф платить или взятку давать, а хотели немедленно набить вымогателю морду, дверь за ним закрыть, и дело с концом. И в этом месте рассказа Женя из электрика становился кандидатом в мастера по самбо. Мне запомнился его рассказ, который я, как умел, сам многократно пересказывал (тут все-таки надо помнить, что хорош не хорош рассказик, но один из многих, из сотен).

Поймал он воровство электроэнергии со счетчика. Молодая хозяйка расстроилась, а когда Женя назвал ей сумму штрафа, откровенно испугалась.

«Сижу, — рассказывал Женя, — за столом, разложил инструменты, плоскогубцы, отвертка, рядом ручка, бланки протокола, начинаю писать. Девушка орет куда-то вглубь квартиры: „Виталя, Виталик! Иди скорей сюда, вставай скорей, тут человек, монтер пришел, берет с нас жуткий штраф".

Через пару минут в проеме двери появляется этот Виталик в одних плавках. Мужик здоровый, работает в тяже, мышцы, бицепсы, пресс.

Виталя, не здороваясь, показывает мне нож, здоровенный нож, но не кухонный, месарь какой-то, нет, не кинжал, вроде мачете, и говорит: „Слышь, мужик, — это он ко мне. — Порви свой… (тут был специальный русский народный эпитет) протокол, собирай свои монатки, вали отсюда скорей. А то я тебя на эту пику насажу".

Я ему отвечаю, — продолжает Женя, — сам голову в его сторону не поворачиваю, сижу протокол пишу: „Слышь, Виталя, ты бы хоть оделся, неудобно так при госте".

Он опять: „Щщщас, — грозит, — прошью от печенки до горла, вали пока живой".

„Хорошо, — говорю, — ты хоть и в одних плавках, но дураком-то не будь. Прикинь, ну убьешь ты меня, насмерть этим месарем запорешь. Я к тебе по работе, там знают, на каком участке я сегодня работаю, да и дворовые меня видели, подтвердят, пришел, сижу у тебя дома, пишу протокол, поймал тебя на воровстве, это любая экспертиза покажет, следы от жучка, проще простого. Выходит, ты меня убил при исполнении мной служебных обязанностей. Нож специальный, таких в магазинах нет. Убийство с отягчающими… Что тебя ждет? Только расстрел без вариантов. Штанов не успеешь надеть".

Смотрю, он вник, несколько обмяк. Девушка, жена его, в него вцепилась, держит. Но я ж только начал. Тут я впервые к нему всем телом поворачиваюсь, у меня в руке рабочая отвертка сорок сантиметров длиной (я ее видел, подтверждаю).

„Я, — говорю ему в повышенном тоне, — один раз тебя ткну этой отверткой в сердце, не промажу, ты и расстрела не дождешься. При этом смотри, я к тебе по работе, по делу пришел, поймал на воровстве, ты ко мне с самодельным ножом и угрозами. Я в порядке самообороны, никаким не оружием, а своим положенным мне рабочим инструментом… Да мне условный срок дадут, а то вообще меня оправдают".

„Ну и чего же делать?" — спрашивает сбитый с панталыку Виталик.

„Обычная моя такса — пятьдесят. Но ты сам понимаешь, ты меня на испуг хотел взять — раз, угрожал — два, с тебя сто. И знаешь, еще вот что. Пусть жена твоя приготовит легкую закуску, огурчики, колбаску, а сам надень портки, смотреть противно, тащи бутылку, выпьем с утра по сто и разойдемся друзьями".

„Так я не понял, тебе сто или выпьем по сто?"

„Одно другому не мешает. И мне сто за волнение, и мы оба по сто за дружбу."»

Но самая моя любимая история другая. Если у моих друзей крымских спросить, то они единогласно скажут, что лучшая ермаковская история — это как он с испуга милиционера убил. Пряником. Но когда я застал эту историю, она уже практически издыхала. Почти два года весь город будоражила. Ребята мне ее рассказывали и пересказывали. Одних фамилий в этой истории десятки. Следователи, адвокаты, прокуроры, продавщица пряников, вся родня убитого милиционера… Но родилась эта байка не при мне.

А вот эта, которую я рассказать хочу, не столь замечательная, была прямо при мне.

Хромать на сей раз не пришлось. Стоим мы с Ермаковым на перекрестке Карла Маркса и Пушкинской и разговариваем именно о поэзии.

Если Женя не врал, не рассказывал баек в форме монолога, а мы мирно беседовали, то разница всегда была. Я даже проверял. Мистификатор из меня никакой, но я эксперимент ставил. Я, пока говорю, даже и на лекции, часто воспаряю, ухожу в стороны, упоминаю то, что у меня ассоциируется с темой, прерываю сам себя, обобщаю, философствую. Свойственно мне.

А Женя не сразу, а вежливо, скажем на середине третьей моей фразы, перебивает таким замечанием:

— Точно как мой сосед. Ты же моего соседа Петьку Никодимова знаешь?

Или:

— Со мной точно такая же история произошла. Еду я по Чкалова…

Иными словами, жестко заземлял мои воспарения, снимал кванторы общности на единичные случаи с ним самим или его друзьями. И еще одно отличие. Я говорю тем лучше, чем на душе покойней. Мне нужен душевный комфорт, тут-то я и становлюсь златоустом. А Ермаков прямо наоборот. Когда мир, дружба, все любят каждого и он отвечает взаимностью, Женя в тень уходит, в угол забивается.

Но рог боевой протрубит, и вот он — Ермаков, трибун, армейский капеллан.

Беседуем мы о поэзии, а тут мимо его кореш деловой бежит:

— Ну как. Женя, твое ничего? Все в ажуре?

— Какой ажур? — в ответ спрашивает Ермаков, и, как мне показалось, раздраженно, мы-то с ним мирно беседовали. За несколько лет знакомства так и не привык я к его реакции, к моментальности его перехода от реальности жизни к реальности мистификации.

— Какой к черту ажур? — во второй подряд раз уже чуть ли не заорал Женя. — Может, первый раз в жизни я в полном тупике. Не представляю, что теперь делать.

Бежавший, торопившийся куда-то парень остановился. Но на лице его отнюдь не сочувствие. Недоверие! Недоверие плюс решимость не дать себя одурачить.

— Ну, Женя, соври опять. Расскажи, что случилось.

— Иди, иди, Серый, уж ты-то мне никак не можешь помочь.

К этому времени у меня накопился достаточный опыт, я уже знал, что, вступая на путь очередной мистификации, Ермаков, как опытный шахматист, ничего из вида не упускает, ничего не говорит просто так. Я, во-первых, предположил, что этот парень свою беспомощность воспринимает болезненно, во-вторых, сейчас будет ссылка на меня, зря, что ли, я тут стою.

— Пусть тебе Валера подтвердит, что мы сейчас прямо из суда и что там было.

Из суда? Ах, Господи, кто бы мог подумать, оказывается, мы прямо из суда! Только этого мне не хватало, я и вообще врать не люблю, только вот разве для искусства. Но из суда…

Парень мельком, с недоверием взглянул на меня. Я неопределенно повел плечом. С одной стороны, ничего не подтвердил, с другой — мой жест можно было истолковать в смысле: как можно сомневаться?

Именно в этом смысле он и был истолкован.

— Ну и что? В чем дело-то? Из какого суда? Из областного, что ли?

— Ну да, из областного. Это уже третий суд. Уже был районный, был городской, и вот дошло до областного.

— Уголовный, что ли? Тебя судили? Или ты свидетель?

— Да нет, гражданский. Дело о наследстве.

— Ты, что ли, наследство получил? От кого? Суд-то зачем?

— Ты в Судаке бывал? — спросил Женя.

Ага, вычислил я, этот парень хорошо Судак знает, может быть сам оттуда, сейчас клюнет.

— Ну да, я и сам оттуда, Судак-то я хорошо знаю.

Уж тут, мол, меня не собьешь, уж в Судаке-то у меня все схвачено, там мне никакой Женя Ермаков не страшен. Парень уже стоял близко к нам и чемоданчик свой, чтобы не мешал, поставил к ногам. Чемоданчик этот вовсе не чеховское ружье, больше не выстрелит, то, что его на землю поставили, означает, что парень уже клюнул.

— А я как раз Судак плохо знаю.

Врет, врет Ермаков. Держи вруна. Я точно знаю, что в Судаке Женя часто бывает, а уж то, о чем он врет, едва ли не все именно там с ним и происходит.

— Помнишь светофор у горсовета? Кажется, единственный в городе…

— Нет, там еще есть…

— Ну я ж говорю, что плохо Судак знаю. Короче. Если со стороны Феодосии этот светофор проезжаешь, вторая улица налево…

Парень наморщился, как бы про себя вспоминая, пробормотал название улицы…

— А там от угла третий дом по левой стороне. Помнишь?

Сейчас подпихнет его память подробностью.

— Желтенький такой, коричневатый, что ли, вокруг деревья, вроде абрикосы, он на этой улице один такой.

Парень напрягся и, кажется, с натугой, с насилием над светлой памятью что-то такое охристое припомнил. Ну не признаваться же, что не так уж хорошо, не до таких подробностей он знает свой родной Судак.

— Это дом моей двоюродной бабки, я был у нее всего пару раз. Марина Цветаева. Может, слышал?

Имя Марины Цветаевой только засветилось, мы доставали ее стихи, напечатанные с ошибками, переписанные от руки, и с этого времени и надолго она стала моим самым любимым поэтом. Это имя было произнесено специально для меня, чтобы я не потерялся.

А парню оно ровно ничего не говорило.

— Поэтесса. Она умерла и оставила завещание. Тому — дом, этому — сад, третьему — сберкнижка, еще кому-то — мебель, кому — книги, у нее богатая библиотека, жаль, что не мне. Каждой овце…

— Ну… — уже с некоим нетерпением спросил парень.

— Ну да, досталось и мне. У этой бабки была старая машина. «Победа». На ходу, но старая уже, чуть не ржавая, но в полном порядке, она редко ездила.

— И она тебе… — стал догадываться парень.

— Эх, если бы! Эта старая дура, — я несильно пнул Ермакова, хоть и вранье, но даже мысленно не тронь Цветаеву; он обернулся, ласково улыбнулся и подмигнул мне, — написала в своем завещании, что четыре пятых этой машины она завещает мне, а оставшуюся часть какому-то еще хмырю из Елабуги.

Мужик аж подпрыгнул.

— Ну дура, правда дура, это ж документ.

— Ну вот, — продолжал Женя уже несколько размякшим голосом.

Парень был полностью на крючке, и можно было завершить историю как угодно, хоть на одной ножке запрыгать с криками: обманули дурака!

— Уже три суда прошло. А этот мужик, бабкин родственник с противоположной стороны, я знать о нем не знал, тоже какой-то весь в нее придурок попался, требует выполнить завещание дословно. Я ему предлагал оценить машину и выплатить ему пятую часть — не хочет, я ему предлагаю ездить на ней одну пятую часть времени, даже не один день в неделю, а два…

— Женя, ты что, обалдел? Не делай этого ни за что. Он же отгонит машину, ты его хрен потом найдешь, — не на шутку разволновался парень.

— Да он сам не соглашается. Вот только отдай ему пятую часть, как написано. Я его прямо при судье спрашиваю: тебя пятую часть туши машины от хвоста резать? Или мотор вынуть?

— Ну и что? Что суд-то решил?

— Все три суда за меня, предлагают ему принять какой-нибудь из предложенных мной вариантов.

— Женя, ты же меня знаешь (по результату вранья судя — досконально), у меня же вся семья — юристы. (Женя знал, да и я по ходу догадался.) Вот тебе телефоны, мой батянь, а лучше дяде звони, Виктор Степаныч, тебе помогут, отцепишься ты от этого хмыря. Обещаю. Зуб даю. Я сам сейчас дяде позвоню. (Одухотворенный, озабоченный, быстро уходит. Мы с Ермаковым смотрим друг на друга, хохочем. Занавес.)

Что еще добавить? Надеюсь, Женя сейчас беседует с Господом, и тот с умилением и удовольствием слушает его враки.

Были в те времена документальные фильмы «По черной тропе», «Снова по черной тропе». Про шпионов. Гораздо больше идеологии и пропаганды, обличения мира капитализма, чем реальных фактов и имен. Второй — про Пеньковского полковника ГРУ, не расстрелянного, как было объявлено, а заживо сожженного в крематории в назидание новичкам, если верить Суворову. Жутко, но — возможно.

А первый фильм про матерого шпионище, прибалтийского резидента Бромберга. В лагере мне этого Бромберга живым показывали, а близко к нему я не подходил и сам. Уговорили его, спортивного с виду человека, уже не молодого, ему под сорок было, показать зэкам степень владения боевыми приемами. Взяли амбала, самого здоровенного в лагере, дали ему в руки щепку, которая изображала нож, и этого битюка Бромберг действительно пару раз скрутил. Сверху и снизу.

Вот этот здоровяк, имени не помню, да еще Костя, в одной бригаде с которым я работал к моменту первого ареста, были самыми крупными людьми, которых я в жизни видел. А на третьем, а может, на втором месте по силе и огромности стал Олег Битюков, с которым я долго дружил. Перед смертью он перенес и инфаркт, и инсульт, умер полным инвалидом.

Рита, его жена, поставила ему памятник. Гладкий, темный, но не черный камень, с фигурной выемкой для горящей свечи и большими буквами: «ОЛЕГ».

В молодости, в юности еще, до нашего с ним знакомства, был Олег чемпионом области по боксу, я его даже на ринге видел. У нас в Крыму бокс был едва ли не самым популярным видом спорта. Могу объяснить почему, но…[10]

Не помню, как мы с Битюковым впервые оказались в одной компании. Но общих знакомых набралось десятки.

Он был не просто высокий, а поскольку бокс уже оставил и набрал ширину, стал вообще очень большим, огромным. Как-то, когда у нас с Люсей уже было два наших пацана, Битюша с Ритой пригласили нас всех к себе в гости на чай. Мы наших красавчиков, одному шесть, другому три, принарядили во все беленькое и повели. Специально по Пушкинской, где был наш главный театр, фотографии показать. Битюков в этом театре артистом работал. Симферопольский театр едва ли не первым в стране поставил «Мастера и Маргариту» по Булгакову, и там дали роль Битюше. Легко догадаться, Олег стал Марком Крысобоем.

Подвели мы ребят к театральному стенду, отыскиваем фотографии спектакля, и я объясняю:

— Как увидите на фотографии, что один человек на голову выше всех остальных, — это и есть Битюков, к которому мы в гости идем.

И они быстро поняли, начали то туда, то сюда пальчиками тыкать. И тут сзади над нами голос:

— И еще вот на той.

Мы обернулись, и мне показалось, что ребята несколько струхнули. Я небольшого роста, но для сыновей тогда был вполне еще большим. Когда мы вместе гуляли, они во множестве видели людей побольше меня, но снизу разница была едва заметной, они ее и не замечали. Я оставался для них самым большим и сильным.

А тут я оказался на фоне Битюкова. И сильно проиграл.

Олег выиграл, а мальчики мои чуть-чуть забоялись.

Есть такой фильм: «Криминальный Петербург». Политкорректи-ровщики против:

— Что же, про наш прекрасный Петербург и сказать больше нечего, кроме того, что он криминальный?

Но ведь и «театральный Петербург» вовсе не означает, что этот город — сплошной театр. Приходится говорить о драках, о мордобое, потому что это была реальная составляющая нашей жизни. Особенно в Крыму. Уверен, что в Италии дерутся гораздо чаще, чем в Швеции. Народ горячее. У нас в Крыму драка была некоим особым, но обязательным видом общения. Как же не говорить об этом? Упустишь это — соврешь.

Я назвал Пашу Малинина кандидатом в мастера по уличным дракам. И Женю Ермакова я бы определил как другого кандидата в мастера. Вопрос в том, «что будет, если слон на кита налезет», они в шутку и сами друг другу задавали. В жизни этого случиться не могло. Теоретически — затрудняюсь. Паша постарался бы попасть ногой, ему это часто удавалось, Женя прыгнул бы ему на грудь… Не знаю. И знать не хочу.

Но если они кандидаты, то кто же мастер? Мастер уличных драк.

Одного я знал хорошо — Гена Беляков (по кличке Гено), из одного класса с Юрой Федоровым и Владиком. Этот Гено вместе с реальным мастером спорта по метанию молота Сашей Бакарджиевым (Бакака) составляли пару чудовищной убойной силы. День без драк для них был вычеркнут из жизни, а дрались они жестоко. Как говорил Гено:

— Мы с Бакакой сработались парой. Я сбиваю с ног, а он топчет ногами.

Они подкатывались и к Олегу, чтобы он стал у них третьим, коренным.

Битюша сказал:

— Иди своей дорогой, Гено. Еще раз с этим подкатишься, башку от тела отобью.

Эти подонки Беляков с Бакарджиевым записались в дружину, чтобы безнаказанно избивать людей. И своего добились. Забили парня студента-медика до смерти. Бакаке дали восемь лет, Гене Белякову — шесть.

Для меня это существенно: работа, служба или душевный выбор.

В газетах моего отца называли садистом по призванию, читатели этого именно и ждали, им это все объясняет. Какой же нормальный человек такое будет делать? Для меня, для сына, это не звучит убедительно.

Когда моего молоденького отца по комсомольскому призыву брали на службу в молоденькое, но уже с рождения кровавенькое Чека, он, наверное, мечтал, что с горячим-то сердцем, с чистыми-то руками в передовом отряде будет строить светлое будущее всего человечества. Он слишком поздно понял (или вообще не понял), что служил дьяволу, которому нужны были вовсе не чистые, а кровавые по локоть руки и остылое сердце. Эх, пошел бы мой отец в портные, и руки бы остались чистыми, и душу бы сохранил, и моя личная жизнь совсем бы по другим рельсам пошла. Как сын, я уверен, что отец в палачи, в каты пошел именно как комсомолец, и в этом грех его, а не потому, что природный садист.

А вот Беляков с Бакакой искали место, где бы было дозволено людей плющить бесплатно. А если бы им еще и платили? Почему их не взяли? Может, уже время прошло.

Кроме этих двух к мастерам кулачных уличных боев отнесу и Олега Битюкова. Хотя ни разу не видел, как он дрался. Вернее… Как сказать… Или не говорить лучше?

Однажды стояли мы втроем, Малинин, Олег и я. И Паша безобразно задирал Олега. По интеллектуальной части. Я ему уже пару раз сказал, чтобы он прекратил, но с ним редко, но бывало, отказали тормоза. Одна гадость за другой. Он, конечно, и остроумней Битюши был, и много начитанней, просто быстрей соображал. Олег вяло огрызался, а когда Малинин достал его, он с обычной для себя беззлобной, даже ласковой улыбкой сунул ему кулак под дых… Паша согнулся, сел на асфальт, лег, полежал пару минут, встал и пошел по улице метров двадцать, кряхтя, глубоко дыша и потягиваясь. Потом вернулся. Все это время, не меняя выражения лица, Олег на него ни разу не посмотрел. И беседа возобновилась.

Олег был беззлобен и миролюбив. Разве что если обстоятельства. Драк с ним я не припомню, зато были случаи, когда народ от него шарахался. Разразилась на той же Пушкинской словесная перепалка между нами — нас было мало, и не помню, кто именно, — и небольшой группой незнакомых ровесников. На словах мы их легко победили, они сочли себя обиженными и достаточно сильными, чтобы наказать, поперли, были уже в паре метров, и тут по законам Голливуда к нам сзади подошел Битюша:

— Привет, ребята, как дела?

Супостаты беззвучно исчезли.

Как-то пили на подвернувшейся квартире. Потолки там были такие низкие, что два наших самых длинных, Малинин и Битюков, стали соревноваться-прыгать, кто первый головой потолка коснется. Битюков заметно выше, зато Паша рекордсмен области именно в прыжках в высоту, он первым и достал. Пировали мы еще часов пять, а Малинин больше со стула не вставал, за голову держался.

Не такие уж мы были идиоты, просто молодая энергия кипела. Сумасбродство. Кипение молодых страстей.

У каждого своя юность. Мне кажется, в рамках всесоюзного низ-ззя мы ухитрялись вместить довольно много. Нам бы на Зимний, а еще лучше прямо на Кремль.

Другое отличие этой квартиры — веранда. Тоже исключительно низкая и полностью от стены до стены заставленная пустыми бутылками. Оставлена только тропинка для прохода в дом трезвому человеку.

Вина, конечно, не хватило, и тут кто-то заметил, что среди нас, оставшихся, нет хозяина квартиры и никто не знает, кто хозяин квартиры, как его зовут и как он выглядит. Из этого сделали совершенно резонный вывод, что, значит, нам можно экспроприировать квадратный метр пустых бутылок, чтобы сдать их и купить несколько не пустых.

Нашли мешок. Расширили тропинку, теперь по ней мог пройти и слегка пьяный. Наполнили мешок. И послали нас с Битюшей. Уже было довольно поздно, скоро магазины закрываются. Мне и сейчас понятно, почему послали именно нас. Но объяснить в коротких словах я не смогу.

А на Пушкинской, до которой мы с Олегом дошли минут за двадцать, была щель между домами. Вроде той, на улице Карла Маркса, где в те же времена была мастерская Федорова. В этой дыре на Пушкинской девушка продавала курево. Битюков стал с девушкой любезничать, а для этого просунулся всей верхней частью в ее нору и полностью щель заткнул. А сзади стала набираться толпа курильщиков.

Время к закрытию. Нам надо успеть сдать и купить. Олег не чует, развлекается. А курильщики, малые наркоманы, стали грубить ему в спину, делать неадекватные предложения и угрожать. Особенно один, значительных размеров, уверенный в себе мужчина в шляпе. Он вышел из очереди, подошел к битюковской заднице, которая торчала из щели, и стал в нее выкрикивать угрозы.

Помолившись, чтобы Олег услышал шум у себя за спиной, я вытащил из мешка бутылку из-под шампанского…

Но Олег и без шума за спиной услышал мою молитву и вылез. Как всегда, сияя доброй улыбкой великана или людоеда. Мужчина снизу вверх посмотрел на Битюшу, отошел и смирно встал в очередь.

Большим можно. Дискриминация.

В этот вечер, в эту ночь, в смысле — уже под утро я сломал деревце в надежде, что оно удержит меня от падения носом в землю, и только с третьего раза попал в ворота дома, в котором мы с мамой жили, все меня уносило и шмякало то о левую стойку ворот, то о правую, а я из последних туманных сил ума удивлялся тому, что днем грузовики свободно въезжают.

А Битюша с Юрой Федоровым и еще двумя ассистентами добыли флаг и до утра ходили строем по городу, выкрикивая лозунг:

— Береги честь смолоду.

Ничего антисоветского. В шесть утра к ним подошел милиционер. И Федоров, он уже почти пришел в норму, сказал ему: «Мы — молодые крымские поэты», показал на Олега Битюкова:

— Это большой талант — поэт Боря Пастернак, его приняли вчера в Союз писателей, и мы все празднуем.

Милиционер уважительно козырнул: понятно, поэты гуляют.

Написал Олег рассказ, кажется единственный за всю жизнь, и его напечатали тут же. А я написал уже несколько рассказов, читал их тет-а-тет редакторам, они хвалили за искренность тона, за точность деталей, но «напечатать совершенно невозможно».

Дискриминация по росту.

И в актерском ремесле у Битюкова не было никаких проблем. Ни образования, ни таланта у него не было, слова своих ролей он выкрикивал с несвойственной ему угрозой и патетикой, даже не пытаясь изобразить реальность. Станиславский орал бы свое любимое «не верю», как только Битюша появлялся бы на сцене. Поэтому его иногда из театров увольняли. Он уезжал в Москву, где на бирже для актеров-неудачников его покупали в первый же день. Да что там в первый же день. Первый же покупатель, приходивший на биржу, тут же покупал именно Олега вне зависимости от своих предварительных планов тут.

А те, за кем он приехал, исключительно талантливые виртуозы, оставались нераскупленными, потому что ростом едва доставали Битю-ше до плеча. Дискриминация по росту.

Как-то Битюков поспорил на бутылку коньяка, что съест шесть порций чебуреков.

В Москве, да, кажется, и по всей стране, порция состояла из двух чебуреков, мягких, но согнуть их вдвое нельзя, порвутся. А в Крыму порцию составляли шесть чебуреков, настолько мягких и тонких, что их можно было в трубочку завернуть. И стоило это, смешно вспомнить, от 32 копеек за порцию в дешевых местах до 42 копеек в ресторанах.

Собрались мы у Битюковых. У Олега и Риты, у единственных в нашей большой компании, была своя квартира. Сначала татарская, а потом через много лет им дали двухкомнатную с туалетом внутри. Недалеко от театра. У них собирались часто.

Однажды в этой, первой еще квартире устроили интеллектуальный бой быков. Меня не предупредили, но устроители приготовили именно мне роль то ли тореро, то ли быка. Мне в супротивники был избран-назначен Вови Иванов.

Не знаю, почему такое имя — Вови, я думаю, это как-то связано с его национальной внешностью лица, трудно сочетаемой с фамилией.

Он был легендарным. За многие годы вперед и назад он был единственным из этой компании и ее окрестностей, кто поступил и достаточно успешно учился во ВГИКе — главном киношном институте страны. На каком-то теоретическом отделении, то ли на критика, то ли на сценариста.

Многие пробовали поступить в литинститут. Вроде никто так и не поступил, но рассказов об этом институте было много. А вот во ВГИКе — только Вови Иванов.

Затрудняюсь в сравнении, как он себя с нами держал…

Снисходительность у него из носа капала. Говорил он с нами, как с несмышлеными провинциалами. Он нам излагал. Вменял. Учил. Просвещал. Озарял. Он сыпал именами отечественных корифеев режиссеров и актеров, рассказывал, как именно он дал каждому из них по бесценному совету, которые и приводили тех к успеху, к славе.

Каково это было слушать?

А как он говорил?

Цедил если не сами слова, то мысли, как бы он боится, что мудрость, что глубина этих мыслей разорвет нам мозги.

Ну в общем, не уверен, что удалось передать.

А у меня комплекс. Много их. Я болезненно обидчив и полагал, что именно я и есть тот самый умный человек на земле. Если по-другому сказать, я исключительно агрессивен, даже драчлив, но, поскольку не уродился большим и сильным, драться предпочитаю словами. И в этом преуспел.

Устроители, оказывается, на это прямо рассчитывали, они так и думали, что не выдержу морального угнетения и брошусь в словесную потасовку. Я уже в лагере сидел, и мне уже сам Родя Гудзенко мозги парил, что же здесь, на свободе, я какого-то Вови слушать буду.

Я расстегнул намордник и без предупреждения, в самых грубых словах вцепился этому Вови в глотку (или тут надо Вове?). Нашел ошибки в его цитатах, у меня в башке и своих несколько нашлось. Поймал на неверной, прямо глупой трактовке, на том, что слова одного классика приписал другому. Он полагал, что мы же все равно их не знаем. На лжи поймал, режиссер, о котором он говорил, прославился другим фильмом, до рождения этого трепаного Вови. Его пустолай-ную критику кино французов я обозвал чепухой и объяснил почему.

На наглом, беспардонном, хамском тоне его речи я сплясал тарантеллу.

Ребята, устроители и зрители, а народу набилось человек до двадцати, не каждый день увидишь — коррида, не вмешивались, сидели в чопорных позах под девизом: «Знай наших. Знай и уважай наших!»

А что Вови? Он просто растерялся. Никакого отпора, кроме благоговейного внимания, он не ожидал, к словесным боям приучен не был, соображал постепенно, по складам, и потому на каждое его возражение, а по тону-то скорей оправдание, я ему справа, слева, справа, слева и завершающий прямым обидным в морду. Через полчаса такого словесного мордобоя он вежливо раскланялся, долго жал мне правую руку, благодарил за урок.

А уж как ее жали все остальные, когда он ушел. Чуть не обнимали, хотя у нас это не было принято. В этот вечер я был полным героем. Матадором.

Быком, растоптавшим матадора.

Так вот, вернемся к нашим чебурекам. Тридцать третий чебурек волевой Олег пытался себе в глотку пальцами протолкнуть, на следующем сдался, проиграл. Его жена Рита, стюардесса на маршруте Москва — Симферополь, из Москвы привезла бутылку коньяка, и мы исключительно весело отметили это поражение.

Были всякие интеллектуальные игры, викторины, шарады, буриме. Я вышел во дворовый туалет на два очка, только нажал, а из соседней кабинки голос Молли, самой красивой и завидной девушки города:

— Родос, я слышу, что делаешь.

— Еще и посмотреть хочешь?

Мы часто гуляли с Битюковым вдвоем по городу, Пат и Паташон. Тарапунька и Штепсель. Я у Люси спрашивал:

— Мы, наверное, вместе смешно выглядим. В смысле — я.

Она говорит:

— Смешно, но еще гораздо смешнее, когда ты вдвоем с Юрой Га-валовым.

Был такой в нашей компании недолгое время международный мастер по штанге. Квадратный. Он очень заботился о своем внешнем виде, шил на заказ, брюки вдвое шире моих, а от ноги не отщипнуть, он сесть боялся — лопнут. Был он буквально моего небольшого роста, только вдвое шире. Я же говорю — квадратный.

Тут настало время поговорить о девушках. Во всех наших сцепленных между собой и расходящихся широкими кругами по всему городу компаниях было, грубо, исключительно грубо говоря, три категории девушек. Девчушки, о которых я уже рассказывал, вроде моей Люси и ее подружек, к которым мы относились вполне серьезно, воспитывали их, просвещали и постепенно женились на них.

Были наши подруги, веселые и красивые, с высшим образованием, девушки такие же и постарше меня, самые завидные девушки города, о них я еще расскажу, и были, как сказать… Просто. Девушки. На всех и на каждый день.

Я помню их самих, помню их имена, вспоминаю с теплотой, но писать о них не буду.

Разве что маленькая деталь. О ней, видимо, уже тоже сказано-пересказано, лучше я едва ли сумею. Наши девушки, не хуже теперешних, были и симпатичными, и веселыми, и податливыми. Они и знали все, и умели все. Уровень открытости был другой. Между тем моим временем и нынешним — не только сорок лет, несколько поколений, но двенадцать печатей открытости. Там, где я был в авторитете, были опытные и удачливые любовники и все любили поговорить обо всем этом мягком, женском. С демонстрациями и жестами. Но стоило назвать имя, как я первый, а за мной и все остальные делали замечание:

— Ты говори, говори. Где, как, сколько, куда! Только без имен! На теоретическом уровне.

Даже если две пары располагались на всю ночь в двух комнатах двухкомнатной квартиры и то сходились за общим столом и выпивкой, а то снова расходились по кроватям, за столом, когда все вместе, практически ни гу-гу. Отдаю себе отчет, что нарушаю, но для представления тогдашней атмосферы приведу развязнейшие слова одной из девушек:

— Ну и жизнь, не успеваю трусы надевать.

И это был предел. За пределом! Только потому, что обстановка располагала. Даже между собой девушки делились, конечно, опытом, но не так, как теперь, с ухарством и цифрами. Хотя одна такая. Мира, была и тогда. Про нее много историй, но все запредельные.

Для таких девушек, как наши, в русском языке множество слов, но все несколько неодобрительные по этическому принципу. Надо менять лексикон. Эти девушки и жены, и хозяйки, и в правительстве, и в науке. Но сначала, смолоду нужно греха отведать, узнать, почем оно лихо лихое, молодецкое.

Так вот, были еще в компании девушки, друзья наши, красавицы. Я уже упомянул двоих. Рита, жена Олега Битюкова, — миниатюрная еврейская женщина, стюардесса. Олег говорил, представляя ее:

— Моя половина.

Но на вид — не более чем треть, меньше моей Люси. Олег говорил, как всегда, добро, почти умильно улыбаясь:

— Я люблю таких девушек, которых могу обнять два раза.

На улице, в компаниях я Риту видел не так уж часто. Обычно Олег гулял без нее. Но принимая у себя дома, она вела себя как хозяйка салона. Говорила с особым, не одесским, а запорожским акцентом, она родом оттуда и не слишком любила светиться за пределами железнодорожного отрезка Симферополь — Запорожье. Закончила она наш пединститут, по отделению английского языка, оттуда попала в стюардессы.

Дома у себя, в роли хозяйки, Рита говорила не больше всех, но много и все о поэтах и о поэзии. От нее я когда-то впервые услышал о Рубцове в самых романтических тонах, как о втором Есенине. Позже в какой-то случайной полуэнциклопедии я читал профессиональный панегирик Рубцову. В полном противопоставлении его светлого образа и его талантливой поэзии Евгению Евтушенко. Читал, читал этого Рубцова, но так и не проникся. Полагаю, у Евтушенко больше шансов.

Как-то мне надо было в Москву. Понадобилось в Москву, а денег у меня не было никогда. Как я буду обратно добираться, меня совершенно не интересовало. Я знал, что как-нибудь доберусь. Небось не впервой. Я и говорю Ритке:

— Отвези меня в Москву зайцем.

— Это преступление, меня за это уволят, но, если ты серьезно, приходи тогда-то и туда-то.

Я, конечно, пришел, она привела меня в самолет, посадила в туалет и заперла там.

— Сиди тихо.

Я сидел тихо. Мало ли я в стаканах сидел? Научился. Слышу, много ног топочут, дверь мою открывают — и там менты. Кто стукнул, до сих пор не знаю.

Привели меня в милицейскую комнату в аэропорту и стали вдвоем, капитан и лейтенант, на меня орать и пугать. По жизни я трусливый человек, осторожный очень. Куда бы ни пошел, в карманах полно соломы, на всякий случай, расстилать. Они орут в два захода, как при бомбардировке Дрездена.

Говорили мне блатные: политические на воле долго не живут.

Так ли или иначе, все равно бы я сел, жалко, что по уголовке, но и не страшно ничуть, отбоялся я уже.

Это было за несколько десятков лет до авиационного терроризма, меня ни в чем таком и не подозревали. И прецедента у них такого не было. Я первый.

Орут, статьями грозятся. На каком-то повороте милицейского крика я им сказал:

— Товарищи милиционеры, не стращайте меня. Я только выгляжу малолеткой сопливым, но мне уже двадцать два, и я уже сидел по политической статье. Позвоните в КГБ, спросите. Есть статья — сажайте, только не орите больше.

Загадочная страна. Менты замолчали, переглянулись, потом старший поманил младшего в коридор, за дверь. Через две минуты вернулся один капитан, позвонить бы не успел, и уже без всякого крика говорит мне:

— Если бы тебя уже после полета сняли, в Москве, платил бы ты втридорога за билет. А поскольку ты и не улетел никуда, то иди-ка ты домой и больше так не делай.

Удивительная страна.

Риту же на месяц отстранили от полетов, и она что-то в аэропорту делала по хозяйству и месяца три на меня дулась.

Во-вторых — Моля. Молли Абрамовна Стрижевская.

В повседневной жизни именно она-то и была во-первых. Уж не знаю, на еврейку абсолютно не похожа. Тогда еще конкурсов красоты не было, самих критериев еще не было, но по классу, по роли она была, безусловно, первой леди нашего города. Копна светло-желтых, почти белых волос, лицо несколько широковато для суперстар, но на нем огромные серые глаза, еще куда огромней яркий вечно хохочущий рот, а рядом с толстенными, как это пишут, чувственными губами родинка побольше пятака, с юбилейный рубль. Родинка для полного совершенства тоже великовата, но вместе — полотно Матисса, цены нет.

Моля закончила тот же пед, они с Ритой с тех пор и дружили, и она осталась в родном институте преподавать. Мужа, официального штампа в паспорте, у нее не было, лет через десять появился, но она жила с Малининым. И это была наша звездная пара. Самый красивый и завидный мужик с самой красивой женщиной… Выглядела Молли в своих ярких, кричащих юбках, на высоких каблуках, вечно хохочущая, как бы это поуважительней выразиться, — еще той оторвой, но ни в коем случае не дешевкой. Дорогой оторвой. Роскошной.

Была она девушкой открытой, веселой и, в отличие от своей подружки Риты, часто была в компании. Теперь я мог бы сказать, что она вела себя не так, как полагалось вести себя совочку-девочке, а как ведут себя американки. Впрочем, она была начитанна и американскую литературу читала в подлиннике. Говорила она громко, уверенно и почти каждую фразу оттеняла своим звонким смехом.

В смысле хохотом.

Без стеснения, с удовольствием встревала в обсуждение стихов, а если с ней начинали спорить, она с тем же хохотом отступала:

— Что ты мне хочешь доказать? Я дура! Что, не видишь, что я дура? Ничего не понимаю, сказала и все. Что мне, сказать нельзя, в самой демократичной стране в мире?

— Родос, Малинин говорит, что у меня жопа такая твердая, что ей можно гвозди выдергивать. Проверь, это правда? Тебе я поверю.

С наслаждением!

Когда она уходила домой, становилось темно и скучно. Рассказывала:

— Задала этим придуркам (студентам) пересказ на английском «Муму» Тургенева. Нужно же приобщать. Тянет руку прыщавая сучка, отвечать хочет. Иди. Выходит.

Становится в позу памятника Маяковскому и начинает:

— Жил-был глухонемой крестьянин, которого звали Муму.

Я чуть не лопнула от смеха сразу, но говорю ей мирно на полном серьезе:

— Нет, милая барышня, этого крепостного звали Герасим.

Эта шваль кривоногая на меня тут же окрысилась и в грубом тоне мне:

— Нет, Молли Абрамовна, крестьянина звали именно Муму. Потому что он был глухонемой, я знаю, я читала.

Ну, говорю, ладно, продолжайте, а сама уже хохочу. Эта стерва спирохетовая продолжает:

— И у этого глухонемого крестьянина, которого звали Муму, была любимая собачка…

Ну, тут меня чуть не разорвало от хохота, я как заору:

— Но хоть ее-то звали Герасим? Кто-то же из них был Герасим… Я чуть не обосцалась уже, если кто не понял, чуть себе трусы не обмочила. А эта гнида безмозглая пошла к декану и наябедничала. Вызывает декан. Жуткий втык. Сказал, что в следующий раз уволит, что уже многие жалуются, на вид, на юбку, на то, что перебиваю, и самый главный грех — хохочу, ну вы понимаете, как эта, как развратная женщина. Ну скажите, похожа я на развратную женщину?

Тут уж вся компания хохочет:

— Ни на кого больше.

Я написал стишок, и там был вычурный образок: «И волны — сизые вакханки».

Моля не менее двух лет меня этими сизыми вакханками дразнила:

— Родос, ты хоть раз видел, как девки голые выглядят? Тебе обязательно посмотреть надо. Сизыми они только в гробу становятся, если утонули.

Они втроем дружили. Трое с английского отделения, из одной группы. И третья между ними была как бы самой главной, самой авторитетной. Ее даже звали Нора. Это тебе не Молли, тем более не Рита.

Сейчас бы про такую сказали: гламурная дама.

Что-то писала, сочиняла, никому не показывала.

Вот уж она-то по компаниям вообще никогда не ходила. Иногда, изредка, раз в год или два принимала у себя избранных в большой, старинного стиля квартире. Я был удостоен всего два раза. Больше не приглашали, да я бы больше и не пошел. Она преподавала английский в мединституте, и мои друзья студенты-медики были поражены тому, что она кого-то, в частности меня, к себе подпускает, что я с ней вообще знаком и был у нее дома.

Я знаю про Нору несколько историй, но все чужие, в пересказе. Расскажу только одну. Нина Никитична, моя теща, съездила в Симферополь. Там у нее много друзей, там у нее вся жизнь. К деду Семену Григорьевичу на кладбище.

По нашей просьбе она зашла к Битюковым. Они знакомы. Когда-то Олег играл в народном театре вместе с нашим дедом. Олег к этому времени уже умер, бабушку встречала одна Рита. В том смысле, что у Риты в гостях была как раз эта самая Нора, о которой наша бабушка даже никогда не слышала. За это время Нора превратилась в седую старушку. Изящную, со вкусом одетую, почти слепую, но все еще гламурную старушку.

Пока Нина Никитична разговаривала с Ритой и передавала туда-сюда приветы. Нора сначала слушала, потом подошла к окну, открыла его, вывесилась на улицу и заорала:

— Ура Родосу. Да здравствует Родос!

Бабушке нашей это показалось нескромным, и она постаралась скорее распрощаться. Да и мне кажется, что в этих криках больше плохого, злого, презрительного, чем иного.

И была еще Лида. Девушка Лида. Вкусы были тогда не столь американизированы и не подстроены под диеты, поэтому красавица девушка Лида теперешней молодежи показалась бы несколько пышно-ватой. В нижней части, да и верхней, у нее было много симпатичного добра. Не пожалели.

У Роберта Уоррена в «Королевской рати» прочитал про девичьи походки, как они при ходьбе до звона накачивают свои юбочки, и прямо удивился, откуда он-то про нашу Лиду знает.

Был такой случай. Собралась большая толпа, человек двадцать — двадцать пять, и Владик предложил прямо на ходу, пока мы в городской парк шли, сыграть в оперу.

Объявил тему: борьба за урожай в колхозе, и мы тут же начали. Сам Владик, поскольку заика, не пел вообще, он только делал ремарки:

— Кабинет председателя колхоза Кондратия Матвеевича Ничепорука-рука-рука. Кондратий Матвеевич-вич-вич в глубоком раздумье.

Вступает Малинин. Достаточно хорошим голосом без достаточно хорошего слуха он поет-орет:

— Ни сна, ни отдыха измученной душе. Коровы дохнут, и овсы не уродились…

Владик:

— В кабинет без стука врывается агроном Нехрюткин.

Толкает меня локтем:

— Друг милый мой, Кондрат, — вступаю я. Слуха нет, зато громко. — Я жизни уж не рад. Навоза нет, не выслал Ленинград. Ни репа не растет, ни виноград…

Ну и так далее. Рядом с Владиком Женя Ермаков:

— Ну дай мне, дай мне.

— Входит скотник Ермаков…

— Куда навоз, какой навоз, — совершенно диким, истошным голосом, нарушая все, что можно нарушить в музыке, орет Женя.

— Скотник выходит, — тоже орет Владик и выталкивает Женю из круга.

А вокруг нас набирается толпа. Ну, часто ли вы видели, чтобы неплохо одетые люди, по виду даже и не пьяные, в центре города, на ходу, как бы на прогулке, не просто орали, горланили, а пели самодельную оперу на разные голоса и без определенной мелодии?

Когда мы пришли в горсад, вокруг нас было уже больше ста человек народу. Некоторые учтиво спрашивали:

— Можно мне поприсутствовать?

— Давай, присутствуй, сам вступай, пой!

Потом мы пели другие песни. Окуджаву. «Она по проволоке ходила». Тут девушка Лида, наша красавица, забралась на перила павильона и стала раздеваться. Зимы в Крыму не слишком холодные, только мокрые, сырые, да и Лида не вся разделась, до нижнего только белья, но сто человек с вожделением тянули к ней руки, чтобы поддержать, пока она идет, как по канату, по заледенелой дощечке.

Аплодисменты, аплодисменты.

Народный восторг.

А потом мы еще пели. Шли мимо горкома партии и вшестером залезли на дерево и там еще сидели и пели. Моля, Лида, четыре мужика. Все в пальто. Одни прохожие переходили на другую сторону, другие останавливались и подолгу с интересом смотрели на нас.

Падал жиденький крымский снежок.

На следующий день и еще много-много раз я приходил к этому месту — все деревья такие тоненькие.

Потом Лида куда-то навсегда уехала и долго еще присылала приветы. В том числе и мне. Персональный привет.

Не знаю за что, но горжусь.

Мне было чуть за двадцать, самым старым в нашей компании, Битюше и Норе, было по двадцать семь. Самыми молодыми были даже не Люсины одноклассники, а Сережа Шевченко, неведомо как прибившийся к нам мальчик, по виду — красавчик-цыганенок. Смуглый, черноволосый, с большими темными глазами. Ему было пятнадцать, или еще не исполнилось, когда он нашел меня на Пушкинской, оттащил в сторону, испуганно зашептал:

— Рок, Рок, только ты можешь мне помочь, искал тебя, так рад, что встретил.

— Что случилось, Сережа?

— Я был с женщиной, в первый раз, ну ты. Рок, понимаешь… Я заболел. Я, кажется, заболел. Спаси меня.

Действительно, заболел. Надо же, в первый раз и такой подарок. Едва ли не все мои друзья-медики озаботились. Вылечили. Но это не стало уроком. Этой гусарской болезнью Сережа болел еще много, много раз. Стал пить, курить, колоться, совсем потемнел лицом, телом и, говорили мне, душой и пропал из вида. А говорю я это только для того, чтобы напомнить, что мы были беззаботно, шаловливо молоды.

Прощают знаменитостям и героям их раннее хулиганство. Паша Малинин знал об этом и к такому всеобщему прощению жизнь готовил, бедокурил, куролесил, ерничал, куражился; накопил, что прощать, жаль, что знаменитым так и не стал. Американский актер, лауреат, мультимиллионер рассказывает, что в молодости был беден, голоден, воровал, чем вызывает только умильную улыбку. Ему можно. Сергею Довлатову теперь, задним числом, вообще все можно, как и Владимиру Высоцкому. Мы им от всей души все их прошлое заранее прощаем. Иные из знаменитостей даже кокетничают тем, что математика в школе не давалась, вообще учились плохо, дрались, курили, на второй год оставались.

Мало кто из нас, друзей моей молодости, достиг, никто не прорвался к большому успеху, к славе, вот и Вови Иванова я не нахожу по «Яндексу», но мы были молоды, энергичны, по-своему талантливы, и многие из нас, особенно те, кто беззлобно грешил, заслуживали прощения и, по моему мнению, не заслужили забвения.

Из всех, кто проходил свидетелями по моему делу, включая Пла-чендовского, кента-подельника, в этой книге чаще всех упоминается Валька Довгарь. Наверное, мы были близки. По жизни мне так не казалось — никогда близко не дружили, ни я ему, ни он мне не был лучшим другом, но сталкивались, пересекались часто. В Симферополе он вообще входил в другую дружественную компанию.

Окраинными зубчиками наши компании цепляли друг друга. Валька все наши знали, он считался моим другом, и он всех, но из его компании в этой книге только Нурик был один раз упомянут. А ведь там у них был чемпион страны по боксу среди юношей Толя Никитин, с которым у меня были определенно хорошие отношения, Мельников Игорь, чемпион по числу мелких ежедневных неудач, болячек и числу венерических заболеваний, грек Попозуло, бренчавший на гитаре приторможенной рукой, да много еще кого. Обо всех не напишешь.

Валек жил в одном дворе с Юрой Гориным, и жилье его достойно описания.

Две центральные и параллельные улицы, борющиеся за звание проспектов: улица Карла Маркса и Горького. Улица Горького, когда мы с мамой на нее переселились, была еще Советской, а до того и до революции — Дворянской. Одна из самых красивых улиц этого, в общем скучноватого, городка. Деревья, каштаны в четыре ряда летом создают живой шатер, нежно шумящий в дождь. Улица пешеходная, не проезжая.

А Карла Маркса, наоборот, очень даже проезжая, с троллейбусными рельсами над головой, застроена двух — четырехэтажными домами городской псевдоархитектуры времен начального этапа эпохи зрелого застоя. А за внешними стенами каменных построек татарского типа дворы, застроенные одноэтажными домиками и сараями. Все в кустах, цветах и фруктовых деревьях. Голая, немощеная земля, трава, иногда неудобный для ходьбы, а особенно для велосипедов, выпирающий булыжник. В отдельных местах заплатки асфальта. В середине дворов островки дополнительных строений, где спиной к спине налеплены три-четыре жилища-пещеры. Мазанки. Пристройки, веранды. Заборчики с полисадничками. Крохотные оконца. Занавески. Туалеты на два общих очка в вонючем углу двора.

Один из таких дворов был на самом деле проходным, между обеими улицами-проспектами. Пацаны, которые там жили, об этом знали, в это играли, пользовались этим, когда удирали, а новый человек едва ли быстро бы нашел. Лабиринт. Трехэтажный дом членов обкома и музыкантов при нем, и в нем высокий арочный проем для проезда грузовиков.

Внутри этого проема, приблизительно на середине, — дверь. Не так часто бывает, чтобы в подворотне — дверь. Не прямо на поверхности стены будто нарисованная, а в углублении, в нише. С каменными тремя ступенями, заметно протоптанными в центре. За этой дверью квартира. С дверью наружу, но без окон. Точнее, не квартира, а одна комната… Точнее, ванная комната. С туалетом. В этой квартире со всеми удобствами — ванной комнате и жил Валек. То есть не он, а его мама жила со своими двумя сыновьями: Вальком и его старшим братом.

Никаких шкафов в комнате не было, как и места для них. Поэтому кое-какие, все какие ни есть шмоточные вещи этой семьи были упакованы в два-три чемодана, которые располагались на дне ванны. А над чемоданами они соорудили дощатый топчан строго по размеру ванны. Ванна поэтому получилась многослойная, как несъедобный сэндвич. Тряпочки, чемоданный фибр, досочки топчана, а сверху еще и сама Валькова мама.

На этом топчане, еще и на тюфячке, как принцесса заморская, спала мама Валька — угрюмая женщина. Она работала кем-то на железной дороге и оттуда приволокла в дом довольно приличного вида верхнюю полку отжившего свое мягкого вагона. Братовья приторочили эту полку к стене над ванной. Днем полка была как ей по жизни положено, как и привыкла в вагоне в прислоненном состоянии, а на ночь ее опускали, и на нее залазил спать старший брат Валька по кличке Здоровячок. Такая вот неуклюжая кличка для действительно крепкого, аж сутулого от обилия мышц, корявого парня, как бы теперь сказали — качка.

В этой ванной — семиметровой квартире, в самом дальнем ее углу красовался вполне действующий унитаз. И когда кому-нибудь приспичивало воспользоваться этим бешеным комфортом, то все другие должны были, во-первых, выйти, а во-вторых, немного погулять. Так что дворовые соседи всегда знали, если двое из Довгарей гуляют, около квартиры топчутся, третий — тужится.

Унитаз прятался, но выступал из-за ванны, а у стены, противоположной ванне, был еще стол. Стол не стол — так, самоделка. Длиной два метра, а шириной в простую скамейку. Стульев не было. Сидя на ванном топчане перед столом, ребята днем делали уроки, а ночью на этом столе Валек спал.

Валек как раз был высоким (метр восемьдесят пять), стройным парнем. Летом ровный загар на атлетическом теле, зимой — гимнастика. При таком росте он не только креста на кольцах, но даже сальто путного не мог слепить. До второго разряда еле дотянул. Но смотрелся замечательно. Какие ласточки на вольных, спичаки и бланши. Прямые, длинные, как у манекенщицы, ноги, высокий лоб, интеллигентные очки.

Учился он в параллельном классе. Был лучшим другом Юры Е., тоже гимнаста, не такого красивого, но более успешного, какое-то время и моего лучшего друга и главного свидетеля по делу.

Валек хорошо, хотя и без медали, закончил школу, поступил в медицинский, лучший тогда институт нашего города. Выучился на редкого тогда сексопатолога, но поскольку самого секса, как было через пару десятков лет ответственно заявлено с экрана ТВ, в те времена еще в советской стране не было, то переквалифицировался в нарколога. Водки как раз было много. Хоть залейся. Иные и заливались.

Довгарь несколько раз женился, и каждый раз удачно. Он оставлял женам детей и заводил новых. Переехал в Москву, женившись на полячке с двумя маленькими детьми. Работал на «скорой помощи», лечил от запоев Высоцкого, показывал мне фото с очень дружественным автографом. Валек рассказывал, что Высоцкий ему даже одну песню посвятил. Но я однажды потом слушал эту песню в авторском исполнении с другим посвящением… Черт их разберет. Людей много, больше, чем песен. Вышло, что известная песня — одна на двоих. Или на троих.

Сам Валек играл на гитаре, множество песен знал и пел, без особого мастерства и слуха, зато с удовольствием. Даже сам сочинять музыку начал, в стиле брям-брям, но на чужие стихи. Не считая ванной квартиры, в подворотном прошлом имел массу преимуществ, был удачлив в любви и друзьях.

В организованной мной партии (тут точка! И торжественная тишина!) был одним из самых постоянных и, безусловно, самым молчаливым членом. Часами с общим другом Юрой мы прогуливались втроем по именитым улицам, спорили, строили планы светлого будущего для себя, а за одно и всего остального отсталого человечества, а Валек терпеливо ходил рядом и не вставлял ни одного слова. Ни одного. Даже на прямые вопросы уклонялся отвечать.

Проиллюстрирую степень его молчаливости. Как-то мы с Юрой Е. (и Вальком) шесть часов провели вместе. Пляж гнусного искусственного влагохранилища, где купались и подозрительно часто тонули мои земляки, улицы, переулки, площади и площадки, закоулки, скамеечки… Мы обсмеивали все подряд, перешучивались, бродили, меняли темы, тратили время.

Валек преданно молчал. Уже более пяти часов подряд. Ни одной ремарки.

И тут Юра сказал, что у него появился блат в Польше, и он может достать кое-что из подарочных кондиций. Что бы я посоветовал для его подружки и мамы… Я начал придумывать тогдашние дефициты и в какой-то момент сказал:

— Если ты достанешь (не помню что) для своей девушки Нонны, то она поцелует тебя в жопу.

И тут Валек впервые за весь длинный день и вечер вставил свое застоявшееся слово:

— Вот на это я хотел бы посмотреть.

Написал это, подумал-подумал и решил покаяться. Все это правда было, случилось, но в Москве, много позже и совсем с другими персонажами. Без влагохранилища и Нонны. Почему я это вставил сюда? На Валька тех времен похоже, а реального примера я не вспомнил.

На следствии Довгарь вел себя достойно. Упирался, что не знает ничего, если что и слышал — не запомнил, не понял, не вник, не заинтересовался.

Ему (и Коле Стернику) первому (или второму) еще с дороги я написал письмо.

В Москве у него были две квартиры в одном парадном, с двумя кухнями и с двумя ванными.

Он производил впечатление полностью удовлетворенного жизнью человека.

Ни на кого не полагаясь, только сам, вперед и выше.

Что-то в нем было исключительно надежное, спокойное до отрешенности.

Он как будто бы знал некую истину, чем вовсе не гордился.

Если бы кто-нибудь предложил мне расположить всех моих друзей по степени непредрасположенности к суициду, я поставил бы Валька на одно из самых-самых последних мест.

Он вскрыл себе вены, лежа в теплой ванне. По рецепту древних.

Однако эта главка была вовсе не историей о ванных в жизни дорогого моего друга Валька Довгаря, а зачином для совсем иной темы.

Как-то моя сестра Светлана достала неведомо где социологическую анкету. Тест.

Кому теперь объяснишь, что по тем временам дело не только невиданное, но едва ли не опасное. Предосудительное. В те времена не только секса не было (как тогда население пополнялось?), но и больших и маленьких преступлений не было, хотя тюрьмы и не пустовали, катастроф не было, а если и встречались, то за рубежом, а если все же и у нас, то жертв и разрушений нет. Мой аспирант Юра Ш., родом из Средней Азии, комментировал это так:

— Несколько деревень полностью уходят под землю — жертв и разрушений нет.

Не было евреев при перечислении национального состава страны, сейчас самих евреев стало куда меньше, зато говорят о них значительно больше — соскучились. Не было многих наук. Долгое время практически не было математической логики, чем бы я без нее занимался? Математическая логика — это же ветвь, современный этап формальной логики. Той, что была создана Аристотелем. Нам (им там, в Кремле) такая логика была уже не нужна. Мы (они) были вооружены мыльным пузырем диалектической логики, нашим секретным оружием, о котором во всем остальном мире никто ничего и знать не знал. И до сих пор не знает.

Не только в школе, но и в вузах не было никакого экономического ликбеза. Негде было узнать о кредитах, например, и бартере, сама эта терминология была едва ли не под запретом. Вместо всего этого, нужного, порой необходимого, до сих пор ощущаю свою девственную невинность вплоть до неграмотности в этих областях, во всех вузах для всех в обязательном порядке преподавали ахинею марксистской политэкономии.

Эта теоретическая и вообще не экономическая, а идеологическая псевдонаучная концепция не только совершенно бесполезна для реальной жизни, но никогда не была теоретически верна, давно опровергнута. Она создавала ложное представление об устройстве человеческого мира у тех, кто ею занимался. Пудра для мозгов.

Хочу быть правильно понятым. Я не такой уж враг марксистской политэкономии. Весьма хитроумно придуманная мозгоделка. Без всяких натяжек — гениальная игра гениального ума. Вопрос в степени ее практической приемлемости. Она полезна, как игра на тромбоне в розарии. Ведь предположил какой-то великий ученый муж, что игра на трубе перед цветами может дать положительный научный результат.

Я даже думаю, что марксистскую политэкономию следует преподавать в вузах.

Но не для всех, не всем, а только экономистам-теоретикам, по выбору души, а не в приказном порядке и, главное, в сравнении с полит-экономическими идеями Смита, Рикардо, Милля и современных экономистов.

Не как догму, а как тренировку экономического ума.

А так, как было, уж больно научно получалось. В магазинах — шаром покати, один только дефицит вне дефицита да мятые пачки городского маргарина, что и подтверждало выводы марксизма о преимуществах социалистического способа ведения хозяйства.

То же об истории КПСС. Так же, как историю нацистской партии, ее не просто нужно, необходимо изучать, но не всем поголовно, включая деятелей творческого труда, а только тем, кто из студентов-историков это дерьмо для себя выбрал. Как у медиков проктология. Нужно, но не всем. Для любителей в дерьме ковыряться.

Не было в те времена, в замечательных шестидесятых, кибернетики, буржуазной псевдонауки, отвлекающей пролетариат капиталиста — веских стран от классовой борьбы, закрыты, законсервированы, запрещены еще многие разделы различных наук. Генетика была просто преступна, а ее адепты как минимум были лишены свободы. Правда, раньше. К моим временам уже поднимали с земли свои головы генетики-недобитки, биологические подкулачники.

Даже в неопасной лингвистике, в отдельных ее ответвлениях засели враги самого передового государства на свете. Не зря же великий Сталин отвлекся от предначертаний человеческих судеб и написал статью о марксизме в языкознании. Статья-то, как ее злобно ни обзывали и ни критиковали в общих словах, верна, но имя автора перевернуло лодку и на долгое время утопило социолингвистику.

После такого вступления скажу, что не было в те времена и социологии. Не было и нужды в ней. Был этот самый ист… сами понимаете, сплошной мат. Исторический материализм. Эти интеллектуальные извращенцы даже сугубо религиозную резню умудрялись объяснять с позиций классовой борьбы: мол, Варфоломеевскую ночь не католики устроили протестантам, не исламисты с христиан заживо снимали кожу, не коммуняки кресты попам на спинах вырезали и не фашисты сжигали в концлагерных печах евреев, а все это примеры непримиримой борьбы тех, кто владеет средствами производства против тех, кто ими не владеет.

И весь этот идеологический, вредоносный, ядовитый туман с утра до вечера впрессовывался, вкачивался, втаптывался, вбивался, втемяшивался, вдалбливался в головы, и от него нелегко избавиться до сих пор.

Прошу прощения за перескок, но в гораздо менее вредном, зато более современном примере так вталдычивают, что нефть виновна во всем плохом, что происходило и происходит в человеческом мире. Иногда даже с умным человеком говоришь о страшном, а он:

— Это все борьба за нефть.

Это я про умных говорю.

Что же сказать про одного из самых знаменитых сатириков-юмористов, который объявил, что берется с легкостью доказать, что все хорошее на земле — от любви, а вся дрянь и грех — от нефти.

И Пунические войны, что ли, тоже?

И крестовые походы?

Еретиков жгли, те нефть прятали? Америку открыли — нефть искали? Или это от любви большой?

Та же Изабелла, что Колумба снарядила, евреев из Испании выгнала, чтобы они пошли по миру нефть искать?

Вот говорят, скоро нефть вообще кончится в мире. Что, и все плохое с нею тоже единовременно сгинет?

Не будет ни войн, ни предательств, ни убийств, ни воровства?

Нефть уйдет, наступит рай земной? Значит, не там хорошо, где нас нет, а там, где нефти нет?

Остряк до того времени просто не доживет, чтобы покраснеть. Да если бы и дожил, не покраснел бы.

К сожалению, я тоже не доживу убедиться.

Извините, отвлекся. Непреходящее бешенство.

Так вот, принесла Светлана социологический опросник вместе с ответами. Шестнадцать вопросов и, в зависимости от ответов, шестнадцать определений, кто ты есть, что собой представляешь. Четыре хороших определения: интеллигенты (прогрессивный, честный и мягкий) и прогрессивный борец. Четыре очень плохих: обыватель, мещанин, грубый тиран, подонок. И в середине восемь промежуточных категорий.

Мне анкета очень понравилась. Первая все-таки.

Я ее выучил наизусть и проследил все связи. Вопросы были разбиты на четыре группы. Четыре вопроса о степени порядочности, четыре о внутренней энергии, заряде, четыре об отношении к себе, о доброте. И последние четыре о вкусе, об образованности. Многие вопросы дублировались. Например, был вопрос: доволен ли ты собой? И другой: легко ли говоришь о себе? Если доволен и хвастаешься — скорей всего дурачок, если доволен, но не говоришь — скромный, не доволен, а говоришь — мазохист, не доволен собой и не говоришь — черт тебя поймет.

Другая пара: принципиален ли ты? И: легко ли прощаешь обиды? Принципиален и не прощаешь — ты крутой. Как бы там со всеми остальными вопросами-ответами не сложилось, но ты — крут. Если принципиален, но лично ни на кого долго не злишься — прогрессивный, но мягкий. Если ни то ни се — то ни то ни се, сопля, короче. А если принципов нет, но обид не прощаешь, становись в затылок к подонкам.

Короче, всю эту анкету я вдоль и поперек в обратном порядке раскрутил. Между прочим, из этой анкеты я узнал, что любить оперетту — дурной, мещанский вкус, и долго, лет двадцать, не разрешал себе оперетту любить, а потом, когда повзрослел и понял, что все это дохлая теория, глупый снобизм и можно быть гением и поэтом, порядочным человеком, святым или героем, любя музыкальные комедии, ненавидя их или не зная об их существовании, но уже было поздно и полюбить этот жанр я так и не успел.

Ну вот. Введение ввел, надо дело говорить. Всех своих друзей до седьмого колена я проинтервьюировал. Бумажки мне для этого не нужно было, все наизусть помнил. Подавляющее большинство моих друзей оказались сплошь интеллигентами, и чем ближе друг, тем прогрессивнее. Хотя случались и другие, не столь положительные результаты, включая одного подонка. Довольно симпатичная девушка, душевная и безотказная давалка.

Много проколов, искажающих картину, было именно с этими клятыми опереттами. Это был единственный вопрос анкеты, содержащий название хоть какого-нибудь жанра искусства, и приобщенными хотелось казаться всем. Оказалось, что почти все, включая самых умных и талантливых, музыкальные комедии любят, что отрицательно сказывалось на общей оценке. Анкетка-то из-за рубежа, американская. Для людей открытого мира. Однако я не об этом.

Изучив тест, я перестал давать стандартные оценки из списка шестнадцати, а стал давать развернутые. Всем нравилось. Первые опросы все-таки.

Валек же Довгарь сам не шел по дороге ортодоксальной медицины, его уносило в непопулярные тогда наркологию и сексологию. Он стал особым приверженцем этой анкеты. Он приносил мне записанные ответы студентов своего курса, членов своей команды, я всех безотказно и удачно характеризовал, Валек проникался ко мне все большим уважением и как-то решил усложнить задачу. Он сказал, что в их компании появился новый парень, я не знаю и не разу не видел его, и спросил, смогу ли я и в таких условиях правильно и развернуто описать его внутренний мир. И принес мне ответы этого новичка.

А я как раз совершенно окольными путями узнал, что в их компании появился новый человек, и меня уже с ним свели и об этом новичке довольно много рассказали. Вот такие дела. И я решил блеснуть. Не совсем честно. Пусть даже вовсе не честно, но и не корыстно ведь.

Я начал издалека, о внешнем виде, и видно было, что попал, о детстве, о повадках, манере говорить и аргументировать, о том, какие ставки в жизни делает и на что ставит, система ценностей, о том, каких девушек он предпочитает.

В какой-то момент Валек вскочил и заорал. Ну хорошо, не заорал — закричал:

— Постой, Валера, это невозможно. Ты говоришь о нем больше, чем я знаю. Все, ты понимаешь, все, абсолютно все сходится. Я тебе верю, но скажи честно: может, ты каким-то образом все-таки знаешь Игоря?

Игоря??? Какого к черту Игоря?

Тот человек, которого я так тщательно, детально описывал, зовется Сережей. Сережа Маликов. Начиная от внешности и подробностей детства, какой к черту Игорь, я рискнул с мелкими деталями говорить о любимых Сережей девушках.

Я не признался Вальку. Он ушел ошарашенный. Пришибленный наукой. Потом я хорошо узнал и Сережу, и Игоря. Разного роста, физических кондиций, один даже немного инвалид, одна из рук не владела всеми степенями свободы, ну, грубо говоря, совершенно разные парни. Я сильно задумался. С тех пор я напрочь не верю общим описаниям.

Все подходит всем.

Цыганки на улицах гадали по линиям руки до моего рождения. В чудовищных условиях книжного, вообще информационного, вообще любого дефицита я читал толстую дореволюционную книжку «Хиромантия» и еще сильней усомнился.

И тут настало время гороскопов.

Об их существовании я знал, но вот они появились. Я скептически прикладывал их к себе — в общих словах сходилось. Тогда я стал как для себя читать гороскопы чужих зодиаков. Тоже подходят. С натяжкой, но ведь и первые, свои, львиные, я тоже на себя натягивал, подбирал примеры из собственной биографии.

Быстро выяснилось, что моей биографии достаточно для любого знака. Более или менее. И тогда я решился на собственный эксперимент.

Собрал большую компанию человек из двадцати, разобрал по зо-диакам и стал им вслух зачитывать развернутые гороскопы. Медленно, с растяжкой. После каждой фразы давал время на комментарии. Сплошные узнавания и одобрения. Начал правильно: водолеям читал гороскоп Водолея, овнам — Овна.

Потом стал мистифицировать: тем же медленным голосом, чтобы успели понять и разобраться, стал читать тельцам — Рака, девам — Близнецов.

Совпадаемость, узнаваемость осталась на том же уровне. Были, правда, случаи, когда кто-то заявлял: ну, это уж просто чушь, но ведь это, во-первых, исключение, которое только подтверждает правило, да и раньше, до начала мистификации такое случалось.

Опыта не было, сказалось мое неумение. Зачитывал я гороскоп стрельцам и, не заметив, проскочил строку:

— Обычно козероги мужчины…

— Какие козероги, к черту козерогов, ты что читаешь? Мы — стрельцы!!!

А пока фамилию не назвал чужую, все сходилось. Больше я таких накладок не допускал. Короче, убедился: все подходит всем, и горо-скопия — в общих чертах — шарлатанство.

Обычно при чтении газет и журналов я эту глупость просто пропускаю. Обычно, но не всегда. Иной раз так, для любопытства загляну в своего Льва, но хватает меня едва ли более, чем на первую строку:

— На этой неделе ваш бизнес…

Мой бизнес?

— Друг детства, которого вы не видели более десяти лет и которого встретите…

Здесь встречу? В Америке?

Заходи, дорогой!

— На этой неделе вас ждут приключения в постели.

Приключения в постели? Энурез, что ли, повторю я за Тимуром Шаовым.

В Америке купил кому-нибудь в подарок роскошную энциклопедию гороскопов. По всем дням года. Посмотрел, кто еще родился 30 июля. Многих не знаю, книга-то американская, а хорошо, хотя и не за руку, знаю только Шварценеггера. Прочитал.

Первый абзац подходит девяносто пяти процентам населения земного шара. Всем, кто родился без тяжелых врожденных увечий. А дальше конкретика.

Непосредственно про Железного Арни. Как холит и тренирует свое тело, каких успехов достиг, в том числе и в сфере любовных утех. Обо мне ни слова. Ни буквы. Ну что у нас общего с губернатором Калифорнии? Тем более с Терминатором!

Недавно было опубликовано обширное исследование добровольцев: на десятках тысяч примеров убедились — никакой серьезной корреляции. Раньше в частных малых опытах вроде бы, якобы иногда подтверждалось. Что, конечно, ни в коем случае, не в ста процентах, но все же люди, родившиеся в таких-то месяцах, более энергичны (заметьте, не судьба, а характеристика человека! Огромная разница), а в другом — чуть более эмоциональны… Провели большой долгожданный методически корректный эксперимент — ничего. Ровно ничего. Никаких даже корреляций.

Я не обрадовался. Я знал об этом. По-моему, чтобы понять, что вся эта гороскопия — это гольная ерунда, не нужно вообще науки, экспериментов, надо просто подумать. Для себя я давно уже нашел доказательства того, что все это чепуха.

Гороскопы, хиромантия, мистика, метафизика. Есть массы людей, которых от всего этого воротит. Перейдем к простому, конкретному. К песням (анекдот: «Поговорим о прекрасном!» — «У вас глисты есть?» — «Нет!» — «Ну вот и прекрасно!»).

Новых песен я не знаю и не слушаю. Так иногда, бардов. Щербаков, Шаов.

А вспоминаю: когда-то, в те еще времена, я песни любил.

Не только Булата Окуджаву практически полное собрание песен, но вообще песни любил. Самые лучшие песни на свете. Их мало было, я, пожалуй, все наизусть и знал. Замечательные были песни. Никаких изъянов в них я не видел, никакой критики даже мысленно не допускал… Может, именно поэтому я был изумлен, когда началась газетная травля, повальная критика скандального «Мишки».

Рифма, конечно, примитивная. И смысл. В смысле смысла мало, и он вообще какой-то неоднозначный: «Я с тобой неловко пошутила». Над его носом, фамилией — Зус пошутила? Или с кем-то другим над ним пошутила? Тогда это называется по-другому. Не в этом дело.

Эту простенькую мелодию крутили на танцах, у нас в школе на танцах она была самой популярной, и вдруг какую газету ни откроешь, а там самые главные, самые заслуженные и поэты, и композиторы, и сами певцы: пошлость, несовместимо с моральным кодексом строителя коммунизма, гнусность, — как с цепи спустили.

Еще на семь мраморных слоников на комоде. И на лебедей на ковре.

Характерная черта того собачьего времени: спускалась директива, и все на одного. Ату его!

Что? За что? Стоит ли того? Никто не спрашивал: гони его.

Посмотрите, какие гнусности, стыдные гнусности говорил уважаемый, вроде, писатель Валентин Катаев про Михаила Зощенко, про Ахматову, когда партия сказала: «Ату их!»

Сурков, Горбатов, Сафронов, Парфенов, Симонов, Михалков, Твардовский, не говоря уж о цепном псе — Шолохове, друг перед другом изгалялись в том, как бы поталантливей, попоэтичней, пообразней, с вывертом жопу очередному самодуру лизнуть и укусить гонимого лучшего друга побольней, чтобы до инфаркта проняло. Многие помнят, на себе перенесли. Хочется молодым рассказать.

Тут ведь вот что: вертикаль гнусной власти. Иными словами — вертел, шампур. Кол! На который насажен весь народ. Не люблю я этого безответственного слова, но именно все, каждый. В задницу входит, изо рта выходит. Насквозь, навылет.

Победили фашистов, судили-осудили нацистскую партию. А люди, простые немцы, как бы не виноваты. Как бы против их воли. Не хочу об этом, переговорено уже все.

У нас, в той стране, в коммунистической человекогубилке, там не только идеологи махровые, палачи-изуверы, но ведь именно что все сверху донизу, в разном, конечно, качестве и звании, но все до одного, не отвертишься.

Если у тебя в роду одни пролетарии и сам ты — человек из народа, только оступись. В том смысле оступись, что один шажок сделай в любую не одобряемую партией сторону, больше никакой народ тебя не защитит, своими копытами и затопчет.

Ты с народом, только пока неразличим, как овца — тело здесь, а голова у самой земли, голову поднял — ты против народа, враг народа. Ату его. В смысле — тебя. Никакие прежние заслуги, происхождение, социальный статус, профессия, будь ты хоть ассенизатором, не спасет тебя, если высунешься. Жена отречется, дети будут требовать твоей казни.

И вот что поразительно: это-то и нравится, это-то и любится, быть неразличимой частицей этой силы, этой слабости. Радостно быть пылью и гнать кого-то, гнать. Лишь бы не тебя самого.

Вина за этот клятый коммунизм на всех разная. Но лично мне больше нравится формула, по которой в разной мере все виноваты. Вот случай, убедительный для меня! Как-то в Томске, только еще пискнула из колыбельки перестройка, сообщили, что есть в области такая-сякая обувная фабрика. Сотни рабочих, тысячи премий, знамен, на Досках почета района, города и области, депутатов, советов разного уровня, грамот, почетных грамот и путевок — и ни одной проданной пары обуви за пять лет. Склады забиты. Нет больше мест, откуда рапортовать.

Пять лет сотни людей, получая недостаточную для осмысленной жизни зарплату и смешные льготы, калечили материал: резину, кирзу, кожу, дратву… Кто они все? Не только директор, парторг и все эти депутаты… Они воровали материал, и дратву, и скрепки, и кожу, но это как везде. А тут? Преступники!

Или бессловесное, бессмысленное быдло.

Не надо их ни судить, ни наказывать, только признать — виноваты все.

Поэты, включая талантливых до гениальности, славу этим идеологам махровым, этим палачам кровавым до хрипоты пели, и не за тридцать жалких серебреников, но именно от души, радостно, задрав штаны бежали за комсомолом, а за собой, впереди себя толкали Иисуса Христа в белом венчике из роз. Как бы это он, Иисус, возглавлял этот карнавал крови и людоедства.

Композиторы, самые талантливые композиторы столетия сочиняли кантаты и оратории, во все трубы своей души прославляли бесовскую власть. А укажут на кого, хоть кого, и все с лаем и повизгиванием. (Для профилактики нужно, чтобы голову из идеологического смрадного тумана не вынимали, но более того, чтобы все и ежедневно боялись: не моя ли завтра очередь. Зависит от твоего энтузиазма. Хорошо, весело гонишь другого, своего лучшего друга, — молодец, еще не завтра значит, твоя очередь. День заработал.) Жуткая и жалкая эпоха. Стыд и срам человечества.

«Мишка» — что «Мишка», или другой пример — «Ландыши», это знать надо как примеры. Люди — будьте бдительны! Не давайте ни Мишек, ни ландышей в обиду.

Завтра ваша очередь.

Хожу по здешним барахолкам, блошиным рынкам, флаймаркетам: на коврах стаи лебедей. Миллионы мраморных слоников. Я сам этого не люблю. Терпеть не могу. Но благословляю! Не давайте их в обиду.

Завтра ваша очередь.

Так вот, песни того времени я знал, любил и с удовольствием горланил при случае. И только потом-при-потом стал вслушиваться в слова, разбирать смыслы, в дух внюхиваться. Начиная с гимна. С того, что мы год изучения английского языка в школе извели на заучивание этого гимна на английском языке: Андрокобл юньон оф фри-бон рипаблик. Училка нас не поправляла, откуда ей самой-то знать, что имеется в виду unbreakable? Кому это вообще, в целом, подскажите, нужно? Или в какой хоть ситуации?

Гимн этот и главного гимнюка страны Сергея Михалкова уже кто только не критиковал. Для новой страны он из того же дерьма слепил, что, мол, под сенью крыл двуглавого орла. Хорошо еще, что вовремя заметили, а то генетический этот урод, монстр двухголовый, из безобидного символа превратился бы в реальную птицу и полетел бы очередных нетопырей плодить.

Ругали Михалкова за использование или не использование тех или иных имен. А это: «сплотила навеки Великая Русь»? Тут же вспоминаю, что «русский с китайцем братья на век. Будет людям счастье, счастье на века».

Слава Богу, у коммунистов века быстрее проходят, чем у других людей.

Самая любимая песня страны:

«Широка страна моя родная» — правда, широка, шире маминой.

«Много в ней лесов, полей и рек» — тоже не поспоришь, много.

«Я другой такой страны не знаю.

Где так вольно дышит человек» — откуда ж тебе знать? Ты ж нигде больше не был, тебя и к границе близко не подпустят, чтоб ты инородным духом не задохнулся.

Особенно вольно, по-моему, человек дышит в воронке. Тот, кто к окошку ближе, на себе испытал.

«Человек проходит как хозяин» — ну это загиб!

Как это проходит? Турыст, понимаешь. А прописка? Может, имеется в виду, что в Столыпине проезжает?

«Наши нивы глазом не обшаришь» — поди обшарь китайские, канадские. Но главное-то: почему же, если нивы необъятны, в магазинах пустота, почему хлеб, тот самый, что всему голова, за рубежом покупали?

Потому что, прав Ильич, пришли мы к победе социалистического труда. Наконец. На наш, всеобщий конец.

«Не упомнишь наших городов» — пойди упомни немецкие, выучи наизусть китайские…

Ну ладно. Хрен с этим гражданским гимном самой демократической державы людоедов. Но было же еще много замечательных песен, которые со всей страной пел и я. Вот например:

Какая человеконенавистническая, гнусная и вредная ложь. Гимн, еще один гимн, прославляющий коммунистическое крепостное право. У Дюрренматта в «Ромуле Великом» замечательная формула: когда государство начинает убивать людей, оно называется Родина. Что же ты, придурок, должен государству-каннибалу?

Свою жизнь, свою кровь?

Или других убивать, чтобы насытить Молох.

Это государство тебе, дураку, вечно должно, ради тебя только и существует, трудом твоим только и питается. Не допусти, Господь, чтобы кровью и жизнью.

Добавить нечего. Достаточно самокритично.

Нам ли стоять на месте?

В своих дерзаниях всегда мы правы!

Сейчас и отсюда правота особенно видна.

Не могу вспомнить: там, в песне, правда плечи упрямые? Упирают ся? Не пускают руки работать?

Тут как раз все ясно, куда идут: занимать очередь на поступление в партию.

А что, выяснилось, именно они, комсомольцы, довели до конца? Страну, что ли, в целом? Так претендентов много. Марксисты с коммунистами, да и мы вот с масонами…

Не хочется критиковать, но светловская «Гренада»:

надуманный, надрывный интернационализм, а по сути — поэтический призыв к внешнему вмешательству в дела далекой независимой страны, к интервенции.

Иди обратно, му… жчина!

Иди на свою покинутую непаханую землю, возделай ее, собери урожай, корми свою семью и не лезь не в свои дела.

А ведь было и похлеще:

Ужас, ужас! Нельзя об этом на всех перекрестках петь. Это же военная тайна. Другие туристами, а этот с винтовкой в руке. На танке. Т-34!

Знаешь что, мой тебе совет: снимай шинель, иди домой!

Или вот эта еще:

И вправду: эх!

Покачу… в другую.

Многолетний лучший друг Паши Малинина задолго до моего знакомства с ним.

Муля. В отличие от всех нас, совершенно нетусовочный человек. Чтобы его найти, надо было идти к нему домой, телефонов тогда не было. Поразительно, но он был исключительно, как брат, похож на Малинина. Оба неотличимо гвардейского роста, с широкими развернутыми плечами, узкими, я бы сказал, красивыми лицами, длинными, хищными носами. Но этот без очков. Геолог. Наследственный.

Когда-то, когда я ходил в шестой-седьмой класс, они были первыми парнями на деревне на пару. Светлана рассказывала, что девчонки ее школы высоко ценили этих ребят, боевых драчунов, остряков, красавцев.

Они это знали и широко пользовались этим.

Олег Битюков огорчил меня, сказав, что раньше в их паре тон задавал, главарем считался именно Муля. Но к моему времени их дружба ослабла, и теперь Самулев уже шел по следам Малинина. Он тяжко огорчался, когда узнавал, что некоторое время тот удачно провожжалася с незнакомой ему девушкой. Искал ее, находил, знакомился, входил в интимные отношения.

После того как Паша с Молей три года счастливо прожили в гражданском браке и разошлись, Моля стала гражданской женой Мули. Кто бы и усомнился.

Я Мулю не любил. Не то чтобы ненавидел, но не любил. Он для меня был как бы не сам по себе, а дубликат Малинина, а я таких не люблю. Про него рассказывали много правдоподобных историй, как он за девушек вступался, как мелких хулиганчиков под зад ногой из людного кафе вышибал. Он изо всех сил стремился вести жизнь героев Хемингуэя или как минимум Ремарка.

Однажды он с Толей Бороздиным решил провести день по-хемингуэевски, всем на зависть. Кафе «Лакомка» на Пушкинской улице. Там можно было купить кекс, пирожное, выпить чашечку кофе за четыре копейки (вот, вот она ностальгия: чашечка кофе за четыре копейки. Вкус тот же, а пахло лучше). И рюмочку коньяка. Как в Америке бы сказали: один шат, грамм тридцать-сорок. Коньяк отдельно, без кофе, покупать было нельзя, только в приложении к кофе. Чтобы не было сомнений, лично я присоединяюсь к забытому авторитету, который сказал, что пить кофе с коньяком — портить два хороших продукта.

Стоило это прилично, но вполне доступно. Так вот.

Встали Самулев с Бороздиным в эту очередь часов, скажем, в одиннадцать утра, отоварились. Не торопясь подошли к столику, разложились, врастяжку выпили, снова в очередь встали. И опять, и снова. Раз в час к ним присоединялись друзья и приятели, выпивали дозу и уходили по делам, а те все крутились в погоне за фиестой. После какого-то, десятого скажем, круга возмутилась буфетчица.

— Молодые, вроде, парни, культурные, а черте-те чем занимаетесь. Хотите в стельку нажраться, черт с вами, налью вам по стакану коньяка, и убирайтесь, а сердце гробить больше не дам — кофе не налью.

У нас с Мулей были редкие отстраненные встречи. Мы не столько знали друг друга, сколько наслышаны были. Иногда в преферанс вместе играли, он играл лучше меня, хотя и я тогда был не плох.

Я бы его вообще пропустил, не много он в моей жизни и в моем сердце места занимает, но он мне нужен для одной детали, необходимой в дальнейшем повествовании.

«Коммунизма призрак по Европе рыскал, уходил и вновь маячил в отдаленье. По всему поэтому в глуши Симбирска родился обыкновенный мальчик Ленин».

Так Маяковский представил выполнение, осуществление социального заказа. А Саму лев говорил:

— У Маяковского: «Если бы выставили в музее плачущего большевика, весь день бы в музее торчали ротозеи…» Так в чем проблема? Дайте только социальный заказ, я вам все музеи набью плачущими большевиками.

Вот из-за этой фразы я и упомянул Самулева.

Все эти плакаты глаза в глаза: А ты стал? А ты встал? А ты сдал? Искусство на службе социального заказа. Была такая песня — военный гимн России:

Стихознавцы нос воротили: средненькие, мол, стишата Лебедева-Кумача, нет в строках разящей силы. Ерунда. Не могу вспомнить никакой другой песни, написанной от лица, от имени социального заказа. Не определенного лица, не от народа даже, а социального заказа. И это повышает уровень песни до гимна, до пушкинских высот.

Мало мы знаем о том, что собой этот социальный заказ представляет.

А дело серьезное. В физике давно бы уже были определены понятия, выявлены корреляции, сформулированы законы. Но как ни дороги в долларах физические опыты, социальные эксперименты оплачиваются кровью, большой кровью. Так что для людей, живых пока еще индивидов, лучше и спокойней, чтобы теоретические проблемы решались на словесном уровне. Потом на собаках.

Поэтому откуда нам знать: есть ли уже социальный заказ или пока еще нет его.

Одни прут на демонстрации со знаменами, другие бросают тухлые помидоры в них, кто как понимает этот самый социальный заказ. Был ли в России в 1916, скажем, году социальный заказ на проведение кровавой революции со свержением царя и установлением террористического режима?

В философской библиотеке МГУ мне попалась дореволюционная брошюрка. Автор, кажется, некий Яковенко. Обзор философии того времени. Хорошо о Плеханове (Бельтове). Грамотный агитатор чужеродной, иноземной, немецкой философии. Про Ленина (Ильина) сказано, что это философ поверхностный, ругатель, зато человек, которому не терпится сделать революцию.

Браво Яковенко! Много я слышал о великом Ленине, лучшего определения не встречал.

Владимир Ильич социальный заказ носил с собой. Этот социальный заказ, а скорее, приказ Ленин получил вместе с извещением о смерти брата. Изображено на живописном полотне, как он рядом с плачущей маменькой сжимает кулаки:

— Утопим в крови (в переводе с людоедского языка на простой: мы пойдем другим путем. Не индивидуального, а массового террора).

Вопрос для школьной викторины: был ли социальный заказ на революцию, прямо или косвенно погубившую порядка сотни миллионов человек?

Ленинский ответ известен. А вот его подельник Плеханов сверился с пунктами марксистской теории насчет революционной ситуации и свернул в сторону:

— Социальный, мол, заказ не созрел пока, свергнуть-то вы ца-ришку свергнете, а вот для удержания власти много цистерн крови придется пролить.

Про евреев-зачинщиков ничего не сказал.

— Мы за ценой не постоим, — сказал Владимир Ильич и отдал честь навсегда.

Кровь-то имелась в виду не своя — чужая, вражеская.

Историки, а чаще люди со стороны, любители наперебой решают уже почти сто лет назад решенный вопрос. Не в теоретическом плане решают, а в любимом:

— Кто виноват?

Если был социальный заказ, то с Ленина, большевиков, да и с евреев, (если есть соцзаказ, то вопрос о национальной принадлежности исполнителя отходит на двадцать второй план) снимается вина и тяжким грузом ложится…

Я уж и не знаю на кого. Претендентов много.

На царя, которого как раз провозгласили святым — слов нет!

На думу, на правительство, на Распутина, на гнилую русскую аристократию, на мировую войну, на говенную интеллигенцию, на Антанту…

Зато вина становится совершенно криминальной, если считаешь, что никакого социального заказа не было (что их вообще не бывает). Если необходимости в кровавой революции не было, значит, большевистская банда Ленина — узурпаторы власти, политические авантюристы.

Пусть, пусть пока в Мавзолее понежится.

И не надо было евреям — я лично к тебе, отец, обращаюсь — лезть в это кровавое дерьмо. Объяснить, почему так получилось, можно, а оправдать нельзя.

Пока не изобретут прибора по измерению наличия социального заказа и его интенсивности, евреи всегда будут виноваты.

Большинство, подавляющее большинство людей не ощущают никаких социальных заказов, как минимум все те же девяносто пять процентов. И я думаю, не потому, что интеллектуально закрыты, социально тупы. Хватает ясных, слышимых приказов, от жены, от детей, от семьи, от друзей, а еще на работе. Да, на работе. И указы правительства. Заветы, директивы — только успевай подставлять.

Для домашнего совершенствования понимания сути социального заказа стоит самому решить: уголовные преступления во всех видах: воровство, хулиганство, подлог, мошенничество, грабежи и убийства — совершаются по социальному заказу или по широте преступной души?

Во всем мире. Во все времена. И проследить, как один из ответов тащит тебя в марксисты, а другой в анархисты.

Марксисты полагали, что это общество виновно, грех на нем. Про преступления в своей стране они не афишировали, а когда сообщали, называли их родимыми пятнами капитализма. Как социальной системы. Объявили программу: методами Лысенко вырастить человека новой коммунистической морали, которому и в голову не придет воровать. А решить ее собирались тем, что создавали систему тотального, сквозного дефицита.

Ничего нет, нечего и красть, а на страже — главное изобретение марксизма: учет и контроль.

Пишу эту чепуху, время оттягиваю. Ясно, что это все про отца моего, для него.

Был молодой, энергичный, веселый, на молодежных фотографиях в центре. Кем бы он мог быть? Портным, мужским портным — мечта моя. Кем бы мой отец мог быть, не призови его к жертве социальный заказ империи победивших людоедов? Ко многим жертвам, к тысячам жертв. Вопрос все тот же.

Мой отец — самый яркий пример, но и все остальные десятки тысяч палачей — садисты, изуверы. Ведь вот же на места школьных учителей не приходят простые заурядные люди с улицы, а только все сплошные Амосы Каменские, Корчаки да Макаренки. Или нет? Или как?

Массовая специальность. Если бы всех садистов прогнали из палачей, то их места, должности палачей, а их много стране требовалось, остались бы вакантными?

Ясно ведь, что я сказать хочу: палач — это работа согласно социальному заказу, а вовсе не внутреннее призвание! Ставить вопрос о садизме — ставить телегу впереди лошади, браться не с того конца. С больной головы на здоровую.

У каждого города в мире, даже не слишком большого, — скотобойня. Там люди работают, тысячи людей. Сто лет назад работали, тысячу, с тех пор как город стоит. И через сто лет будут работать. Будущие, не рожденные пока люди. Жуткая, жестокая, кровавая работа, я по телевизору несколько раз видел.

Так кто они, эти работающие на скотобойне люди? Садисты? Изуверы? Живодеры? Работа ужасная. Не позавидуешь.

Хотя, когда в стране поголовный голод, этой работе больше всего и завидуют. Ушел на пенсию мясник, на его место хоть конкурс объявляй, аукцион.

Сто претендентов на одно место, побольше, чем во ВГИК. Если всех-превсех злых, жестоких от общества колючей проволокой отделить, есть же не перехочется, надо новых мясников набирать. Из нежных и добрых теперь.

Тут я понимаю, большая разница. Одно дело — еда, естественная общечеловеческая потребность, другое дело — пытки живых людей по застенкам. Пытки живых людей по застенкам — неестественная, противоестественная социальная потребность преступного государства.

Был социальный заказ на определенное число, историки знают, сколько именно, палачей. Заказ был выполнен, все места заняты. Неоднократно самих палачей перемалывала та же человекогубилка. Но заказ оставался в силе, социальные функции-то, места-то оставались и моментально заполнялись новыми отрядами молодых палачей. Однако не все пришедшие — садисты. Кое-кто и правда был садистом, кто-то садистом становился, выучивался. Работа такая.

Мой отец (и подчеркну: вместе с ним десятки, может быть — я статистики не знаю — и сотни тысяч других молодых и горячих) социальный заказ услышал в самой ясной форме: в форме приказа, в форме комсомольского призыва.

Опять мысленный эксперимент. Ну вот, вводят в кабинет отца Постышева, того же самого выдающегося революционера-большевика. И мой отец — благородный человек, с ним здоровается за руку, вежливо беседует и в конце концов убеждается, что Павел Петрович Постышев беззаветный коммунист-ленинец с кристально чистой душой, трезвой головой и чистыми руками. Мой отец выходит из-за стола, подходит вплотную к Постышеву, жмет ему руку, по-большевистски обнимает его.

Извиняется за доставленное беспокойство, выписывает пропуск на освобождение, провожает до дверей.

Ну не идиотская ли вышла пастораль?

Да может ли нормальный человек такое представить?

И ведь не в моем отце дело. Тогда получится, что организация ЧК-НКВД-ОГПУ-КГБ — это не усовершенствованное гестапо, отлаженный механизм отделения души от тела, а некая благотворительная организация, Господи, прости. Не было такого. Ни разу не было. Не могло произойти, и это было предусмотрено. Ни с моим отцом лично, ни с кем другим.

Случилось такое (у нас же мысленный эксперимент): того, кого отпустили, все едино не отпустили бы. Пришел бы другой в погонах, третий, и неважно: садист, не садист — работа требует, довели бы Постышева до признания зловредности своей и контрреволюционности.

Потому что он был уже в мясорубке!

И выхода из нее, кроме как в виде человеческого фарша, нет.

А моего отца сначала отвели бы к психиатрам и, убедившись, что он совершенно нормальный, честный человек, кристальный большевик, засунули бы головой в ту же человекодавилку.

Дело в социальном заказе на такие человекогубилки.

Старый еврей в одном из анекдотов смотрит на бумажке на дверях Лубянки: «Посторонним вход запрещен!»

— А если бы было написано: «Добро пожаловать!» — я бы зашел?

К сожалению, не о моем отце. Он зашел.

Более пятидесяти лет подряд я практически ежедневно с пристрастием спрашиваю себя: а я? Я сам откликнулся бы? Хватило бы сил отказаться от призыва сатаны? Нынешние легкодумы, зная, что было, что произошло, гордо заявляют: да мы бы, да никогда бы!

А я не знаю исторических случаев отказа.

И им снова показывают фильмы про становление чекизма в одной отдельно взятой несчастной стране, и они, уже зная все, с горящими сердцами сочувствуют тем молодым, вдохновенным и чистым, кому придется за жизнь своими руками перемолоть сотни душ, пока сами один за другим не сгинут в том же адском жерле.

Молодая страна, новое дело, прогресс человечества, будущее в твоих руках, свержение тирании…

Не знаю, не уверен. У меня в молодости тоже было много дурного энтузиазма. Молю Господа, чтобы дал мне сил и ума удержаться.

Мне уже не понадобится, чтобы дети мои, внуки, если появятся…

Господь, дай мудрости распознать Сатану во славе его.

На вакантные места учителей приходят молодые неопытные люди. Средних, в общем-то, способностей. Массовая профессия. Не все, отнюдь не все инженеры — Кулибины и Уатты. Их так и не зовут. Делают свое дело, на что выпал социальный заказ. Зато десятки тысяч востребованных палачей все до одного — садисты. Тут не только о моем отце речь. Хочу отделить социальный заказ от предназначения Божьего. Хотя! Если предназначенье и вправду Божье, то и слава Богу, о чем говорить. Не с Богом же спорить.

Отмените социальный заказ!

Перестаньте призывать к жертвам палачей — они и разойдутся по мирным профессиям, моментально изведутся садисты.

То есть нет. Садисты, монстры, ублюдки, живодеры, кровососы, упыри, чикотилы, вурдалаки останутся. Но именно те, кто на самом деле по призванию души, не за зарплату, не за ордена и медали, не за похвалу начальника Земли, а из одного восторга, будут, как всегда и делали, мучить, драть-раздирать и выкалывать вот уж и вправду у случайных, ни в чем не повинных людей.

Хочу отца-садиста оправдать?

Он свое получил. Может быть, и чужое. Из корпусов профессиональных палачей кого-то надо было для примера казнить.

А вот был бы он, не дай Бог, упаси Господи, палачом в нормальной стране. Дожил бы без позора до сытной пенсии. Ведь таких реальных тысячи во всех странах. Если нужны стране палачи, позвали людей на эту работу, то зачем же потом на них все беды переваливать.

Был бы тогда я доволен, счастлив таким папочкой?

Я бы загрыз его вопросами, зачем он в палачи пошел. Почему не нанялся голыми руками дерьмо разгребать. Я бы из дома от омерзения ушел. Загрыз бы его. Бы.

Легко людоедской стране на одного злодея все свалить. Будь то Сталин, еще лучше — Берия. А всех лучше, безответней — мой отец.

Будто лично он все это всемирное паскудство устроил.

По вечерам прекрасных людей в подворотне страшной подстерегал и замучивал для собственного наслаждения.

Нет, не так это было. Безжалостная живодерская страна, дорвавшиеся до власти уголовные бандиты, диктатура пролетариата. И мой отец у винта. Делал как мог хорошо, старательно то, на что его призвали, ломал партийных функционеров, на что-то запретное посягнувших в межпартийной мафиозной резне, тех, кто стал неугоден царям горы, правителям ада.

Мой отец старательно выполнял социальный заказ Сатаны.

Нет! Садистом мой отец не был.

Еще при первом чтении Библии я несколько озадачился: почему Господь, налепив всяких тварей, включая змей, жаб и комаров, и наделив их способностью плодиться и размножаться, на следующий день (в космическом смысле, то есть через, может быть, миллиарды лет) создал человека — Адама? Без пары. Зачем все-таки потом, а не сразу добавил к нему Еву? Не хотел, чтобы они ели яблоко от древа познания (сейчас говорят, что имелся в виду апельсин, чуть ли не диссертации пишут. Да какая разница? Чем подавился Адам, чем отравился Адам, от чего мы до сих пор блюем). Почему этого всего хотел диавол?

И пришла мне в голову гипотеза, которой я более не встречал нигде ни у кого.

Что только человек, более того, только мужчина от Господа Бога.

Создал он себе, для себя самого лучшее, что сумел, любимую игрушку. Ну скажем, как человек бы создал для себя человекообразного робота. Робота. Одного! Но не их социум, не некое сообщество роботов, самостоятельное и потому, кто знает, может, и враждебное.

Человек от Бога.

Все социальное — от дьявола.

Даже семья.

Хотя… Семья? Еву ведь тоже Господь создал. Не хотел, уже что-то почувствовал, но Сам сделал.

Про партии, всякие профсоюзы, лиги и унии, организации тут довольно легко — видно, что от дьявола.

К государствам даже присматриваться, принюхиваться не надо.

Постепенно, но неотвратимо в мире становится все больше социального, его вес-сила возрастает. Нами во все большей степени руководит дьявол и ведет нас, ведет в сторону, в противоположную сторону от Божьих замыслов.

Вопрос: а может ли быть социум не сатанинский, что ли?

Ответ удивил меня самого: может!

Не просты отношения Господа и Сатаны. Они как бы и враги смертельные, но и близкие родственники. Если общество существует для того только, чтобы сделать своим членам послабление и облегчение в жизни, как вроде общество охотников, рыболовов, да и профсоюзы, то почему бы и нет…

Постепенно я утвердился в своей идее. И тут встретил высказывание, не помню фамилии, индийского деятеля кино. Оскароносца. То ли сценарии, то ли режиссура. Если вспомню, припишу имя. Он говорит: что вера, вера в Бога — дело богоугодное, а все религии от дьявола. Религии существуют для того только, чтобы натравливать людей друг на друга. Прочитал я эти слова и чуть не задохнулся от обиды.

Я ведь раньше индуса так же думаю, а вот теперь нужно будет на него ссылаться.

Когда-то у меня был довольно близкий друг, который обиделся на Гагарина.

— Уже много лет у меня любимый и постоянный тост: «Поехали!» А теперь к этому надо добавлять: как сказал Гагарин.

Слова этого кинодеятеля дедуктивно содержатся в моем утверждении: если все социальное от дьавола, то поскольку религия — явление социальное, она тоже от дьавола (первая фигура силлогизмов, модус Barbara). Однако не я эту формулу первым опубликовал. Тут надо еще про религию сказать, остановиться трудно, потом все равно захочется.

В кроссворде встречаю вопрос: «вера». Ответ — «религия». Белиберда какая-то. Вопрос: овечка. Ответ — мясо. Связь есть, но ответ не верный.

Вера — дело индивидуальное, живое, вера — орган души. Нет души, нет веры! Вне зависимости, к какой религии ты принадлежишь. У тела пять способов восприятия: зрение, осязание, слух, нюх, вкус, у мышления неведомо сколько способностей, по-моему, никто точно не знает: интуиция, инстинкт, логика, память, я бы сюда еще много чего дописал. А у души всего три: вера, надежда и любовь.

О каждом из органов души можно диссертации писать, вплоть до установления химического состава компонентов душевного мира. (У меня в недодуманных фрагментах целая книга набирается: «Физика духа». Физику природы, внешнего мира мы в школе изучаем, очень полезная наука. Не хочу ни с кем спорить, но и без спора многие согласятся, что кроме материального, видимого мира существует (и познаваем!) как минимум один другой — мир души. И у него совсем другие законы, другие атомы, тенденции. Я вот и старался, хотя не слишком напряженно, это раскрутить. Вот, в частности, и химия душевного мира иная, сами элементы другие. Менделеев новый нужен.)

КГБ — сатанинская, преступная организация. Это я не о конкретных кровавых преступлениях говорю, что совершались и, думаю, совершаются и сейчас в стенах этой страшной конторы. Я говорю о первоначальном замысле, о той идее, которая породила эту структуру.

Государство — по определению, «машина для угнетения», образование злое, злонамеренное — создает специальный орган, чтобы следить за собственными гражданами, выискивать и искоренять крамолу среди них, даже мысленное, идейное сопротивление самому государству. Государство создает вооруженный орган борьбы с собственными людьми. Передовой отряд унижения, закабаления, уничтожения народа с неограниченными полномочиями и возможностями.

Прямая задача КГБ — искать врагов, прореживать население.

Они даже остановиться не могут. Не нашли врагов, нет врагов, значит, они сами стукачи-палачи не нужны более, ступайте в свой хлев, возвращайтесь в свои стойла. Да кто ж на это согласится? Блатной закон гласит: «Умри ты сегодня, а я завтра». Можно написать это над главным входом в КГБ в виде лозунга.

И умерщвляли сегодня. И каждый день. Для того и созданы были.

Тут можно спросить про милицию. Обычную городскую и дорожную. Никто же не говорит, что люди сами по себе ангелообразно хороши. Много плохих, злых людей, и так и будет. Необходима, видимо, система, охраняющая каждого человека, да и страну в целом, от этих лихих людей, от бандитов и хулиганов на улицах и на дорогах. Другое дело, что и среди ментов и гаишников не мало, чтобы не сказать много таких, кто гребет под себя.

Пользуясь подвернувшейся возможностью, палочкой и пистолетом берут, что не положено, грабят беззащитных граждан, кого должны защищать.

А в хорошем бы, в справедливом государстве, о котором я всю жизнь мечтаю и мысленно его создаю, подумали бы о создании организации с противоположными по сравнению с КГБ целями: защищать граждан, просто людей, каждого из них — от кровожадного и жестокого, ненасытного государства. Без отдыха выискивать бюрократов и чинуш, всех тех, кто вольно ли или по недомыслию мешает людям жить, затрудняет им жизнь на земле. В том числе и среди ментов и лихоимцев гаишников.

А найденных вовсе не надо ни судить, ни казнить, их просто следует отодвинуть от забот о людях на места, где по бумажкам, станкам, железкам.

Раз нельзя им с людьми.

Социальное последовательно и без пропусков социологизирует, подминает под себя, берет под свой сатанинский надзор все индивидуально человеческое. Есть у человека страсть и способность рисовать, изображать — вот тебе художественные школы, институты, ВХУТЕМАСы, академии; может и хочет познавать, учиться — вот ему школы, вот институты; есть у него способность к исследованию — вот НИИ; физические способности тела — вот ему спорт, вот физкультура. Можно говорить о здоровье отдельного человека — вот на нее медицина; есть любовь — все, что угодно, до презервативов и порнографии. Есть у человека вера — вот ему религия.

Патриарх был сотрудником КГБ? Имеет звание? Ордена? Почему же нет. Еще лучше. Это же социальный чиновник очень высокого ранга, горячее, крепче поцелуйте его честную руку чекиста. Губами проверьте, насколько она чиста. Попы-педофилы, педерасты насилуют пацанов? Так им подфартило, надыбали работу такую, что это легко. Поцелуйте и им каждому руку. Или что он там протянет.

Нет уж! Я из другой очереди. Никакой конфессии не принадлежу, в Бога моего сам верую один на один, жаль только старым стал, энергии не хватает докричаться.

Я сначала было подумал, что и церковь, вроде религии, тоже от Сатаны, не по вере, а против нее. Но смутила меня архитектура, живопись. Больно хорошо, красиво, богоугодно, прелестно, боговдохновенно.

И постепенно я пришел к такому выводу. У большинства людей, по моей смутной прикидке у девяносто пяти процентов или больше, не хватает индивидуальных усилий домолиться до Господа Бога. Не слышит Он их.

И тогда собираются они вместе и, как могут, молятся вместе, и это помогает иногда.

(«А если в партию сгрудились малые…») Не обижайтесь за глупое сравнение, хочется сказать ясно: церковь — это вроде телефонной будки для разговоров с Господом.

Конечно, многие, а то и большинство в церковь ходят как на тусовку, между собой поговорить, пообщаться, посплетничать. А поскольку это возможно только в форме соблюдения некоего ритуала совместного моления, так вот и они тоже.

Ритуалистика, обрядность в любой сфере человеческого действия заменяет, вытесняет некоторую искренность и естественность, отвлекает, как сказали бы марксисты, пролетариат от классовой борьбы — это отдельная интересная тема. Ну хоть ее-то пропущу.

Если можешь молиться сам, докричаться, дошептаться до Бога, так и делай, не можешь — иди в церковь, там тебе помогут. Вместе дооретесь. Есть такое слово, относительно новое для меня: «намоленная». Икона намоленная, церковь. Тут я скажу уж полную ерунду:

— Неважно, какая это церковь.

Синагога, мечеть, католический собор или православная часовенка. Бог един. Телефонных автоматов к Нему много. Не можешь сам — иди в любую церковь.

Уверен, что Господь к себе принимает не по партийности, не по национальности и не по религиозной принадлежности даже, а тебя лично, такой, как ты есть, с делами твоими и помыслами.

Можно ли примерить социальное с божеским?

Видимо, именно об этом мечтают все утописты, социалисты.

Вообще говоря, примерить нельзя.

Но можно уменьшить, снизить напряжение.

Государства должны прекратить мечтать и стараться стать империей, державой, Родиной.

Должна быть ясно изложена задача: государство на службе человека, социальное на службе индивидуального.

Когда я впервые услышал: «Покупатель всегда прав», — был просто поражен. Шутка, злая шутка. Так можно договориться до того, что «клиент всегда прав», а там уже не далеко до «гражданин всегда прав». Какая жуткая крамола в стране, где всегда государство право. Только государство право. А граждане его виноваты. Всегда виноваты. Только некоторые пока еще подозреваемые. И всю жизнь им приходится оправдываться и доказывать свою невинность. А надо, чтобы государство если не оправдывалось, то отчитывалось перед гражданами, что хорошего сделало для них.

И никаких социальных заказов.

Неля была старше меня на девять лет. Обычно, я много случаев знаю, при разнице в возрасте в десять лет и более отношений между братьями и сестрами уже нет. Знают друг друга, узнают, здороваются, но даже не интересуются, как живешь. Целое поколение. В нормальном, демографическом смысле слова поколение — разница в возрасте между родителями и детьми. Двадцать пять — тридцать лет приблизительно, а более точно и не нужно.

Состав в литобъединении, скажем, студенты вуза, штат служащих на работе, мода на песни, кумиры поколения, набор любимых фильмов, модных книг — тут поколения меняются чаще. Семь — десять лет.

Однако у нас с Нелей были довольно хорошие отношения, дружеские. Она уже в школу ходила, а я еще и не родился. Когда я в школу пошел, она уже была выпускницей.

В своей 175-й правительственной школе она была первым математиком, и ей настоятельно рекомендовали поступать на мехмат в МГУ. Спецшкол тогда еще не было. Она и поступала в МГУ, но не добрала. С этими же баллами ее взяли в МИХМ. Она сумела полюбить и этот технократический вуз.

Мы в Крым переехали, она в Москве доучиваться осталась. Потом уехала с мужем в Сибирь, в Ангарск. Потом меня посадили. Они с мужем обосновались в Заполярье, в городе Заполярный, там платили хорошо, и не столько приезжали в Крым, на отдых, сколько мама моя ездила к ним, помогала Галю воспитывать, мою старшую племянницу, а потом и Лену — младшую. Виделись мы не часто, не каждый год.

Я любил, когда они в Москву в командировку с Виктором, мужем, приезжали. Я жил голодно, впроголодь, а они меня в ресторан водили. Правда, и тут они вели себя как хозяева. Я предлагал им сходить в «Баку», поесть бастурмы или по-карски, суп пити. Или в «Узбекистан» плов поесть, лагман или монпар. Они рассматривали меню и заказывали осетрину по-польски. Я им говорю:

— По-польски, это лучше, может быть, в «Варшаву» идти, а здесь в «Баку» — лучшие шашлыки.

Был такой ресторанчик «Варшава» на Октябрьской, с хорошими лангетами и бифштексами с яйцом. А они:

— Нам хочется осетрины.

Витя, Нелин муж, вообще меня не любил. Не то чтобы ненавидел, но не любил, как бы несколько презирал как нахлебника за бесполезность и гуманитарность. Еще и сидел. Ясное дело, я его тоже не слишком жаловал. Светлана говорила, что он и ее тоже не очень уважает. Он не злой был человек, хороший в деле и даже с чувством юмора. Неля несколько раз мне приводила такое наблюдение. Был у них на курсе круглый отличник, умница и грамотей. Ничего из него не вышло на производстве, остался в какой-то хлипкой конторе мелким клерком.

— Я, — говорила Неля, — была как бы в середине. Отличницей не была, но и никогда не заваливала. И стала рядовой начальницей средней руки. С работой справляюсь, получаю хорошо, но, как и в институте, — не звезда. А Витька был из самых последних, жидко троечных, учился плохо, почти хуже всех — стал большим начальником, уважаемым человеком, орденоносцем (не слишком убедительный пример к моей теме «О вреде образования»).

Неля ко мне относилась хорошо, как добрая старшая сестра, она и вправду была самой доброй и мягкой из всей моей семьи. Первый наш разговор произошел в 55 году. Она приехала в Симферополь рожать свою первую дочку, мою племянницу Галю. И как-то сказала мне:

— Я, конечно, умру во время родов, поэтому запомни и сделай, как я скажу.

Не обратил внимания, не вдумался, не запомнил. Сердце не дрогнуло. Неля была и выглядела здоровой, крепкой девушкой, с чего бы это ей помирать.

Отец у меня был светлый, почти белый, с некоторой белесой рыжизной-желтизной. Мама жгучая брюнетка. А мы, дети, в наборе. Светлана светлая, почти как отец. Не скажу, что блондинка, но светло-соломенного колера. Я — средней темноты шатен, нынче почти полностью седой, а Неля — темная шатенка, цвет ее волос ближе всех к материному. Она и статью пошла в мать: крупноватая, предрасположенная к приятной дамской полноте. Мы со Светланой — мелкие в отца.

Когда я женился, Неля улучила минуту и спросила меня:

— Ты уже взрослый. Скажи мне, бывают ли на свете мужчины, которые в день могут более, чем один раз?

Я мысленно поставил крестик, в смысле нолик, своему зятю и запел:

— Да ты что, да я…

И пошли в ход цифры, включая двухзначные. А умноженные на дни недели, так и трехзначные.

После этого мы с Нелей еще несколько раз говорили на эти темы. Я показывал ей порнографию. Сами картинки не изумляли ее, я думаю, мысленно она это себе многократно представляла. Что действительно поражало ее, это полная атрофия стыдливости, что девки согласились это показывать, фотографироваться с этим позором во рту.

Узнаю себя самого.

Галя была в восьмом классе, пришла из школы и прямо с порога:

— Мама, я ненавижу евреев.

Неля, как ее папа и мама, решила уберечь дитятко от серьезных и драматичных вопросов, никогда не говорила дочкам о том, что за люди евреи и какое лично мы имеем к ним отношение.

— Галя! Ты вот говоришь, что ненавидишь евреев, а ты хоть знаешь одного из них? Знаешь ли ты, что я, твоя мама, — еврейка, что твоя любимая бабушка — еврейка, что твой любимый дядя (тогда я был еще любимым дядей) — еврей?

Крушение мироздания.

Наша мама никогда не работала. Сначала очень скромно, очень экономно жила на деньги, оставшиеся после отца, а их осталось очень много. Я как-то сказал Неле:

— Я видел сберкнижку матери, там семнадцать тысяч…

В смысле о-го-го! Неля посмотрела на меня со снисхождением:

— Ты что… Семнадцать? Гораздо больше.

Задним числом я понимаю, что отец с матерью очень экономили. Вроде бы, ни в чем себе не отказывали, ели хорошо, но ничего специального, дорогого себе не покупали. У мамы не было или почти не было золота, вообще никаких побрякушек.

У меня никогда в жизни не было велосипеда, я так и не научился кататься, и поэтому у моих детей всегда велосипедов было по два на душу. И радиоприемника у меня не было. И фотоаппарата. Поэтому, став доцентом, я накупил их несколько.

Может быть, они предвидели такой конец, предполагали, готовились…

Маме предлагали работу. Особенно мне понравилось, когда ей предложили место капельдинера в нашем театре. Близко, два квартала, в центре города. Работа легкая, правда и зарплата мизерная. И главное — при культуре. Театр. Мне кажется и до сих пор, что, пойди мама на эту работу, она бы и утешилась быстрее и прожила бы, может быть, дольше.

Так вот, когда деньги, оставшиеся после отца, кончились, именно Неля кормила ее до конца своей жизни. А когда Неля умерла, мама стала получать пенсию по утрате кормильца.

Как-то мы с Нелей беседовали, и я критикнул маму.

— Знаешь, Валера, мне тоже не все в нашей маме нравится, но критиковать ее я не могу позволить даже тебе.

(Вспоминаю такой эпизод: приходит какая-то тетка и начинает сильно ругать мою маму. Я сижу в другой комнате, чем-то занимаюсь, но тут… Маму ругают. Видимо, за дело. Мама практически не оправдывается, не защищается, а та и снова, и опять. Понять не могу, не все слышно и как-то бессвязно — язык длинный, сказала кому-то чего не следовало. Это общееврейская черта. И один круг, и другой, и следующий. Вроде, все, помолчат и заново.

Те же аргументы, те же факты, ничего нового, только позорит и позорит.

Наконец я встал:

— Слушайте, тетка. Я вас не знаю и знать не хочу, не знаю, как вас зовут, и, надеюсь, не придется. Моя мама, видимо, допустила какую-то ошибку, с кем не бывает, вот и Господь Бог ошибался. Вы приходите в наш дом, в мамин дом и позорите ее при мне, ее сыне. А у моей мамы жизнь и без вашей брехни выдалась тяжелая, несладкая. Идите-ка вы отсюда, и побыстрее, и чтобы я больше не только в нашем доме, во дворе вас не видел.

Бабка стремительно ушла. На меня и так пальцем показывали — мол, уголовник, в тюрьме сидел.

Мама все же ее проводила. Вернулась.

— Ты стал взрослым. Защитник.

Когда отца арестовали, маме было еще только сорок два года. Мужа арестовали и расстреляли. Квартира сгорела. Сына арестовали. Она все еще неплохо выглядела. К маме сватался длинный носатый еврей, кажется Аркаша.

Я ей говорю:

— Женись, хватит тебе бедовать.

А она:

— Ты что, сынок! После отца такой длинный и такой бестолковый.

Не все моя мама делала правильно, но и жизнь ей перепала — не позавидуешь.)

Эпизодов, реальных встреч, разговоров было мало, нечего вспомнить. Но осталось общее отношение, чувство. Неля была деловая, добрая, понятливая, чуткая сестра.

Она умела слушать — это редко и соглашаться, а это еще реже. Ее шутки и остроты не были заряжены язвительностью, скорее, обобщением ситуации. Неля не была кичливой, наоборот — самокритичной. Говорила она не торопясь, доходчиво, с частыми повторами.

— Неля, не надо так часто повторять, я понимаю с первого раза.

— Привычка. Мне приходится работать с людьми, которым необходимо повторять два раза, чтобы они сделали правильно, а лучше три раза. Чтобы поняли.

Мне кажется, что нас, всю нашу семью как-то характеризует то, что ни один из нас не был на свадьбе другого. И мама наша не была ни на одной из трех свадеб своих детей. Отнюдь не горжусь этим.

Но случись кому-то жениться многократно, все бы повторилось: создание новой семьи — вне этой семьи.

Как-то я у Нели спрашиваю:

— Ты «Не горюй» видела?

Странное дело, но мы с ней чаще всего именно об искусстве говорили. Литература, театр и больше всего — кино.

— Видела. Мне фильм не понравился.

Мама говорила в таких случаях:

— Я не очарована.

— Но ведь смешно, Нель. Лучшая комедия.

— Совсем не смешно. Я не то чтобы не смеялась, кажется, ни разу и не улыбнулась.

— Как же так? Что ж такое? — спросил я обескураженно. И стал ей рассказывать один эпизод за другим. «Гоги, сними штанишки». — «Замэчательно. Виссарионом клянусь!» — «Что, рядом никого другого не нашлось?» — «А чтоб я себе голову откусил…»

Неля смеялась, закатывалась. Хохотала, стала просить меня остановиться, а то она сейчас лопнет от смеха.

— Ты же говоришь, что не смешно. Почему же ты смеешься теперь, когда я тебе неумело все это воспроизвожу?

Но, может быть, это имеет отношение к тому эффект)', что нам иногда нравится, начинает нравиться, или наоборот, мы понимаем, что этого не любим, более того, на дух не приемлем именно после второго просмотра.

Однажды Неля как бы обидела меня. Не хотела, конечно. Попросила меня провести ее по залам Пушкинского музея изобразительного искусства. Как раз это был пик моей любви к живописи. Я имен знал сотни и о многих картинах мог рассказать. Было у меня свое видение, совершенно не скромничаю сказать об этом.

Искусство — дело сугубо субъективное, у каждого свой вкус, но я знаю, мои очень личные рассказы о картинах производили впечатление.

Виктор, мой зять, сразу же ушел вперед, изо всех сил продемонстрировав презрение к моим вкусам и оценкам. Ничего — ресторан за ним. А Неле я подробно, с массой цитат, со сравнением картин и стилей, долго рассказывал не обо всем — тут за неделю не управишься, а только о самых любимых полотнах. Неля внимательно слушала. Я рассказывал, как надо смотреть полотна, с чего начинать, о мазках, о методах передачи движения. Часа три. Потом мы вышли, Витя с недовольством на лице нас уже ждал. Неля, не доходя до мужа, тихонько, чтобы он не слышал, сказала:

— Ну, спасибо тебе. Мне совершенно ничего не понравилось. Я, конечно, мещанка, ничего не понимаю, но, по-моему, — мазня, к живописи, к искусству отношения не имеет.

Поскольку я как бы утратил сознание и умение говорить, она несколько смягчила:

— Вот этот, я записала, который воду рисовал, — Марке, этот ничего, от него хотя бы не тошнит.

За всю мою жизнь я не получал более отрицательной характеристики моим повествованиям.

Через полгода, зимой, Неля написала мне в очередном письме:

— От своих слов не отрекаюсь, ничего не понравилось. Но когда летом мы приедем в отпуск в Москву, опять поведешь меня в музей, без Вити, и расскажешь все заново. Мне, понимаешь ли, эти картины по ночам снятся, я еще не научилась их любить, но постепенно я перестала их бояться.

Она приехала, услали куда-то, Виктора, и я стал водить ее по залам. Вернее, теперь она меня. Я демонстрировал обиду и нежелание. Ну разве что если в ресторан сводите. Рассказывал только о тех полотнах, о которых она просила меня рассказать. Но и о них я говорил без азарта, отбывал номер и не скрывал этого. Уложились в полтора часа. Вообще-то, в хороших музеях я эмоционально очень устаю, полтора часа моя норма. Дальше все начинает мешаться и мешать друг другу. Вышли, я ожидал еще один втык, стоял, обиженно полуотвернувшись. Неля сказала:

— На сей раз мне понравилось гораздо больше. Во-первых, в-главных, ничего не было противно, как в первый раз. А некоторые картины, которые снились мне чаще других, я, кажется, просто люблю.

Потом я стал покупать для нее альбомы по ее вкусу и выбору и отсылать в Заполярный.

На похоронах Нели я горько плакал.

В 1962 году моя сестра СВЕТЛАНА поступила в МГУ на философский факультет.

До этого она закончила Симферопольский железнодорожный техникум. Не знаю уж, как ей это в жизни помогло, пригодилось.

Со Светланой у меня совсем иные отношения. Она всего на три года старше меня, и отношения могли бы быть. Я знал всех ее дворовых знакомых и друзей, а она моих.

Компании были разные. В ее компаниях ребят на два — пять лет постарше меня было всегда намного, как минимум вдвое, больше. И она всегда была в самом высоком авторитете. Главным был какой-нибудь парень, парни еще и в футбол вместе играли, но где-то в первой пятерке, даже тройке — Света.

Я тоже был главным в своей компании, многократно избирался Тимуром, но компания сама была как бы несамостоятельной, а филиалом, и девочек среди нас не было. Девочки нашего возраста с нами не дружили.

Света демонстрировала свое старшинство и как бы презирала меня и ставила мне в позорный пример моих же дворовых дружков или одноклассников, казалось мне, не имеющих передо мной ровно никаких преимуществ, кроме недостатков. Вообще доминировала, по возможности пинала меня и совала носом в дерьмо — не в прямом, а в переносном смысле, но все равно обидно.

Ростом она еще пониже меня, но гораздо более спортивная.

Она и бегала, и куда-то прыгала, и гимнастикой занималась и однажды поступила даже на факультет физического воспитания Симферопольского пединститута. Или не поступила. А я был как тот Минька в рассказе Зощенко: неумелым, изумительно неспортивным мальчиком. Еще и худеньким. Был трусоват и редко дрался.

Светлана, по-моему, стеснялась моего косоглазия, как показателя генетического вырождения семьи, о чем несколько раз сообщала мне и старалась как бы спрятать меня, урода, от своих подруг.

Кое-что в этих отношениях с ней я увидел позже в отношениях моих сыновей. Та же разница — три года. В общем, какая-то теплота, взаимное доверие, но в детстве старший, Артем, не упускал возможности просто проходя мимо Егора пнуть его, толкнуть или хотя бы дать щелбана.

Сейчас выросли, живут рядом и как-то подпирают друг друга.

В нашей фанерной квартире завелись мыши. И дамы нашей квартиры стали, как умели, с мышами бороться. Мама разыскала ходы, норы и забила их мелкобитым стеклом и заткнула тряпочками, густо смоченными в керосине. Не знаю, как мыши, но я бы поискал другую дорогу. А Светлана засиживалась за очередной книгой до трех-четырех часов ночи. И как-то увидела мышь. Девушка храбрая, скрутила из газет жгут, факел, намочила керосином, подожгла и за мышкой. Та в норку. Света этот факел в ту же норку, а там уже тряпочка с керосином, что мама еще раньше засунула.

Полыхнуло, как на шпалопропиточном заводе. Раз-два и на полгода мы остались без крыши. Хоть в астрономы записывайся.

Так что если кто подумал, что недостаточно нам нашего папы, то пожар добавил почти до нуля.

Как-то она придумала играть во дворе в «Клуб знаменитых капитанов». Она часто придумывала игры для всех дворовых. Распределили роли. Мне эта радиопередача никогда не нравилась. Из-за прущего из всех щелей патриотизма. Начальником этого клуба самых знаменитых в мире литературных героев — морских капитанов был, конечно же, безымянный капитан корвета «Коршун», его так длинно все время и называют, которого на самом-то деле в мире мало кто знал. А вторым человеком в этой радиопередаче служил капитан Григорьев. Капитан только по званию, а на деле герой летчик из «Двух капитанов» Каверина. Кажется, Света Григорьевым и была.

А мне досталась роль Гулливера. В насмешку.

Маленький среди больших, большой среди маленьких.

Прошло больше пятидесяти лет. Я никогда не любил Жюля Верна и могу подробно рассказать почему. При необходимости. Его капитан Немо, как и вообще индусы, тоже никогда не вызывал во мне восторга, хотя — да, конечно, скорее всего именно его надо было назначать заведующим клуба знаменитых капитанов.

Капитан Григорьев — совок, стукач и интриган, давно перестал быть для меня примером хорошего человека. Ну и кто же?

Книга Свифта всегда и до сих пор одна из самых любимых моих книг, Гулливер — безусловный и наилучший из героев. Среди капитанов ему просто нет равных.

Светлана любила песенку Пипиты из оперетты «Вольный ветер» Дунаевского:

И пела ее как о себе. Как-то я, чтобы поддразнить ее, сказал: «Пи-писька дьявола». Света очень разозлилась.

Внешне Светлана не была красавицей. Не в длине ног дело. В моей молодости ноги у девушек были заметно короче, и никого это не останавливало. Ни парней, ни самих девушек. В одном теоретическом разговоре мой знакомец медик-студент даже высказал формулу:

— Какое вообще дело до того, какие у девушки ноги? Они все равно отбрасываются.

Светловолосая, крепенькая, можно сказать, спортивная, дружить, водиться с ней было почетно. Она была самой умной, начитанной, бойкой и языкастой.

Часто говорят о девушках, что, мол, с острым языком, или язык в колючках, я и сам таких много встречал. Но с моей сестричкой никакого сравнения. Язык острый, определения меткие, запоминающиеся, язвительные. Великолепная память, очень начитанная… и… и… что-то нужно сказать, добавить. Ум. Быстрый, сметливый, но, может быть, по-женски не глубокий, не последовательный ум. Как говорила мартышка из сказок Гриши Остера (кстати, еще одного моего не близкого знакомца, через три поколения выходца из того же крымского лито):

— Я не могу думать одну и ту же мысль два раза.

Была в ней еще одна особенность, которую я более ни у кого не встречал. Иногда ей задавали вопрос о значении какого-нибудь не слишком популярного слова:

— Свет, а что такое прострация?

Вместо ответа она моментально садилась на что попало, делала вид полусонного человека и еще как бы сплевывала на сторону. И такое я видел несколько раз. В логике определения без слов, способом показа, демонстрации называются остенсивными. Есть понятия, которые иначе трудно определить. Большинство людей, если у них спросить, что такое винтовая лестница, крутят около своего лица указательным пальцем, потихоньку вздымая его. А если спросить, что такое гибкость, вместо слов люди показывают, как двумя руками сгибают прут. Попав к людям, говорящим на незнакомом языке, мы автоматически переходим на язык остенсий. Прочитайте Миклухо-Маклая, его первую встречу с папуасами. Еще с младенцами, не умеющими говорить, волей-неволей приходится говорить на языке жестов. Но так, среди своих, я лично не помню, чтобы я хоть раз в жизни что бы то ни было определил остенсивно.

Ум у сестры острый, но более, чем нужно, язвительный, даже хищный, то есть обращенный вниз на людей, на зрителей, на окружающих, а не на высокое, на ситуации и предвосхищения.

Конечно же, она сочиняла стихи. На лито не ходила, но, видимо, показывала их Жоре Самченко. Показывала и мне. Я с напряженным ожиданием вчитывался в написанные ею строки, пока не обнаружил такой образок: «Одутловатый язык воды».

Мы со Светланой исключительно друг на друга были похожи. Внешне. За вычетом моего косоглазия и того, что она все-таки девушка. Или даже без этого последнего вычета. Как-то я по приглашению старшего брата отца, дяди Левы, приехал в его областной центр, раза в три, а то в четыре побольше нашего Симферополя. А до меня там уже побывала Светлана. Стою я как-то внутри квартиры, заходит какая-то тетка. Ни разу не видел ее, даже о ней не слышал. У нее сразу спрашивают: «Кто это?» — и указывают на меня. Она и секунды не сомневалась:

— Это Светлана.

Посовестилась хоть бы: на мне же штаны с ширинкой. Позже, когда по неведомой причине, а может быть, потому что я был, побывал уже в лагерях, Света перестала меня стесняться и стала знакомить со своими друзьями. Одна ее подружка, впервые увидев меня, закричала: «Ну уж ваш батя не открутится. Одним штампом делано, одного мастера работа».

К этому времени наш папа давно уже ни от чего открутиться не мог.

То, что я хочу сейчас написать, видимо, более всего огорчит, разозлит Светлану. Мы с ней и психологически, как субъекты очень похожи. Мы с ней как два катода. Или как два анода. В ней даже больше ярости и нетерпимости. Больше задиристого, чем во мне, безжалостного, мужского.

По сравнению с ней я помягче, несколько анемичен (особенно сейчас).

Когда я думаю о себе, даже и в сравнении с другими людьми, то я непримиримый, яростный, неостановимый (как определили меня совершенно порознь, даже и не зная друг о друге, двое моих учеников). Но в сравнении с сестрой я добр, податлив, мягок, уступчив.

Один из самых известных ныне в России философов, когда-то ее близкий друг, а потом на многие годы мой лучший друг Саша Н. сказал о Светлане:

— Любой человек пребывает в паническом восторге от твоей сестры в первые полчаса знакомства. Но уже к концу второго часа она утомляет, а после четырех часов знакомства начинаешь ее ненавидеть.

Так можно охарактеризовать и меня, просто числа возрастут. Говоря о себе, я иногда защищаюсь цитатой из Марины Цветаевой. Применимо и к Светлане:

— Ненасытностью своею перекармливаю всех.

Мне кажется, сама Светлана сформулировала бы причину нашего внутреннего сходства тем, что в детстве она доминировала надо мной, вылепила меня по своему образу и подобию. И в этом есть изрядная доля правды. Я полюбил Маяковского потому, что этого поэта любила и всемерно рекламировала Светлана. Маяковский был хорош для меня, пока я был сам и микро, и софт, и мал, и ничего не знал и не понимал в поэзии. Но постепенно я разобрался… Нет-нет, Маяковский остался для меня великим, но не моим. Как и Есенин, да и Пастернак. Мне, мне лично куда как милее и ближе Цветаева, Мандельштам, Верлен, Тютчев и Пушкин. Пушкин — лучше всех. В десятом классе я несколько неожиданно сблизился со своим одноклассником Сережей Вовком. У него как раз умер отец, и он остался круглым сиротой и за один год очень вытянулся. Был почти такой же маленький, как я, раз — и уже шесть необходимых футов. Как-то я привел его домой. Светлана сказала:

— Какой красивый мальчик.

Худенький, тоненький, стройный, ярко-рыжий.

Он закончил МИМО, и через пятнадцать лет мы с Люсей разыскали его в Москве.

Окна его крохотной квартирки глаза в глаза были направлены в американское посольство, видимо звание у него было еще невысокое. Работал и на дому. Рост и рыжизна пожухли, скучный партийный, чекистский чиновник.

Никакой не красивый мальчик.

Через три года после Светланы я тоже поступил на философский факультет МГУ, хотя она меня отговаривала, предлагая юридический или журналистику, и стал специализироваться по логике, в значительной мере потому, что там уже специализировались она сама и ее друзья, мои старшие коллеги. Она сама позже ушла на эстетику. Я остался на логике, стал логиком, был рекомендован в аспирантуру, защитился по логике.

Недавно отмечали пятидесятилетие XX съезда партии. Среди прочих мероприятий артист Филиппов, один из немногих, к кому я относился с уважением, читал куски доклада Хрущева по радио. А моя сестра — пожилая уже женщина — мирно гладила. Но когда артист дошел до моего отца и стал это место с выверенным выражением произносить, моя сестра Светлана упала в обморок. Будто до этого не знала. Я бы не упал… В том смысле, что я уже столько раз падал… Это нас отличает.

А в еще большей степени нас отличает, а мою сестру характеризует, то, что сына своего единственного, моего племянника, она назвала — Боря. Как отца. В честь отца. У этого племянника Бори и его жены Жени не так давно родилась двойня разнополых детишек. Девочка — Катя, Екатерина, а мальчик — опять Боря.

Трое детей у моего отца (и у моей мамы). Много общего. Уж на что Неля со Светой друг на друга внешне не похожи, а их неоднократно на улице путали. Обращались к одной как к другой. Тем более внутренне.

Собранные, ответственные, не глупые, честные, обязательные.

Принимаем решения.

Берем на себя ответственность.

Принимаем парад.

Конечно, все это в основном от отца.

Ищу среди этих черт ту, главную, из-за которой все наши беды. Нет, вроде, никто не заражен жестокостью. В детстве кошек не мучили, не топили, хотя среди детей это очень популярно, лягушек и червей не расчленяли. Нет, не люблю смотреть, как умирают дети. Вообще не люблю, когда умирают. Правда, живых раков варю.

Исполнительность. Выполнить, что заказано, полностью и в срок.

Исполнительское рвение.

Стремление добиться своего.

Упрямство. Упорство при достижении цели.

Административный азарт… Вот, пожалуй, что.

Сотни раз представлял себе: вот сейчас открою дверь, войду, а там враг. Безжалостный, хищный, коварный враг и злобный. Он уже много сделал, вреда нанес, высоко прорвался, но вот схвачен умелым вождем, и от меня, лично от меня зависит, отведу ли я удар… Отведу!

Нет, скорей всего… удар?.. Не отведу!

Господи, не вводи меня во искушение, не заставляй решать, подскажи ответ. Отведи удар.

После шестидесяти я начал писать стихи. Второй раз в жизни принялся. Но не прямо стихи, все-таки уважение к поэтам, к поэзии у меня есть. Почитание. Не стихи, а тексты песен. Не буду распространяться про различия. Можно самые высокие стихи положить на музыку и распевать, есть масса примеров. Но не все тексты песен, включая популярные песни, заслуживают высокое звание стихов, поэзии. А тут в Америке у меня впервые появились музыкальные друзья, на гитарах с переборами играют, песни замечательно поют, я наслушался и подумал: так, такие тексты и я могу наладить, по пять штук за день. Бесплатно. Сказано — сделано. О чем только? О вздохах и прогулках при луне, про бешеные страсти мне как бы уже не по рангу, не по возрасту, жена Люся обидится. Дети косо посмотрят.

А тут как раз в одной статье про непревзойденные мудрости царя Соломона, потом в другой. С подробностями. Более трех тысяч лет, а никто, мол, даже не попытался опровергнуть или хоть бы раскритиковать. Как? Я читал. Умилялся. Ну да, очень неплохо, но куда этим мудростям до диалогов Платона, например, или до того, что Аристотель понапридумал, современному грамотному человеку не легко и не просто понять. Мысль Соломона, как раз наоборот, довольно проста, и она как бы одна-одинешенька. Что все повторяется на свете, идет по кругу, и ничего нового нет и быть не может. Иногда, вроде, покажется, что новое, а приглядишься, нет, и это уже было, было, было, быльем поросло. Может, только какой-нибудь оттенок иной, раньше тоже дождь, но не так долго, а сто лет был так долго, но в нем лягушки с неба не падали. Но что лягушки? Суета сует. Мелочи жизни. Такой крутой бытовой скептицизм.

И последнее: не смог я вспомнить ни одной песни, ни одного стиха про гордость нашу, про наш царственный ум-разум, про мозги. Потом-то вспомнил: есть песня у Ивасей, но уже поздно было, я своих несколько написал.

Про мудрости царя Соломона я вообще хотел, чтобы это был мой лучший стих в жизни, план построил, хотел покритиковать Экклезиаста по строкам, по главкам Библии, но это бы штук сто пятьдесят строф критических набралось. Нет у меня на столько терпения и этого, как его, ну, таланта, что ли. Вот в результате что вышло, хуже, чем задумал, но поздно мне уже своего стыдиться.

Никто не заинтересовался, музыку к этому тексту не стал подбирать, он так и засох, в двух местах только опубликованный. А понадобился он мне здесь только ради одной своей строфы.

Там о графическом изображении жизненных процессов. Не слишком актуальная тема. Десятистепенной важности.

В марксизме — все объясняющая спираль. Мне так настырно совали ее в нос, в мозг — надоело. Но эта спираль стала все чаще проникать в художественную литературу, сопротивление неизбежно. Я ничего не имею против спирали. Против круга, сферы, квадрата, геометрии в целом. Я против чего бы то ни было одного. Когда это одно противополагается всему другому, предпочитается ему.

В марксизме все время дефицит.

Помните у Ленина: «Социализм — это учет и контроль».

Это очень верное, прозорливое положение. На главной улице Симферополя, улице Пушкина, ближе к Совнаркомовскому переулку, где моя школа, был магазинчик пуговиц, на три покупателя, больше не поместятся. Однажды его закрыли на учет. И он был закрыт неделю. За это время можно было вручную пересчитать все пуговицы шесть раз подряд, плюс еще и тараканов.

Ленин ясней других понимал, что социализм — это не строительство, не прогресс, не вечное обновление, а учет и контроль. Почему? При коммунизме все будет по-другому, никаких магазинов, вместо них, обязательное, централизованное, через тюремную кормушку распределение, чтобы никто даже не знал, что вообще есть, что есть какой-то выбор, ассортимент. Но это позже, это цель.

Социализм — это только подход, тут выбор еще не устраняется полностью, но предполагается вечный и всеобщий и непрерывно углубляющийся, расширяющийся дефицит. Нехватка всего, включая доброту, вежливость, порядочность.

Вместо развлечений и досуга — вечные очереди, воровство, разворовывание. Поэтому учет и контроль, необходимое надо придержать до наступления полного коммунизма.

Все то немногое, что хоть без выбора, но пока еще есть, должно учитываться, пересчитываться, быть под неусыпным контролем. Но это в экономике.

В вольной философии могло бы быть повольготнее.

Только кажется. Нельзя допускать послабления. Марксистская философия, в стремлении к научности, аскетически бедна идеями, нетерпима к роскоши выбора, зато полна законами и запретами, опровержениями и «критикой с порога». Вот оно, хваленое коммунистическое хлебосольство: не успел зайти, слово сказать, а его уже облаяли и за дверь выставили.

Не сама спираль меня отпугивала, а ее единственность. Опять прокрустово ложе, все иное не допускается, отвергается, вот именно с порога. Процессы и явления вовсе не обязательно изображать в виде геометрических фигур, только разве что из дидактических соображений, чтобы лучше запомнилось.

У Соломона вообще самый простой вариант: замкнутое кольцо жизни. То есть на следующем или на тысячном витке могут быть незначительные изменения, жена потолще, теща посварливее, но это не меняющие общей оценки мелочи, частности, искорки и блестки, суета сует. Никакого прироста. Ничего принципиально нового. При всей моей неприязни к марксизму, спираль — поинтересней. Есть шаги, витки, прирост, прогресс.

Но есть ведь и вовсе другие формы изображения.

Прямая, например. Много в мире линейных процессов. Парабола с гиперболой. Они соответствуют взлетам, взрывам, экстремальностям.

Волна, синусоида — в очень многих, едва ли не в большинстве механических, вообще физических, а нередко и в экономических процессах.

Мыслительные процессы чаще всего представляются мне в образе лабиринта. Сложного, многоэтажного. Закоулки, петли, лазейки. Пути, обманчиво ведущие к цели рассуждения, а на самом деле уводящие от нее, и тупики, тупики, тупики. Я ищу если не алгоритмы, то подсказки мысленно ищущему решения проблемы. Ставить вехи пройденного, выходить почаще на свежий воздух метауровня и оттуда, с высоты, обозревать всю проблематику в целом, переходить на другой уровень, использовать другой язык, новую терминологию, вводить неологизмы, придумать — создать индикатор, подходящий для этого случая, указатель, вектор направления. Попробовать пробить стену лабиринта. Головой.

Моя, лично моя любимая схема жизни — дерево («Суха теория, мой друг, а древо жизни пышно зеленеет…»). Куст. Эта схема лучше всего для размышлений о биологическом, генетическом. Из одного основания рода — ветви потомков в разные стороны, виды и типы родства, уровни, соответствующие поколениям. Дерево хорошо и за пределами биологии, в других областях. Например, в логике. Дерево доказательства, лес выводов.

Но когда я думаю о политике, мне чаще других попадается маятник. На одной вершине качка маятника — тоталитаризм, на противоположной — демократия. Если бы маятник удалось остановить практически в любой точке, наступило бы время стабильности, покоя, благоденствия, сбора урожаев. Но маятник не остановим.

Тоталитарная система предполагает лидера, вождя, демиурга. Дела важнее слов.

Порядок, дисциплина важнее свободы. Мы — знамя, мы — светоч, мы — надежда всего прогрессивного человечества, мы — лучше всех. Идея, которую вынашивает вождь, важнее людей.

Гуманизм перестает быть абстрактным, а становится конкретным и именно нашим, соответствующим идеям вождя. Противники сметаются с пути, тюрьмы полны, палачи востребованы.

Люди, простые люди любят тоталитарный режим, внутри него они чувствуют себя в безопасности. Границы закрываются, страна отгораживается от остального мира «железным занавесом» и на международном уровне становится похожей на танк.

Патриотизм ценится превыше всех иных человеческих проявлений, страна называет себя с большой буквы Отчизной, Родиной, если размеры позволяют, то Империей или даже Державой.

Граждане в вечном, неоплатном долгу перед Родиной.

Каждый гражданин ежедневно обязан доказывать свою беззаветную преданность Родине. Прежние заслуги уже учтены, награды розданы, и они не являются более оправданием и защитой провинившемуся.

В герои выдвигается Павлик Морозов — государственные, социальные интересы важнее кровных. Религии вменяется зачисление его в святые.

Все это полностью соответствует мысли Дюрренматта, высказанной им в «Ромуле Великом»: «Когда государство начинает убивать людей, оно всегда называет себя Родиной».

Страна стремительно развивается, широко используется рабский труд, рабов не жалеют, и на их костях удачно осуществляются любые самые фантастические проекты. Любое действие завершается успехом, триумфом.

Если успеха нет, его провозглашают.

Бешеными темпами расцветает культура. Книг выпускается столько, сколько не осилит никакая другая страна, если она, в свою очередь, не Держава. Живописные полотна, фильмы, оперы и патриотические балеты. Любому экономическому начинанию посвящается балет. И две оперы. О каждом предприятии-гиганте написана книга, удостоенная премии.

Те научные отрасли, где успехов не удалось добиться, объявляются вредными, подрывающими устои, отвлекающими от борьбы. Кроме обычных видов искусства становится все более популярными публичное бичевание и самобичевание. До крови. Билеты по цене цирка.

Служащие ходят в формах с ведомственными отличиями. Школьники в синем, школьницы в розовом, обучение раздельное. Студенты в тужурках, проститутки в желтых чулках. Главным лозунгом эпохи становится фраза: «Кто не хочет стать частью катка, становится частью дороги».

Глава возлагает на себя все обязанности, лавровый венок Императора, Диктатора и бога (в случае поголовного атеизма, с маленькой буквы). Гимны, портреты, бюсты, памятники. Спектакли, детские утренники, книги, разукрашенные биографии. Допускаются и даже поощряются любые формы выражения восхищения тираном, его умом, прозорливостью, его туалетной бумагой, мудростью, почерком, вкусом, добротой, человеческой простотой, красотой, физической силой, аппетитом, умением плавать, исправно работающим желудком.

Люди искусства получают награды и привилегии в строгом соответствии со способностью вылизать досуха.

По всенародному требованию Император ежедневно оплодотворяет одну несовершеннолетнюю девственницу. Лучше, если двух. Молодец, может!

Еще лучше, если он совращает мальчиков, собак или ослов, на худенький кончик — просто ест за обедом своих подданных, прежде всего политических оппонентов. Все это нисколько не снижает. Даже добавляет.

Любой тоталитарный режим обречен.

Человек, конкретный человек может его и не пережить, и ему такой режим кажется вечным. Отнюдь. Об этом написан роман «Осень патриарха». Верен закон: чем дольше длится время империи, тем сокрушительней ее крах. Долго рассказывать, как при диктаторе меняются поколения придворных, как постепенно, но с необходимостью придворные вырождаются в лакеев (вариант: в тайных убийц), не умеющих управлять. После смерти тирана они не могут удержать власть. Смута. Волны убийств и разоблачений… Кровь и грязь, грязь и кровь… Пока не подрастет следующие или третье поколение, не наступит время компромиссов, время успокоительной демократии.

Новый выход из этого тупика нашли корейцы, возродив династический переход власти от отца к сыну… Посмотрим, что будет после. После отца и сына. Думается, святой дух демократии.

Демократия тоже невечна. Определяющий показатель наступившей демократии — свобода слова. Я знаю, о чем говорю, статья уголовного кодекса, по которой я был осужден — антисоветская агитация и пропаганда, — осиновый кол в глотке этой свободы. И вот поэтому авторитетно заявляю: свобода слова — это не бесспорное, безусловное благо, а напротив, часто, быть может в большинстве своем, — зло, вред.

Большинству из тех, кому дарована свобода слова, лучше бы помолчать. Им и сказать нечего. То есть они могут орать, протестовать, кликушествовать, проявлять свое крикливое несогласие, но им нечего сказать, у них нет своих идей, они и не понимают идей чужих. Эти горлопаны, в том числе студенты, не отдельные студенты, а именно социальный класс, возраст студентов, готовы с увлечением повторять то последнее, что они услышали. Вчера они били стекла и до хрипоты орали одно, сегодня прямо противоположное, главное для них — именно орать и бить стекла.

Люди, народ, голосуют за депутатов, которые их обкрадывают, потом требуют бить палками этих депутатов по голове, голосуют за других. Свобода!

Беспорядки.

То же самое происходит и в сенатах, конгрессах. Любой самый очевидный вопрос тонет в бесконечных прениях, в обсуждении бессмысленных уточнений и дополнений. Обсуждения могут перейти в драку. Потому что — свобода!

Пойманного за руку убийцу суд отпускает, умелые адвокаты находят для этого ровно столько лазеек в законе, сколько потребуется. Не проходит, застревает в массе оговорок и условий любой экономически выгодный проект.

В попытке хоть как-то ограничить свободу слова, придумали политкорректность.

Как бы говорить-то можно, называть нельзя. Правильными словами называть нельзя. Нельзя дураку сказать «дурак» — может не понять, обидеться. Негра нельзя назвать негром, и уж ни в коем случае нельзя педераста назвать педерастом. Пидаром гнойным. Иная сексуальная ориентация, мать ее растак. Но негр и есть негр, как его не назови. Тем более педераст. Слов становится больше, за счет смысла.

Государственная арба постепенно со скрипом замедляется, пока полностью не останавливается. Но затормозившая, остановившаяся в своем развитии страна постепенно проваливается в пучину кризиса, ее пожирает или только надгрызает тоталитарный сосед. Тогда на выручку в последний момент, как спаситель тут же объявленного Отечества, приходит сильная личность — Наполеон.

Все это, конечно, не быстро, человек за свою жизнь не успевает насладиться полным качком маятника от демократии до тоталитаризма. Для полного шага маятника нужна пара сотен лет.

Но некоторым везет, они живут в переломный момент, во время, когда ход маятника меняется на противоположный. Мне повезло.

Тоталитаризм бессонно, надуто серьезен, лишен чувства юмора. Юмор допустим, но ограничен. Список разрешенных тем, реестр допустимых к высмеиванию лиц, профессий. В советской стране было безопасно смеяться над дворниками, слесарями-сантехниками и кандидатами безвестных наук. Ограниченно шутить можно было об управдоме и председателе колхоза. Но о начальстве, особенно если районного масштаба, — ни-ни. Всякая критика воспринимается как хула, хула — как подрыв, подрыв — как диверсия. Диверсия сама по себе контрреволюционна.

И это не теория, не только сверху, это жизнь, вся пронизана этим параноидальным отсутствием чувства юмора. Стоит появиться какой-то комедии, а в ней смешной человек, не враг, упаси Боже, но неуклюжий тупица, врач например, — как сотни писем.

— Мы, советские врачи, днями-ночами, бессонно, непрерывно… А тут нас… Это бросает тень… Оскорбляет достоинство… Мы требуем… НЕ ПУЩАТЬ!!!

И инженеры, таксисты. И не дай Бог тронуть сталеваров, шахтеров, механизаторов.

Любого пролетария. А у того диктатура.

Демократия, напротив, смешлива. Шутки, анекдоты, карикатуры на министров, на президента, на его жену, на самого Бога. Ничего святого, все обхохатывается.

Датские демократы пошутили над исламским пророком, за того вступился не знающий юмора исламский тоталитаризм.

Но это все так, теория. Графические проекции живой жизни. Вынудил задуматься об этом меня вовсе не марксизм. Отдельные люди, мои знакомые, друзья. Не с первого раза, но постепенно я стал замечать, как много среди тех, кого я люблю, героев, максималистов. Ну ладно бы молодежь, студенты, но иногда почтенные люди и, самое главное, — не дураки. Иначе чего бы я их среди друзей держал. И вот, неважно, о чем говорим, рассуждаем, всегда для меня неожиданно начинается словесный героизм.

Что, де, каждый должен, обязан быть способен при нужде, необходимости облить себя керосином и поджечь за правое дело на Красной площади. А кто не может, отойди в сторону, человеком только зря называешься. Ну конечно, не в такой обостренной форме, скромнее.

Но ведь подлинный героизм скромностью не прикроешь.

Частично я вполне согласен. В идеальном плане. В стране героев. Да! Бы. Хорошо бы. Чтобы люди свое человеческое, то, что от Бога, высокое и гордое держали и вздымали выше, чем требует того низкая, грязная сатанинская социальная среда.

А если это говорится так, для простых людей, для будней, для повседневности, то все эти знамена и лозунги выглядят очень ненатурально, глупо, я бы сказал.

Не следует слишком высоко ставить планку порядочности.

Требование от всех и каждого повседневного, бытового героизма мне всегда казалось, да и сейчас представляется — раскачиванием маятника. Ну, сломаются тираны, победят герои. Снесут врагам их поганые головы. Это допустить и представить себе не только можно, но иногда и радостно.

Но у изгнанных, уничтоженных, опозоренных тиранов свои друзья, потомки, последователи, апологеты. Их, что ли, тоже до седьмого колена искоренять, по-большевистски?

Ибо если нет, то как только наша рука колоть устанет, нам и нашим детям, внукам все это припомнят и отомстят, их милые, невинные головки посносят до того же колена.

Поэтому хочу и прошу, если от кого это зависит, а если нет, то для себя в своих дальнейших размышлениях о главном: перестаньте раскачивать маятник ненависти и мести.

В 1964 году я поехал поступать в МГУ. На экономический.

Решил порушить все мосты и поступить не менее, чем в МГУ.

У меня в паспорте стояла отметка: выдан на основании справки такой-то и такой-то, любой в стране кадровик знал — сидел. Справка об освобождении. И в военном билете, не помню уж на какой странице, тоже была отметка — сидел. Ну и еще какие-то бумажные документы без корочек.

Сложил я их стопочкой в рукомойник, сперва чуть-чуть керосином протер, поджег. Почему не закопал? Побоялся, что от страха — выкопаю. Сжигать так сжигать. Пошел в милицию, сказал, что был на пикнике, на реке Альме, масса деталей и подробностей, у Жени Ермакова научился. Короче, объяснил: потерял. Масса свидетелей. На меня смотрели без доверия. Милиция. У них это каждый день. Через месяц пришел новые документы получать, схватил, скорее страницу искать и слышу голос, без презрения, даже с сочувствием:

— Не проверяй, сынок. Все в порядке, чистые у тебя документы.

Еще характеристика с места работы, рекомендация, поехал. На экономический сдавать. И сразу же завалил первый экзамен — письменное сочинение. Надо было что-то делать. Мне уже двадцать четыре, на симферопольский пединститут я не был согласен.

А тут Светлана приехала на летние каникулы и привезла с собой своих друзей: Виталика, который скоро стал ее мужем и остается до сих пор, и Сашу Н., ныне известного философа, которого я уже упоминал.

Есть нечто странное в супружеской жизни членов семьи Родосов.

Только старший брат отца, самый тихий и добрый, Лев, развелся со своей женой. Но потом он женился на Надежде Адольфовне и уж с ней прожил более тридцати лет, до самой смерти.

Мой отец с моей мамой дружно прожили двадцать шесть лет, до ареста. Не помню, чтобы они ссорились.

Следующий по возрасту брат отца — актер Яков со своей женой Олей прожили до конца, они даже умерли в течение одной недели.

У Муси был только один муж: командир пехотного полка подполковник Федор Ок-ий, которого уволили из армии вчистую по причине ареста моего отца — родного брата Муси, «врага народа». Дядя Федя был очень расстроен, пропала карьера, развелся и уехал жить в другой город. Сама Муся очень скоро после этого умерла, не дожив и до пятидесяти лет.

Младший брат отца Иосиф жил со своей единственной женой Нелли Ефимовной никак не менее пятидесяти лет, пока его в Торонто не задавила машина.

В следующем поколении то же самое. Дочка Яши, Лора, была женой профессора-экономиста, пока он не умер. Правда, потом, я слышал, опять вышла замуж.

У Нели был единственный до смерти муж — Виктор.

У Светланы уже более сорока лет — Виталий.

У меня — Люся.

Более того. У сына Светланы и Виталия, Бори, вот уже около двадцати лет одна жена — Женя.

У Нелиных дочерей по одному мужу.

И только мои сыновья как с цепи сорвались, бьют все рекорды. Не хотят больше возвращаться к супружеской жизни.

И еще одно. На нашу фамилию легла тяжелая тень. Может быть, поэтому, выйдя замуж, моя сестра Неля стала Фроловой.

Моя сестра Света — Поповой.

Лора, Яшина дочка, — Волковой.

Нелина дочка, Галя, — Бойкова.

Коренные русские фамилии, глубокая защита.

Приехавшие студенты-философы Саша и Виталик стали меня уговаривать не делать глупости, а поступать к ним на философский факультет. Саша даже обещал помочь, если сможет, и правда — интенсивно болел за меня за дверью, когда я сдавал.

Я ведь почему пошел на экономический?

Тут маленький элемент стыдного все же есть. Уже же я взрослый был, двадцать четыре года. Но все еще сгорал от желания совершить революцию и стать директором земного шара. А поскольку, я слышал, основная теория, составляющая марксизм, — экономика, я и решил пойти именно туда и загнить эту рыбу с головы. Мне надо было не на Маркса ориентироваться, а на Ленина и идти на юридический, как мои родственники в Филадельфии, гляди ты, все уже давно миллионеры.

Но я решил, что революционер, бунтарь, если уж он не экономист, бухгалтер, должен быть мудрецом-философом. Что я знал, понимал тогда?

И еще вышло как раз к этому времени постановление, что медалисты сдают не все экзамены, как все другие, а только один профильный. Если пять — значит, поступил. Нет — сдавай остальные, на общих основаниях. Письменно сочинения я не чаял сдать выше, чем на три, и то пятьдесят на пятьдесят, а с тройкой нелегко вытянуть проходной бал. Какой вывод? Надо где-то медальку раздобыть.

Евреи жуть какие хитрые люди, везде пролезут.

К нам в лито не каждую неделю, но раз в месяц приходила Ксана, располневшая и староватая для нас тетка, учительница в вечерней школе. Ее все знали, и все к ней хорошо относились. И она ко всем. Как к дорогим и младшим.

Вот я дождался, когда она придет, и подкатился к ней. То-се, мой собственный аттестат одни тройки и единственная четверка, хорошо бы переучиться в вечерней школе. Мне бы и медаль хотелось получить, да боюсь, списки сверят, меня поймают. Она говорит:

— Это легко, у нас много таких. Приходи к директору тогда-то и туда-то, только не говори, что один аттестат уже имеешь, скажи, закончил девять классов давно, справка затерялась. (А списки никакие не сверяют, еще ж не наступила эра компьютеров.) Будешь хорошо учиться, будет тебе пряник, свисток и медаль.

Директриса оказалась молодой женщиной, она выслушала меня и сказала:

— Такое часто бывает. К нам с такой проблемой многие приходят. Я вас возьму с испытательным сроком на две недели. Если за это время выяснится, что вы не справляетесь с программой, вы будете отчислены.

Через две недели вся школа знала, что пришел гений. Во время уроков дверь открывалась, и какие-то чужие учителя заглядывали, чтобы на меня, как гений выглядит, посмотреть. Похоже на то, как во время следствия на бульваре Франко следователи, в прошлом соседи, заглядывали на меня шестнадцатилетнего. Смешно было с физичкой. Молоденькая училка, может помоложе, чем я. А что? Закончила в семнадцать, сразу поступила в пед, в двадцать один — дипломированный учитель. А у нее уже был, набежал кое-какой стаж. Стал я отвечать, сформулировал закон, написал формулу, решил задачу, что-то совсем легкое, и тут только посмотрел на нее. Говорят, челюсть отвисла. Не было. Но очки запотели, ртом воздух ловила:

— Вы из дневной школы?

— Давно уже, лет пять тому назад…

— Неет, всеее равнооо, срааазу видно.

Я стихи наизусть шпарил, много дат и имен исторических знал, математичка просто не смогла доскрестись до того, чего я не знаю. Я таблицами логарифмов свободно пользовался — неслыханное для вечерней школы дело. То, чего я не знал, и она не знала, забыла.

Ребята были в основном взрослые, я едва ли не самый молодой. В нормальной школе они бы учиться не смогли, требования разные, но некоторые старались. Одна пара — парень и девушка — на основе старания стали нежно дружить и через три месяца поженились.

Меня приспособили помогать. Особенно по математике. А ребята, да и девушки, попадаются исключительно тупые. Они формулировки наизусть заучивают, но и намека нет, когда и как эти формулировки можно использовать. Задача в словах формулируется, но у них никаких подозрений нет, как сделать, чтобы эти слова были записаны в виде формул.

Был один здоровенный парень, уже отсидел, он очень хотел вылезти из блатной в нормальную жизнь, не стеснялся по пять-шесть раз за день спрашивать у меня, что на что нужно умножать. Как-то выполняем мы с ним: я делаю, а он пыхтит, себе в тетрадь переписывает, какие-то простенькие алгебраические преобразования. Это в левую часть со знаком минус, 6 — общий коэффициент, сокращаем, и вышло аЬ, деленное на 3. Тут его осенило, он понял и в расчете на мою похвалу уточняет:

— На куб деленное, да?

— На шар.

Я купил себе новое пальто, для меня это большая редкость — событие, его в тот же первый день украли с вешалки. Хорошее было пальто. За 60 рублей, неношеное.

И был в выпускных классах этой вечерней школы только один молоденький пацан, вполне еще дневного возраста.

Его звали Дима Диджиокас — грек.

Есть во мне такой магнетизм, не знаю уж, следует ли им гордиться: попадаюсь, оказываюсь в ситуации, где большинство больше, старше, сильнее меня. А если такие, как я, и меньше, то жмутся ко мне, ищут во мне защиту. Ну, Гулливер!

Вот так и этот Дима стал моим добровольным адъютантом. Он пришел в эту школу, перепрыгнув через класс, хоть и не еврей, тоже решил смухлевать, получить аттестат зрелости на год раньше.

Оценки его не интересовали. Но учиться ему было трудно. Огромна разница между требованиями дневной и вечерней школы, но и чтобы перескочить через девятый класс, нужен разбег. Для гуманитарных наук разницы нет. Новое не базируется на старом, не покоится на нем, а лишь его дополняет. Изучал историю Европы, вернулся к своей стране, что пропустил? Неважно. То же и в литературе. Кто заметит, что вылетела вся зарубежная литература?

Другое дело — математика, физика, даже химия. Не знаешь, что бывают валентности, окислы, основания, кислоты и щелочи, можешь надолго зависнуть. Дима занимался, очень хотел прорваться. Я помогал ему по физике и математике.

Но это вовсе не то, что я хочу сказать.

Есть у меня в компьютере такая папочка-файл: «Мои гении». Куда занесены люди, отмеченные Господом. Там есть и о Диме.

Сначала о самом понятии гений.

Ясности нет. Поднялся выше, обогнал свое поколение, увидел больше, перспективу увидел, у него щелкнуло, парадоксов друг…

Крайне неопределенно.

Те, о ком статьи в энциклопедии. Ну да, верно. Но это ведь значит, что о своих современниках — гениях мы уже не узнаем, наши внуки только. А скольких людей провозглашали гениями годами, веками позже их безвестной гибели, позорного нищенского конца. И где гарантия, что мы уже сейчас знаем всех гениев, скажем, восемнадцатого века? Что не отыщут еще двух-трех через пару столетий?

Хочется критерия. Чтобы можно было узнать в лицо.

У нас в эмиграции был друг высокого роста, профессиональный музыкант, альтист, сейчас концертмейстер альтов в Норвежском национальном оркестре. Марк Тух. А у Марика любимое словечко: «безумно». В смысле оооочень. Безумно хорошо, безумно плохо, безумно много, безумно глупо и безумно умно…

И еще выше ростом брат и сестра Саша и Нина — врачи. У Саши — «умно», вроде хорошо, правильно. А у Нины именно что «гениально». Гениальный рассказ, шутка гениальная, кофточка, облако на небе…

Размышляя о природе таланта, я пришел к выводу, что талант — это внимание. Умение удержать внимание на интересующем тебя предмете. Всего на несколько минут, двадцать секунд. И откроется. Сумел сосредоточиться на общении с Господом всего-то на 20–40 секунд, и молитва пройдет. Удержать внимание, сосредоточиться — значит подсоединиться к Высшему разуму — Он поможет. Сумел удержать внимание на том, что именно тебя так изумило или поразило, неважно, мысль это была или неожиданное чувство, слова и рифмы придут сами, и ты повторишь то, что говорили до тебя тысячи людей: слова и образы пришли в мою голову извне. Кто-то надиктовал мне мои мысли.

Конечно же, я ревниво огорчился, что каким-то подобным образом талант как внимание раньше меня определял Гете (или не Гете).

А гений…

Есть такая фраза, что в каждом гении одна доля таланта и 99 долей труда. Этот афоризм, с автором или безымянный, воспринимается без возражений. Магия чисел, процентов. Тут побывала математика. Не ясно. Похоже на то, но не ясно. А Моцарт? А Эварист Галуа и сотни других легких гениев, творивших запросто, без изнурения.

По-моему, гениальность — это вкус.

Талант умеет присоединяться к Высшему знанию и сознанию. А гений угадывает, где именно следует присоединиться.

Один остроумец делил мировых философов на богов (их у него всего трое: Платон, Аристотель и Кант. Голосую за весь список), полубогов, гениев, полугениев… У меня тоже в систематике кроме простых гениев из энциклопедии еще есть малые гении. В том смысле, что задатки-то у них были, но не пришлось.

Писателя — не печатали, актер — всю жизнь проиграл, но в провинциальном театре. А ведь был гением. Раздел для несостоявшихся. В исключительных условиях бы, в оранжерее для гениальных, там бы — да! А так — нет.

Вот про Андрея Белого все почти говорят, что он в жизни был гениальным куда более, чем оказался на деле. Или Велимир Хлебников.

Короче, раздел для меня самого и мне подобных людей.

А Дима Диджиокас… Это особая статья.

Я же его и на «Яндексе» нашел. Где-то играл, что-то режиссировал. Не состоялся. Как и я. Становись, Дима, ко мне в затылок.

Дима был артист. В смысле хотел быть артистом. Великим. И говорил мне что-то об этом, хвастался. Говорил об отце — великом актере, хотя и сумасшедшем. У меня вот как раз тоже случилась беда с отцом. О Смоктуновском. Другие в великие не тянут. Я слушал в пол-уха, всерьез не принимал.

У меня у самого родной дядя Заслуженный артист РСФСР, среди ближайших друзей — Олег Битюков в областном театре играет, Люсин отец. — в народном, еще один близкий друг, Иоська Крапман, в том же народном, и к тому же я сам.

Вот расскажу, уже не стыдно.

Еще в школе, в дневной школе, в девятом классе, наша учительница объявила, что будет проходить городской конкурс чтецов, все могут принять участие. И фамилии назвала. Пятнадцать имен, мое последнее. Я лучше всех стихи читал, не сбивался, но она, сука, назвала меня последним. Ладно! Я пошел. Никто, кроме меня, но я пошел. Маленький, еще и косоглазый. У меня дикция хорошая, голос громкий, дефектов речи нет. Я был уверен, что стихи читаю лучше всех. Особенно мне не нравился Качалов. Глубина голоса, мощь, красота. Но он не читал стихи, он демонстрировал возможности своего голоса. Да и многие другие. Завывания, усиления, паузы не в соответствии со смыслом стиха, а только очередная поза голоса. Но есть и те, кто мне нравится.

Я в восторге от того, как Лановой читает Пушкина. Хотя он и говорит, что на всю жизнь коммунист.

В общем, народу набралось человек сто. И большинство читали откровенно плохо. Забывали, сбивались. Но один парень меня потряс. Он читал «Скупого рыцаря». Не читал, а играл. Заламывал руки, падал на колени, катался по сцене. Открывал якобы крышку сундука с сокровищами, якобы их перебирал и рассматривал…

Он собирался поступать в театральный вуз. И я его забоялся. С моими скромными, сдержанными жестами…

Я читал «Песню о Буревестнике».

И занял второе место. Мне дали какую-то грамоту и пригласили на областной конкурс. Который и состоялся недели через две. Я был уверен, что этот скупой рыцарь и тут займет первое место, я так его робел, что даже не познакомился. Нет, нет, душа моя не замирала, мне не нравились его кривляния, но это было так далеко от того, что делал я.

Я победил!

Мне опять дали грамоту и приз — огромную готовальню.

Тут я сильно обиделся. Какой-нибудь хоть бы профиль Пушкина, акварельный рисунок незабудки. А тут готовальня. Иди, мол, ты, мальчик, черти отсюда.

Стала наша вечерняя школа готовиться к празднованию Нового года. Конечно, я считал необходимым как-то выделиться. Рисовал плакаты, стенды карикатур. Кроме того, надо было много озвучивать, и везде был мой мужественный баритон. А на озвучивание женской партии пригласили ткачиху, отличницу. Однако она начинала так неудержимо хохотать, как только ей давали микрофон в руки, будто он ей что-то смешное напоминал. После двадцати проб женскую партию стала читать все та же молоденькая учительница физики. Она не хохотала. Ей микрофон ничего не напоминал.

Поразила меня еще одна девушка. Она попросилась петь. Ничего не понимаю в голосах и слухе, но она слов не знала и не понимала. С закрытыми от внутреннего восторга глазами она со всей мочи вставляла в тексты популярных песен такую отсебятину, что уж тут-то мы с физичкой подыхали от хохота (жалею, не записал). Я ведь то же самое делаю. Пою-ору под душем, если каких-то слов не знаю, свои вставляю, и чем дальше по смыслу, тем смешнее. С этой девочкой было не так. Я с ней разговаривал. Если бы удалось этот разговор записать, он имел бы какую-то реальную ценность. Может быть, для психологов. А так…

Сорок лет прошло, я все забыл, только общая интонация. Ну, неважно, поверите или нет. Как бы это сказать… Она вообще ни в одной песне смысла не видела, не слышала. И была уверена, что он и не нужен. Нужны просто любые русские слова, пропетые под эту мелодию. Она так на концерте и пела… Две песни.

Я читал на сей раз «Песню о Соколе».

И Дима читал. Вот эту самую светловскую «Гренаду».

По идейным соображениям я этот стих не люблю, но какое это имеет значение?

Дима вышел, повернул голову вбок, направо, в профиль к публике, назвал первое слово, и я утратил сознание. Какой там к черту Качалов!

Это был гений! Ни одного движения, ни одного жеста. Только голос. Не прямо в зал, а сбоку. У меня до сих пор шерсть дыбом и по телу мурашки.

Пусть долго и счастливо живет артист, Великий артист — Дима Диджиокас.

Когда мой друг Иосиф Крапман первый раз поступал в театральный вуз, я его тренировал. Я ему порекомендовал Пушкина «Клеветникам России» — стих потрясающей силы, хотя идеологически вредный, поляки обижаются. В словах «Оставьте нас» я порекомендовал Иоське интонацию Смоктуновского в роли Гамлета; но играть на мне нельзя.

Он был с позором разоблачен и поступил уже без меня на следующий год. Потом он стал Заслуженным артистом РСФСР, ведущим артистом Свердловской оперетты, на половине фотографий их стенда он был в центре. Потом он перешел в Одесский театр и на гастролях в Израиле умер, совсем еще в общем-то молодым. Вот что он мне рассказывал:

— Играем «Чти отца своего» Лаврентьева (в этом же спектакле одного из дедов играл наш дед — Семен Григорьевич). Сотый, наверное, раз, двухсотый, все мизансцены переиграли, все новации, на которые способны, перепробовали, из ушей торчит. Я лично этого Лаврентьева уже просто ненавижу.

И тут Валерка Захаров (их премьер, в этом спектакле — старший брат, главная роль) заболел. Экстренный ввод. Я — младший брат. Вместо моего старшего брата Захарова из-за кулис выходит мальчик, ребенок, худенький, огромные волшебные глаза, подходит ко мне близко, ближе, чем Валерка, начинает говорить и… я потерял сознание. Забыл слова. Забыл роль. Забыл, кто я. Забыл, где нахожусь. Пацан меня за рукав дергает, смотрит в упор и подсказывает слова.

— Я знаю, как его зовут!

— Кого? Моего старшего брата?

— Этого паренька. Актера.

— Ну…

— Дима Диджиокас.

Потом Дима нашел меня в общежитии МГУ. Он поступил в театральный, учился. Я рассказал ему, как он меня потряс как актер. Он тоже наговорил мне много похвал.

— Ты, — говорит, — несгибаемый, сидел по политической статье и учишься в МГУ на философском! В тебе чудовищный заряд, огромная неуемная сила, ты обязательно прорвешься. Как минимум академиком.

Дима был гением, но не был пророком.

Последний раз (если не считать «Яндекса») я увидел Диму так. По телевизору показывали исторический фильм «Михайло Ломоносов». Первые кадры: умирает Петр Первый, лежит, укрытый по шею, одно лицо из-под одеяла торчит, ворочает глазами, выбирает наследника. Закадровый голос произносит текст, а я смотрю в полном потрясении: ну кто, кто в нашей стране сможет сыграть столько одной головой, одним поворотом глаз?

Фильм мне не понравился, но дождался титров:

Петр Первый — Дмитрий Диджиокас.

Осенью 1964 года неожиданно сняли Хрущева.

Для нас неожиданно. Там кто-то знал, готовился, своих собирал, сговаривался, время сверял, предусматривал, подстраивал. Дворцовый переворот. Очередной дворцовый переворот. У меня есть подозрение о глубокой, принципиальной связи механизма перехода верховной власти в России и русской ментальности, а может быть и с загадкою русской души.

В русской душе совместилась искренняя уверенность в мессианской особенности своей роли в истории человечества с осознанием неумения самоорганизовываться. В России никогда не было закона, правила, даже традиции перехода, передачи власти. Знаменитое Новгородское вече не зародыш демократии, но доказательство неумения править, решать общегосударственные вопросы. Только между собой, рыло в рыло, голосом, криком, стенка на стенку, барабаня себе в грудь кулаками. Как и кому первому пришло понимание неспособности самоуправления, не знаю, не представляю себе, как он смог убедить других, но такое понимание пришло и выразилось в том, что на царствие пригласили чужака — варяга Рюрика. Мы, мол, вот — святых целей люди, миссия наша высока есть, однако приходи рулить, управлять собой не умеем и браться не хотим.

Рюриковичи не сразу, в несколько столетий сами себя и ближайшее боярство извели. Пошли цари помельче: Лжедмитрии, Годунов, Шуйский, Романовы, последовательно разжижавшие русскую кровь царей женитьбой на немецких принцессах.

Пару раз попадались статьи с подсчетом процента русской примеси в немецкой крови русских царей, но там темных мест и неопределенностей больше, чем математики. У историков есть подозрения, что царица, сама чистых кровей немка, сына даже не от того зачала, у кого шестнадцатая доля, а от другого, полного чужака. Кто от кого?

Петр Великий своим указом, что наследника можно самому назначать, только усугубил ситуацию. Законом закрепил беззаконие. Смуту.

Историческая непроходящая смута. Узаконенная. Узкогрупповая, узурпаторская власть. Народ ни при чем.

Как назвал эти ситуацию Пушкин: «Народ безмолвствует».

Народ свое слово сказал, когда отрекся от власти в пользу иноземцев. Теперь только любуется.

Смутные времена растянулись во всю историю. Царей и царишек давили и резали в камерах, кинжалы от крови полой оттирали. Не только не народ, даже и не дворяне, даже и не бояре. Царица с любовниками. Не класс, не сословие, не прослойка. Группы посвященных. Произвол средств. Историческая наука или это замалчивает, или излагает с одобрением. В духе дарвинизма. Слабый уступает дорогу. Плохой царь уступает трон.

Вот разве что Великая социалистическая революция. Смена власти извне. И то все-таки не народ. Небольшая, не слишком авторитетная, но хорошо организованная отмобилизованная партия и матросики с Балтики. Относительно малыми силами, локально, достаточно бескровно.

Кровищи уже потом, после переворота, много допролили, выше нормы. Сколько надо для революции. Может, подлинного виновника этой революции надо искать среди тех, кто по положению мог сделать обычный переворот, но не смог, не решился? Ограничились только Распутиным. Думали, в нем дело. Думали, если главного шамана страны убрать, то царишка одумается, за голову возьмется. Не было, за что браться. А надо было, эсеры правы, убирать самого царя. Видимо, дельной кандидатуры не нашлось.

Да и потом, после революции, одни перевороты. Не знаю, не уверен, что Ленину помогли раньше уйти, но мой разум к этому готов, еще один дворцовый переворот. Привычное дело.

Смерть Сталина, безусловно, убийство, дворцовая интрига. У меня подозрение, что в сложном сюжете были задействованы и арест Абакумова, и дело космополитов, и мингрелов, и врачей, и даже, как незначительный, мелкий эпизод, отставка моего отца из центра в Крым. Кажется, я знаю, кто нашептывал, кто поддерживал, кому от этого хорошо стало (не мне). Документов, материалов нет, я только представил себе. И представилось. Я подумал: может, отвести главку под личные измышления по этому поводу?

Не в рамках жанра. Чего уж только не было тут и еще будет, но не фантастика.

Маленков власть не удержал, но не ему и предназначалась, а с чугунным Жуковым Берию арестовывали строго в духе дворцового переворота. Один только выстрел генерала Батицкого в лоб чего стоит. Звездный час Хрущева, пик, триумф. Не встречал правовой оценки действий генерала Батицкого (и всего Политбюро). Боевой офицер, смелый, решительный, но это его боевые, личные качества. А как назвать то, что он сам, по официальной версии, без палача своим пистолетом второго, а то первого человека страны в лоб порешил? Доброволец? Любитель? Садист? Действовал как в бою, как в боевой обстановке. Приказали, и бац! Или сказали: кто возьмется? По этой государственной (!) версии, никакого суда не было. В нормальном смысле. Несколько заговорщиков переглянулись, порешили: нечего тянуть, опасно очень, кто стрельнет?

— Я люблю, — ответил боевой генерал Батицкий, — у меня, — говорит, — горячее сердце, холодная голова и пока, до выстрела, чистые руки.

Бандитский кусок истории государства.

Ну возможно ли такое хоть в сколько-нибудь правовом государстве? Вендетта. Мафия. Бандиты у власти.

А ведь есть еще и дополнительная версия, ее представляют Серго Берия и Петр Николаевич Бургасов. Если им верить, то не только суда и следствия не было, но и самого ареста. Не было никакого заседания Политбюро, на котором Жуков с другим маршалом арестовали Берию, а была прямая армейская атака особняка, где жил черно-серый кардинал страны, с простым боевым расстрелом из автомата на месте. Это еще гораздо более напоминает дворцовые перевороты, а скорее всего — бандитские разборки. Новые паханы пришили старого зубра в законе в его же логове.

Отчет был о суде над Чаушеску. Судьи в масках, кажется до сих пор их имена неизвестны, зачитали чете Чаушеску, мужу и жене, обвинительное заключение, написанное, я догадываюсь, на языке русского крутого мата, и шлепнули обоих, не отходя от стойки.

Банда. Как тех судей поименовать? Садисты?

Нет, эту кликуху позорную вы моему отцу лепите. Тут что-то другое.

Журналюги всех стран, почему вы об этом не пишете, не разоблачаете? Ждете, когда одно имя назовут и его одного, всем миром, как всегда — ату!

У, шавки! У, моськи!

Не могу сказать, что так уж люблю законность. Ненавижу беззаконие!

Антипартийная группа Молотов, Каганович, Маленков и примкнувший к ним Шепилов — учебное пособие по дворцовым интригам. Сюжет закручен: начали одни, а победили другие, причем побежденных не расстреляли из пушки в лоб.

Так что смещение Хрущева от власти было вполне в духе русской истории.

Что за страна была при Хрущеве? Не политика с экономикой — люди. Это лучше не по цифрам, по сводкам, а по единичным фактам.

Как-то выступал Н. С. в области, за кукурузу агитировал, запотелся. Попросил стакан воды, просто попить. Поднесли. Он утерся и сказал вежливо:

— До чего вкусная у вас вода. Получше минеральной.

И уехал. А оставшийся начальник губернии отдал распоряжение запереть воду по бутылкам, присвоить имя города и области, продавать в аптеках. Взяли на анализ, чтобы на этикетке написать. Вода как вода. Аш-два-о, как говорят между собой понимающие люди, водопроводных кондиций. Нечего на этикетке писать. Ну и кто главней оказался? Наука, вместе со своей химией, или вежливый Хрущев?

— Добавить, чего там не хватает, чтобы было как вождь предрек.

Это не пример самодурства Никиты Сергеевича, а показатель степени холопства, подобострастия во всей огромной стране. Жеваная вертикаль бандитской власти.

Нелин муж, Виктор, когда был начальником в непригодном для жизни Заполярье, рассказывал:

— Приехал Хрущев. Ревизия, инспекция. В самых дружественных тонах, все ему нравится, все одобряет, хвалит, сулит медали и продвижения. Местное, областное окружение все на задних лапках, аж подпрыгивают. Проезжал мимо буровых, там как раз самые глубокие в мире дырки в земле крутили. И так, не имея в виду ничего плохого, по-барски спрашивает:

— А что, вышки для бурения вы все еще по старинке из металла делаете? Зря! Вроде, по самой передовой в мире технологии железобетон прогрессивней.

Не успела его карета за угол завернуть, вышки посшибали к чертям собачьим. Не в том дело, что миллионы деревянных рублей пропали. Другие напечатаем. Там же на этих скважинах тысячи горячих людей вкалывало, кто приехал тяжко трудиться, за приличные деньги. А с ними вся обслуга. В общежитиях, столовых, магазинчиках, банях: мотористы, электрики, менты, повара, мойщики посуды, еще пара тысяч людей в сумме наберется. И какой-никакой горком этой матерной партии, для идейного руководства. А там же Заполярье, ничего вокруг больше нет. Вышки снесли, куда всем этим людям деваться, кому дома, что для них в вечной мерзлоте строили, пустыми оставлять?

В диких погодных условиях Заполярья железобетон не держит, только металл. После двух лет напряженных усилий, консультаций с вражескими специалистами, вышли наконец на самого Косыгина — премьера, не побоюсь этого слова, страны. И только он, второй человек в стране, правда далеко и ему было до первого, смог отменить дружественное замечание Хрущева.

Вот такая была страна. Может, и сейчас точно так же.

Я, слава Богу, не в курсе.

Хрущев был человеком исключительной личной отваги, инициативный, упорный, предприимчивый. Сметливый, хотя и не дальновидный, и что хотите говорите, но управлять страной не умел. И Ельцин не умел, хотя, может быть, и хороший человек, и Горбачев, мой личный герой. Перестройку — да, это же смута опять, а вот страной управлять — нет.

Выходит, что Путин может?

Надо проверить, русский ли он?

А то неотличимо похож на какого-то средневекового европейца. Посмотрим до восьмого года, не произойдет ли очередной переворот. Может быть, он и останется.

Все и всегда в этой стране решается не парламентскими открытыми методами, а наверху, в среде элиты. Не среди сливок общества, а среди сливок этих сливок.

Народ все безмолвствует.

Даже слово специальное придумали: пофигизм.

Да хоть религию привычную на мусульманство меняйте, не запротестуют.

У меня к этому времени, к осени шестьдесят четвертого года, жизнь вошла в колею. Хорошо ли, плохо ли, но я уже отсидел, ума, опыта жить в этой стране набрался, после лагеря почти отошел, оттаял. Есть нелюбимая работа, чтобы кушать и носки-рубашки менять, есть друзья, компании, Крым, юг, поэзия, деловая живая жизнь, не до отца.

Решил пойти в МГУ учиться, для этого в вечернюю школу пошел, за другим, хорошим аттестатом, если повезет, то и с медалью. И женился. К этому времени мы с Люсей за два года тщательно со всех сторон примерились друг к другу и решили, что вдвоем легче прорываться.

Вот уже сорок один год с тех пор так и рвемся.

Но колея — колеей, жизнь — жизнью, реальность — реальностью, но бытие, открою я вам глаза, никогда не определяет сознания.

Я не высыпался неделями, иногда по два дня подряд ничего не ел, но не совру или совру непринципиально, ежедневно тосковал о судьбе отца, горевал о нем.

В траурных объявлениях пишут:

— Ни на минуту не забывали…

Врут, конечно. Я иногда тяжко болел, чуть ли не без сознания пребывал, голодал и в походы ходил: палатки, костры, песни, ну просто нет времени ни о чем другом позаботиться.

Но как я вот говорю — не вру: годами о таком-то не вспоминаю, десятилетиями, вот так об отце: без мыслей горестных о нем дня не жил.

Зачем сейчас я пишу об этом, чего добиваюсь?

Если сравнить с шахматами, то передо мной хорошо известная шахматная задача. Мат в три хода. Задача старая, проверенная, есть во всех учебниках. Мат уже давно поставлен, отец расстрелян.

Чего я бьюсь над ней? Чего хочу, над чем мучаюсь?

Хочу выиграть безнадежную позицию? Да нет, что вы.

Хочу, чтобы уже сыгранная партия закончилась вничью?

Нет, конечно. Результат уже есть, в таблицу внесен жирный ноль, могила отца неизвестна.

Но так хочется, хотя бы мысленно, провести отца другой дорогой, пусть на этой дороге мне самому не придется родиться, уберечь его, всех нас, меня самого от этого несмываемого позора, от этого ужаса, крови.

История не терпит сослагательного наклонения.

Да, я хочу найти пат! Теоретический.

Пат в сугубо шахматном смысле — это тоже ничья, но у этой ничьей есть внеигровая тень. Пат, в отличие от обычной ничьей, некоторый тупик, шлагбаум мысли, безвыходность, безнадежность. Кафар.

Я хочу загнать людей в некий тупик сознания, остановить маятник, дать людям понять, по-иному увидеть то, что уже давно решено и исторически оценено.

Ясное дело, что многих, большинство, подавляющее большинство, мне озадачить не удастся. Незачем менять на некую пугающую неопределенность уже известный ответ. И есть, наконец, такие яростные фанаты, как Антонов-Овсеенко (сын). Не знаю и знать не хочу, как он взращивает в себе свою ярость, непримиримость, ночей не спит — придумывает, как бы еще сильней качнуть маятник ненависти. Ничего плохого ему не желаю, но персонально не люблю ослепленных фанатиков, которые видят только одно. Зато уважаю профессионалов, которые видят много, все.

Он величает себя историком, ну какой же он к чертям историк, с единственной мечтой: обелить всех, кого он априори считает хорошими, и дегтем, несмываемой сажей обмазать своих врагов. А они все, и те и другие, из одной гнойной банды.

Для него нет раздумий, есть только двуцветный мир. На него не рассчитываю. Только на тех, кто умеет задумываться. Различает оттенки.

На вопрос: садист или работа такая, социальный заказ? — я отвечаю определенно: работа, клятый заказ. Ордена, зарплата, почет, уважение, дружественные беседы с паханами вселенной, положение аристократа страны победившего чекизма.

На вопрос: он ли, мой ли отец виноват? Да, конечно, виноват. Более всех виноват. Но вот и Хрущев признавал, что у него руки по локти в крови, а сколько их всех таких — сотни-тысячи. Согласно анекдоту: Берия в крови по горло, и то только потому, что стоит на плечах Сталина.

Моя главная идея: все виноваты!

Все, кто работал на эту человекогубилку, включая крестьян, сшибающих кресты со своих деревенских церквей, вырезавших кресты на спинах попов; включая всех, кто строил для них, защищал их, укреплял их; включая всех, кто ходил на демонстрации и искренно выкрикивал здравицы кровавым палачам, тем самым поощряя их, и самому людоедскому режиму.

Все единицы, крупинки, песчинки того самого пролетариата, бессмысленная и жестокая диктатура которого так глубоко и кроваво обстругала страну, ее культуру, ее духовность.

Виновны композиторы и поэты, сочинявшие оратории и кантаты, здравицы и гимны монстрам и людоедам.

Виновны те, кто сочинял, что «Ленин живее всех живых», осталось только привести в исполнение; виновны сочинившие стихи «Спасибо Вам, родной товарищ Сталин», те, кто призывал «держать страну в ежовых рукавицах», те, кто писал: «Уберите Ленина с денег, он для сердца и для знамен», соревновался между собой, как бы пограциозней представить в искусстве режим дыбы, топора и плахи.

Виновность каждого определяется не только положением в обществе, выполняемой функцией, хотя это самое главное. Но и на любом рабочем месте. Чем старательней, ответственней, лучше работал человек в этом сатанинском государстве, тем он более виновен.

В этой человекогубилке мой отец работал ответственным, старательным рубящим винтом по переломке самых партийных, самых беззаветных. Он старался работать хорошо. Хороший палач — палач-изувер.

На это его пригласили.

За это его и расстреляли.

«В доме повешенного не говорят о веревке» — народная мудрость. Зато в доме палача только и разговоров, что о веревках и топорах. На месте божницы — скрещенные кнуты да арапники, плети да пятихвостки.

В красном углу, где у других пианино, у них плаха с топором. Кстати, у нас дома была плетка. В магазинах я таких не видел.

Мохнатая, в виде козьей ноги с копытцем, из которого свисают несколько плетей. На конце самой толстой из них плетенный из той же кожи кружок с пятак величиной.

Мне этой плеткой играть не разрешали. Даже в руки брать.

Однажды, еще в Москве, я в очередной раз отказался есть перловую кашу. Мама кричала на меня, как полагается в еврейских семьях, потом убежала из кухни и вернулась с этой самой плеткой, театрально замахнулась на меня и грохнулась в обморок. Дедушка с бабушкой стали обмахивать ее мокрым полотенцем, а мне мигнули сгинуть. (Меня до сих пор тошнит только от слова перловка. Вообще, в детстве я плохо ел, мало. Мама водила меня к врачу, результата я не помню. А моя сестра Светлана прямо в школе однажды упала в голодный обморок. Шум был сильный. Правительственная школа, для людоедской элиты… Как это, голодный обморок? Но Светлана просто тоже плохо ела. У меня это кончилось тем, что, дорвавшись, я стал есть много, по две порции, и к тридцати пяти годам обзавелся брюшком, которое разрослось и стало к старости боговать надо мной. При этом все остальные фрагменты тела остались почти такими же худыми, как в детстве.)

У нас в доме не принято было говорить об отце. Тем менее о его занятии. Да мы никогда во всю жизнь, после того как отца не стало, не собирались вместе. За одним столом. Только когда Неля умерла. Мама, Света и я. Мама и я. Света и я. Неля и я. Если об отце и говорили, то в один оборот, тема не раскручивалась.

Неля говорила:

— Я бы отдала руку. Правую руку.

Когда она это сказала, я спросил:

— А кучу дерьма смогла бы съесть?

При этом, никто не поверит, я не ерничал, хотел узнать границы жертвенности. Кусок тела — это что. Руку, ногу, глаз вот возьмите, особенно этот косой, правый. Часть тела за отца… Хоть голову. Я бы и не задумался.

Неля подумала и сказала:

— Съела бы.

Вот за себя я не ручаюсь.

Мама только поджимала губы и горестно цедила:

— Он виноват, я знаю — он виноват.

И начинала плакать. В последние годы уже не плакала, подбородок трясся, глаза опухали.

— Не могу больше плакать, нечем, все выплакала.

Где? В чем отец был виноват? В какой момент границу перешел?

Мама так и не сказала.

Я скажу: не надо было и близко ко входу в ад подходить.

Я спрашиваю у Люси:

— Тебе не противно, что мой отец… Одни все-таки гены… Не мерзко ли тебе быть женой сына палача?

— Я твоя жена. Я тебя люблю. Я хочу быть твоей женой. Твоего отца я не знала. Мне очень жаль его. Нет, нисколько, ни капельки не вычитается из тебя, из моего отношения к тебе. Жалко только, что ты так убиваешься, никак не можешь это пережить.

Я рассказываю, сколько знаю, об отце своим детям.

— Вам не стыдно, не противно?

Егор отвечает:

— Нет, абсолютно. Напрягает немного — да. Но не стыдно. Я с этим родился, это мой дед. Я видел его фотографии, он мне нравится, я на него похож и не вижу в этом греха. Знаешь, я как бы горжусь своим дедом. Все в пыль растирается. А о нем так много говорят, что-то сделал, след оставил, остался в истории.

О Господи, какой след! Насколько бы нам всем было легче без этих кровавых следов.

Спрашиваю старшего — Артема: не стыдно, не противно?

— Абсолютно. Это как быть потомком Малюты Скуратова, графа Бенкендорфа, Аракчеева. Никто из современных их потомков их не стесняется, а даже гордятся — ниточка, соединяющая с историей. Никакой тени от деда, пролитой им крови на себе я не чувствую. Наши друзья ничего этого не знают и не интересуются…

— Ну а вот если узнают?!

— Всем своим лучшим друзьям я сам рассказал. Никто ни словом не обидел, на меня, да и на тебя вину не перенес. Не всем своим девушкам, но практически всем, с кем бываю более одного раза, ну и конечно русским, я говорил, рассказывал, фотки показывал, совершенно не стесняюсь.

— Ну и что они?

— О-го-го, они! Они — вау! Ну то есть, было бы круче, если бы я оказался внуком Сталина или хотя бы Берии, но и так не плохо.

Внук деда из истории.

Хрен знает что. Да… вляпались мы с отцом в историю.

Когда я читаю про пытки и казни, а я читаю про это, я непроизвольно ощущаю это на себе. Испанский сапог на ноге, кресло ведьм под собой, кол и иудейскую грушу в собственной заднице. Умопомрачение. Мой отец орудовал примитивной палкой. И не хочу знать, еще чем.

У меня был когда-то длинный теоретический разговор с одним коллегой, как он признался, тоже сыном полковника КГБ, но его отец по бумажной части, никого сам не пытал, только протоколы допросов складывал и подшивал. Я ему про моего отца ничего не сказал, и он не признался, что знает. Спорили мы вот о чем.

Скажем, война, непримиримая и безжалостная война. С врагом смертельным. И завтра бой. Расположение сил врага мы не знаем, а от этого может зависеть исход боя, судьба всей кампании. Если бы мы знали, исход предрешен. Мы их берем, и, что важно, малой кровью, практически без потерь.

Если же пойдем наугад и не угадаем, то все как один можем полечь и кампанию продуть, всех наших, кто в тылу за нас болеет, рабами сделать. Ну и что-нибудь сугубо теоретическое в том же роде.

И тут нам попался лазутчик, язык. Неважно как, не там и не вовремя штаны снял, так его и взяли. Притащили в штаб.

— Показывай, вражина, где твои войска расположены, где пулеметы стоят, где атомные бомбы спрятаны.

А он упирается, как Мальчиш-Кибальчиш, молчит, героя из себя корчит, команда бесштанная.

Вот это условия. Загадка.

Вопрос:

— Можно ли его бить-пытать, чтобы наверняка баталию выиграть и своих людей спасти?

Из миллионной исторической практики известно, что нет таких средств, которых не применяют. Его, гада, врага нерусского, разве жалко, чтобы спасти сотни, тысячи жизней своих дорогих сородичей? Разве сопоставимы пены?

Мой коллега, у меня в этой книге главка о нем, уперся, как Федор Михайлович Достоевский, как тот язык окаянный: «Нет, никогда».

— Ведь судьба сражения…

— А наплевать.

— Судьба всего в целом народа. Твоего народа, нашего народа, единственного.

— Пальцем не моги тронуть.

Я аж чуть не визжал в споре.

— Народ, люди…

— Прими их, Господи!

— История не простит…

— Хрен с историей.

— Вся родня, соотечественники погибнут из-за этой одной гниды вражеской…

— Ни даже пальцем не моги.

Я потом еще многих людей расспрашивал — все другие считают, что дозволено.

С серьезным видом кино смотрел, книжки читал.

Все собеседники единодушны:

— Вырвать правду, малой вражьей жизнью спасти свой народ.

Вот и великий пролетарский писатель Горький завещал: «Если враг не сдается, его уничтожают».

И уже без всяких опросов, факты обыденной жизни: вот бандю-ки, что невинным бабкам-дедкам раскаленные утюги на животы ставят! Паяльники в зады суют! Им же даже никто медальку не даст, не похвалят, руку не пожмут. А поймают, еще и посадят, осудят, это что же за садизм такой на рабочем месте? Если есть такой факт и много таких фактов, когда ни в чем не повинных людей за деньги, за шмотки мучают, как же пожалеть одного врага, чтобы спасти все свое родное?

Не знаю как вы там, с той стороны книги ответите. Со мной едва ли согласитесь. Хорошо — я сам скажу.

Думал я, думал и совершенно однозначно решил, в этой заданной ситуации я бы поступил с врагом, как мой отец и делал!

Судите меня крепко, товарищ Антонов-Овсеенко.

Я — ученик Горького.

Сын своего отца…

Люди людей пытали всегда и везде. Головы сверлили, варили заживо, пилой распиливали. В книге современного японца Мураками монгольский офицер-специалист по приказу советского чекиста, не написано, что садиста, тоже Бориса, аккуратно, медленно на несколько страниц текста срезает кожу с живого человека, включая кожу лица, веки, оскопляет его…

Видимо, в том самом яблоке, плоде древа познания, а верней, в самом познании содержится что-то, из-за чего человек не может остановиться узнавать. Господь знал об этом и старался уберечь. Вроде, теперь схватились, что, мол, необходимо наше познавательное рвение ограничить моральными требованиями, поставить науку под надзор этики, да поздно. Мораль от библейских заповедей недалеко, а лучше сказать, никуда не ушла. Пожалуй что и назад сдала.

И укради теперь, и отца не обязательно чтить, особенно если он педофил или, того хуже, палач, и даже убей, еще и орденом наградят!

А познание — о-го-го! Не остановишь.

Академик Сахаров изобрел водородную бомбу, орудие глобального уничтожения, и, человек умный, разглядел, что пора совестью заняться.

Однако в массовом масштабе наука, познание — неостановимы. Одна инженерная генетика и то моралью не подавится. Прав был Господь, когда не хотел, чтобы люди отведали от древа познания и стали как боги, знающие добро и зло.

Наука ориентирована на открытие и формулировку общих законов и принципов существования и развития природы. Единичные факты устанавливаются в опыте, в экспериментах, где мать нашу Природу жгут, давят, раскисляют и подвергают разным другим унизительным процедурам. Пытают — кажется, так это звучит по-украински. Там пытают — вообще — спрашивают. В том числе и живую природу. Сколько червей, лягушек, собак было зверски без наркоза замучено, уничтожено во славу науки, чтобы в конечном счете приблизиться к светлому мгновению человеческого самоистребления.

Зверюшкам уже памятники стали ставить.

Впрочем, замученным пытками людям тоже иногда ставят.

Палачам пока нет. Хотя…

Ленин. Сталин. Петр Первый, Дзержинский — эти два прямо своими собственными руками. А картин живописных про них вообще полно.

Наука имеет дело с большими величинами и постепенно, но неотвратимо готовит общечеловеческое самоуничтожение. А на другом полюсе познания, в каждом городе, в каждом отделении милиции-полиции сидят конкретные люди, майоры, которым надо срочно узнать, где, что и как от вот этого случайно пойманного сопливого индивида. И методы, конечно, попроще. По морде, по соплям, по почкам. Звери этого не делают.

Они от яблока познания не откусывали.

Умные китайцы очень многого достигли. Египтяне и терпеливые индейцы. Пол Пот. Как-то в основном больше с половыми органами. Там чувствительно. Чужих не жалко. Но в массовом варианте более других достигли христиане. Католики. Учредили инквизицию, папа ихний разрешил, чтобы дознаться истины, применять пытки. Черта из живого человека раскаленными щипцами вытаскивали. Началось всеевропейское соревнование.

И то — интеллектуальное затишье. Ни кино, ни телевизора, цирк — раз в год.

Техника развивается только и исключительно потребностями пыточного производства.

Задача была сформулирована творчески: изобрести пути и методы максимально медленного и непрерывно мучительного убиения людей. Просто головы рубить или вешать стало не в кайф, интересней кишки на барабан наматывать. Чего только за это время не изобрели. Европейские, католические страны, опережая друг друга, придумывали все новые мучилки.

Я слышал, что Христос претерпел больше мук, чем кто-либо другой на земле. Не за это я люблю Христа, но на кресте в те времена умирали десятки тысяч несчастных. Даже на самой Голгофе Иисус умер первым, разбойники по сторонам продолжали мучаться. А инквизиторы ломали кости живым людям и отрезали от них кровавые шматки непрерывно в течение десяти и более дней.

Жутко представить себе.

Зову я смерть[11].

Я уже где-то в этой книге привел сформулированный мной закон: «инквизиция породила Ренессанс!» Не в логико-математическом, а в гуманитарном смысле я это положение вполне обосновал.

Сейчас сформулирую еще одно радикальное положение: «инквизиция подготовила и породила техническую революцию».

Когда бум по сжиганию ведьм пошел на спад, умные люди заметили, что кое-что изобретенное в целях медленного отделения души от тела можно использовать в мирных целях: воду добывать, молотить зерно, тяжелые предметы двигать. И дело пошло.

О моем отце в «Яндексе» много. Больше, чем обо мне.

В моих папках, сил нет их опять расшнуровывать, — ужас!

Его подпись под списком на расстрел. Мрак!

И того он замучил. Ужас!

И этого.

Замечательные люди.

Некоторые даже не коммунисты. Их-то за что? Кошмар!

Не осталось неиспользованных слов-проклятий.

Здесь, в Америке, в книге о Берии я встречал его имя, правда без злобных комментариев, а в простом перечислении. Раскрываешь очередную газету, журнал, а там опять все те же эпитеты, которые уже были, и еще один похлеще от себя.

Так ему и надо. Так моему отцу и надо.

Так мне и надо.

Так моей жене и надо.

Так моим детям и надо. Чем мы-то все заслужили?

И до седьмого поколения.

Нашли виновного. За всю кровь и грязь. Он все это в одиночку придумал, создал, построил, людей на улице выкрадывал, чтобы свои садистские наклонности втихаря удовлетворять.

Приведу еще раз последние, предсмертные слова отца, которые я знаю из речи Хрущева:

«Мне сказали, что Косиор и Чубарь являются врагами народа, поэтому я, как следователь, должен был вытащить из них признание, что они враги». (Шум возмущения в зале.)

Я лицо небеспристрастное. Но никак в толк не возьму, чему это делегаты XX съезда так возмущались? Они думали, что моему отцу сказали:

— Это кристальной души люди, лучшие из большевиков-ленинцев. Помучай-ка их, Борис Вениаминович, проверь алмаз на прочность.

Или как?

Или он сам их на улице нашел, подобрал, уговорил к нему в кабинет на чаек зайти? В нормальной ситуации, до ареста, он к ним не вхож, они вона какого масштаба большевики! Это кто-то еще больший (уж не сам ли Хрущев?) их взял и к нему, моему отцу, под винт, подставил. Он так и сказал.

Может, делегаты съезда думали, что, только увидев, кого, каких замечательных людей ему в кабинет привели, мой отец, как хороший, честный работник, как чекист, как полковник, должен был с гордостью отказаться делать эту гнусную работу (не надо было и начинать!)?

Как бы сами возмущавшиеся себя бы повели?

Выбор невелик: как всегда при советской власти: выбор из одного.

Даже если в позу встанешь и откажешься, тебя самого изничтожат, а этих, которых ты пощадил, конечно, тоже в живых не оставят. Их участь решена уже самим фактом ареста.

Может, натужитесь вспомнить анекдот, как уважаемый человек, маршал и герой, сидит в кабинете лейтенантика-следователя, нервничает, а тот на него внимания не обращает.

— Да как вы смеете так издеваться. Я — уважаемый человек, маршал и герой. Я пока еще только подозреваемый, а не осужденный, и вы не имеете права!

Тут якобы лейтенантик встал, подвел маршала к окну, показал ему кишащую народом Лубянскую площадь и сказал:

— Вот видишь этих людей на площади? Это все подозреваемые. А кто ко мне в кабинет попал, тому полный трендец.

Почему тот, кто придумывал этот исключительно смешной анекдот, понимает это: все, кто по эту сторону «железного занавеса», под подозрением, что кто арестован, тому конец, а депутаты съезда — нет? Загадка.

«Я считал, что выполняю поручение партии». А чье же еще? Это же не частная лавочка. Кто же моему отцу зарплату платил, орденами награждал, присваивал очередные звания? Мурка с Молдованки, что ли? Создали общегосударственный аппарат уничтожения врагов, наняли людей, исполнителей — а теперь они как бы и виноваты. Как бы по собственному почину…

Сатанинская власть, бесовская партия.

Газетные шавки, журналюги, у которых ни знаний, ни мысли в голове, бросаются на любую тему, лишь бы жареным запахло. Нет времени вдумываться в смыслы, да и нечем, одна задача — обгавкать и ножку задрать. Нет смысла обращать внимание и на таких фанатов одной идеи, одной извилины, вроде Антонова-Овсеенко. Но есть же кто-то, на самом деле знающий, понимающий, умный, злонамеренный.

Этот, умный, дальновидный осознанно пытается отвести вину от страны-убийцы, от государства-палача, от партии большевиков-людоедов и обрушить гнев исторический, гнев людской на малого одного, выбранного в жертвы Молоху.

Вот для этого ему необходимы слова вроде «садист». Слова — уничижительные клейма, характеристики персоналий. Не страна-людоед, а какие-то отдельные плохие люди, людишки, больные садисты творили большое общечеловеческое зло. Сколотили бригаду, шарашку-шабашку и натихоря, пока никогда не ошибающаяся партия смотрит далеко вперед за горизонт и никто не контролирует, замучивали лучших людей страны.

Вредная, злобная идея.

В «Яндексе» я нашел единственный словесный портрет отца. Если не считать тона, насмешливого, презрительного, удивительно точный. Описал отца Валерий Семенович Фрид, известный многочисленными сценариями.

Фрид Валерий Семенович. «58 с половиной, или Записки лагерного придурка».

ФРИД Валерий Семенович (1922–1998), сценарист, актер.

Родился в Томске (город, где я многие годы работал). В 1940 (когда я родился) поступил на сценарный факультет ВГИКа. В 1944, сдав досрочно экзамены по теоретическому курсу, ушел добровольцем в Красную Армию. Диплом защитил много лет спустя (1957, был незаконно репрессирован). Сценарист, много лет работал в творческом содружестве с Ю. Т. Дунским.

…Меня действительно не расстреляли. Расстреляли самого Шварцмана — в 53-м вместе с Влодзимирским и другим заместителем следственной части по ОВД полковником Родосом[12].

Этот заслуживает отдельного рассказа.

Он зашел поглядеть на меня перед нашим переводом с Малой на Большую Лубянку. Маленький, рыжий, с неприятной розовой физиономией, он в тот раз был в штатском — в светло-сером хорошем костюме.

Снял пиджак, повесил на спинку стула и стал расхаживать по кабинету, заложив за спину короткие ручки, поросшие рыжим пухом. На брючном ремне — прямо на копчике — была у него желтая кобура крохотного пистолета[13]. По-моему, он нарочно повернулся ко мне задницей, демонстрируя эту кобуру, — видимо, представлялся себе зловещей и романтической фигурой.

К этому времени я уже признался во всех несуществующих грехах и твердо стоял только на том, что о наших «контрреволюционных настроениях» ничего не знали Нина Ермакова, моя невеста, и два друга детства — Миша Левин и Марк Коган. (Я не подозревал, что они уже арестованы.) Мое упрямство Родосу не понравилось, и, как сообщил мне мой следователь, полковник отозвался обо мне так: «По меньшей мере мерзавец, а может быть, и хуже». Странная формула; но фразу, мне кажется, достойную войти в историю, он сказал Юлику Дунскому:

— Про нас говорят, будто мы применяем азиатские методы ведения следствия, но (!) мы вам докажем, что это правда.

Это о Родосе рассказывал на XX съезде Хрущев:

— Этот пигмей, это ничтожество с куриными мозгами, осмеливался утверждать, будто он выполняет волю партии!

Речь шла о пытках, которым Родос лично подвергал не то Эйхе, не то Постышева — точно не помню. Про Родоса я поверил сразу — такой способен. А вот когда прочитал недавно, что и Шварцман собственноручно пытал в 37-м кого-то из знаменитостей, — удивился. В этом усталом пожилом еврее я не разглядел ничего злодейского.

Тоже мне физиономист сыскался. Я остро заинтересованное лицо, но вот фотографии: в моем отце тоже ничего злодейского. Я плохо помню Шварцмана, они с отцом не близко дружили. О нем в печати тоже находил много плохого. Согласен: поменьше. А главное, фамилия обычная. Его дети, Аня и Сережа, в конечном счете могли отречься: это другой Шварцман, не наш отец. У меня такой возможности не было.

Урок дуракам. Помните, у Гейне: «Тогда я был молод и глуп…»? (А дальше у него: «Теперь я стар и глуп».)

И среди десятков жутких, кошмарных, злобных, на дающих спать, дышать и жить упоминаний (фраза Фрида самая невинная, что важно, поскольку он единственный, кроме Хрущева, кто лично, а не в газетном бреду видел моего отца) нашлось одно хорошее упоминание. Во всем «Яндексе» всего одно положительное упоминание, но забавное. Конечно, я приведу эти строчки.

«Случается, что пиротехников, как говорится, балует судьба. Судьба с фамилией, именем и отчеством. Так, к примеру, в свое время чекист Б. В. Родос подарил студии именной маузер, знакомый нашему зрителю по советскому вестерну „Белое солнце пустыни" и другим историко-революционным лентам»[14].

Уррра! Я хорошо помню этот маузер. Держал его в руках. Более всего нравилось мне, завораживало меня то, что кобура волшебным образом с легким щелчком соединялась с самим маузером и из этого образовывалось несколько кургузое ружьишко. Конструкторов для мальчиков тогда еще не было. «Белое солнце пустыни»! Класс! «И в других историко-революционных лентах»…

Еще до денежной реформы (когда ценность деревянных денег в одну ночь стала в десять раз больше, а пучок петрушки на базаре как стоил пятнадцать копеек, так и продолжал стоить, при в десять раз уменьшившейся зарплате остался в той же цене) водка стоила 21 рубль 20 копеек за пол-литра, но я тогда водкой не интересовался. Телефонный разговор стоил до реформы 15 копеек, стал 2,5 копейки старыми, полкопейки новыми с каждого разговора. Ноу людей взяли, государству отдали. Не только копейка, но и полкопейки государственный рубль бережет. Стакан простой газированной воды стоил 5, цена упала, в смысле поднялась, до копейки. Почти всю оставшуюся жизнь бутылка «Московской» водки стоила 2,87, «Столичной» 3,12, самого простенького трехзвездочного коньяка 4,12.

На нашу с Люсей свадьбу я купил «Двин» — ничего дороже к тому времени я не встречал, даже не слышал. 52 градуса. Любимый коньяк Черчилля. 9,12. Потом в университете я часто хвастался этим коньяком. Однажды при знакомых японцах. Они отоваривались в «Березке» и часто покупали там французский «Наполеон». Они не поверили и предложили что-то вроде пари: они приносят из валютного магазина «Наполеон» и «Двин» и мы все пьем и сравниваем. Оцениваем.

Перед тем как пить, я все же предупредил:

— Ребята, тут — 40 градусов, а в «Двине» все-таки 52.

— Ты говорил, как бархат. Только потом шибает.

Выпили. На халяву и уксус сладкий. Никто не хотел с японцами спорить. Решили, ничья. Японцы согласились.

Я у них спросил:

— А почему вы так часто «Наполеон» покупаете? Дорого очень.

— Очччень дешево. Мы здесь пьем потому, что у вас очень дешево. В Японии мы никогда больше этого пить не будем. Смотри: водки ритр (литр) у нас в Японии, скажем, стоит 10. Наше саке — дешевле: ритр за 8. А «Напореона» не ритр, всего порритра — 150 тех же единиц. Невозможно купить, так дорого. А здесь — почти как водка.

Это верно. Трудно объяснить, но знаменитые зарубежные напитки, в частности американский виски, стоили тогда в России раз в десять дешевле, чем у них в Америке. Как-то в ресторане «Будапешт» я купил большую литровую бутылку «JB» за 15, что ли, рублей. Или 18. Пусть 25. Не больше. Бумажных рублей. А в Америке эта дрянь стоит порядка 30 долларов.

Свадьба у нас был исключительно скромная, но мне нечего стыдиться — достаточно веселая. Без всяких такси, без кукол на радиаторе, без возложения венков к статуе главного кровососа, пешком, гурьбой мы уже прожили достаточно мирно больше сорока лет.

Пришли в ЗАГС, оказывается, за оформление нужно платить. Полтора рубля. Кто же знал. Я на такие деньги два дня жил. У меня ни копейки. У Люси тоже. Где-то рядом, а ЗАГС располагался на главной улице Пушкинской, прямо напротив театра, работала какая-то Люсина знакомая, или мама, она сбегала, заняла, очень за меня замуж хотела, я потом отдал.

И долго еще, много лет при всяких шуточных размолвках говорил Люсе:

— За те полтора рубля, что я заплатил за тебя в ЗАГСе, я имею права…

— Это я, это я заплатила, — отвечала Люся, — и поэтому ты обязан…

Семен Григорьевич силами Нины Никитичны сварил ведро картошки. Нажарили килограммов пять мяса. Несколько кастрюль салатов. Водки не было. Тем более шампанского. «Двин» в одиночку справлялся одновременно с обязанностями водки и шампанского, плюс штук десять бутылок Крымского десертного вина разных видов. Мы, Люсины родители и тринадцать строго отобранных друзей — не знаю, как в нашу квартирку поместилось 17 человек.

На чем сидели? Вокруг чего? Друзья пришли помытые и причесанные, с подарками, к этому времени я был пьян в глубокую зюзю.

Зато потом, когда ребята стали потихоньку набираться, а остроты тупиться, я полностью отрезвел.

Рекомендую — очень удобно.

Кроме не имеющих исторической ценности мелочей, которые в сумме и являются жизнью, в 1964 году я снова пошел в школу за лучшим аттестатом, а если повезет и медалью, удачно женился, кроме того, был снят и отстранен Хрущев.

Не знаю, все ли могут похвастаться чем-нибудь таким, вроде меня: я шил хомуты. И не знаю других. На самом деле я не то чтобы хвастаюсь, нечем гордиться, но некая выделяющая черта, выделяющая из миллионов.

Или вот: поехал поступать в МГУ.

Как-то моя мама рассказывала: зазвала ее подружка погулять. И повела по тому же городу, но незнакомыми матери маршрутами. Один поворот, другой, вроде близко, но никогда раньше не была. Подвела к дому и, снизив голос до секретного шепота, говорит:

— Тут одна женщина живет, у нее дочь в МГУ поступила и учится.

Моей маме говорит.

А мама моя в толк взять не может, в чем прикол:

— У меня там четверо учатся: дочь Светлана со своим мужем Виталием и сын Валерий со своей женой Люсей.

Женщина оооочень удивилась, в какой-то мере и не поверила.

МГУ — это ж о-го-го! Как бы и не реальность, а только одна мечта.

Гораздо позже в Томске я встретил женщину, тоже выпускницу МГУ, в некотором смысле неудачницу — одна с дочерью, не защитилась, без квартиры, много лет в комнате общежития. Как-то мы с ней говорили, и я ей сказал:

— Вы в молодости были исключительно высокого мнения о себе.

Она аж всем телом ко мне повернулась:

— Да-а-а! Откуда вы знаете?

Чего ж тут знать, в МГУ все такие.

У меня амбиций было — из ушей хлестало. Как с хомутами. Я — Валерий Родос, и других таких нет. Восемь лет я был в МГУ, сначала студентом, потом аспирантом, но других таких не встречал: после тюрьмы, после 58-й статьи, антисоветчик, контрреволюционер. Не в химию пошел, не в физику, не подальше от людей — в геологию, а в самое пекло гуманитарных, более того, идеологических псевдонаук — на философию.

Одного биолога с биофака, знакомого мне по Дубравлагу, знал, хотя уверен, что он подсадной, есть основания. Еще о двух слышал. Но обществоведов? Плюс, в том смысле, что минус, такой минус, что уже в отрицательных — мой папа, отец. Пожизненный груз на плечах. И вот я прыгнул.

Вот так я о себе думал. Как минимум — самый умный человек на земле.

А что — за?

Ну правда не дурак, память замечательная, и вот медалька за учебу в школе. Единственная в жизни. У отца вон восемь штук орденов, значков и медалей. Он был ближе к тому мест)', где их раздают. Ладно, не завидую.

К тому же у меня второй сорт — серебряная, даже третий — за учебу в вечерней школе. Я свое сочинение проверял, проверял, потом Ксана взялась, она как раз учительница русского языка и литературы, вместе еле на четыре вытащили. В оправдание скажу, всем проверяли, а то бы, боюсь, выпускников вообще бы не было.

Надо было сдавать одну историю. А историю я знал хорошо. Тут нет противоречия. Я пишу, что историю знаю плохо, это историю — науку, историческую реальность, а тот лживый огузок, что нам надо было знать только для поступления в вуз, я знал хорошо. Учился не по школьным учебникам, а тем, что для пединститута. Больше подробностей, дат, имен. Но главное: перед каждой фразой надо было сказать что-нибудь мудреное, марксистское, вроде:

— Социально-экономическая ситуация, которая сложилась на юге России в первой половине девятнадцатого века…

Ну и дальше по тексту.

Насчет слова главное (слово из предыдущего абзаца). Как-то в Томске, у нас еще телевизора не было, собирался я утречком лекции свои читать, а по радио говорили о подготовке колхозов к весне. За окном сугробы за зиму выше первого этажа — самое время. В каком-то колхозе, как в песне пели, большом и богатом интервью с председателем.

Коровник починили, гусятник новый отстроили, колхозную технику в порядок привели, клуб отремонтировали, колхозников подлечили, подкормили, разметку сделали…

А корреспондент торопит, верней, на путь истинный гнет:

— А главное-то, главное…

Я в сельском хозяйстве разбираюсь еще хуже, чем в истории, но загадки люблю. Может, думаю, это про всякие ручные инструменты, вилы, грабли? Или зерно, как это, прокультивировать? Может, опять кукуруза…

— А-а-а! — догадался председатель, или ему подсказали: — Идеологическая работа!

Я в некотором смысле аж подскочил. Конечно, я сельского хозяйства не знаю, только кушать люблю, но чтобы настолько. Главное, значит, у вас, чтобы урожай хороший — идеологическая работа. Тогда совершенно понятно, почему хлеб в Канаде приходится закупать, там, слава Богу, не догадались, что в крестьянском деле это и есть самое главное.

Нас когда перед экзаменом по комнатам на Ломоносовском расселили, в мою комнату раз по десять в день стучались, консультировались по истории. На все вопросы — запросто. Мне все пророчат:

— Ну, ты-то запросто сдашь.

А я, пессимистический зануда, всем подряд вполне искренне отвечаю: лично мне попадется что-нибудь такое, чего я не знаю. И ведь угадал.

Первый вопрос — русско-турецкая война, тут только не останавливайте, и с чего началось, имена, выводы; второй — про первую послевоенную пятилетку, тут цифр мало, что есть скорее отрицательное, но разруха, настроение, энтузиазм — смогу, выкручусь. Зато третий вопрос: Белинский и Добролюбов и их роль…

Имена знакомые, я бы их на спор в ответе на любой вопрос без труда вставил. Но прямо о них… Даже и в большом, толстом учебнике, который у меня был, не было специальных статей-персоналий. Даже про царей-полководцев не было. Фотки были, в соответствующих местах, многочисленные упоминания деятельности, но как бы деятельности именно по социальному заказу, а не о них как людях с двумя ногами и ушами по сторонам головы.

Тут я загрустил. Я не паникер, но пессимист, уверен, что из возможных вариантов мне придет худший, а в идеальном случае два ненужных вольта в прикупе. Написал я на бумажке все известные мне цифры по первому и второму вопросам, за минуту уложился и стал с тоской предсмертной рассматривать экзаменаторов. Главный, тут уж точно именно главный, был мужик за пятьдесят с отменной сократовской лысиной, и рядом — две ассистентки-аспирантки без права решающего голоса. Мужик замечательный, в том смысле, что очень эмоциональный. Если абитуриенту удавалось сказать что-то разумное, он свою огромную лысину приближал к столу, если же поступающий, наоборот, нес ахинею, профессор откидывался и все дальше отпадал от стола вовне.

Грубо, но точно говоря, чем ближе лысина к столу, тем выше оценка. Задача ясна: первой же фразой положить его мордой на стол и дальше что угодно, только не давать ему приподниматься. Помучился я минут пять и придумал вводную фразу на полстраницы:

— Социально-экономическая ситуация, которая сложилась на юге России в первой половине девятнадцатого века может быть охарактеризована тремя основными особенностями…

Все остальное время, пока моя очередь не наступила, я пытался припомнить, как звали Белинского и Добролюбова, за даты жизни даже не принимался, глухо. Белинского сразу вспомнил, а Добролюбова не вспомнил совсем. Вот такое у меня было настроение.

Голос у меня хороший, дикция, выразительность. Первую фразу я отчетливо, без запинок сказал, как умный человек, коллега. Профессор ручки убрал, чтобы лежать лицом на столе было удобно. Ну в общем, ответом на первый вопрос он был очень доволен, ни разу выше вершка от стола.

Второй вопрос скучный и, видимо, вне зоны его научных интересов, он на своих помощниц посматривал, как бы их мнение узнавал. Я на них не смотрел. Фейсом в тейбл, как нынче говорят, и никаких других поползновений.

Все-таки и о Белинском я довольно много ему и без дат наврал, он был доволен. Уже потянул ведомость, чтобы влепить туда «отл», но так, на излете говорит:

— Вот тут у вас в билете Белинский и Добролюбов, а вы Добролюбова даже ни разу не упомянули. Отвечаете вы хорошо, но хоть бы одну фразу…

Вот! Слышу свист топора…

— Одну фразу? Лекцию, диссертацию! Добролюбов ушел из жизни в двадцать пять молодых лет, но это именно о нем один из величайших поэтов России Алексей Николаевич Некрасов сказал: «Какой светильник разума угас, какое сердце биться перестало…»

Мужик-историк даже крякнул от сочувственного восторга и, кажется, подмигнул мне.

Я вылетел из аудитории с диким криком:

— Сдал!

Голос у меня сильный. Народ собрался.

Смешно же то, что Саша Н., уважаемый студент четвертого уже курса, как обещал, болел за меня, стоял за дверью, видел в щелочку и все происходящее распонял… иначе. Он, правда, догадался, что я в растерянности, что чего-то не знаю. Но, во-первых, он решил, что подряд всего не знаю, а во-вторых, в-главных — опять это слово, подумал, что, когда дяденька-профессор к столу мордой припадает, это не хорошо значит, а плохо. Как бы: вот я тебя и поймал, сейчас съем.

Короче, поступил. А Люся не поступила. И уехала в Симферополь, жить на моем месте в маминой квартире, ума набираться.

Года через три я встретил Валерку Казиева, симпатичного азербайджанца, мы с ним вежливо здоровались, но никогда не разговаривали. А тут он мне говорит:

— Знаешь, чему я научился на факультете? Прежде всего тому, как сдавать экзамены. Знаешь не знаешь, а экзамен должен быть сдан. Это игра. Ты ее должен выиграть, а профессор не имеет ничего против, чтобы проиграть. Мне кажется, скажут мне, что надо сдавать химию, я только спрошу, когда и в какой аудитории.

Ну да, верно. Этому искусству я стал учиться при поступлении, на вступительном экзамене. И стал в этом профессионалом, раньше, чем философом. Научился.

Это было сорок лет назад. Больше. Многие преподаватели поумирали. И студенты, мои сокурсники. Трудно разгрести эмоции и рассмотреть, что имеет историческую ценность, а что только для меня.

Вот я учился и выучился в МГУ. Профессоров своего факультета если не близко за руку знал, а и таких больше десятка, то по коридорам и в лицо. К профессорам с других факультетов на лекции ходил, любопытно было. Не ко всем подряд, а выборочно, понаслышке.

И вот какой у меня получился субъективный вывод. Не то чтобы не все, а пожалуй что не более половины профессоров МГУ тянули на высочайшее звание — профессор МГУ.

На нашем факультете, философском, таких было просто мало.

Я не знаю, да не очень и хочу узнать скрытые механизмы, как в такие профессора попадают и остаются. Но когда-то в кухонном разговоре какой-то знакомый, выдающий себя за специалиста, сказал мне, что кремлевская, самая престижная в стране поликлиника — отнюдь не самая лучшая в профессиональном смысле. Туда врачами попадают совсем не по таланту, а гораздо более надежным образом, по блату. Кормушка, ко всему хорошему близко, о плохом предупредят, кто может — упустить нельзя. Знатное место. Конечно, кое-кто там именно по таланту, по результатам творческого труда, по публичному, в том числе и международному, признанию, но редко. А попав туда и утвердившись в свою наступившую очередь, начинает родичей и свояков протаскивать, пристраивать, окружать.

Не знаю, не лечился.

Подобные механизмы действовали, видимо, и у нас, в другом сладком-масляном месте, в престижнейшем вузе страны, в МГУ. Кого туда брали? Я уж не говорю о прописке, отсутствие которой отсекало огромный процент способных соискателей. По родству. Целые династии. От деда к отцу и внукам, каждому по собственной кафедре. Могу фамилии назвать, но кому интересно и так знают.

Кольцевая порука, система взаимопомощи. Ты здесь моего племянника пристрой, а за это я твою жену приму в другое престижное заведение.

Один завкафедрой взял девушку, которая разрешила ему себя взять. За спиной у них шептались, ругались, шипели, пыхтели, а дело сделано. Есть новая профессорша всемирно великого университета. Не тянет? Смотря что, а то вполне тянет.

Наконец, наиболее честный, трудовой путь. Вот аспирант, может, не семи пядей, но получше соучеников. И работа серьезная, ясно, что и с докторской со временем справится. И как человек хороший. Национальность, прописка, партийность — все как полагается. И место есть. И берут. А у него дефект речи, исключительная стеснительность и робость. Нет умения убеждать, быстро находить аргументы. Нет обаяния.

А ведь профессор — это не просто ученый, как многие считают, он обязан внятно изложить предмет незнающим его, научить их и, если удастся, своими проблемами озадачить и соблазнить, увлечь и вдохновить. А это далеко не всем профессорам дано.

Выработали, понимаешь, усредненный образ преподавателя вуза, профессора. Как должен выглядеть хороший преподаватель МГУ, например?

Высокий, стройный, подтянутый. Для образцового преподавателя допустима седая прядь. Ну в общем, хороший преподаватель выглядит так же, как и образцовый прораб, актер, адвокат, сталевар, инженер, стахановец — смотри плакаты советских времен. Как должен говорить хороший лектор? Речь его должна быть плавной и ровной, «говорит как пишет», а предмет должен излагаться последовательно, логично, без пропусков и перескоков. Говорить гладко и складно, без словесной шелухи, всяких там «вроде», «так сказать», «значит», тем более без посторонних звуков: всхлипов, свистов. Грамматические, как и стилистические, огрехи не-до-пу-сти-мы.

Лучше всего прямо читать заверенный цензурой текст. Многие так и делали. Образцовый лектор может иногда оторваться от своих конспектов и сделать небольшое отступление патриотического характера с выражением намерений верноподданнического характера.

Короче, если в десятибалльной системе оценивать, то округленно средняя оценка профессора МГУ будет вовсе не десять, как надлежит быть, а, скажем, восемь и две десятых. В худших случаях — около шести.

А в провинции можно было найти и получше, таких, у которых зашкаливало за десять.

Я вот, например, работал в провинциальном Томске.

Сделаю сразу чудовищной силы обобщение. Семьдесят лет советской философии. Несколько академических институтов, несколько учебных факультетов в лучших университетах, штук десять академиков, в каждом, даже захудалом вузе хоть одна кафедра, три тысячи докторов этих прохиндейских наук (представления не имею сколько, но три тысячи звучит убедительно), несколько дивизий кандидатов, доцентов и… ничего.

Каждый год тысячи томов псевдофилософских измышлений, включая сборники аспирантов. Дефицит туалетной бумаги был бы полегче, если бы пускали прямо по назначению.

Философские проблемы не решаются, но хоть бы сформулировали какой новый вопрос. После перестройки весь научный коммунизм, а это едва ли не треть, просто закрылся, переквалифицировали в политологию, которая не рассматривалась как возможность.

Дело не в бумажных рублях — зарплатах, сколько умо-часов было зазря, на пустоту глупую израсходовано. Сколько банкетов после защит. Защит, прошу прощения, чего? Сколько бумаги извели. Булгакова бы лучше издали.

Еще диалектическая логика, марксистско-ленинская философия и отдельно ее история — просто обанкротились, сколько знаний за это время можно было дать. Лучше бы учили на спицах вязать.

Диамат повысили, стал гносеологией, теорией познания, обо всем, что раньше было, забудьте как о страшном сне.

Отменили идиотский истмат, а людей перекинули на историю социологических учений — куда вся многолетняя пустобрехня девалась?

Как золу от нее из голов человеческих вычистить?

Иногда кроссворд смотришь — все те же тупые формулировки, весь этот неповоротливый догматизм.

Атеизм — «Бога нет». Научный атеизм — «Бога нет, и точка». Стыдно вспоминать, разве такое вообще нужно преподавать? Не веришь в Бога — в церковь не ходи. Чего об этом лекции читать?

Все это рухнуло в прошлое, в безвестность — имя этому позор.

Между прочим, и раньше студенты между собой передавали друг другу в порядке сплетен, что Такой-то Растакой-то классик и корифей позорно стащил свою диссертацию из библиотеки и уничтожил ее.

Предпочел маленькое уголовное преступление большому нравственному стыду.

…Стояла пора глухой марксистской схоластики.

Философия, не слово такое, а сама философия перестала существовать.

Не то чтобы была запрещена, а была подменена.

Вместо любомудрия, свободного раскованного осмысления того, что есть мир, жизнь, откуда все взялось, к чему мы катимся, ежедневная бессмысленность доказательства идеологической преданности: философия — партийна, марксистская философия — вершина мировой философской мысли, марксистская философия — самая научная философия в мире…

Философия, надо сказать, вообще чужда науке. Что плохого, что философия не наука?

Любовь тоже не наука, спорт — не наука, и слава Богу.

Не решать философские вопросы, а приводить все новые аргументы своей идейной благонадежности, преданности философскому чекизму — вот что представляла собой советская философия.

Ну что, ну что? Вы не согласны? Назовите! Имена назовите.

Идеи, философские подвижки. Затрудняетесь? Тогда я сам назову три имени.

— Копнин, Ильенков и Щедровицкий (можно удлинить список, не является задачей).

Вершина схоластического Монблана.

Для того чтобы жевать жвачку марксизма, вовсе не обязательно было быть такими многознающими, даже талантливыми, как любой из этих трех. Они в совершенно разной степени были виртуозами. Знали марксизм глубоко, тонко, насквозь, как не знали его сами основатели. В исполнении этих троих, а в реальности еще десятка профессионалов это была не примитивная, а филигранная схоластика, изящное, грациозное топтание на месте.

Постулат, что марксизм не тупик, а, наоборот, предел, недосягаемая вершина человеческой мысли, завораживал читателей и слушателей.

Ловкие обобщения пустоты и ерунды, блудословное проникновение в суть вещей и проблем — словесные игры, волапюк, иллюзионизм схоластической мысли.

Студентам своим я представлял эту мысль так: все роскошное древо философских проблем смотрится, как пушистое симметричное дерево. Материалисты — один из стволов, идеалисты — соседний. Вопрос за вопросом, поворот за поворотом, ветка от ветки. Каждый находит свое ответвление, свою любимую веточку. Придумал новое ответвление — обогатил философское древо познания.

Можно представить себе, что все это выражено в проволочной схеме. Дерево из проволочек.

Пришли марксиды, нашли свой путь — один из многочисленных, — из сотен взяли эту проволочную модель за корешок и вершинку и натянули.

Теперь получилось, что есть единственная прямая (научная) ветвь философии — марксизм, а все остальные направления и ответвления жалкими привесками криво висят, трясутся вокруг нее. Налезают, совпадают со столбовой дорогой, и их снисходительно треплют по загривку, но тут же сворачивают — сваливаются в болото идеализма, агностицизма, махизма, сенсуализма, интуиционизма, дуализма. Доказать, что именно марксизм лучше других, невозможно.

Зато это провозглашается, доводится до сведения заинтересованных, объявляется.

От прекрасного в своей симметричности дерева философии осталась торная, ведущая в никуда дорога марксизма и болото со всех сторон. Подмена философии идеологией!

Как я понимаю, марксизм вообще не философия, а ее смерть. Ну хорошо, не смерть — тупик.

Еще раз скажу, чтобы меня правильно поняли. Я слушал курс Павла Васильевича Копнина, неоднократно участвовал в конференциях вместе с Щедровицким, знаком с некоторыми его учениками, часто беседовал с Э. В. Ильенковым, мы с ним были связаны одним делом, преподавали в школе для слепоглухих детей. Ник одному из них персонально у меня и в помине нет никаких претензий.

Да и их место, их роль, степень партийности, что ли, различны. Хорошие люди, умные, талантливые. Однако… как это прояснить?

Попробую привести такой пример.

Это как футбол. Есть такой, многие играют, чемпионаты, лиги, кубки, есть лучшие игроки, самые талантливые, больше всех голов забивают. Только все это никакого отношения к розыгрышу чемпионата мира по футболу не имеет.

На плаву остались логика да история зарубежной философии. Стала расправлять крылья социология, которая появилась у нас, по словам одного из зачинателей, как перевод с английского. Получила право жить и дышать русская философия, вышла из глубокой тени методология всевозможных наук.

Русская философия, впрочем, — это наше, собственное, за рубежом даже не знают, что такое есть. Тут все, что есть, мы сами и придумали. Во всех остальных отраслях — тоже ничего! В лучшем случае — уровень понятливых учеников того, что делают за рубежом. Ни одной своей теории, концепции.

Не более чем умение решать задачи из зарубежных учебников.

Ну хорошо, допустим и согласимся, что в академическом смысле никакого сдвига за семьдесят лет не произошло, хотя и это спорно, но как же с повышением общей культуры, в учебном, так сказать, плане, в плане повышения интеллектуального уровня пролетариев умственного труда?

Вот те же названные люди: Копнин, Щедровицкий, Ильенков и как минимум Швырев с Лекторским, Степин — были вполне на высоте. Кружева их умозаключений могли возбудить любознательную мысль, пусть не у каждого, но такое случалось. И еще несколько сотен единичных именных примеров.

Если же говорить обо всей стране в целом, от Москвы до самых до окраин…

Оставьте! Научный коммунизм в целом, что ли, способен что-нибудь повысить? Кому этот бред нужен. Лекарство от дум. Пудра для мозгов.

Кого сделали умней дурацкие законы диалектики? А ведь на изучение их ушли миллионы, миллиарды часов, их формулировками забиты мозги, многие мили человеческих извилин.

Опять хочу правильного понимания. Это вообще-то довольно остроумные обобщения, вроде народных пословиц, только пользоваться ими следует именно как пословицами, оборотами, фигурами речи, а нам вдалбливали, что это главные законы науки. Пользоваться ими как законами невозможно.

Количественные изменения переходят в качественные. Не только в учебниках, но и самому в жизни можно подобрать примеры, которые подходят под эту формулировку. Как и того, что соответствует пословице. Но реальными законами физики, например, можно пользоваться, извлекать из них, дедуцировать все новые выводы, полезные в народном хозяйстве. А тут…

Возьмите любой процесс исторический, физический, любой… Ну и когда, в каком месте произойдет качественный скачок? К чему именно готовиться, когда?

Или другой, определяющий спиралевидность развития любого процесса закон: «отрицание отрицания». Во-первых и в-главных, развитие хоть и происходит, вообще говоря, в спиралевидной форме, но совсем не всегда, есть и другие геометрические возможности изображения процессов. Более того, эти схемы сами по себе не обязательны для понимания того, что происходит, хотя и могут помочь. Могут помочь как удобный емкий образ, как афоризм, удачно завершающий ценное само по себе рассуждение или исследование.

Нов данном случае для меня важно, что все эти «законы» начисто лишены предсказательной функции, абсолютно неотъемлемой для реальных законов природы.

Ну вот, мы здесь, в этом месте спирали, хорошо! Но как поступить, как узнать, куда эта спираль двинется дальше, как предсказать следующий виток? Астрономы с точностью меньшей секунды предсказывают лунные и солнечные затмения на сотни, миллионы лет вперед. Или назад. Там тоже витки. Много витков. В какой точке спирали мы окажемся на следующем витке диалектической спирали, не сможет сказать ни один из тех, кто поет (пел) ей оссану.

Еще раз спрошу: если не в смысле обобщающей, подытоживающей фразы спекулятивного разговора, то как этим пользоваться?

Законы диалектики, понимаемые как вершина философии, — показатель того, что сама философия находится в состоянии комы, схоластически бессильна и бесполезна, что она куда скорее блудословие, чем наука, как думают многие физически мыслящие люди.

Но да! Логика может оказаться полезной, учит определять, классифицировать, проясняет мозги, очищает их от идеологической пудры. История философии — музей сокровищ человеческого мышления.

Что еще?

Я не люблю патриотизм. Любить что-то, любить свою Родину, это естественно, нормально, но патриотизм — это-то нечто гораздо большее. Когда-то говорили, что патриотизм — хорошо, а шовинизм, национал-шовинизм — плохо. Говорить об этом, разговаривать, задавать вопросы было не принято, господствовал объявленный казенный интернационализм. Сказали хорошо — значит, хорошо, плохо — значит, плохо. Думаю, и те, кто нам это говорил, не отдавали отчет, не понимали, что они говорят. Им тоже так сказали. От нас тоже не ждали, не требовали. Запомнить формулу.

Не очень-то верю, что удастся, но попробую объяснить, в чем разница.

Здесь уже я приводил не мной придуманное шуточное различие между атеизмом и научным атеизмом. «Бога нет» и «Бога нет и точка».

Неверие в Бога, как и вера в Него, как и любовь, — дело сугубо личное, или есть, или нет. Искренне неверующего, но не кичащегося этим человека я склонен скорее уважать. Жалко его, конечно, но и презрения, неуважения нет. Если «и точка» — совсем другое дело. Выкопан топор войны, обозначены границы, те, кто не с нами, тот против нас.

Лично для меня патриотизм означает некие интеллектуальные шоры. Добровольно надетые. В газетах было, перед этим немецким чемпионатом мира по футболу проводили устный уличный опрос в России: кто станет чемпионом? Шесть процентов ответили, что Россия. Вот это патриотизм! Отсеялись на предварительных стадиях, нет их, не попали — знать этого не знаем, знать этого не хотим — Германия превыше всего. В том смысле, что Россия.

Патриотизм, он даже в ущерб любви идет. Любили бы — жалели бы, что не прошла, не попала команда, знали бы об этом. Патриотизм — это слепая, зашоренная любовь, всегда шовинизм, только формы разные. Шовинизм круче — разотрем их в пыль, жить недостойны: простой патриотизм мягче — пусть живут, убогие.

Патриотизм — род фанатизма. Не люблю фанатиков. Долгое время насаждался культ фанатиков, одурманенных одной навязчивой идеей. Культ энтузиастов. Я помню сборник рассказов про энтузиастов и фанатиков. Надо починить какую-то дырку в топке паровоза, но нет времени ждать, пока эта топка остынет. В нее лезет энтузиаст. Сергей Лазо, только доброволец. Энтузиаст погибает, паровоз трогается. Железо дороже человеческой жизни, месячный план дороже многих жизней, за идею коммунизма можно отдать полчеловечества.

Надо работать, дело делать, а не пускать дым из ушей. У В. Катаева произведение есть: «Время, вперед!» — гимн энтузиазму, рабочему фанатизму. Уже говорили профессионалы, что от такой гонки рекордов качество продукции существенно страдает. Все, что в этой прославляемой спешке на слюнях-соплях слеплено, скоро развалится, снова делать придется, вдвое заплатишь!

Нужно тебе гвозди забивать, забивай. Гвозди, а не пальцы. Молотком, а не головой.

Парикмахер! Стриги волосы, а не уши и голову.

Любишь свою Родину, посади березку, а не требуй изгнать инородцев.

Я патриотизм не люблю и не уважаю, разве что — с разбором, в военное время. А патриотов просто ненавижу. Избегаю как умственно обделенных. Среди них есть и умные, я верю, сам не встречал, но бывалые рассказывают. А те, что попадаются, клянут чужое, за то, чужое, взасос целуют свое, хоть дерьмо, но собственное. Мне неясно, как можно не видеть, не знать и гордиться этим, кичиться этим или, в зависимости от принадлежности, хаять это, проклинать это.

Таких в компьютере на большинстве форумов полно, на довольно серьезные статьи ругаются, матерятся паскудно и орут, научил кто-то: у вас нет доказательств. А у самих, хоть на рентген неси, кроме кликушества — ни одного аргумента.

Презираю.

Я сейчас о логике, о науке логике и отдельных логиках собираюсь писать. Хочу удержаться от патриотизма. На уровне любви. Хочу знать и видеть, в чем именно преимущество логики и перед кем.

Не тогда, когда поступал, а теперь, когда все далеко в прошлом, могу сказать: куда я попал? Остановите, как говорит Севела, самолет, я слезу. У экономистов бюджет, деньги, баланс. У юристов кодекс, статьи, преступления, право международное, уголовное, гражданское. На журфаке литература, жанры, шрифты, литография, у филологов спряжения, склонения, зарубежная и отечественная литературы, у историков войны, походы, времена, нравы.

У нас, философов, один непролазный марксизм.

Идеологическое болото. Питомник, рассадник.

Какое слово можно получить из смешения имени Маркса и слова мракобесие? Марксобесие. Вот-вот.

Кто-то до меня придумал удачное слово: «мраксизм».

Фабрика по производству усовершенствованной пудры для ума. Усовершенствованной в том смысле, который можно различить даже по запаху.

И я туда вляпался сам. По собственному желанию.

Наверное, мне надо было идти в психологи и заниматься национальной, например, психологией, с годами меня все сильнее тянет в эти края. Еще очень бы хотелось быть архитектором, всю жизнь придумываю страну и не в последнюю очередь ее архитектуру. Как-то в Томске мне сдавал логику заочник, как ни забавно, какого-то архитектурного или полуархитектурного отделения. Он принес на мой экзамен проект, который он делал, сделал и получил за него высший балл, — видимо, этот чертеж ему на других экзаменах уже помогал.

И этот студент не только был горд своим проектом, но и был в восторге. А на листе — обычные для тех времен районы Черемушек, только кварталы не квадратные, как в жизни, а в пропорции 1:3 или даже 1:4, вытянутые в длину. И он едва слюной не брызжет, показывает, за что ему «отл» поставили: у вытянутого прямоугольника домов, конечного в городе, у того его угла, что к центру, к свету, перекресток со всех сторон весь в магазинах, туда же подходит общественный транспорт, два или три маршрута.

— Правда здорово, правда удобно? — спрашивал он меня уже не для оценки, как соратника.

— А по диагонали, в самом темном углу этого прямоугольника вы хоть отделение милиции расположите, — довольно мрачно посоветовал я ему.

— Зачем это? — несколько настороженно спросил заочник.

— Ну смотрите, подъезжают вечером люди после работы. Тем, кто на светлом углу живет или близко от него, действительно удобно, по магазинам пробежался и юрк домой. А тем многим сотням, кто живет на другом, темном конце, по магазинам пройтись и потом с километр с тяжелыми сумками-авоськами до дома в темноте телепаться.

А там темнота, одни блатные да хулиганы, вот я и говорю: для безопасности вы бы там хотя бы отделения милиции нарисовали.

Оценку я ему поставил, но он мной остался недоволен.

Но это все, если бы все опять повторилось сначала. А тогда уж, может, я бы вообще не в науку пошел. Есть масса дел, работ, профессий, которые тут, в Америке, куда бы более пригодились.

А тут я попал.

Вдоль главного коридора висел кумачовый плакат: «Ученье Маркса всесильно, потому что оно верно».

И эта фраза запоминалась и казалась бесспорной.

Хотя постойте. В каком смысле всесильно? Если в коровнике коровам причитать, они, что ли, яйца нести начнут? Или яйца не начнут, быков жалко, но молока станут давать вдвое больше, чем природа разрешила? Учение Маркса — это что, вроде волшебной палочки? Скатерти-самобранки?

Со всесильностью яснее не стало, но суть-то в том, что оно утверждается как следствие, потому что. Ученье Маркса — верно, и вот поэтому-то оно всесильно. Ну, в том, что учение Маркса — верно, я думаю, ныне сомневается не большинство, а просто все, кто с этим ученьем сталкивался. Но и опять не в этом дело. Главная суть этого идиотского утверждения гениального Ленина именно в обнаружении волшебной связи: что верно, то всесильно.

Если вокруг себя посмотреть, то, коротко говоря, наука верна. Более всего — математика, кристальной, божественной чистотой. Ну и, ну и как же это порождает всесильность? Бред[15].

И последнее об этой фразе. Ну пусть всесильно и верно, но зачем же тогда вы так яростно глушите, искореняете, изживаете все другое. Оно же не верно, дайте людям убедиться, они прочтут, послушают и сами отбросят, вернутся к верному и всесильному. Оно же, если мы договорились, что всесильно, само все враждебное подомнет. А то вы так это остальное топчете и мнете, что, похоже, втихоря-то сами боитесь, что это другое, буржуазное, куда как посильней всесильного, съест его, памяти не останется.

Тут я, что мне и свойственно, хочу немножко обобщить. Чем более сказанная или написанная великим Ленином фраза известна, чем чаще ее приводят в качестве руководства к действию, тем она глупее, вреднее или, как минимум, непонятней. Когда он требовал немедленно и жестоко расстрелять взбунтовавших рабочих, там все понятно, но это и не цитируют так часто. А вот «Учиться, учиться и учиться» не то что в каждой школе, едва ли не в каждом классе висело.

Изначально было: «Учиться, учиться и учиться коммунизму».

И, вроде, нет никакого смысла убирать главное из слов, но тут мне видятся две идеи. Во-первых, с коммунизмом вообще не ясно. Как ему учиться, если его нет, его никто не видел и никто не знает, что он собой из себя представляет[16]. Получается, что учиться ему — это учиться придумывать его, мысленно приближаться к нему. Странно к этому призывать.

Но главное, без этого заветного слова фраза становится обобщенной и подходит ко всему, подлинная фраза гения, классика.

Вот тогда-то и становится непонятно, чему, например, учиться.

Ведь не идет же речь о том, как на горшок усаживаться, и не тому учиться, чтобы гадить мимо унитаза. Имеется в виду идея непрерывного самоусовершенствования. Идея, правда, не новая, но она улучшила, смягчила несколько жестокий, не столько человечный, сколько именно бесчеловечный образ вождя.

Но потом я увидел, как высоко котируется образование. Образование само по себе. Ничего, что образование одно, а работаешь в другой области, ничего, если не видно, как образование помогло тебе хорошо работать. Лишь бы оно было. А еще лучше — два. Так и говорят с придыханием: у него два образования. А еще лучше, если три. Философствующая дама упрекнула меня за московский филиал фирмы «Кока-Кола»:

— Эту фирму ждет неминуемое банкротство. Эти идиоты обнаглели до того, что уволили Н.Н., а ведь у него три высших образования.

Я ответил:

— Потому и уволили, что этот Н. Н. ничего в жизни, кроме того, чтобы учиться, учиться и учиться не умеет. Он не умеет работать. Гнать таких. А за «Кока-Колу» не расстраивайтесь, она эту псевдопотерю переживет.

Переписка оборвалась.

Для себя я понял, что эта ленинская фраза скорее всего значит: учиться, учиться и учиться, как можно дольше учиться, как можно меньше работать. После этого-то я загорелся идеей написать статью «О вреде образования», и эта идея мучила меня довольно долго, пока не стало ясно, что никого ею не заинтересуешь.

О еще более знаменитой фразе Ленина: «Коммунизм — это советская власть плюс электрификация всей страны», — даже говорить неудобно. Занимательная арифметика.

Из учебного пособия по электрификации: «Электрификация есть коммунизм минус советская власть. Неизвестно только, куда штепсель вставлять». Эту фразу добил главный клоун страны Никита Сергеевич Хрущев своим бессмертным добавлением: «плюс химизация всей промышленности».

Будет некоторым преувеличением утверждать, что не все, но многие предметы философского факультета можно было сдать, подбирая к случаю звонкие и бессмысленные фразы из газет. Не надо было ничего конкретного знать, а только иметь наглость повторять вслух эту идеологизированную чушь. В наши времена появились уже цитатники — серии небольших книг с названием вроде: «В. И. Ленин о проблемах диамата». Или истмата, или еще чего, у него нашлось время сказать и написать обо всем. А там, внутри этих книжек, содержание по проблемам: Ленин о развитии, Ленин о движении, Ленин о зарождении живого…

Мы свободно, почти не скрываясь, проносили эти брошюрки на экзамен — Ленин все ж таки. Попался билет, нашел соответствующую главку, выудил одну-две цитатки и на них натянул ткань своего восторженного повествования, как на колышках. Пять баллов. Не три — пять. Ну разве это наука?

Одна, в общем довольно симпатичная, девутпка рассказывала мне, что как-то ей попался вопрос: Ленин о проблеме того и сего. Она, как это часто бывает, ни в зуб ногой. То есть она много чего по жизни знает, но, упаси Господи, не об этом. Сидит готовится. А у преподавателя была прескверная привычка, уже полностью отпытав студента по вопросам из билета, на десерт, на закуску спросить его совсем о друтом. Обычно это была какая-то работа классика по соседнему поводу. И вот эта девушка слушает, и второму или третьему, скажем, из сдающих при ней студентов преподаватель в качестве дополнительного задает именно попавшуюся ей работу. Уши у нее аж зашевелились в ту сторону.

А студент ни бум-бум, никакой помощи бедной девушке. Он ушел с не слишком положительной оценкой, а следующему преподаватель опять задает все тот же вопрос. Опять ноль.

Тут преподаватель просто разволновался, раскипятился.

— Ах, — говорит, — это даже странно, до чего отвратительно вы знаете этот вопрос. Буду спрашивать всех подряд.

И стал.

Падеж скота. Преподаватель уже основными вопросами не интересуется.

За дверью одних в библиотеку погнали, а других за умными, если найдутся.

Узнали они и что у девушки, о которой я рассказываю, любят ее или нет, но именно этот вопрос — основной. Собирают на цветы.

Но пересунули ей, конечно, цитатник. Она, взмокшая вся до насквозь, дрожащими руками находит нужный отдел — обморок: одна-единственная цитата на две строчки. Она ее быстро наизусть заучила, на другую сторону страницы посмотрела, на просвет, может, тайнопись какая. Ничего больше. Пустота.

Как раз ее, этой девушки, очередь подошла. У нее головочка кружится — раз, голос дрожит — два, в животе от страха бурчит, нестерпимо хочется в туалет, и срочно, — это три и четыре.

Подходит, садится. Доцент рассмотрел, что у нее именно тот вопрос, и объявил это всей аудитории. Ну!

И девушка эта совершенно блеющим (или блюющим?) от страха голосом, без всякой ткани повествования прозаикала ему вызубренную цитату.

И он вскочил! И попросил всех остановиться думать (вообще говоря, это одна из задач преподавателей марксистской философии: остановить думать), потому что нашелся, наконец, человек, который знает. Единственный.

Проклятье было снято. Поставил он ей «отл» с плюсом и благодарностью.

Не говорите» цитатник» с пренебрежением в голосе.

Надеюсь, понятно: я говорю не о философии, а о философском факультете МГУ тех лет. Болото. Но и в этом болоте и клюква росла, и были островки, пусть кочки, относительной порядочности.

Ну во-первых, хотя отнюдь не в-главных, кафедра русской философии.

Скажу несколько слов о ней.

То, что мы изучали на этой кафедре, в значительной мере повторяло предмет школьного курса «Русская литература». Имена те же: Белинский, Чернышевский, Добролюбов, Герцен, Огарев, Писарев, Толстой, Достоевский. Белинский мне понравился. Писатель Набоков его ругает даже за безобразный, по его мнению, литературный вкус — род занятий Виссариона Григорьевича, а уж обо всем остальном, включая эрудицию и общий интеллект, лучше пропустить.

Мне Белинский показался публицистически острым и убедительным. В отличие от Чернышевского.

Лектор нам сказал, что Чернышевский уступает Марксу как экономист, но превосходит его как философ. Опасная фраза, но, видимо, можно было защититься русским национальным патриотизмом (о нем выше). Бессвязные мысли-сусли, очень много неубедительной ругани, ну просто-таки ранний Ленин. На меня выпал жребий, и к семинару я готовил доклад по письму Чернышевского сыну.

Несколько моих соучеников убеждали меня, что такое невозможно, что у него не было никаких сыновей, что Чернышевский был полным, законченным импотентом и за всю жизнь к дамам не приближался. Не знаю, не интересуюсь. Письмо такое было, я его читал. Якобы невинный сынуля увлекся теориями Лобачевского, и мудрый папаша его отговаривает. Давно я это читал, никаких конспектов не осталось, кроме какой-то оскомины. То, что великий русский мыслитель ни черта не понял в геометрии, в геометрии Лобачевского, никакого, или почти никакого, стыда нет. Думаю, девяносто пять процентов населения Земли не разберутся, но зачем свое непонимание выставлять напоказ, куражиться им — это напрягает.

Все это мельком упомянуто в посвященном Чернышевскому романе Набокова «Дар», которому в сумме было выдано целиком и полностью. Великий публицист и литературный критик представлен в достаточно неприглядном виде.

Отнюдь не соревнуюсь с Набоковым.

Только вот эти его злобные нападки на гения… Не уверен в цитировании, но что-то вроде: «типичная русская черта», «не понял чего-то», «не разобрался и взамен сует свою собственную ахинею». Знаю такие примеры, которые отнюдь не кажутся мне типично русскими, но зато прием Чернышевского, совершенно не понявшего гениального учения, переваливать вину за эту собственную непонятливость на гения, вижу именно типично русским.

Рисует яйца и седла, будто их нельзя нарисовать и в теории Евклида. Не идиот? А он пишет, что в Казани все знают Лобачевского как идиота. А тот был восемнадцать лет ректором Казанского университета, одного из лучших в России.

Как в таком случае назвать самого Чернышевского? Чернышевский достаточно изощренно и многословно кроет геометра, и слово «идиот» — самое приемлемое.

Если такой считается выдающимся философом, то, может быть, народ, нация именно такого и заслуживает.

Меня нервно трясло, пока я читал и конспектировал. Николай Григорьевич для убедительности сопоставляет идиотизм гения Лобачевского с поэтическим «идиотизмом» Фета. «Что такое „геометрия без аксиомы параллельных линий"? — спрашивает великий, извините за выражение, публицист. — Можно ли писать по-русски без глаголов? „Шелест, робкое дыханье, трели соловья..."» Автор этих стихов — некто Фет, бывший в свое время известным поэтом. Идиот, каких мало на свете. Писал это серьезно, и над ним хохотали до боли в боках».

Не стану приводить фекально-грязные фразы великого Чернышевского о том, как он в туалет ходил грязно и запачкался до локтей. Для меня — презренный типаж.

Друг мой Саша Абрамов, лишь добрались до Огарева, юркнул к нему, надеясь в этом друге Герцена найти надежную сухую кочку в вязкой идеологической трясине.

Какую-то часть русской философии нам читал Николай Григорьевич Тараканов, несколько стилизованный под дореволюционного интеллигента. Он много и горестно сетовал на то, что нам читается. Говорил, что вообще не имеет права называться русской философией, это жалкая часть эпигонской, прозападной, немецкой, марксистской ветви русской философии. А подлинную русскую философию не узнаем ни мы, ни дети наши.

Ну кто знал, что Горбачев уже близко?

Тараканов рассказывал, что был редактором секретнейшего издания по русской философии. Чтобы получить экземпляр изданного, он должен был заручиться бумагой за пятью подписями, последняя из которых — его собственная. Взращенный газетой «Правдой» в малой вере ко всему напечатанному, ему я поверил. Однако когда позже я потихоньку познакомился с трудами русских философов — Соловьева, Флоренского, Шпета, Струве, — то, за исключением Бердяева, человека безусловно умного, хорошо образованного, во всем остальном был несколько разочарован.

Во-первых, огорчил меня массовый, жестокий, поповский антисемитизм. Это есть и за рубежом. Такие славные имена: Вольтер, Вагнер, Фихте — обидно за людей, за философию, но как-то в процентном отношении их голоса не столь слышны. А тут почти поголовно, настойчиво, и, главное, похоже, это и есть основная идея русской философии, едва ли не единственная. Трудно найти что-нибудь другое. Пророчества, стоны, жалобы, восторги, сетования, призывы, кликушество — все сорта. Больше эмоций, чем мыслей. Тяга к темам справедливости, духовности, сродства, слияния с божественным, высоким. Но это темы, идей же мало. Грубо говоря, я не нашел. Если бы они были, то уж давно были растиражированы, об этом бы говорили даже газетные шавки, а то пока одни только разговоры об отличительной черте русской философии, ее направленности на высокое, духовное. Направление — да!

Попадания — нет.

Во-вторых, зарубежная философия.

Единственный предмет, который читали всем все пять лет обучения. Понятно, нам, логикам, логику в самых разных вариантах читали тоже все годы обучения, этикам — этику, но всем без выбора — только зарубежку. И то не успели.

Если доживу и будет время написать о философах Томска, напишу, какую идею я там пытался провести. Но силы не равны. Уже в мое время на зарубежке некому было вести семинары: одни профессора. Если взвесить, что они совместно издали, будет как минимум половина того, что опубликовал в целом весь факультет. А если бы можно было взвешивать не бумагу, а содержание, то… это бессмысленно. На многих кафедрах, на отделении научного коммунизма смысл опубликованного измерялся бы в отрицательных единицах.

Но поскольку можно не читать — отрицательного нет, просто круглый ноль.

Мне не хочется, да и нет необходимости снова перечислять состав. Скажу другое.

Когда я читал диалоги Платона, что-то изменялось, ломалось во мне. Не знаю, как у других, но был у меня предрассудок, что на фоне чудовищного, очевидного технического прогресса, информационного бума и мы сами, люди, тоже хотя бы немного прибавили. Не только выросли, расширились в плечах и заднице и стали тяжелей, но и поумнели, стали выше этически.

Две — две с половиной тысячи лет назад. Нет компьютеров, самолетов, телевизоров, телефонов, трамваев, света, стекла. Нет христианства. У меня не было неуважения к тем людям, была некая жалость к ним. Ведь не было еще и печатных книг, не было науки как таковой, хотя отдельные ученые в высоком смысле уже были. Ну что они знали, что понимали, самые умные из них, что могли?

Хоть их образцового мудреца Соломона почитай — наивно.

Читаю диалоги Платона — и вижу: это нам надо расти, чтобы достичь их. Это нам надо учиться, ума набираться, чтобы понять то, о чем они думали и знали. Недоступно высокая ступень мышления, огромность, чистота, ясность постановки проблем. Никаких опытов, экспериментов, синхрофазотронов, одной силой ума. Злобный и упрямый, я не видел, как возразить.

Платон тащил меня, иногда я чувствовал ловушку, куда он меня направлял, но не только времени, ума не хватало придумать контруловку, вырваться из тисков его интеллекта.

Потом у А. Уайтхеда я нашел мысль, что вся современная зарубежная философия — лишь примечания к диалогу Платона «Парменид». Сильно! Я не уверен, что так сильно, но где-то близко. От них к нам — сверху вниз.

Как логик, я довольно долго крутил в мозгах апории Зенона. «Ахилл», «Ахилл, догоняющий черепаху», мою любимую «Стрелу». В процессе полета стрела сама по себе не удлиняется и не укорачивается. В этом смысле она в каждый миг полета занимает в пространстве место, точно равное ее объему. Иными словами, в каждый момент полета стрела покоится в некоем равном ей самой объеме пространства.

В каждый момент покоится, а когда же она движется?

Все апории Зенона — доказательства тупости нашего ума, невозможности без противоречий понять сам процесс движения. Их было больше сорока, до нас дошли, кажется, всего девять. Я решил допри-думать хоть одну еще, дополнить список. К стыду своему, не сумел. Как и никто другой. Насколько же один Зенон был умнее нас всех, просвещенных. За более чем два десятка столетий.

В Аристотеле я просто утонул. Он придумал и создал так много, что есть гипотеза, что Аристотеля как отдельной персоны не было никогда, что это коллективный псевдоним, вроде Козьмы Пруткова или Бурба-ки. Не знаю, не уверен. Конечно, ни один НИИ не потянет, даже на одно введение. Только в совокупности Академия наук. И то едва ли.

Вот ведь и Бурбаков писали-создавши человек тридцать самых талантливых французских математиков. Они создали нечто фундаментальное, специалисты говорят, большее, чем любой самый разгениаль-ный математик в истории человечества. Может быть, верю.

Однако труд Аристотеля универсальней, всесторонней, всеохватней.

Да вот же и пример понаглядней. Тот же Лобачевский.

Безусловный огромный гений. Но слава его меркнет рядом со славой Евклида. Тот создал все здание геометрии, Лобачевский (и отдельно венгерский гусар Бояйи) — ответвление, которое получается без принятия пятого постулата. А ведь Евклид действовал один, не было еще школ, математических факультетов.

Что говорить: в одном Милете, городке на 10 тысяч жителей, по нынешним-то временам в большом селе, жили одновременно, знали друг друга три всемирных гения, труды которых изучают до сих пор во всех странах мира.

Пифагора, Сократа, Эмпедокла из Агригента, Диогена Лаэртского и Диогена Синопского я пропускаю с низким поклоном. В адрес кафедры зарубежной философии.

Фома Аквинский меня заинтересовал, как и Николай Кузанский, а Галилей нет. Ньютона философа-мистика скрыли от нас за огромной фигурой Ньютона-физика. Гоббс и Локк показались скучны, но Юм потряс глубиной, в которую я устрашился заглянуть.

Зато Декарт привел в восторг.

Скажем, один только Лейбниц, по-моему, много перевешивает все, что сказали русские философы в совокупности.

Кант!

Три философских Эвереста: Аристотель, Платон, Кант.

Из более новых: Бертран Рассел, Гуссерль, Шпенглер. Шопенгауэр? Ну да, Шопенгауэр. Ницше, но так же пальцев на всем теле не хватит.

Еще бы надо было, в-третьих и в-четвертых, сказать о кафедрах этики и эстетики, но они не были на уровне. Марксистская этика превыше всего. Отрицательная оценка. Пропускаю.

Самым авторитетным профессором на нашем факультете был В. Ф. Асмус. Полагаю, в деле повышения общей культуры, приобщении к философии именно он-то и сделал больше всех.

Я не люблю цитировать, но поскольку у меня с В. Ф. не было никакого общения на личном уровне, так, профессор — студент, и для прояснения тогдашней ситуации, приведу несколько цитат из коллективной статьи, посвященной столетию со дня рождения Асмуса. Вопросы философии. 1995. № 1. С. 31–51.

«Асмуса тоже причисляли к „меньшевиствующим идеалистам", изгнали из Академии комвоспитания, где он читал лекции, но его беспартийность, стремление держаться вне политики и сугубая осторожность спасали его от более горькой участи (большевики Карев и Стэн, а с последним он дружил, как известно, были арестованы, а затем и расстреляны)».

«Непродолжительное литературное сотрудничество с Н. И. Бухариным снова подвело В. Ф. Асмуса к опасной черте (в стенной газете Института философии после известного политического процесса марта 1938 г. появилась статья видного тогда литературно-политического деятеля, доказывавшего, что Асмус был „тенью Бухарина")».

«На похоронах Б. Л. Пастернака, травля которого за публикацию „Доктора Живаго" продолжалась и посмертно, его близкий друг построил свою надгробную речь вокруг идеи, согласно которой конфликт большого поэта и писателя не был конфликтом только с советской эпохой, но и со всеми эпохами. Руководящие профессора философского факультета МГУ на заседании Ученого совета устроили агрессивную проработку недавнему оратору за то, что он в своей речи не осудил покойного клеветника на советскую действительность. Прорабатываемый не посыпал свою голову пеплом, умело защищался, но, имея богатый опыт прошлых проработок, решил было покинуть философский факультет МГУ и перейти в сектор эстетики Института мировой литературы (где работал по совместительству). Однако времена все же изменились, „высшие инстанции" не поддержали проработчи-ков, и все сделали вид, что Асмуса никто не трогал».

«Асмус выступил на похоронах Пастернака с проникновенной речью. Были там такие слова: „До тех пор, пока будет существовать русская речь, имя Пастернака останется ее украшением". Партийное начальство в университете было недовольно. Устроили „проработку" Асмуса. Коллега Асмуса в высоких академических чинах, но с трудом произносивший слово „экзистенциализм", обвинил профессора в том, что в своей надгробной речи он не дал принципиальной критики романа „Доктор Живаго". Асмус парировал: „Вы согласитесь с тем, что публично критиковать неопубликованное произведение неприлично, это то же самое, что забираться в чужой письменный стол без разрешения хозяина. Давайте приложим все усилия к тому, чтобы напечатали роман, тогда я обещаю вам выступить с критической статьей"».

Известный поэт и переводчик Яков Козловский, лично знавший В. Ф. Асмуса, откликнулся на его выступление на похоронах Б. Л. Пастернака стихом, что само по себе невероятно, опубликованным.

Не ясно, при чем тут могикане, но телескоп упоминают все, кто был у В. Ф. дома. Его дача в Переделкине была соседней с дачей Пастернака, оба жили там безвыездно и близко дружили.

Валентин Фердинандович читал у нас на первом курсе античную философию. Пока читал, вышла его книга по этой теме, многие студенты купили (я не купил. На эти деньги я жил, ел и пил четыре дня) и рассказывали, что можно следить по тексту: слово в слово, без пропусков.

В. Ф. был единственным в моей жизни лектором, кто читал лекции сидя. Он был уже очень пожилым человеком, в аудиторию по коридору шел с трудом, как бы хромая на обе ноги. Среднего роста, одно плечо заметно выше другого, поэтому ходил он несколько кривобоко. Вдоль стенки. И когда он шел, пока он хромал по коридору, по самой кромочке, весь остальной коридор — девять десятых его ширины — замирали и останавливались, повернувшись к Асмусу, изображая как бы почетный караул и создавая для самого В. Ф. фарватер, сферу, зону свободного, но защищенного прохождения.

А его непропорционально большая, огромная голова!

Хочется сказать: голова Асмуса — треть его тела. Это не так. Четвертая, может, даже пятая, но отнюдь не восьмая, как у Микеландже-лова Давида.

Он входил, раскладывал на столе необходимые бумаги, книги и, не раскрывая их, начинал читать. Он читал лекции именно как по писаному, не было не только неграмотностей, даже стилистических отклонений. Иногда закрутит фразу с двумя причастными оборотами, ну я жду: не совпадет. За год так и не дождался.

«Пери о фюсиос», — с пафосом произносил В. Ф. наиболее популярное в древности название философского труда («О природе»), мы уже ждали и подсказывали ему недружно.

Звонок на перерыв останавливал речь Асмуса не на полуфразе, а на полуслове, он тут же вставал и, ковыляя, выходил. По звонку входил, садился и начинал с того же полуслова.

Т. И. Ойзерман пишет, что именно так надо читать лекции. Иные лекторы читают более занимательно и игриво, это нравится студентам, но надо именно так: сдержанно, содержательно. Во-первых, сам Теодор Ильич читал иначе. И у меня другое мнение. Я благодарен Асмусу, именно на его лекциях я понял, что так читать лекции нельзя.

Если текст лекции совпадает с написанным в книге, отпадает необходимость в живом общении. Зачем тратить время, когда можно в книжке прочитать, что непонятно, второй раз перечитать, наизусть выучить.

В конце концов, можно поручить это платным чтецам-профессионалам.

Нет, лектор обязан не только снабдить знаниями, их можно почерпнуть и из книжки, он должен заинтересовать студента, подсказать ему места, где можно и полезно углубиться, заинтриговать, даже обескуражить.

Во втором семестре вести семинары за Асмусом к нам пришла Неля Васильевна Мотрошилова, уже тогда классик. Удивилась, что мы плоховато, хуже, чем ей хотелось, знаем предмет. Она с некоторым превентивным пренебрежением спросила:

— А кто вам читает?

— Валентин Фердинандович Асмус.

— Асмус? Сам Асмус? Почему же вы предмет знаете так посредственно?

— Да мы не ходим, скучно очень, — сказал кто-то, нет, нет, не я.

Хотя я тоже ходил отнюдь не каждый раз.

Тут она просто вскочила, тут она просто налилась красным соком негодования, презрения:

— Вам, вам (не только не с большой буквы, даже не со строчной. Она хотела сказать, кажется, «тебе», так велико было ее негодование, но нас было много, целая группа. В моей школе старушка географичка Ольга Петровна из дворян, единственная каждого отдельного ученика называла на «вы». Зато всему классу орала: «Эй, ты, заткнись»). Как вам не стыдно??? Валентин Фердинандович Асмус, может быть, последний подлинно русский интеллигент, гордитесь тем, что вы его живым застали, видели. Как вы смеете пропускать его лекции?

В общем, здорово пристыдила.

Нам, может, уже последним, предпоследним, лекции читали профессора, которые под именами: Марксист, Материалист, Ленинец публиковали погромные статьи против кибернетики и отдельных кибернетиков, против генетики и генетиков, против всего того, на что их науськивали.

Нынешняя молодежь, воспитанная желтой прессой, думает, может: ну и что.

Чего только не пишут писаки, чтобы денежки заработать, их тоже понять нужно. Однако времена другие. Статьи наших профессоров, с вашего разрешения я пропущу слово «уважаемых», опубликованные в официальных журналах, шли в ход как акты научной экспертизы. И если в статье были слова: «Таким нет места на нашей земле» или эквивалентные, это понималось как экспертное требование применения высшей меры — расстрела!

Откуда я знаю об этом? Так они сами рассказывали, сами называли номера журналов, расшифровывали подписи. В некотором смысле гордились. В любом смысле — не стеснялись.

Фамилии этих профессоров я называть не буду. У них есть дети, внуки. Не хочу, чтобы аукнулось через столько лет. Между прочим, с одним из них, в прошлом деканом факультета, позже в аспирантуре у меня сложились вполне хорошие отношения. По жизни неглупый и невредный человек. Однако несколько человек и на его совести.

Страна такая, время такое.

Ленин яростно сетовал на буржуазных профессоров, лгавших за те деньги, что им платят. А тут хуже! Деньги сами куда как поменьше. А главное, за профессорскую зарплату они не только лгали, но сдавали людей, ученых, коллег, моему отцу на растерзание. Социальный заказ.

Не всех, конечно, но многих профессоров я помню. Василий Васильевич (ВасьВась) СОКОЛОВ — ИЗФ (история зарубежной философии). Лекции его были содержательны и очень информативны. В отличие от большинства других профессоров кафедры, он говорил не только об идейной стороне дела, но не упускал случая рассказать об образе жизни того, о ком он говорил. Вплоть до слухов и анекдотов.

Но лично мне больше всего запомнилась его мимика. В. В. был довольно пожилым человеком, небольшого роста, лысый, не красавец, но мимика у него была, как у маленького ребенка — кумира семьи, — всем лицом. Я бы сказал: гримасы, но не хочу ничего обидного.

Скажет что-то и потом с минуту аккомпанирует себе всеми мышцами лица.

В благоденствующем и справедливом государстве, которое я всю жизнь на ночь глядя придумываю, студенты, студенческая жизнь вынесена за пределы больших городов. На изложение всех аргументов, почему я так решил, уйдет много времени и бумаги. Да я вряд ли все и вспомню. Не хочу разделения на студентов домашних и тех, кто в общежитии. Там, в их городке, в их государстве должны быть и театры, и магазины, и стадионы, и бани, и клубы, и залы для танцев, и библиотеки — простите за очевидность.

Студенты — агрессивный народ, тошно смотреть, как они участвуют в беспорядках на улицах, а то и организуют их: переворачивают и жгут машины, бьют витрины. У них ума, знаний меньше, чем молодой буйной энергии, вот и надо их держать в сторонке.

В камере внутренней тюрьмы Симферопольского КГБ я читал все, что было. Там попалась мне книга венгерского писателя-классика Жигмонда Морица. У него сказано (почти пятьдесят лет прошло, трудно ручаться за точность): «Человек, который до тридцати лет не был яростным радикалом и революционером, а после сорока не перешел бы в лагерь убежденных консерваторов, — ничего не стоит». Впоследствии варианты этой мысли я встречал многократно.

Да на меня посмотрите — не знаю, яркий не яркий, но типовой пример.

В молодом возрасте все ждут справедливости, мечтают о всеобщей свободе, о счастье для всех. Но они не знают, а иногда не признают, знать не желают, что свобода приходит нагая (цитата), что любой путь к счастью ведет через море крови, что равенство — бандитское прокрустово ложе, у всех что-нибудь отнимут, всем что-нибудь отрубят.

Вот пусть студенты, пока не поумнеют, живут вольно, но там, где от них вреда поменьше.

Это я к тому, что идея переместить МГУ из самого центра Москвы в сторону мне нравится. Но сам-то я, слава Богу, поступал на философский, когда он располагался еще на Моховой. Не сравнить с парадным фасадом экономического факультета. Тот не просто выходил, он украшал собой Манежную площадь.

В отличие от него, скромный кирпичный билдинг философского факультета не высовывал свой фасад, много чести, не портил им вид любимой моей Манежной площади.

Он был упрятан в глубине двора. Вспоминаю это здание с теплотой — дом родной.

Потом, при мне, в статусе философского факультета МГУ произошло несколько серьезных изменений. Во-первых, именно с его местоположением — нас перевели на Ленинские Горы. Из уютного обжитого — в прямое бесхитростное здание. Коридор метров двести пятьдесят просматривается из конца в конец, и стеклянные двери аудиторий. Будто мы в Америке.

Меня вообще раздражает излишне прямолинейная бесхитростная архитектура. С тех пор как Никита Сергеевич подверг остракизму архитектурные излишества, стали строить хрущобы. Обычно это слово относят только к жилым комплексам. Имеются в виду квартиры с «распашонками» вместо отдельных комнат, с низкими потолками, совмещенными санузлами.

Думаю, что все это Никита Сергеевич подсмотрел, когда был в Америке, и ему, в частности, показывали жилье простых американских людей. Впечатлительный и деятельный человек, он, как и кукурузу в сельском хозяйстве, стал насильственно внедрять американские методы планировки квартир. С кукурузой он не учел мелочь: климат у американцев пожарче и земли получше.

А с жильем наш впередсмотрящий тоже упустил из виду, что, да — американцы не любят коридоров, стараются обойтись без них, но комнат у них в квартире, а тем более в собственном доме не две, а пять, а то и десять, и то, что из одной, самой большой, центральной комнаты, по-русски-то «распашонки», без дополнительных проходов можно попасть в несколько разных комнат, сама эта комната — гостиная, там встречаются, разговаривают, но не живут и не спят. Потолки у американцев низкие (хотя появилась тенденция к высоким потолкам), но я был в домах, где одна главная комната — просто двухэтажная, со стеклянными витражами в окнах, а на втором этаже площадка с перилами, где можно сидеть или стоять и любоваться тем, что происходит на первом этаже.

И наконец, совмещенные санузлы. Была карикатура в «Крокодиле»:

— Дорогая, нырни на минуточку, мне унитаз нужен.

В обычной американской двухбедрумной квартире, трехкомнатной по-русски, есть два полных туалета с унитазом, душем, ванной: никаких проблем. Проблемы тогда возникают, когда санузел один на всех. Неважно, совмещенный или нет.

Но хрущоба — это характеристика дома не только по устройству квартир в нем, но и по его внешнему виду. В каждом городе появились кварталы Черемушек, районы одинаковых, безликих, лишенных не только архитектурных излишеств, но и вообще каких-либо зримых кроме номера дома особенностей, домов — спичечных коробков, зданий-уродов.

Новое здание гуманитарных факультетов МГУ на Ленинских Горах — одно из таких. От прочих хрущоб его отличали разве что размеры. Лежачий небоскреб. Хоть рельсы, хоть троллейбусный маршрут можно пускать по коридорам на пяток остановок. И козырьки.

Козырьки над парадными подъездами архитектурными излишествами не считались и стали поэтому полигоном творческих возможностей, проверкой таланта архитектора. Чем значительнее стройка, чем талантливее архитектор, тем больше машин могут развернуться на или под козырьком здания.

В придуманной мной стране корпуса университетов и вузов куда как укромней, уютней. Должно быть там место, много мест для душевного отдыха студентов, да и профессоров — от груза избыточной информации на одну единицу времени жизни.

А старое здание, то, что в центре города, осталось вновь образованному факультету психологии. Это второе изменение в жизни факультета. Очень важное. Психологи, когда я поступил на философский факультет, были собственной частью факультета. Лучшей, элитной частью.

Как только им дали собственный факультет, они тут же ввели математику в число вступительных экзаменов, чем закрепили свое и без того заметное преимущество. Одни логики могли быть удовлетворены. На лестнице элитарности факультета мы были вторыми, после психологов, они ушли, первое место досталось нам.

Третье изменение в структуре факультета состояло в том, что на место отделения психологии, ставшей факультетом, нужно было создать новое отделение, и его создали. Свято место пусто не бывает.

Новым отделением факультета стал научный коммунизм. Уже не просто кафедра, а целое отделение. А как же. Научная физика, научная химия, научный коммунизм. На мой личный вкус, общий рейтинг философского факультета от всех этих трех новшеств только ухудшился.

Однако и это не все. Еще одно изменение произошло с самим мной. И тут уж я сам виноват. Или прав. Но скорее не прав. Виноват. Ни чьего суда я не приму. Я бы и сам себя с мазохистическим удовольствием осудил, но не знаю, не уверен…

Это как-то характеризует меня, но никак не могу определить как.

Когда сразу после школы я, в Иркутской области, нос к носу столкнулся с людьми, простыми людьми, с пролетариями, это меня сразу отрезвило. Я понял, что не хочу, совершенно не хочу или совершенно не могу быть частью этих людей, делать для них революцию, возглавлять их как народ. Это был первый случай, когда я оказался в гуще людей, которых я для себя не выбирал, дружить с которыми я бы не хотел, да и не смог.

Это было проявлением духовной слабости, беспомощности, неуверенности в себе, отсутствием твердых убеждений, просто трусостью.

Желающие вольны продолжить список.

Так вот, поступив в МГУ, я вновь впал в состояние той же трусости или… или… затрудняюсь сформулировать.

Надо было либо учиться и формировать партию для свержения, или не учиться, а скромно влиться в ряды диссидентов и влачить в ожидании очередного ареста существование романтичное и не устроенное, в окружении людей мужественных, героических и достойных.

Или еще можно было…

Была еще такая альтернатива…

Из всего этого я выбрал наиболее… или, наоборот, наименее…

Это главный позор моей жизни (все-таки, прошу прощения, папу я себе не выбирал, такой достался, а тут именно я сам), хотя очень похоже на меня и мне вовсе не стыдно и до сих пор не знаю, как относиться к этому.

Ну… в общем…

Собрал я все свои бумажки и пошел сдаваться в Генеральную прокуратуру СССР.

Принял меня какой-то хмырь в штатском, судя по кабинету и его расположению, в звании не более чем капитана. Я ему рассказал, как арестовывали, как судили раз, второй, третий. Были бы компьютеры, он бы набрал мое имя, раз-два и нечего добавлять, а тут он сидел, слушал и записывал. Кое-что переспрашивал.

Я ему говорю, что с политической судимостью я никогда уже не смогу стать и быть полноправным гражданином, строителем самого справедливого общества на земле, и еще какая-то демагогическая чушь и дребедень.

Цель моя и смысл этого похода в прокуратуру состояли в том, чтобы узнать и проверить: не может ли эта могучая организация щелкнуть пальцами так, чтобы я перестал быть и считаться бывшим политзаключенным. Нельзя ли навеки стереть, вымарать 58-ю страшную статью из моей биографии?

Он смотрит на меня, с недоверием. Презрительным недоверием. Может быть, даже с гадливостью. Что ж ты, мол, самое красивое, единственно гордое место своей биографии хочешь вытравить? Боишься?

Да и сам я себя чувствовал предателем самого себя. Старался стыдного не сказать, но какие-то демагогические демарши предпринял. И сказал, что поступил в МГУ (не сказал, на какой факультет, но узнать это для него — один телефонный звонок).

Мужик внешне не слишком примечательный, едва ли вышел в генералы. На лице определенная уверенность, ожидание того, что я его хочу обмануть, но пока он не знает, где именно. То есть он уже знает, что перед ним «по меньшей мере мерзавец, а может быть, и хуже», но мерзавец — не юридическая, а этическая категория, и он подозревал, что я хочу, замыслил какое-то преступление, с его помощью пролезть в какие-то святые святых и там…

Тем более что отведенные на прием одного посетителя пятнадцать минут уже четыре раза как прошли и прокурор никак не мог подобрать ко мне добрых слов и мыслей. Тут я понял, что вляпался, как никогда. Поступив в университет, сам себя выдал и тем вычеркиваю себя из списка. Я бы уже ушел, но едва ли это ему понравится.

И тут этот недоверчивый прокурор сказал:

— Ничего определенного я вам ни сказать, ни посоветовать прямо так, сразу, без предварительной проверки не могу. Все это дело и ваши слова надо надлежащим образом проверить…

Тут я как бы обрадовался:

— Ну не можете и не можете, спасибо за внимание, я пошел…

— Нет, это тоже не выход, вы пришли, изложили жалобу, я обязан принять меры.

Так, значит, собирать снова узелок.

— Давайте изложим все это на бумаге и дадим этому делу ход. Я попробую сделать вот что: предположим, ситуация действительно соответствует тому, что вы сказали мне. Тогда, поскольку Хрущева сняли и все дела, что связаны с ним, с его именем, сейчас с удовольствием пересматриваются и удовлетворяются, я вот что думаю сделать. Попробую добиться того, что вы просите, реабилитации вашей по политической статье.

Если в лоб не пройдет, как минимум попытаюсь заменить эти политические статьи на какие-нибудь безвредные.

И я согласился.

Трус.

Надо было прямо у него в кабинете облить себя керосином и поджечь. Кто бы тогда эту книгу писал?

Трус!

Я сдался и с ним согласился. Трус!

Приспособленец. Да, приспособленец. Нашел куда свою соломку от всех бед нести.

Клоун. Принес свою спасительную соломку на проверку в генпрокуратуру. Умник.

Прохиндей. Проверьте меня на лояльность к стране, которую я ненавижу.

Мудрец. Му… дрец!

Теперь эта соломка из пословицы стала бушелем дерьма. Упал, спасся, весь в дерьме. Находчивый. Что мне неймется? Девушка 90–60 — 90 ищет приключений на свои вторые девяносто. Как это один строитель крепостей о другом, своем друге и учителе, выразился: «Если умный хочет сделать глупость, он придумает такую, до которой ни один дурак не догадается».

Я ведь почему в прокуратуру пошел?

Осознал, что эта мерзкая власть надолго. Ни мне не удастся ее своротить, никому. Кто, может быть, и мог, тем головы давно поотрывали, а другие сидят тихо, а кто и не тихо сидит, того эта власть не боится, на крючке держит, как дрессированных. Ни мне эту власть не свернуть, ни при мне. Ни даже при детях моих.

Будет себе коммунария гнусная тихо маразматически гнить, загнивать, лет через сто сама отвалится.

Тем более я женился, отвечаю уже не только за себя лично.

Кто же знал, что уже Горбачев не за горами.

Через какие-нибудь шесть — десять месяцев получил официальную бумагу, что я по политической статье полностью реабилитирован, а то, что я отсидел, то пусть так и будет, но считается совсем по другой, безопасной статье.

Не помню даже, как эта статья формулируется.

Зачем пошел, то получил. Могу гордиться.

Но один раз другой сиделец, очень уважаемый мной человек, в сильной форме упрекнул меня за то, что я якобы лгу и никакой я не политический, он наводил справки, и там я уголовник и все.

Я знаю, где правда, у меня и документы есть.

Но! Неприятно. Тошно.

Мой поход в Генеральную прокуратуру был предпоследним в моей жизни случаем столкновения с властными структурами страны. А в следующем году произошел последний. Может, об этом надо позже рассказать, но после прокуратуры это к месту, а временной последовательности я и так не соблюдаю. И потом уж я не буду к этому возвращаться.

Случилось это, когда я учился на втором курсе философского факультета. Тут бы надо было про общежитие, с кем в одной комнате жил, но об этом потом, позже.

Выпускали мы на четверых комнатную стенгазету «Опу-пень».

Как и всю жизнь, заголовок и все рисунки рисовал я. И замысел: газету выпускать — мой, и все статьи практически мои. Характеризует меня и не слишком хорошо: вроде младшего брата Оськи у Льва Кассиля в «Кондуите и Швамбрании»: «чур, я на паровозе и дудеть». Вот так всю жизнь — бежать впереди паровоза и во все дудки дудеть. Заголовок я рисовал так нарочито неумело, что получалось то ли «Опу», то ли прямо ГПУ. Каждый номер газеты предварялся колонкой редактора (моей) с общим заголовком: «Передавиться».

Сокурсник Резутин (Слава? В имени не уверен, а фамилия подлинная) нас заложил.

А может, у них на меня и без того много было, включая запрос из Генпрокуратуры, так что стук Резутина стал той последней каплей их чекистского терпения, это был даже не стук, а писк той мышки, которая помогла вытянуть репку.

На важном совещании комсомольцев-активистов Москвы выступал большой чин — тогдашний председатель ЧК — КГБ Владимир Семичастный, более всего известный и запомнившийся своей максимально активной ролью в снятии Хрущева. Он сказал, что «оттепель» прошла, и стращал новой волной идеологических диверсий против страны победившего социализма. Называл фамилии.

В самой важной лично для меня частности предупредил, что на филологическом факультете МГУ окопался и свил себе гнездо матерый антисоветчик, неоднократно осужденный по политическим статьям, контрреволюционер — некто Валерий Родос. Я!

Когда мне об этом сказали, я даже не испугался. Устал трепетать. Да никогда и не сомневался, что не зачетная книжка студента МГУ — моя судьба, а нары и пайка.

Ясно, что все. Загудел по-новой. Из МГУ выпрут одним напутственным пинком в зад и на всю оставшуюся жизнь в командировку по лагерям. Люсю жалко. Хорошо хоть, детей не успели нарожать.

Потом за месяц ожиданий остыл и одумался. Очень бы добавило моему рассказу, если бы я вспомнил важнейшую деталь: кто мне об этом рассказал. Не обязательно здесь имя называть, но хорошо бы вспомнить, самому знать. Пустота…

Ниточка одна: кто-то из друзей был членом университетского комитета комсомола, там сказали, объявили, и он шепотом пересказал мне. Но кто?

Вот что я за месяц решил: если бы надо было арестовывать, не стал бы атаман чекистов с трибуны об этом заявлять. А раз сказал, то не арестуют.

Уже хорошо.

И очень радовала ошибка в названии факультета.

До сих пор полагаю, что преднамеренная.

Неясно было только, почему на следствие не таскают.

Оказалось же, что следствие доверено вести комсомольской организации самого МГУ. А они, неумеки, долго-долго на шесть глубин филологов прочесывали — меня разыскивали, пока не догадались смиренно опять к старшим товарищам на Лубянку обратиться.

Те им подсказали у философов поискать.

Сначала моих соседей по общежитию, по комнате, согазетчиков, соавторов по одному вызывали. Сам первонный секретарь комитета комсомола всего в целом МГУ соизволил возглавить следственную комиссию. Перед взлетом на высокие круги своей молодежно-партийной карьеры, в огромном личном кабинете, не помню, на одиннадцатом этаже известного всей стране корпуса «А» МГУ изволил лично допрашивать.

Замышлялось загубить меня в очередной раз показаниями моих же сотоварищей. А им заповедовалось мне что-нибудь пересказывать, вплоть до упоминания самого факта вызова и дознания. Однако товарищи мои, это же мои товарищи — друзья дорогие, хотя я пока даже имен их не назвал, спасибо им, за мной должок, обо мне очень хорошо отозвались.

Сам наипервейший из комсомольцев в личной беседе со мной об этом рассказывал. Заглядывал в собственные заметки и теперь уже мне моих друзей как друзей оценивал. Высоко оценивал. Никто не только не сдал, слова плохого не сказал, собой заслоняли, говорили, что коллективное творчество. А чего бы я с ними дружил бы, если бы они, друзья мои, не были бы так безупречно хороши.

И после каждой такой беседы с боссом, у всех по две, а у одного, Володи Жукова, о котором как раз можно кое-что не очень хорошего сказать, таких бесед было три, товарищи мне, как могли, слово в слово следственный процесс пересказывали, предупреждали меня лично, а заодно, расширяющимися кругами, оповещали как можно большее число посторонних любопытных людей.

Ребята клялись, и я им верю, что они меня характеризовали как звезду, умницу и многознайку[18]. Очень понравилась мне характеристика, которую один из них, моих соседей по комнате, придумал, другим сказал, предложил, и они все по очереди ею меня отметили: мол, у Родоса самая высокая культура мышления на всем курсе, а быть может и на всем факультете.

Я растрогался. Культура мышления — гляди ж ты, какие слова знают обо мне.

В том смысле, что лучшая защита — нападение, ребята говорили о Резутине — неудачник, тупица, дурак и завистник, зачетку у него посмотрите.

И общий итог: нет, никогда, ни разу и ни за что.

Один за всех и все за одного.

Так что сама наша единственная беседа, в которой с вражеской по форме стороны присутствовали и другие престолонаследные лица, прошла в дружественной, вполне шутейной и даже в комплиментарной атмосфере.

— А за политику судили несколько раз…

— Два раз арестовывали, три раза судили, плюс уж не знаю, сколько без меня республиканских, всесоюзных судов и пленумов. Но дело-то одно.

— А что за дело? Анекдоты?

— Да нет, не анекдоты. Хотя были и анекдоты. Мы — школьники, а тут Хрущев, невыплата облигаций, кукуруза, болтун, трепло…

— А, Хрущев! Критика, анекдоты, школьники, ну понятно — политика.

Никаких организационных выводов не последовало!

Тут вот, наверное, самое неопасное уже для меня, но тонкое место: что написать в протоколе-ответе не дремлющим органам. Честное слово, они у меня не спросили, а если бы спросили, я бы затруднился. Так что формулировку они высосали сами из собственного пальца.

Комсомол (с моего одобрения!) написал, что газета выходила «политически неопасная», а публиковалась в ней исключительно пошлятина: «успехи жителей комнаты на половых фронтах». Уррра!

И на том спасибо.

В новом здании гуманитарных факультетов МГУ мою родную кафедру логики заткнули в самый край, в уголок. Две комнатки, совсем уж угловая — кабинет завкафедрой. И другая, чуть побольше, но тоже крохотная, для всей остальной кафедры.

Я сначала несколько обиделся. Марксидов недобитых в центр поместили, на каком лифте ни приедут — все рядом, а мы в уголке, как бедные родственники. А ведь именно мы — элита. Но позже мне кто-то из коллег подсказал:

— Ты посмотри, кто в противоположном конце обосновался?

Научные коммунисты.

Нет более правильного, разумного размещения, как отделить нас от главных врагов наших всей несусветной длиной прямого коридора.

И еще одно. Прямо напротив наших комнаток, в нашем же углу расположилась кафедра истории зарубежной философии. Теперь, в отсутствии психологов, они, и никто другой, близки к нам, часто выступают вместе с нашими единым фронтом.

Стипендия была 35 рублей. Минус 2 рубля за общежитие, стирка, то се — 33 рубля чистыми на руки. Если по рублю в день укладываться, то 2 рубля в месяц навар, а в иные месяцы и до трех.

Много денег на транспорт уходило. Некоторые спортсмены пробовали в метро без пятака через турникеты перепрыгивать, себе дороже. Итак, пять копеек туда, пять обратно, никак без этого. Еще до метро добираться. Там километра полтора, три остановки автобуса, недалеко, но погода, времени не хватает, так что большинство и до метро ехали на автобусе. Кондукторы всей Москвы в утренние часы студентов пасли. Штраф — 50 копеек, полтинник, столько мне было на дневную еду отведено. Хороший парень, хотя и истматчик, Будылев, к тому же коммунист, более того, парторг курса, заходил в автобус, держа цельный полтинник в поднятой руке.

— У меня проездной.

Потом штраф повысили до трех рублей. Жить стало лучше, жить стало веселей.

Я не мог себе позволить ездить до метро. Но и за автобус платить не мог. Поэтому каждое утро шел пешком к главному зданию МГУ, корпусу «А», тому самому, что вместе с Кремлем являются символами Москвы, это приблизительно километр, там садился на сто одиннадцатый и ехал до Манежной. Долго. Особенно возвращаться. Опять от высотки к общежитию на Ломоносовском под дождем телепаться.

Про тех, кто жил дома, я не говорю, они жили дома, в семье. Завтрак, обед, ужин, пирожки, ватрушки. Большинство студентов, живущих в общежитии, тоже получали и денежные переводы, и продуктовые посылки. Но не все. Остальные крутились как могли, делились опытом, приспосабливались быстро.

Тем более я после лагеря.

Утром на завтрак двойной гарнир. Котлетки, биточки, тефтели с малым вложением мяса в студенческой столовой стоили 16–17 копеек, но не всегда позволишь себе, только если ум от голода ослабел. Два гарнира за 10 копеек — это полная тарелка пюре, еще нас поварихи жалели, обильно поливали мясной подливкой. Хлеб на столах бесплатно.

Чай — 3 копейки, непроизводительная роскошь.

Обед полный: тарелка горячего и полное второе с котлеткой тянуло на 30–35 копеек. Ужин, что в кармане осталось, чаще всего опять два гарнира. Иногда так сладкого хотелось, мочи нет, и я покупал себе язычок из слоеного теста с повидлом — 8 копеек. Не жевал, кусал и ждал, когда во рту само рассосется. Этому я еще в лагере научился. Как Райкин говорил: во рту тает.

И стал я подрабатывать. Нет, не на вокзале грузчиком, здоровье не то, да и никто у нас грузчиком не нанимался. Через два проходных двора рядом с философским факультетом располагался Институт психологии. Там над добровольцами ставили необидные опыты. А надо мной столько в жизни опытов понаставили, что никакие уже не были обидными.

Сидишь в «стакане» — привычное дело, только темно совсем, если кружок высветился, на левую кнопку жмешь, если квадратик, то на правую. За час — 80 копеек. А иногда целый рубль. Моя дневная норма. Тут уж я и котлетку позволить себе мог. Хотя в столовую для иностранных студентов я все же не ходил. Там чектырме — настоящее мясо куском, в ресторанном размере давали. Кто ел, очень хвалил, но 44 копейки мне не по карману. Так ни разу и не попробовал.

Ходить к психологам было легко, они брали на опыты и платили безотказно, я только сверялся, какую сегодня лекцию пропустить.

И иногда, раз в два месяца, Люся присылала мне пять рублей. Она на фабрике ткачихой работала, рублей 60–70 в месяц, маме моей отдавала, себе оставляла на проезд, из них и экономила.

Когда Люся мне эти пять рублей присылала, я тут же шел в ресторан. Я тогда много мог съесть. Например, какой-нибудь суп-лагман — литр жидкости, мясо с тестом, копеек за семьдесят, еще бифштекс маленький, но настоящий, за рубль десять или шашлык за рубль сорок. Все три блюда подряд.

Еще на чай копеек сорок отваливал.

Опять попрошу прощения у нежных, особенно хорошо, если на следующий день в туалете дерьмо шашлыком пахнет. Хоть опять ешь. Конечно, за первый год я себе никаких носочков не покупал, но книжки и авторучки покупать приходилось.

Зато на следующий год, когда и Люся наконец поступила на свой филологический, мы моментально выправились. Пошел я в хозчасть МГУ и попросил у них работу. И они тут же дали. Сторожем той самой студенческой столовой, где я чаще всего ел. Сам начальник меня отвел и начальственным, но и шутливым тоном приказал:

— Вот парень будет вас тут сторожить, хороший парень, но худой, так что кормите его, что ни попросит.

Я, конечно, ничего не просил, но они кормили. Я только появлялся с подносом своим, они мне самого дорого, что в меню есть, накладывали. Правда, в общем зале, не в том, где для иностранных студентов. Туда я стеснялся. А и так и первое, и второе. И еще компот!

И Люсю мою кормили, если я с ней приходил. Правда, если она сама, то платила.

А работа никакая.

Прихожу через ночь со своим одеялом к девяти, стою у двери, пока окончательно не закроется. Иногда, правда, случались коллизии. Не каждый день, но бывало. Опаздывает девушка, плачет, слезами плачет, жрать хочет, умирает. Я не могу смотреть, как девушки плачут, сверху орут: «Дверь закрой», но уж я пустил.

Правда, иногда и так бывало, подходит компашка парней:

— Все, ребята, закрыто.

— Ну еще и лучше, деньги целее будут.

Потом еще час ждал, когда все уберут, рассуют, и спать.

Правда, завелась какая-то нищая уборщица. Молодая еще и не изможденная такая уж, но лицом убогая. Она все делала не просто медленно, она всю столовую заново обыскивала. Если что не заперто, не запечатано, все себе забирала. У нее с собой бидоны были, миски, и она без брезгливости брала все, что находила, в один мешок. Я с ней чуть не каждую ночь ругался, она как минимум час от моего сна забирала. Она извинялась, плакала, предлагала поделиться, но не ускорялась.

Один раз милиционер меня разбудил, стучался час. Маньяк появился. За последним из корпусов общежития на насыпях, холмах по ночам этот дурик выскакивал перед испуганными женщинами и спускал штаны. Ничего больше, не подходил близко, но дамочки жаловались. Темно, ничего не разглядишь. Может, мельтон подумал, что это я так развлекаюсь. Нет, я сплю.

Теперь, когда на еду деньги практически не уходили, у нас с Люсей денег стало — некуда девать. Не менее двух раз в неделю мы ходили в рестораны. Днем это стоило недорого. Без вина и пива, все самое лучшее на двоих укладывалось в пятерку. Мы купили Люсе первые в ее жизни шерстяные вещи и палатку. На одного палатку, маленькую, но однажды мы в ней вчетвером спали, правда рюкзаки пришлось держать снаружи, и вообще палатка эта, вполне боевая, с нами множество приключений пережила.

Была одна сложность. Администрация МГУ, как и Господь Бог, не поощряла супружеской жизни. Тут нам туго пришлось.

У Светланы с Виталиком, как пятикурсников-выпускников, был в зоне «Б» целый блок, две крошечные комнатки со всеми крошечными удобствами, и они, спасибо им, иногда в одну из комнат нас приглашали, нам разрешали. В гости приходилось с ночевкой напрашиваться, и еще мало ли как.

Кто знает, тот поймет, а кому не приходилось — счастливый человек.

Теперь о людях. Слава Богу, не обо всех, всех и не помню. Ну вот, например, собрались на нашем курсе Родос, Порус, Ходос, Мигас, Кирмас, Гелес — первые четверо мужеского полу, последние две — прекрасного. Первые двое и последняя — евреи, двое парней — белорусы, а про Кирмас — не знаю. Хотя и Ходос, и Кирмас вполне могли оказаться евреями. Плюс Тубол и Повх.

Когда нас, уже третьекурсников, поселили в настоящее общежитие, в самое главное МГУ, в лифтовом холле, увешанном от потолка до пола объявлениями о покупках и продажах, как-то появилось новое:

ВНИМАНИЕ, ДЕВУШКИ

В комнате ### зоны «В»

(была названа комната, в которой жил симпатичный белорус Повх)

продается совершенно новый мохеровый

ПОВХ

с золотыми пуговицами.

Прикол такой.

Несколько дней с утра до вечера к нему стучались девушки по одной и группами:

— Это у вас тут мохеровый повх с золотыми пуговицами? Можно посмотреть?

— Повх — это я. Можете даже потрогать.

Едва ли не треть студентов-философов не сдавали вступительных экзаменов в МГУ, а прибыли из республик по распределению. Большинство из них отсеялось после первой же сессии. Например, была девочка из Киргизии. Дочь то ли первого, то ли второго их секретаря. С семи лет она каждое лето проводила в «Артеке», и пик ее жизни случился, когда она от имени республики отдавала кому-то рапорт на Красной площади. Миловидная дурочка, бесстыдница, небрезгливая развратница, не интересовалась ничем, кроме тех, кем она интересовалась.

Ее отчислили, она нисколько не расстроилась.

Но почти все те немногие из республиканцев, кто сдал первую сессию, дошли и до последней. Обычно на одних тройках, по много раз пересдавая, на собранности, на силе воли, но и относились к таким без всякого презрения или пренебрежения.

Только в общежитии я общался с Валеркой Дряминым. Человек с больной душой. Вовсе не душевнобольной. Страдалец. Ужасно худой, скелетон, однако бывший десантник. Как-то качок-здоровячок, который и на занятия не ходил, только мышцы качал, пристал к нему:

— Валер, раз ты десантник, приемчики должен знать. Можешь меня крутануть?

А сам за центнер, килограмм на сорок тяжелее Дрямина.

— Да нет проблем.

Ну тот и пошел, а Валерка его крутанул, никто и не заметил как (в смысле я не заметил как), из-под стола в другом конце холла качка выскребали. И больше никто не шутил.

Пил Дрямин много. Подозреваю, что многие пили и побольше, но Валерка пил больше, чем мог. Потом полз по полу, по коридору вдоль стены в свою комнату. В первый раз бросились помогать, лично я. Ничего хорошего не вышло. И потом уже никто Дрямина не трогал. Ползет и ползет, мимо не проползет.

Не представляю себе, не знаю, какие-такие чувства он питал ко мне. Единственное, и я этим очень долго гордился: многие люди, иногда почти вовсе не знакомые, чуть ли не сразу познакомившись, лезли ко мне со своими исповеданиями. Иногда и сказать-то нечего, и не согрешил еще, но плачет, в чем-то кается и почему-то именно мне. Мне мой сын Егорка уж сколько раз рассказывал, что к нему тоже непрошено лезут душу раскрывать едва знакомые люди, только увидят — и в исповедальню. Егор пока этим гордится.

Ну да ведь и я этим болел. Переболел.

Как-то приходит Дрямин ко мне в комнату. Ногами прийти, на стул сесть хватило сил, а держать голову выше плеч уже сил не осталось. И уже как очень пьяный человек, едва ли не слюняво, с повторами, долгими паузами, перескоками и провалами, рассказывает мне, как их по ночам поднимали на боевые учения и как они уже привыкли и не обращали внимания, потому что это не боевые, а учебные, но однажды их подняли и, так никогда не было, они погрузили ящики патронов, боевые пулеметы, сел полковник (большой командир), они его не каждые полгода видели — полетели. И летели не как обычно, а вдвое дальше и приземлили их не на полигоне, как всегда, а на стадионе. И света не было, и ни он, да и никто, не смог разглядеть примет, где они, и тут пошла толпа, множество людей, отдельных людей не было видно, только толпу, и она приближалась, и люди орали, и не понять что, и даже неясно, на русском ли языке, и полковник приказал: заряжай. Потом: цель-с!

Потом: боевыми, без предупреждения, по толпе — огонь!

— Валер, — перебивал самого себя Дрямин, — я не такая паскуда, я первую очередь поверх голов пустил, вверх.

Но полковник орет:

— Вверх не стрелять, вести огонь на поражение, огонь!

Мы три очереди дали. Там крики, стали разбегаться. Полковник орет: «Быстро по местам, в вертолет». И пилоту: «Мотор заводи и ходу».

— Кто это был? В кого мы стреляли? Много ли я лично поубивал? Спать не могу, жить не могу, простить себе не могу. Мы потом по картам лазили, циркулем крутили. Скорость вертолета нам известна, время в пути тоже — начертили круг.

Там мало населенных пунктов. Таких, чтобы со стадионом, с трибунами, вроде и нет совсем. Только на территории Китая. Наш круг условный и их территорию цеплял. Так и не знаем. Бились и к вертолетчикам. Того другана-пилота через неделю куда-то перевели…

Я ему говорю:

— Валер, это не ты стрелял, не человек Валерий Дрямин, это боец-десантник стрелял, не человек, а функция. Тот, кто делает, обязан делать, что ему приказали.

А вы бы как его утешили?

Мы редко с Дряминым виделись, особенно когда мы с Люсей из общежития ушли.

Но как-то перед распределением опять он меня нашел. Голова опять между ног.

— Меня в КГБ пригласили. Предложили у них работать. Я дал подписку.

— Дал — все. Молодец. Кого-то бы все равно загребли. Если им нужен человек, человек найдется. Не убивайся.

На следующий день опять приходит:

— Я к ним сам опять пришел. Еле прорвался. Нет, говорю, не могу, отказываюсь, не могу вам, бесам, служить. Делайте что хотите. Они жутко орали, сначала капитан, потом другой пришел, потом третий, пугали, ругали, опять пугали, но я уперся.

Валерия Дрямина наказали. Как коммунист и бывший десантник, он получил обязательное распределение: начальником по воспитательной работе в колонию строгого режима. Говорят, выпускников МГУ никогда в жизни так не распределяли.

Худенький, стройный, тоненький даже не по-юношески, а по-детски.

Едва ли не лучше всех бегал на средние дистанции.

— Знаешь, какая нация самая грязная в мире? Чуваши. Я знаю, я сам чуваш. Они после себя посуду не моют, тараканы к утру все вычистят.

Мы случайно попали с ним в одну комнату и прожили два года. Более всего он любил танцы, каждый вечер всех уговаривал пойти с ним на танцы. И почти каждый вечер после танцев приводил в нашу комнату девушку. Это бы не удивительно, и другие так делали. Удивительно, что наутро девушки уходить не хотели, подстерегали Жукова, предлагали ему любовь и сердце или все, чем он заинтересуется.

Но он неожиданно быстро женился, на худенькой девушке, тоже чувашке. Жили они прямо на койке в комнате для четырех мужчин, и над их головой висел большой мешок, полный презервативов.

— Иначе нельзя, — рассудительно говорила его жена, кажется Галя, — Илюшечка может появиться.

Володя был золотомедалистом. Поступил после истории. А меня тут же задвинули в профсоюз, как беспартийного, поставили на заведование культурой и обязали посмотреть характеристики, с которыми абитуриенты становились студентами, и отыскать всех, кто был музыкантом. Началась утомительная борьба за лучшую факультетскую самодеятельность. И тут надо сказать, что нежданно-негаданно философы оказались едва ли не на первом месте. За нас пела студентка-заочница Алла Иошпе вместе со своим тогда еще не мужем и студентом совсем другого вуза Стаханом Рахимовым. Кто-то знаменитый, может быть тоже заслуженный, был и у филологов, к ним на концерты тоже ломились, но на первом месте, конечно, физфак. Там начинал свою эстрадную карьеру Сергей Никитин с четырьмя парнями поменьше ростом.

Татьяны с ним еще не было.

Так вот. Приказано, я полез высматривать музыку в характеристиках. Но начал я с того, что посмотрел школьные характеристики тех, кого я уже хорошо знал. Жукова, например.

Я был поражен. Это была поэма. Поэма в прозе, без рифм. Ничего подобного я не видел и о таком не слышал. Не было равных. Писал и подписал директор школы. «Самый лучший, самый умный, самый талантливый. Я уверен, что многие из преподавателей МГУ по уровню интеллекта и общей эрудиции уже сейчас уступают Володе Жукову».

Как-то нескромно даже.

Как-то в нашей комнате собралась приличная толпа — хохмы, анекдоты, смешные истории, общий хохот. Володя полулежит на своей койке:

— А я сегодня зашел в аптеку…

Все замолчали, повернулись к нему, он обычно только смеялся до соплей из носа, сам ничего не рассказывал, а тут вызвался.

— А там одна симпатичная девушка спрашивает у кассирши: сколько стоит пирамидон? А та ей отвечает: «Вы имеете в виду амидопирин?»

Минутная пауза. Потом я, как главный, осторожно спрашиваю:

— Ну? Ну и что?

Володя смеется, сопля выскакивает из носа.

— Больше ничего.

— А зачем ты это нам рассказал?

— Вы все друг другу рассказываете, смеетесь. Мне тоже хочется, только мне нечего рассказать.

Жуков однажды отпустил мне не слишком лестный комплимент:

— Ты очень тяжелый человек, у тебя ужасный характер. Но за радость слушать тебя, разговаривать с тобой, быть рядом с тобой люди добровольно подвергают себя большому риску быть обсмеянными тобой, и даже оскорбленными.

Ну что ж. К сожалению, очень близко к тому.

Некоторое время он получал повышенную стипендию, держался в отличниках, но довольно быстро и заметно деградировал, метался с кафедры на кафедру, пока не застрял в тине марксизма-ленинизма, где собрались, и то из конъюнктурных соображений, одни нацкадры и человеческая шваль вроде Резутина.

Он у меня уже промелькнул в главке о Билле.

На младших курсах мы с ним близко дружили. Он был хороший, искренний парень, был бы, видимо, высоким, если бы не горб.

Когда мы каждый год ездили в Загорск на Пасху, он всегда был среди нас. Кто знает, кто помнит, в Загорске собиралось так много народу, что не все могли вместиться. Все церкви и храмы пере-пере-полнены. Давка. Духота. Гена всегда старался записать хоровое пение, магнитофон над собой держал, был музыкален. Как-то мы неудачно расположились рядом с какой-то вреднющей бабкой. Не хочу ставить ей диагноз, но у нее было не все в порядке. Она не слушала, что говорили, о чем пели, она непрерывно шипела на нас:

— Зачем, богохульники, пришли? Кто вас сюда звал? Убирайтесь отсюда, ироды.

Нам, всем остальным она просто мешала. Шипением и с настроения сбивала.

Но бедный, бедный Гена настрадался от нее куда больше. Он, прижатым к ней безжалостной толпой верующих, непосредственно рядом стоял. И она, пользуясь его беззащитностью, почти непрерывно щипала его за задницу. Он еще и в вытянутой руке магнитофон держал, нечем отмахиваться. Потом, уже утром, в первой обратной электричке он приспустил портки и показал совершенно синюю, местами фиолетовую свою бедняжку задницу. В некоторых местах были видны кровавые следы царапин. Через штаны, через трусы, вот какова сила негодования.

Хорошо еще в середине службы эту местную бабу-ягу какой-то дед одернул:

— Че, бабка, к пацанам привязалась? Они ж тебе ничем не мешают, тихо себя ведут. Им же, молодым, тоже, небось, интересно. Ты бы лучше молилась, старая.

И она отстала. Как тот банный лист.

Еще было много. В том числе и смешного.

Не считал, но в жизни мне раз двенадцать — пятнадцать говорили, что я хоть и еврей, но на удивление хороший человек. Кто говорил, сразу вычеркивался из списка приемлемых приятелей. Для меня эта фраза — пароль антисемитизма домашнего, бытового. И тут, в Америке, этого полно.

Одна фраза, сказанная пожилой русской дамой, была другого качества:

— Не встречала более русского человека, чем еврей Родос.

В молодости счел бы за высокий комплимент, с годами уверенность, что «русский — лучше всех», даже «русский — хороший», прошла.

Прикидываю, не много я знал людей, кому эту ключевую фразу: «Ты хоть и еврей, но хороший человек», говорили чаще, чем Юзеку Дуберману.

Мы с ним еще в абитуриентах, при поступлении жили в одной комнате. И после поступления. Надеюсь, нас так поселили не по национальному принципу. Внешне он был безусловным евреем, не из самых типичных, лупоглазых, с вислыми носами, — круглолицый, с усиками. Кандидат в мастера по стрельбе, довольно спортивный. Между прочим, тоже из Крыма, но из Джанкоя, который я сотни раз проезжал, но в котором ни разу не был.

Он был добродушен, покладист, сговорчив в довольно широком диапазоне. Но за его пределами становился жесток как скала, несдви-жим. Еще минуту назад он с шутками и улыбками сдавался и уступал все подряд и вдруг уперся и с той же улыбкой, чуть более удивленной, с недоумением: чего это на него так наседают?

Нет, и все.

Юзек еще в студенчестве женился на исключительно красивой казашке Зое, дочери одного из главных чиновников Казахстана. О Зое этой следовало бы еще что-нибудь сказать, но что скажешь против любви.

Наша довольно близкая дружба с Юзеком к старшим курсам как-то незаметно и безболезненно рассосалась.

На «Яндексе» я его отыскал, он стал казахским Чубайсом, стал заведовать ихней приватизацией, близко сдружился с казахским премьером.

Порадовался за него, голодным не останется.

Два года в одной комнате с Андреем Дробышевым на Ломоносовском.

Представитель одной из самых лучших разновидностей русских людей… Спокойный, совестливый, неторопливый, раздумчивый, с юмором, с подначками. Беззлобный, но отнюдь не безответный. Из тех, на кого можно положиться, на кого можно вполне положиться, вплоть до разведки. Чуть-чуть куркулистый, что легко объяснимо и оправдываемо: всеобщая бедность вплоть до нищеты. Ничего нет кроме всеобщего дефицита, взять негде. А жить надо будет и завтра.

Едва ли не самая любимая его приговорочка:

— Ночь-заполночь, ты ко мне приходи, чайку попьем. Только со своим сахарком.

Он потом долго заведовал кафедрой в Омске. И думаю, много сделал, чтобы отмазать меня от Семичастного. Кому-кому, но ему трудно было не поверить: простодушное, открытое лицо честного партийного человека.

Рад, что был с ним знаком, дружил.

По ассоциации расскажу еще об одном, не близко знакомом мне студенте, Ване Прохорове — так помнится. Иной прекрасный тип русского человека. Просто не представляю себе, кто бы сказал о нем плохо. Не броский, старательный, чуткий. Мне казалось, верующий. О! Как это было тогда нельзя. Из всех низззя едва ли не самое нельзя.

Не помню, с кем он дружил, подозреваю, что ни с кем.

Вежливый, несколько отстраненный. Определяющая черта — безотказный. Как-то большой толпой вместе с другой или другими группами мы сдавали какой-то враждебный предмет, ну из тех, от которых тошнит совесть. Мне попался вопрос: «Письмо Маркса к Вейдемейеру». Надо ли говорить, что я этого письма не читал? Надо. Так как я этого письма даже и не видел. Страха завалить к этому времени я уже не испытывал. Да «хоть химию», как сказал мне однажды Валера Казиев.

А впереди, как раз передо мной сидит вот этот самый Ваня Прохоров. С которым мы ни разу не разговаривали ни о чем, только здоровались. А было известно, что Ваня, как может, и по жизни, и на экзамене помогает. Хотя был он вовсе не круглым отличником.

— Вань! Слышь, ты письмо к Вейдемейеру знаешь? Подскажи что-нибудь, подай на бедность.

Ваня кивнул, и нет ответа. Минут пять прошло, я уже стал придумывать планы эвакуации, экстрамеры. Что-то же делать надо. Я давно уже ничего не заваливал, забыл, как это, да и не хотелось. Тут Ваня поворачивается и кладет на мой стол бумагу.

Разворачиваю, читаю. О-го-го накатал. Полстраницы. Ну этого-то мне точно хватит, если повезет, то и на пятерку.

Вышел я отвечать. Каждую мысль довожу до преподавательского ума, каждую Ванину строчку разворачиваю, как минимум, в абзац, а иные удается и в страницу. Пою соловьем, «отл» все ближе.

И тут смотрю, доцент все внимательней ко мне присматривается, и в его глазах истматических зажигается огонек сатиры и юмора.

— А вы не подскажете ли, — обращается он ко мне, — какого размера это самое письмо Маркса к Вейдемейеру?

Дерьмо вопрос — как нынче говорят. Включаю вторую демагогическую передачу.

— Уже то, что это письмо задано в экзаменационных билетах отдельным пунктом, бессомнительно говорит о его всемирно-историческом…

— Нет-нет, — перебивает меня доцент. — Я у вас спрашиваю не о историческом, а самом простом размере этого письма. Сколько строк, сколько в нем слов.

Ну вопросик!

У нас были старые марксиды, которые спрашивали:

— На какой странице какого тома пятого издания Полного собрания сочинений Ленина набрана цитата такая-то? А в четвертом издании?

Но этот-то, вроде, из молодых. Ну валит! Я ж этого письма в глаза не видел…

— Карл Маркс был исключительно занятым человеком, он не имел времени на длинные письма, поэтому…

— Да нет, Родос! Вы не финтите. Скажите просто, сколько страниц, вы же читали письмо. (Восклицательный знак! Или вопросительный?)

— Конечно, читал (где тут Библия — щас присягну!). Письмо небольшое, к этому техническому вопросу я не был готов, не занес в конспект, сколько именно страниц, но помнится, что неполные две, как бы полторы…

Надо ли говорить, что под пыткой последние слова я произносил и с дрожью в голосе, и просто заикаясь.

— Один абзац! — с торжеством ответил мне доцент, тыкая пальцем в Ванину бумажку. — Вот это все письмо есть от слова до слова.

Это правда. Ваня Прохоров помог мне исчерпывающим образом, он за пять минут наизусть накатал мне все это коротюсенькое письмецо.

Я ему потом с укоризной сказал:

— Вань, ты бы хоть приписал, что это все!

— Я же не знал, что ты его даже не видел.

Злорадно хотите узнать, сколько же я получил за этот провал? Ну сами-то вы какую оценку поставили бы говоруну, который из Марксовой писульки целую статью наварганил?

«Отл» мне поставили.

Специальную главку об иностранцах на факультете пусть кто-нибудь другой, с научного коммунизма пишет, они в основном там обучались, бедные. Но в самых коротких словах расскажу про почти не знакомого мне сокурсника Юсифа, по-моему он был эфиопом. Чуть выше среднего роста, сильно худой, лицо во многих магических надрезах, говорящих о его происхождении и месте в жизни. Взгляд уставшего жить людоеда.

— Юсиф, Юсиф, слышь, я давно хотел тебя спросить: а кем твой отец работает?

Он говорил по-русски плохо, едва ли не хуже всех. Путал все, падежи, роды, склонения. Останавливается, шевелит губами, проговаривает мысленно ответ:

— Мой отец… рапотать… королем.

— Юсиф! Твой отец богатый человек?

Долго примеривается, шевелит губами:

— Мой отец… очен… покатый чиловэк… самый покатый ф нашем племени.

— А что это значит, Юсиф? Что значит — самый богатый в вашем племени. Сколько у него денег? Золота? Долларов?

— Щто денги… щто толлары — пумашки. У моиго отец твести верблютов.

Общий смех стебущихся студентов. Глаза Юсифа наливаются кровью.

— Щто… Щто ти, щто ви панимаете? Какой, павашему, самый лючий в мире автомобиль? Кар? Щто? Кадиллак? Один верблюд — два кадиллак, это ви понимайт?

В другой раз:

— Юсиф, иди с нами в шахматы играть.

Долго стоит, подбирает слова.

— Чакмат — бурчюазый игра.

Привел в комнату девушку. Угостил вином, пирожным. Потом вежливо спросил:

— Можно, я вас на руках отнесу в постель?

Она сказала:

— Можно, я подумаю?

Подумала:

— Лучше я своими ногами пойду.

Профессор МГУ Николай Иванович Стяжкин был человеком незаурядным. О нем среди студентов ходили легенды, анекдоты и даже притчи. Видимо, я напишу о нем еще несколько строк, когда буду писать о наших, логических профессорах. Сейчас скажу только, что экзамены Николай Иванович принимал по системе, которую тогда называли армейской:

— Знаешь — «отлично»!

— Не знаешь — «хорошо»!

И был у нас на курсе милый, аккуратный паренек Боря Охгберг, именно ему и посвящается главка, очень следил за своей внешностью, щеточку для костюма с собой таскал. Говорил, что девушкам нравится, когда он охорашивается прямо при них. Девочки, симпатичные, серьезные девочки, студентки, его и вправду любили и не сопротивлялись при знакомстве. Симпатичных девушек, но не студенток он называл белошвейками и относился к ним несколько пренебрежительно.

Учился он неплохо, были и другие оценки кроме троек, но любил в сессию «неуд» получить. Это его моментально взбадривало, мобилизовывало, и он начинал ходить в библиотеку вместо свиданий и заниматься не только знакомствами.

А тут он говорит:

— А спорим, ребята, я у самого профессора Стяжкина сумею «неуд» получить и тем войду в историю.

Спорить не поспорили, но договорились удачу коллективно отметить.

Вытянул Боря билет, сел готовиться, как бы «неуд» получить.

Подходит к Николаю Ивановичу с понурой головой и говорит честно:

— Я первого вопроса совсем не знаю.

— Хорошо, — отвечает профессор. — Переходите ко второму вопросу.

— А тут, — говорит Боря, — вообще странное дело. Казус. Я вот пока сидел готовился, подсчитал: во втором вопросе, в формулировке вопроса ровно тринадцать слов. Три из них я хорошо знаю, еще шесть — точного определения не дам, но смысл понимаю, а вот остальные четыре слова, тут беда, хоть убей, буквально в первый раз слышу.

— Хорошо, — говорит профессор. — Тогда вот на листочке возьмите задачу, садитесь, подумайте над ней.

Боря был сильно обескуражен, морально сдался. Вышел минут через двадцать к столу и уже дрожащим от жалости к себе голосом обреченно сказал: «Эту задачу я решить даже и не представляю себе как…»

— Хорошо, — сказал Николай Иванович, — раз вы задачу решить не можете, то и я не могу поставить вам «отл».

И поставил в зачетку «хор».

Но главное потрясение наступило когда мы узнали, что Леночка К. получила в тот же день у того же Стяжкина «УД»! На вопросы: «Леночка, как тебе это удалось?» — она только убегала, а однажды даже заплакала.

А была она вовсе не блондинкой, а наоборот, яркой брюнеткой.

Как-то была объявлена открытая лекция Андрея Николаевича Колмогорова, едва ли не самого крупного математика нашей советской эпохи. А о нем, как о лекторе, ходили легенды. В смысле о том, насколько он плохой лектор. Мысли в его голове проносились с такой гениальной скоростью, что простой талантливый язык не успевал. Он, например, мог нарисовать на доске многочлен и объяснить два из семи его составляющих. И дальше. А из зала вопрос:

— А как же с третьей составляющей?

— Ах, я забыл.

— А с четвертой?

— Где? С какой? Она вообще здесь не нужна. Кто ее здесь написал?

О пятой, шестой и седьмой уже спросить стесняются.

Говорили, что между великим Колмогоровым и другим всемирноизвестным очень крупным ученым, тоже математиком, были весьма прохладные отношения. И вот почему. Как-то Андрей Николаевич читал свою лекцию на отделении, которое возглавлял этот другой, именно очень методичный и аккуратный в словах ученый.

Прочитал и спрашивает:

— Вопросы есть?

Гробовая, испуганная тишина.

— Как же так, идеи свежие, материал новый, как же это вопросов нет?

И тут встал его будущий враг и тяжко ущемил гения:

— Мне показалось, что я единственный, кто понял, что вы нам пропели. Если вы позволите, я переведу с птичьего языка на нормальный, и вопросы появятся.

Ну кто ж на это не обидится?

Про его манеру читать лекции в мои годы ходил такой анекдот.

Если Колмогоров читает лекцию студентам, то понимают только аспиранты, если аспирантам — то только кандидаты, если кандидатам, то только доктора. Если А. Н. читает лекцию для докторов, то понимает только Хинчин, его ближайший друг, тоже академик.

Так вот, читал лекцию Колмогоров в актовом зале МГУ. Андрей Николаевич излагает геометрию, построенную на четырех точках в углах квадрата. Довольно долго все было понятно. Вот на чертеже появляются другие три, условные, несуществующие точки: точка пересечения несуществующих диагоналей квадрата и две точки пересечения параллельных — горизонтальных и вертикальных. На доске эти точки располагались так: в центре рисунка, далеко справа и далеко внизу.

— Теперь соединим эти три точки одной прямой линией, — сказал Колмогоров и довольно ловко на доске соединил с поворотом на девяносто градусов.

Тут Боря Охгберг так оглушительно захохотал, что лекция на несколько секунд прервалась. Боря, не переставая хохотать, вышел из зала.

Купил себе Боря музыкальный инструмент: дудочку с клавишами, у него какое-то начальное музыкальное образование имелось. Но, человек вежливый, очень уж сокамерникам не досаждал. Дудел себе потихоньку, когда все остальные на занятия уходили. И еще он писал рассказы. Какие-то реальные случаи из музыкальной жизни, он какое-то время в составе оркестра провожал жмуриков в последний путь. Рассказы были просты и неинтересны. Так, в жизни, за чашкой чая можно и послушать, но как отдельные произведения — не тянут.

Я ему так и сказал и ждал, чем он мне ответит. Очень быстро дождался.

Когда в нашей комнате никто из девочек не ночевал, а спать еще не хотелось, мы иногда в полном или неполном составе свет гасили, и я читал стихи на память. Марину Цветаеву, например, как страницы листал, мог стихов сто подряд. Ну по крайней мере тридцать.

И вот как раз после того, как я покритиковал Борю, он мне и говорит:

— А почитай-ка свои стихи, ведь ясен пень, ты сам тоже пишешь.

У меня было полминуты на размышление, и я решился. От Цветаевой отказался, все-таки у нее нет-нет да и проскакивает женский род, а остановился мысленно на Багрицком и подумал: сразу не помню, но, может быть, у Бунина есть что-нибудь морское.

Сказал, что, мол, печатался редко, писал в основном о море (врал). И стал медленнее, чем обычно, читать Багрицкого:

Не так уж я его и люблю и не много знаю, прочитал стиха три.

Долго молчали.

Нет, думаю, не буду Бунина трогать, не могу вспомнить ничего про море, только «Что ж! Камин затоплю, буду пить… Хорошо бы собаку купить» из ума не идет. Еще полежали в темноте.

— Ну как?

— Знаешь, Валера, — выдержав паузу, сказал Боря. — Разная есть литература. Есть так себе. Есть классика. Есть стихи для себя, для альбома. Твои стихи, ну как тебе сказать? Это то, что к поэзии, вообще к литературе просто никакого отношения не имеет. За пределами.

Я, конечно, тут же вскочил, зажег свет, отыскал в чемодане тоненькую книжечку Багрицкого, нашел стих и сунул Боре в нос нужную страницу:

— Узнаешь?

Меня колотило от бешенства, даже мой верный голос дрожал.

— Ты, Боря, показал мне свои рассказы, спасибо за доверие, но тебе не понравилась моя рецензия, пойди и предложи свое дерьмо любому журналу. Я был уверен, что ты попытаешься мне отомстить той же монетой. Это у тебя на морде написано. Прости за мистификацию. Ты ничего не смыслишь в поэзии и никогда уже не поймешь. «Бисер перед свиньями» слышал выражение? — это о тебе, Боря.

Тем не менее отношения, конечно куда уж более прохладные, у нас сохранились.

Человек-то, в общем, Боря был хоть и излишне обидчивый, но не плохой и не глупый, даже забавный иногда.

Как-то он узнал, что место напротив Большого театра называется Штрих и там каждый день собираются педерасты, и страсть как захотел познакомиться. Стал уговаривать составить ему компанию всех подряд. И меня. Я очень любопытен, но есть граница. Боря пару раз съездил сам и потом в подробностях нам рассказывал.

Между прочим, устно бесхитростный его рассказ был вполне интересен.

Привожу один.

— Там у них самый известный, не знаю как сказать, или известная, зовут — Жанна.

По виду-то не скажешь, мужик как мужик, молодой, с усиками. Брюки, пиджак, но, когда ходит, вихляет, не скажу чем, и говорит как бы по-женски. Ужимки, улыбки и от женского лица — Жанна. Некоторый дискомфорт получается, сидит мужик и говорит: «Меня зовут Жанна», — и глазками, глазками так и стреляет.

— Как сидит? Где сидит? Рядом с тобой, что ли, сидит? А как он подсел? Ты его подманил, что ли?

— Да нет! Я пришел, вечер, уже народу не много, но есть, у них же на лице не написано, кто пидор, а кто просто прохожий, ну походил, походил, как-то глупо получается, топчусь на пятачке, присел на скамейку, стал сидя людей разглядывать. Минут пять посидел, все никак не могу определиться, кого именно пидором назначить. Тут ко мне молодой парень подходит, по виду студент, присаживается:

— Я вижу, вы на меня все смотрите. Я вам понравилась? Меня Жанна зовут.

— Ну, ну, а ты? Сразу и вперед?

— Да нет. Я смутился. Не знаю, что сказать. И отпугивать не хочется, я же как бы в разведку пришел, разузнать, как у них, пидоров, дела, как жизнь пидорская молодая течет, ну и не ожидал, что так прямо… Чего-то промекал, мол, постарше бы… А он, в смысле она, Жанна эта, говорит, все-таки с некоторым удивлением:

— Так вы пожилых любите? Или совсем старичков? У нас и тех и других много. Только они редко сюда на Штрих ходят, или по парам уже как семейные живут, или так, в одиночку кукуют, но это легко, я дам знать.

Потом я с этой Жанной про жизнь разговаривал. Не вообще про жизнь, а про их педерастическую жизнь. Он, в смысле она — Жанна, говорит, что как-то так вышло в основном из семей работников культуры. Много музыкантов, из балета людей, но есть и театральные артисты. У него самого, у Жанны, мама — народная артистка, живет с мужиком, тоже артистом, а родной отец где-то в другом месте, в другом городе ночует, тоже из артистов. Жанна жалуется:

— Ко мне, ну как вам сказать, молодой человек домой пришел, ма-ман сама в папильотках, в халате, не убранная, открыла ему и орет мне вглубь квартиры:

— Жанна, к тебе е…рь пришел.

Ну посудите сами, каково в моем положении:

— Маман, ну что ж вы меня на весь подъезд перед молодым человеком позорите?

Конфуз, конечно.

После нескольких таких походов и рассказов нашел себе Боря попутчика. Был у нас на курсе некий Шевалье. Ни имени, ни фамилии, жирноватый, килограммов на девяносто, такой мэн с истмата, кажется. Он обращался ко всем приблизительно так:

— Не соблаговолите ли, сэр, одолжить мне пятерочку до стипендии…

— Сиятельный граф, нет ли у вас завалящего учебничка истории марлена, плиз…

— Позвольте мне, сударь, внести некоторую ясность…

Ну и сам был по собственному выбору всеми называем — Шевалье. Роль такая.

Боря говорит:

— Я его предупредил: народ болезненно-мнительный. Никаких петухов и козлов, три раза подумай, прежде чем ответишь, на меня посмотри.

— Пришли, сели на лавочку, через некоторое время окружили нас пидоры, завязался разговор. Говорю только я (рассказ Бори Охгбер-га), оборачиваюсь на Шевалье: молчит, сдерживается, дуется, тужиться, но молчит, разговору не мешает. И тут один из них в исключительно вежливой форме у нас обоих спрашивает:

— А у вас есть опыт половых связей с однополыми людьми?

Я только было задумался, как бы поаккуратней ответить, но не успел. Шевалье, как конь молодой, уже больше не сдержался, захохотал как сумасшедший и заорал:

— Нет, сударь, не приходились… ха-ха-ха!

Конфуз! Пришлось спешно ретироваться. Едва ли снова удастся отношения наладить.

Я был у Бори на свадьбе. Маленькая темненькая армяночка, тоже дочь какого-то большого начальника республиканского масштаба: толма, каркандак, армянская кухня в Москве.

Последний раз я встретил Борю случайно не в случайном месте. Я уже давно защитился, приехал на родной факультет в командировку. И он тоже. Жил он не в столице Ереване, а в каком-то небольшом армянском городке.

— Первый секретарь горкома, кое-как на русском говорит, но плохо понимает. И учительница русского языка. Все остальные не только не говорят на русском и не понимают, не знают о его существовании. Хочешь жить, толму кушать — учи армянский.

При этом сам Боря за эти не более чем пять лет, что мы не виделись, говорил на родном русском с жутким базарным кавказским акцентом.

Александр Иванович Абрамов.

Книга «Философы России XIX–XX столетий» открывается его именем.

Долго, несколько лет не звонил ему. Набрал, кто-то чужим голосом:

— Здесь таких нет.

Через месяц набрал опять. Тот же ответ. Прошло еще пару месяцев. Послал Люсю, у нее рука легче. Подняла трубку женщина:

— Такой здесь не живет. Его многие спрашивают. Не знаем. Нам этот телефон дали.

Я уже в ужасе, догадываюсь, набираю «Яндекс».

Умер. Четыре года назад.

Саша! Друг дорогой.

Познакомились мы с ним одним из первых. Длинный, за метр девяносто, и худой, как вьюнош. Он был так худ, что вершина его небоскреба чуть покачивалась, даже когда он стоял разговаривал. К тому же у него была Х-образная кривизна ног. Через пару лет он тяжко и неудачно упал, сломал свою длинную ногу, лежал, потом полгода ходил на костылях и за это время набрал как минимум килограмм сорок. Отяжелел, ходил вперевалку, еще совсем молодым, ему и тридцати не было, стал похож на уважаемого профессора, лицо гладкое, голова почти лысая.

И сразу же об этом: он дико заикался, закатывался. Кроме одноклассника Саши Баранникова, может быть, никто из сотни моих знакомых заик не закатывался столь тяжко. Еще в студенчестве стал с этим бороться, долго лежал в психбольнице. Там их, лечащихся от заикания, заставляли выходить на улицу и обращаться с простым вопросом к прохожим.

Для себя Саша подобрал вопросик:

— Не подскажите ли, как пройти на улицу адмирала Колчака?

Задавать такой вопрос было не страшно — за спиной сумасшедший дом. Обычно люди просто отскакивали и, заикаясь, говорили, что не знают такой улицы.

— Только один пролетарий не утратил своей пролетарской бдительности, долго подозрительно рассматривал меня и веско ответил: «Такой улицы нет и быть не может. Адмирал Колчак — белогвардеец, враг советской власти».

Тяжелая, упорная, ежедневная борьба с заиканием дала результаты. Саша сам напросился читать лекции, и все больше, больше, в конце жизни он стал говорить почти гладко. Предчувствуя волну заикания, он замолкал, делал два-три широких, как вынутая из воды рыба, зевка во весь рот и с усилием продолжал говорить.

Из психушки он приносил специальные тесты и проверял всех желающих.

По-моему, он искренне радовался, торжествовал, что и по этим тестам я получался лучше всех, изобретательным и предусмотрительным, самым нестандартно мыслящим (а Володя Жуков, наоборот, как ребенок обижался, что по итогам опять оказывался самым заурядным, заранее предсказуемым. Он даже со слезами в голосе угрожал, что в следующий раз наответит как-нибудь позаковыристей. Но опять выходила серединка).

Люся говорила:

— Если с тобой что-нибудь случится, не кто другой, но именно Саша все оценит, переберет, лучшее издаст.

Не пришлось.

Про себя Саша с некоей гордостью сказал, что его психическая анормальность ему нравится и сказывается в кропотливой деловой аккуратности.

— Если, скажем, комната не просто грязная, а нарочно завалена, нет чистого уголка, у многих опустятся руки. Я же начну с малого, с любого подоконника и, продвигаясь медленно, почти незаметно, довольно быстро очищу всю комнату.

— Лопату тебе в руки, Саша.

Конечно, он был членом партии, гораздо легче жить, но всего идеологического, партийного, сторонился, чурался. Диссидентом не был, но любил анекдоты про грехи наших вождей, вел критические политические разговоры, не просто слушал, но всегда стремился добавить в него еще одну краску, еще одну щепотку перца.

Давно, задолго до нашего с ним знакомства, Абрамов придумал себе имидж. Многие так делают, вот, скажем, теперь все те, кто татуируются. Они хотят выглядеть как-то не так, и в большинстве мне не нравится, как у них выходит. Обобщая, могу сказать, что наиболее популярный образ, который выбирают себе люди, молодые люди, включая милых девушек, — некая крутизна. Неглупый парень колет себе татуш-ки чуть ли не на лице — крутой, девушки ведут себя как будто стажировались в портовом публичном доме — крутые. Дешевка! Не крутизна, а дешевка. Но и показатель того, каков наш мир. Мир, в котором мы живем, жесток и беспощаден. Агрессия выше ценится и чаще встречается, чем реальное миролюбие. Если ты не крутой, ты — лох.

Неудачник, тряпка, ботаник, романтик.

Саша играл в барина. В аристократа. Он не любил демократии, даже самого этого слова. Пролетариев презирал. Не лично, лично-то как раз мог и уважать за золотые руки, а именно как класс. Саша никогда не ходил в чем попало, только в костюмах, костюмах-тройках, с жилетом со множеством пуговиц. Увидев у меня карманные часы с цепочкой через пузо, он даже заквохтал от удовольствия. Отныне часы с цепочкой, с крышкой и громким боем стали необходимым атрибутом его одежды. Но когда Боря Охгберг заказал себе вышедшие из моды после расстрела Берии и на удивление дорогие очки-пенсне, Саша за ним не последовал и остался верен лорнету и обычным очкам в тонкой золотой оправе.

Саша единственный на нашем курсе был настолько нагл, что познакомился с Асмусом и напросился к нему в гости. Но еще более странно, что он отыскал адрес Лосева, совсем уж реликтового философа, известного еще до революции своим идеализмом, и тоже ходил к нему домой, пил с ним чай, потом стал с ним переписываться и письма живого классика хранил в особой папочке и часто показывал мне, пытаясь втянуть в общение.

Потом он женился на москвичке, получил трехкомнатную квартиру и раскрылся для меня совершенно новым неожиданным талантом. Оказалось, что до МГУ он что-то такое окончил и был золотые руки мастером-краснодеревщиком. Он обшил всю свою квартиру деревом. Не только стены, но и потолки. На деревянных листах были начертаны им же рисунки, изображения и письмена, быть может совсем не гениальные, но в сумме, как только заходишь и во все стороны — изумление, ничего подобного в жизни. Может быть, только в каком-нибудь музее. Или в церкви. И вся мебель собственная, мне даже в голову не приходило, что мебель для себя можно сделать самому. Ну может, в деревне, куда цивилизация не дошла. Но у Саши все было резное, с секретами, двойным дном. В одной комнате, длинной и узкой, как пенал, он сотворил себе кабинет — сделал стол во всю длину. Узкий, вдоль всей стены, и на нем и стопки бумаги, и машинка, и необходимые книги. И прямо над длиннющим столом полки с книгами.

Более всего мне понравились места вокруг окон. Подоконники и все, что рядом, выше и ниже. Ящики, у которых дверцы раздвигаются в стороны и вынимаются вниз, ящики с дверцами в боковых стенах, и все это в резьбе, и все это красиво.

— Сколько же ты, Саша, все это мастырил? Ведь на это нужны годы!

— Ну зачем годы? Каждый день, после работы, в охотку часа три, а больше всего летом в отпуске. Знаешь, куда труднее материал достать, раздобыть. Для этого приходится с таким человеческим отребьем общаться и оставаться вежливым.

Более всего сам он гордился балконом. То есть балкона у него вообще не было, потому что квартира была на непристижном первом этаже, но на месте балкона была как бы лоджия, полузакрытое пространство на первом этаже. Пол у этой лоджии был заметно выше уровня земли. Саша подогнал компрессор и пробил в полу дырку, сделал из дырки цивильный люк, а из-под пола выгреб два самосвала строительного мусора. Вычистил, покрыл деревом, внес кроватку, лампы, шкафы под книги, приставил лестницу — создал себе комнату отдыха от жены, убежище от нее. Они потом и развелись. И квартиру эту разменяли.

Следующая история не о Саше, лишь случайно связана с его именем. Как-то по случайным общежитейским делам зашел, заскочил я в дружественную комнату соседей. В этой комнате жили мои близкие в то время друзья Саша Абрамов и Гена Чередниченко, третий не помню кто, а четвертый некто Юрий Ремизов. Студент, откуда-то из Читы или с самого Дальнего Востока. Даже и не философ, а психолог. И не психолог даже, а шахматист. Он был болен шахматами. Надо сказать, что именно в это время, на год позже меня, в МГУ на факультет психологии поступил Борис Гулько, тогда еще мастер, но скоро ставший гроссмейстером, первым гроссмейстером в МГУ. Теперь-то, когда инфлировалось и это некогда высокое звание, которое давали реальным претендентам на звание чемпиона мира, по МГУ, видимо, бродят стада молодых гроссмейстеров. А тогда Гулько! Гулько назывался в одном ряду с Карповым и Ваганяном, и не последним из них.

Ремизов же был всего лишь кандидатом в мастера, но сильным, с мастерскими баллами. А главное, он пытался полностью перестроить шахматную теорию. Идея состояла в том, что начальная шахматная позиция — есть идеальная позиция. Право первого хода отнюдь не преимущество, а большой, теоретически смертельный недостаток, непоправимое разрушение совершенства. Поэтому первый ход белых должен быть вовсе не из тех, что рекомендует мировая теория, а ход в наименьшей степени разрушительный. В его теории такими ходами были: аЗ и hЗ, ну в крайнем случае а4 или h4. Игра черных должна строиться по принципу использования ошибок противника, где ослаблено, по тому и бей. Он исписал несколько общих тетрадей. В личных турнирах он играл по своей сумасшедшей теории и откровенно радовался, когда удавалось победить.

Он мне говорит, после тура:

— У меня же было много лучше, ты же по-дурацки поставил партию, я просто обязан был выиграть, не пойму, где я мазанул.

Дурень! У него неправильная система оценок, он с самого начала был у меня под контролем, я победил закономерно.

Но когда Ремизов выступал за команду факультета или университета, он играл в правильные шахматы и очень часто побеждал. Помню, за сборную университета его поставили на одну из первых досок, выше многих мастеров.

Но я не об этом.

Я похвастаться.

Так вот, заскочил я к своим друзьям. Гене и Саше, и, не обращая внимания на Юру Ремизова, стал с ними о чем-то важном беседовать. Важном, конечно, иначе зачем в гости ходить. Какая-то идея в голову пришла, мысль. А на Ремизова никто всерьез внимания не обращал. На занятия он не ходил, его и отчислили через год-полтора, сидел себе индусом на своей койке, смотрел в доску, передвигал фигурки, иногда брал тетрадку и в нее вносил результаты своего анализа.

А мы, не присаживаясь, о чем-то бурно проговорили, и, как всегда, девяносто процентов общего количества потраченных слов были мои.

Удовлетворенный или не очень удовлетворенный, я вернулся в свою комнату. Надо сказать, что о чем была речь, я совершенно не помню, то, что я реально помню и чем хвастаюсь, произошло тремя минутами позже.

Почти сразу, не более чем через пять минут, теперь в мою уже комнату не вошли, а ворвались мои друзья Саша с Геной.

— Ты ведь нашего соседа, Юру Ремизова, знаешь?

— Шахматиста сумасшедшего?

— Да не такой уж он и сумасшедший. Пока мы с тобой трепались, он на сей раз не партию анализировал, а слушал, о чем мы говорим. То есть сперва анализировал, а потом стал прислушиваться, и, как только ты вышел, он сказал:

— Когда я поступил в МГУ, я думал, что здесь одни гении. Ну гении не гении, но близко к тому, на улице таких не встретишь. Вот я уже год проучился — одно дубье. Тупицы безмозглые, безыдейные. Ни мыслей в голове нет и не было никогда, ни излагать даже то, что знает, не умеет. Поверите, за год я встретил только одного парня, который соответствует университетскому уровню в моем понимании. Это Коля Гольдберг, психолог с третьего курса. И вот этот, наш сосед — Валера Родос, который только что с вами разговаривал. Высокий класс. Этот — умница, и мысли есть, и сказать может, златоуст.

Я очень загордился, стал издалека с Ремизовым здороваться и присматриваться к Коле. Этого Колю я и раньше из самого большого далека знал, ходили о нем слухи, что продвинутый. Но ведь и я был отнюдь не в рядовых, а в авторитетных.

Коле, видимо, тоже об этом случае в именах доложили, и смотрю, он тоже ко мне начал принюхиваться. А к лету несколько неожиданно подошел и пригласил к себе, к отцу в квартиру, переночевать пару ночей, за одно и его родную Ригу посмотреть.

Мы тогда с Люсей были исключительно легки на подъем. В Крыму мы уезжали на Южный берег с палаткой и двадцатью пятью рублями на неделю. И нам казалось, что этого хватит, что этого на все хватит, что этого даже много. Правда, в столовых подворовывали еду. Пока один с подносом в очереди к кассе стоит, другой с подноса снимает и на стол ставит. К кассе на подносе оставалась только одна порция, за нее и платили. Но так ведь многие делали, не мы это и придумали.

Сели мы с Люсей в самый общий вагон и покатили в Вильнюс сначала, туда нас мой однокурсник пригласил, Альвидас Саменас.

О Литве, опять о национализме, очень даже есть о чем рассказать, но не в тему.

Оттуда в Ригу, с мыслью, что потом еще в Таллин без ночевки, когда еще придется.

Колин (Калмана) отец выглядел не совсем так, как привычные мне евреи. Почти старый, высокий, стройный, бровастый, волосы были черными, но уже более чем на половину поседели. Не скажу, что красивый, но, похоже, породистый. Адвокат в третьем поколении. Интеллигентный, высокообразованный еврей. Радио Израиля он слушал на иврите, на иврите не глушили. Хорошо разбирался в еврейской истории.

На столе закуска холостяка: колбаса, сыр.

— Выпьете рюмочку?

— С удовольствием.

По-моему, он удивился.

Пришел его друг, тоже известный в Риге адвокат, той же национальности, но полысее и покруглее. Русский, латышский, иврит, идиш, английский. Познакомились за руку, представились:

— Валерий Родос.

— Родос? Эта фамилия мне известна, и о-ди-о-зно. Был такой один из самых кровавых палачей в ведомстве Берии.

— Это мой отец.

Остановились жевать. Звук разорвавшейся в воздухе деликатности.

— Ну, сын за отца не отвечает…

— Почему же? Я ответил.

И вкратце рассказал о моих арестах и отсидках.

Оба адвоката смотрели на меня напряженно, видно было, что за такого отца мне еще мало дали.

В общем, дружественный ужин не удался.

— Нам уйти?

— Ну что вы, что вы, переночуйте.

Утречком мы ушли.

— Люся, может быть, надо было соврать? Что-нибудь вроде: мы даже родственники, дальние, троюродные через прадеда, мой дед даже видел того один раз…

— Нет, ты правильно сказал.

Как-то у нас на факультете выступал Любимов. Тот самый, с Таганки. Слава этого театра уже была звонкой и громкой, но пока еще местной — московские театралы-интеллектуалы. Имена артистов никому не были известны, никто из них еще не светился в кино. Широкая слава пришла быстро, но позже.

Любимов говорил о театре, о неизвестных нам пока артистах, о принципах работы. У него попросили перечислить главные удачи, он сказал, что настоящая реальная удача только одна — водонос в исполнении Золотухина в спектакле «Добрый человек из Сезуана». В конце он гостеприимно пригласил всех присутствующих, весь факультет к себе в театр.

И мы с Сашей Абрамовым пошли. Если кому-то невдомек, почему это именно мы пошли, почему Саша? Почему я? Надо начать писать (или читать) книгу заново.

Назначили себя полномочными, написали и подписали в деканате письмо-заявку на коллективное посещение и пошли.

Директор театра принял нас неприветливо. Не дослушал нашего рассказа о встрече с Любимовым:

— Ему легко — творческая личность! Ходит, раскланивается, слушает аплодисменты и приглашает. Приглашает! А я тут канцелярская крыса, мне куда его приглашения засунуть? Театр-то маленький (театр был очень маленький, не могу припомнить в Симферополе таких маленьких кинозалов. Разве что клубы). Там на всех афишах посмотрите, будете уходить: театр коллективных заявок не принимает.

А это у меня что?

Показал на метровую стопу бумаг у себе на столе.

— Заявки! Вот покажу: первая — от ЦК КПСС, могу я отказать? От Министерства обороны — танками раскатают, от посольства. Еще от посольства, от третьего, Министерство культуры — начальство. Ладно, давайте свою заявку, положу вот сюда, но рассчитывайте не очень-то.

А вот лично вам, за то, что пришли, не поленились, я по два билета дам, но без выбора — на сегодняшний спектакль.

Пока он говорил, ему почти непрерывно звонили:

— На завтра? На имя Джабраилова два билета? Записал. Пусть подходят к кассе администратора в шесть тридцать.

— На сегодня? Хмельницкому два билета? Записал. В кассе администратора в шесть тридцать.

Ясно, что наши друзья сшибли эти билеты и у Джабраилова, и у Хмельницкого. У тех еще будет, им один раз только позвонить.

Люся тут некоторое время работала в школе. Учила русскому языку. Всего два года и повезла свой класс в Россию — Санкт-Петербург, Москва. Ребят поселяли не в гостиницы, а разбирали по домам состоятельных людей. Там их старались удивить, кормили кашей с большим количеством масла, ведь кашу маслом не испортишь. А американские дети из крохотного городка с младенчества напуганы маслом — живой холестерин, они с ужасом рассказывали, как их заставляли это есть. Целая тарелка чего-то как блевота и на вкус, а сверху масло, масло. Хуже была только икра. Они в лицах, выражающих верх брезгливости и даже ужаса, рассказывали после поездки в своей школе, что такое икра… Заканчивался рассказ вываленным до предела от омерзения языком.

Но я не об этом. Приехав в Москву, Люся позвонила нескольким людям и у всех побывала в гостях. Позвонила она и Саше, он едва не захлебнулся от восторга, обещал специально для Люси сварить свой фирменный плов, подробно объяснил, как доехать, но из дома встречать дорогую гостью он уже не выходил.

Прием был на высшем уровне взаимного восторга, плов замечательный.

Саша рассказывал о себе, о своей красавице дочери, показывал ее фотографии, несколько подарил. И несколько еще своих. Он искренне радовался этой встрече после долгой разлуки, и только в одном месте его деликатность прорвалась, он сказал Люсе:

— Жалко, что не Валера приехал.

А теперь вот умер. Так и не увиделись.

Светлана познакомила с несколькими своими соучениками, ее друзьями. Казанский татарин Нигматуллин, имени не запомнил, очень хороший парень, я возил его в Крым, показывал места жизни крымских татар, кормил чебуреками и караимскими пирожками[19]. Мы с ним еще пару лет приятельствовали.

Валерка Локтионов, Валерий Иванович конечно, о нем есть что рассказать и смешного, и не очень смешного.

Иван Гобозов — ленинский стипендиат, теперь профессор, в совершенстве владеет французским языком, защитил докторскую под руководством Арно, завидно гладкая, благополучная биография, член редколлегии, знаком и беседовал с французскими интеллектуалами, единственный человек, который при встречах со мной передавал приветы не Светлане, а ее мужу Виталию.

Саша Н. Лучший друг Светланы. Потом мой лучший друг на довольно долгий срок, который давно уж вышел. Он приезжал ко мне в Томск, когда я его приглашал, оппонировал моим аспирантам. Когда я приезжал в командировку в Москву, первую ночь ночевал у него. Иногда вместе с Люсей. Еще и с Артемом. И все в его единственной комнате с его женой и двумя сыновьями в двухкомнатной квартире, где всегда грохотала война с соседями.

На банкете по поводу моей защиты встал мой друг Валерий Меськов:

— Как человек, дольше всех из присутствующих знающий Валерия Родоса…

Тут же вскочил Саша Н.:

— Как человек, знающий Валерия Родоса как минимум на два года раньше Меськова…

Худой, подтянутый, казалось, он готов всем помочь, рискнуть собой, репутацией, но помочь. Однако иные избегали его, чувствовали в нем, опасались безжалостного и мстительного агрессора. Лично я так сказать не могу.

Он был исключительно трудоспособным.

Над его машинкой висела написанная его женой памятка: «Твои дети умирают от голода».

И он шлепал по десять-двадцать страниц в день. Тогда было исключительно мало нужных по науке книг. Иногда мы знали о такой, но даже мечтать об издании перевода было глупо. Саша переводил сам. Это не был перевод-подстрочник, перевод-конспект, такие делал и я, это был настоящий рукописный перевод с указанием страниц источника, готовый к изданию. Он и сейчас переводит, но теперь его издают, хотя все еще бесплатно. Он в совершенстве знал немецкий, а потом самостоятельно изучил английский. Письменный. Взял толстенный том и переводил каждое слово, включая артикли. На первую страницу учила неделя.

— А когда через полгода я дошел до сотой страницы, — рассказывал мне Саша, — я заметил, что уже несколько последних страниц ни разу не пользовался словарем.

Он стал известным и признанным авторитетом и в переводе с английского. Я неоднократно видел, как к нему подбегают или подходят и еще на пути спрашивают, как переводится слово.

— Но-но-но, только не произноси, напиши.

Он и представления не имел, как все это звучит в устной речи.

Саша был и остается универсальным и грамотным философом. Знал, что делается в философском мире, даже в тех его разделах, которые его не интересовали. Знал хорошо марксизм. Ни с кем я не чувствовал себя столь беспомощным в разговоре о марксизме, как с ним. Я ругался-плевался, а он знал. Знал и ругался.

Именно он первым назвал мне некоторые общие принципы критики ленинизма. Ленина он особо не любил. К Марксу относился с гораздо большим уважением:

— Нравится не нравится, но у Маркса цельная и разумная концепция. Не только трудно, попросту невозможно предложить что-то равное, что-то взамен. А Ильич умный и энергичный, но у него не хватало то ли времени, чтобы прочитать, то ли терпения, чтобы понять, он не создал никакой системы, а только ругался, плевался и бранился.

В крохотном жилье, что занимал тогда Саша, не было места для книг, но книги у него были — Полное собрание сочинений Ленина. 52 тома.

— Саша! На кой ляд тебе Ленин, столько Ленина и ничего больше?

— Кто работает внутри марксизма, тем, может быть, Ленин и не нужен. А мне иногда хочется сказать что-нибудь такое-разэдакое, но нельзя, нельзя, цитаткой Ленина не подопрешься пока, не прикроешься. У него что-нибудь найдешь, процитируешь как руководящее указание и скачи в любом направлении.

— Что, и объективный идеализм?

— И объективный, и субъективный, и агностицизм, и махизм.

— Все это можно найти у Ленина?

— Я же тебе говорю — он эклектик, что прочитает, то и несет от своего имени. Тебе нужен материализм вплоть до самого вульгарного, в «Эмпириокритицизме» его ищи. Хочешь идеализма — «Философские тетради», он, конечно, Гегеля последними словами гнобит, но сам подпадает, кое с чем соглашается, тут его и ловить.

Марксистская философия существовала в жестком загоне. Шаг налево, агитация, шаг направо… Как в лагере. Бывало, и расстреливали за невинное. Но некоторые профессионалы — подавляющее меньшинство — сообразили прыгать по всему бескрайнему полю философии, держа этот загон, заборчик из цитат классиков при себе и тем самым как бы оставаясь внутри.

А Саша был как раз профессионал.

Про русских мужиков как бы в похвалу им говорят: жилистый, двужильный. Вот этот Саша Н. и был жилистым. В обычном смысле и, пожалуй, в интеллектуальном. Все, что имелось в философии, он своими жилистыми мозгами перемалывал в понятное, простое, даже примитивное. Хорошие, грамотные переводы, учебники. Он, правда, многократно говорил о проблемах:

— Вот подождите, я об этом книгу напишу, и весь мир узнает…

Возможно, мне эта книга так и не попадалась, но, скорее, он ее так и не написал.

Как-то он взял за моду называть меня Попов. Фамилия мужа Светланы.

— Н. (я назвал его по фамилии), слышишь, ты. Не смей этого делать!

— А чего? Вы все как бы единый клан — Поповы.

— Еще раз назовешь, станешь у меня Чепурышкиным (фамилия его жены). Ославлю на весь факультет.

Отсекло, как не было.

Я могу еще о нем рассказать, но дружба кончилась, а плохое писать не хочется. Напишу еще его комплимент мне. Он, видимо, хотел меня тяжко уесть, но мне кажется, очень похоже.

— Ты, Родос, — странный специалист, других, как ты, не знаю. Ты не знаешь, даже не слышал об идеях, о которых уже два года говорит весь философский мир, у нас этим занимаются сотни, уже десяток пишет диссертации по этой теме. А еще через полгода ты становишься главным специалистом в стране по этой проблеме, так и не прочитав по ней ни одной статьи.

Я просто раньше и знать не знал об этой проблеме. Теперь, спасибо — узнал.

А зачем чужое читать? Надо самому подумать. И откроется.

И был еще один Светланин друг, о котором я не вспоминал лет тридцать и был уверен, что не вспомню ни имени, ни фамилии. Света мне его представила как оооочень. Или знает что-то такое растакое, или кого-то великого за руку, или чем-то таким занимается, как на Байконуре.

Я его и видел всего несколько раз. Скорей всего — два. И не разговаривал с ним. Он мне говорил:

— Я вас сейчас приведу…

— Я вас представлю…

— Вместе с ним вы будете…

И вдруг я вспомнил — его звали Яков. Или Яша. Но с фамилией, конечно, глухо. Я отдыхал от этой писанины, смотрел футбол, чемпионат мира, и фамилия выскочила сама: Капелюш. Яков Капелюш. Дождался окончания тайма и в «Яндекс». Да, это он, вот в книге Грушина о нем сказано как об одном из первопроходцев советской конкретной социологии. Его написанную уже книгу пустили под нож. Умер уже. Может, именно поэтому. Давно. В 1990 году.

Светлая память.

Яков привел меня в «Комсомольскую правду». О-го-го! В «Комсомольскую правду»!

Это почти как хомуты шить своими руками. Там только недавно открылся новый отдел — ИОМ. Институт общественного мнения. Заведовал этим отделом Ервант Григорянц. Заведовал, деньги получал, но в дела не вмешивался. Об этом Ерванте тогда говорили только с придыханием. Даже Малинин, когда я ему это имя назвал, был изумлен:

— Григорянц? Так вот он теперь где.

(Известность он приобрел еще в Одессе. Но я не в курсе. Что и за что. Однако тон был, вроде Григорянц, этот крупный… скажем… диссидент.)

А научное руководство в этом отделе осуществлял Борис Андреевич Грушин, один из самых первых советских конкретных социологов из той самой плеяды: Зиновьев, Грушин, Щедровицкий…

Мне стали платить какие-то мелкие деньги, выдали бляшку, что работаю в газете.

Анкеты были первые и потому мусорные. Главное, чтобы самый подозрительный не заметил крамолы.

Как ты проводишь отпуск?

Повысится ли качество твоего отпуска, если бы ты всегда отдыхал летом?

Улучшилось бы качество твоего отпуска, если бы отпускных денег было вдвое больше, чем сейчас?

Если бы самих дней отпуска было вдвое больше?

Вопросы, как минимум, наивные, а уж ответы меня просто поразили. Вовсе не 100 % «да». 100 % «да» только на выборах в Верховный Совет.

А тут чуть не половина именно что «нет».

«Я вообще не люблю жару, и даже если отпуск летом, уезжаю в горы кататься на лыжах». — Чукча, однако.

«Да при чем тут деньги? Если сам молодой и душа молодая, никакие деньги вообще не нужны». — Дурачок, попробовал бы, заметил бы разницу.

«Мы с друзьями своей компанией отпуск проводим столь интенсивный, что больше едва ли сможем». — «Дорогая мама, отдыхаю я хорошо, только устаю сильно».

Анкеты печатались на последней странице газеты. Ответы приходили тюками. В зависимости от количества тюков их частично, не вскрывая, выбрасывали (выборка). Может, там кто-то деньги прислал. Или свой гениальный стих, рассказ — все в мусор. Был ведь действительно такой случай, какой-то дед к своим ответам на анкету приложил письмо. Вернее, подколотых к ответам писем было довольно много, но не все были интересными, и читать их было вообще не обязательно. Но это я прочитал. Жуть, мрак! Вплоть до уголовщины, чудовищные факты, хуже тюрьмы. Беспредел. И приписка: я вам уже много раз писал, если и сейчас не ответите, остается только повесится.

Взял я это письмо, пошел в отдел писем. Только дверь открыл, мне уже кричат:

— Выбрасывай!

— Это же крик души. Жуть, уголовщина, беспредел!

— Выбрасывай. У нас своих, тех что в наш отдел приходят, мы даже вскрывать все не успеваем, так в конвертах и выбрасываем. А тут еще ты из другого отдела приносишь. И во всех, во всех ужас, несправедливость. Выбрасывай!

Что же — вешаться?

Социология, конкретная социология только начиналась в стране, буквально с нуля. Наверное, было много мелких ошибок и ляпов, не от небрежности, просто — в первый раз. Один такой крохотный ляп я исправил — мой личный вклад. Теперь уже все, наверное, знают, что к самой анкете, опросному листу прилагается объективна — анкетка с данными о том, кто заполняет анкету. Пол, возраст, образование, район страны, размер населенного пункта, в котором проживает заполняющий. Господи, сколько оговорок об отсутствии необходимости писать фамилию! Так вот, в графе возраст надо было, например, отметить галочкой, сколько тебе лет: до 16, от 16 до 25, от 25 до 40, от 40 до 65, от 65 до бесконечности или что-то вроде.

Я сказал Грушину, что нарушено логическое правило деления. Человек, которому 25 лет (а точно так же тот, которому 40, 65), может себя записать в список тех, кто от 16 до 25, а может в другой, где от 25 до 40, что логически недопустимо.

Грушин поблагодарил, сказал, что никогда больше. Ну что ж, вот и мои пять копеек.

Обсчитывать анкеты нанимали школьников. Оплата была копеечная, что-то вроде копейка за десять отработанных анкет. Летом все ушли в отпуск. Остался я и паренек один, ставший через пару лет студентом-философом. Он сказал мне, что никуда не едет, готов работать за всех, но ему необходимо заработать себе на фотоаппарат. Забирал анкеты для обработки килограммами, приносил обработанные, забирал новые кипы.

Мне дали право выписать ему зарплату по расценкам. Я и выписал. Получилось шестьдесят рублей. Зарплата. Не большая, нормальная.

Вызвал меня на допрос Ервант. Он орал на меня, не давал слова сказать. Так на меня даже на следствии не всегда орали. Вот смысл его речей:

— Как ты (пропущенный, проглоченный оскорбительный эпитет) мог заплатить ему шестьдесят рублей? Ты что (опять перехват воздуха на пропуск эпитетов), не понимаешь, что он пацан, школьник? Ну и что ж с того, что строго по расценкам? Дал бы ему десятку, он бы тебе руки целовал (я дал шестьдесят — не случилось). Думать надо было!

И еще один восклицательный знак!

Оказалось, что уволить меня без согласия Бориса Андреевича Грушина он почему-то не может. Что он Грушину сказал, я уж не знаю, но разрешение уволить он получил, и я был уволен. Закончилось мое участие в становлении советской социологии. Я был чрезвычайно разобижен. Я считал себя абсолютно правым.

Вот работа, дело, вот расценки — заработал, получай, и не важно, кто ты: стахановец, беременная женщина, инвалид или школьник. Я и сейчас так думаю.

Прошло лето, стучатся в мою комнату, мы с Люсей тогда жили уже в самом здании МГУ, зона «В», 964-левая. Открываю, девушка.

— Вы Валерий Родос?

— Ну я!

— Меня послал Борис Андреевич Грушин. Просил извиниться за него. Он вас уволил по наговору Григорянца, а потом все узнал, во всем разобрался, признает вас совершенно правым и просит его простить.

— Ну вот сам бы и пришел.

Между прочим, что бы ни говорили о Ерванте Григорянце, какого бы героя из него ни лепили, меня не переубедишь. Такого понимания равенства, справедливости у хорошего человека быть не может. По одному случаю обобщать нельзя, но у меня нет другой возможности.

Тухлое яйцо чувствуется при первом же укусе.

Дерьмо человек.

В 1969 году, когда я был на четвертом курсе и сдал в «Вопросы философии» мою первую статью, я очень долго ждал решения редко-миссии и еще дольше самого напечатания. Говорят, в Америке более ста или, шутят, даже двухсот философских журналов. В СССР — два. Вот этот самый «Вопросы философии», где даже гонорары платили, и «Философские науки» на разряд пониже и как бы для преподавателей, а не строго научный. Попасть туда, напечататься было не то чтобы трудно, почти невозможно. Предполагаю, что половина провинциальных докторов этих самых квазинаук не только никогда там не печатались, но даже и не пытались. А сколько в северной столице, тогда Ленинграде, докторов-профессоров? Многие сотни. А печатали едва ли одного в номер. А там и столицы всех братских республик, отчеты, руководящие документы, мест нет и не предвидится.

Когда из редакции ушел А. А. Зиновьев, логиков вообще перестали печатать. Скажем, три статьи в год. Оно и понятно, в логике из редакционной коллегии только один Зиновьев и понимал. Моя статья была семантическая, без формул, и я не очень-то представлял себе, кто будет выступать по ней, хвалить или отвергать (мои эмоции от этого заседания в несколько сюрреалистической, гипертрофированной форме описаны мной в рассказе «Заседание редколлегии»). Оказалось — Грушин. Тот самый Борис Андреевич. Одни восторги. Зрелый автор, самостоятельное исследование, исключительно перспективная тема, сумел полностью разобраться, виден мастер.

Думаю, это тоже форма извинения.

Я вот уже несколько раз писал об элитарности кафедры логики. С какой стороны считать. Марксиды скажут: философия — партийная наука (их любимая присказка), а логика — беспартийная, так в угол ее, на последнее место.

И все-таки аргументы есть: если, а такое случалось, кто-то из старшекурсников-логиков переходил специализироваться на другую кафедру, он там становился лидером. Как минимум лидером, а то и, оттеснив их собственного ленинского стипендиата, — просто первым.

Даже студенты с других кафедр замечали и отмечали: мы изучали всю эту блудословную плесень с ними вместе и сдавали ее никак не хуже их. Зато мы изучали массу предметов вокруг математической логики и семантики, которые потянули бы только самые продвинутые из них. А скорее всего никто.

Кем я был в логике, чего достиг, мы еще поговорим, но не в этом дело. Я искренне благодарен логике за то, что она была, за то, что она оказалась на факультете, что она дала мне пристанище в этом зловонном болоте марксобесия.

Кто-то сказал, что он в юности был боксером, занимался боксом. А что? Похож! Невысокого роста, плотненький, голова большая, твердая, лысая, глубоко в плечах и немножко вперед. Еще ручки бы повыше, левую сюда, другую локтем печень прикрывать, и можно сказать — в стойке.

Войшвилло был не только на боксера похож, но немного и на собаку породы боксер. А уж хватка у него научная была совсем бульдожья.

Евгений Казимирович читал общий курс логики для всего потока первого курса философского факультета МГУ.

Стоял он обычно в пол-оборота к доске, обращенный тремя четвертями своей тыльной стороны к аудитории, в одной, правой, руке у него был мел, а в другой, оставшейся — левой, — тряпка, и он ритмично и попеременно по-боксерски этими орудиями труда пользовался. Правой рукой пишет нечто невоспроизводимое и непонятное или просто точку ставит, мел так и сыплется, зато левой тут же все накаляканное стирает.

На других лекциях другие профессора тоже читали что-то не вполне понятное, все ж таки не хухры-мухры — Московский университет, но хоть слова были знакомые и интонации как у комментаторов на демонстрации. А Е. К.: конъюнкции, кванторы, импликации, дизъюнкции, и по несколько раз за одну лекцию и на протяжении многих лекций объяснял, что «Москва» — это субъект, а не предикат ни в коем случае. Или наоборот, я уже точно не помню.

После первой же сессии я решил специализироваться по логике. Вышло это так.

Логические задачки на конъюнктивные и дизъюнктивные нормальные формы были похожи на задачи из школьной алгебры и получались у меня хорошо, на спор быстрее всех на курсе, а с теорией, всякими определениями и формулировками дело обстояло куда похуже.

Поскольку это моя книжка, а вовсе не суд и меня не будут судить за дачу ложных показаний, то дело было в том, что со времени окончания нормальной дневной школы, где я, кстати, в последние годы тоже безобразно учился, прошло непростых для меня семь лет. Судимости, аресты, тюрьмы, не дай Бог никому, физическая работа, и я полностью разучился учиться. Мне не то чтобы нелегко, а невозможно было заставить себя сесть и учить, зазубривать, задалбливать. Основную идею я обычно схватывал быстро, угадывал на лету, но точные формулировки, дурацкие цитаты наизусть были просто непосильны.

Логики я, конечно, совершенно не боялся, но и не учил. Преподаватель, который вел у нас семинары, Юрий Николаевич, потом ушел из университета на высокие и хорошо оплачиваемые харчи в партийном аппарате, меня знал и признавал. По ходу семинара на меня можно было положиться, я и задачу мог любую решить, и объяснить ее решение не хуже его самого. Я был уверен, что он меня не завалит, но на теории нервы потреплет, отыграется. Четыре. В смысле «хор», а если повезет, то и «отл».

И второе. Был на этой кафедре, где господствовал Е. К., преподаватель Дмитрий Иванович, он уже умер давно, приличный человек и умница. Я уже упоминал его. В не задолго до моего появления завершившейся многолетней тяжелой и грязной войне он-то лично бился на стороне проигравших, на стороне диалектической идиотской логики, разгромленной в очень серьезной степени именно силами Е. К., который, естественно, за это Дмитрия Ивановича как личного врага ненавидел и со свету сживал (вы могли бы удержаться? И поверженного врага простить? Дайте мне попытку). Невиданное дело, проработав преподавателем в МГУ едва ли не двадцать лет, Дмитрий Иванович умер, так и не защитившись. И Е. К. с объяснимой, но не нужной жестокостью при каждом удобном случае пинал и гнобил по старой недоброй памяти Дмитрия Ивановича. Не буду приводить другие примеры, но Войшвилло приходил принимать, когда сдавали группы Дмитрия Ивановича, и тяжко громил их.

Однажды он ошибся. Из двадцати двух сдававших студентов поставил один «хор», четыре «уд», а всю остальную группу безжалостно завалил.

Приболевший преподаватель в ужасе звонит Е. К.

— Евгений Казимирович, за что же вы так кроваво покрошили мою группу?

— А разве это группа не Дмитрия Ивановича?

Конфуз!

Нас принимали в огромной аудитории. Две группы одновременно. Наша и как раз Дмитрия Ивановича. Е. К. сидел рядом с ним и старался завалить, Дмитрий Иванович в совершенно неравной борьбе старался отстоять своих.

Я с теплотой вспоминаю Дмитрия Ивановича, хотя жизнь его на кафедре после поражения его команды была несладкой. Откровенно горькой. Его не уважали и демонстрировали это неуважение при секретарях, аспирантах, студентах. Он не сопротивлялся, но, может быть, именно поэтому так рано, не старым еще, умер.

Ему приписывали логическую эпиграмму против Е. К. Войшвилло. Эта беззубая насмешка была более популярна среди студентов не нашей кафедры. Приведу ее:

В том смысле, что косой крестик икса (х), условно говоря, похож на насекомое, а игрек (у) — на вилку с вывихнутой ручкой.

А наша невинная группа спокойно сдавала своему Юре. Моя очередь. Я вышел и стал не слишком уверенно бекать теоретическую часть. Юра незлобно меня пару раз поймал, дал понять, что «отл» не будет. Выбрал задачки позаковыристей, и я пошел на место их решать. Друзья вопросительно задирают подбородки:

— Ну как?

Рукой с оттопыренными четырьмя пальцами я показываю волну.

Задачи легкие. Я на всякий случай расписал все до конца без пропусков, дождался интервала и пошел. И одновременно со мной к нашему экзаменационному столу переместился Е. К. Объяснимо. Нельзя все время у того стола сидеть, и так все знают, что это жесткий контроль, надо продемонстрировать объективность, много об этом сплетничают.

Подхожу, протягиваю листок:

— Вот задача. Она оказалась неожиданно легкой, вот в этой части я отметил — тавтология, ее можно безболезненно опустить…

Оба насторожились.

— Хорошо, давайте аккуратно, по шагам, — и стал раскручивать дистрибутивности. И каждый раз, на каждой ступени показывал этот тавтологический кусок и отмечал, что он не меняет информации и в любой момент его можно элиминировать.

Вот и ответ.

— Ну, я сразу сказал, что эту часть по причине тавтологичности можно было вычеркнуть и тот же ответ получить практически в один ход. Вот тут я нарисовал сокращенный путь.

Юра вопросительно смотрит на профессора.

— Да, видно, что хорошо решает задачи, понимает. А как у него с теорией?

И тут… Юрий Николаевич был вообще хорошим человеком, интеллигентным, милым, если не считать того, что на партийную должность ушел, а тут проявилось то, в какой стране мы живем.

Нееет! Он не сказал правду, что ответ мой был между тройкой и четверкой, он тоже пожинал плоды неожиданной удачи.

— Блестящий ответ, Евгений Казимирович! Не просто правильный, полный, но то, что можно для первого курса назвать «глубокий ответ». Я собирался ему поставить «отл». Каково ваше мнение?

— Конечно, конечно, по задаче видно, хороший студент, понимающий.

И ко мне:

— Вы не собираетесь специализироваться по логике?

Уже собрался.

Потом мы еще много и часто встречались с Войшвилло, и постепенно я полюбил его. Некто распространял про него слухи, что он дурак, тупица. Но я точно знаю, он не был дураком. Неверно будет сказать, что старание, терпение заменяли ему ум. Нет. Он был определенно умным человеком. Даже остро умным, но не быстро умным. Е. К. относился к породе тугодумов. В споре, даже сугубо логическом, для него профессиональном, он проигрывал быстроговорящим и соображающим фейерверкерам. Но потом, как Ботвинник после домашнего анализа отложенной партии, он находил своего соперника и обидчика, закрывался с ним в аудитории и за час-другой пункт за пунктом разделывал болтуна и этим походил… ну да, конечно, — на бульдога.

Войшвилло запомнил меня. И буквально на следующей сессии, на простеньком зачете спросил:

— Законы природы выполняются всегда, везде, вне зависимости от обстоятельств с необходимостью, неотвратимо. Классики марксизма утверждают, что социальные законы обладают не меньшей неотвратимостью. Получается, что наступление коммунизма столь же неотвратимо, как и следствие любого закона электродинамики.

Это было нечестно. Я всего лишь первокурсник.

Модальности, все эти «случайно», «возможно», «необходимо», «хотелось бы»… мы еще не изучали.

И вообще, что за провокационные вопросы уже сидевшему человеку…

Я не обгадился. Или все же обгадился, но где-то глубоко внутри себя. Как и все люди, я не люблю вопросов, правдивые ответы на которые понижают твой рейтинг и вынуждают врать, изворачиваться.

Я вообще врать не люблю, один из моих любимых афоризмов:

— Правду говорить легко и приятно.

Я знаю, что это называется простодушием или просто глупостью, но врать не люблю. Когда меня вынуждают врать, я чувствую наступление прохиндеизма и ненавижу вымогателя лжи. Что делать? Спросить у Чернышевского!

С одной стороны, я полагал, что Е. К. не хочет завалить меня, а поступает, как иногда делают математики, задавая на авось умненьким новичкам классические неразрешимые проблемы. А вдруг салажонок, не знающий запретов, устами младенца выскажет святую долгожданную истину.

Но ведь это у математиков.

А у нас, гуманитариев, господствует махровый мраксизм, публичное сомнение в котором карается годами лагерей. Я туда больше не хотел. Итак. Или опять в лагерь, прощай университет, или пускаться во все паскудства, прощай совесть…

Я был жалок, блеял что-то едва ли не про космическое вторжение и от страха нащупал-таки недостаточную для жизни соломинку.

— Никто, включая идеологов марксизма, не может утверждать, что опасность атомной мировой войны исчезла. А в огне атомной войны естественнонаучные законы полностью сохраняются и выполняются, а социальные законы сгорают…

Казимирыч долго испытующе смотрел на меня.

На меня было жалко смотреть.

— Ну хорошо, зачет.

Гораздо позже, на старших курсах, а может я уже был в аспирантуре, Казимирыч поймал меня и увел в кабинет заведующего кафедрой, усадил, а это редко бывало, обычно разговоры на кафедре ведутся стоя, и задал свой очередной вопрос в лоб. Я не могу припомнить и десятой части тех прямых вопросов, которые он мне задавал. Честное слово, хочется сказать и думать, что он делал так потому, что испытывал ко мне, именно ко мне некое доверие. Но скорее это характеризует не теплоту наших отношений, а лично его. Затворник, трудоголик, он был вынужден иногда задавать вопросы, помогающие ему лучше соотнестись с реальностью, не очень-то руководствуясь деликатностью.

— Валерий, вы ведь читали Гегеля? Вы его хорошо понимаете?

Это был не наш предмет, завалить меня по ответу он не мог. Но что сказать?

Хорошо, по-моему, знал и понимал Гегеля Ильенков, Лекторский, умница и многознайка Швырев и еще тот же светлой памяти Дмитрий Иванович.

У нас на курсе был некий Гера, не светлого ума человек, который просто рехнулся на Гегеле. Мы с другом Валеркой Меськовым специально ходили в его группу, когда там были занятия по Гегелю. Кайф словить. Стоило преподавателю задать вопрос по Гегелю, вся группа обращалась к Гере. Как к единственному защитнику и как к клоуну, который может и обязан повеселить. Гера как бы нехотя, вяло, вставал, шел к доске и запускал тирады, набранные гегелевской терминологией. Где-то у Бабеля встречается мысль, что деепричастие портит, а два деепричастия губят любую фразу. В трудах Гегеля мы нашли предложение, в котором от точки до точки содержалось двадцать три деепричастия. А в нормальном, рядовом для него — по десятку. Не только понять, но и дочитать до конца эти фразы было трудно. Правда, это перевод. Не считал, по сколько причастий и деепричастий в одно предложение закручивал Гера, после третьего-четвертого слова его речь уже никто не понимал. Птичий щебет.

Как-то он у доски распевал рулады на гегелевский мотив, студенты, в том числе и добровольцы, как мы с Меськовым, «угорали», как теперь говорят, а апоплексичный по виду Швырев, пуча глаза, вслушивался в деепричастную Герину пургу. В какой-то момент он пружинно отошел от окна к доске и, астматически задыхаясь, сказал:

— Я вообще-то не слишком понимаю, что вы говорите (о-о-о! Сам Швырев не дотягивает до высоты, на которую взлетает Гера…), но вот последний кусок, мне кажется, я понял. Вы ведь хотите сказать…

И он достаточно ясно, в простых словах, без обилия оборотов высказал какую-то не простую, но тем не менее постижимую мысль. Пока он говорил, наступила пора для Геры набираться апоплексии. Он на глазах раздувался, челюсть отвисала, глаза лезли из орбит…

— Я вас правильно понял? — вежливо спросил Швырев.

Гера несколько раз широко открыл и закрыл рот, уже не как птичка, а как рыба, и сказал треснувшим от волнения голосом:

— Да! Можно сказать и так. Но все же лучше говорить об этом, как я.

И запееееел…

Я, лично я старался Гегеля вообще не читать. Я попробовал, но перспектива, которая предо мной открылась: или я со своим каким ни есть умом, или я с ума сошедший, заставила меня закрыть том и навеки сдать его.

Вот именно это в самой не самообличительной форме я и ответил Е. К. Он смотрел не на меня, а в стол. Выдержав паузу, он сказал:

— В школе мне предметы давались легко. Грамматика, история, литература. Но особенно математика. Я даже удивлялся заданиям вроде: «докажите теорему».

Чего же ее доказывать, если это очевидно. Может быть, потому я и логикой стал заниматься, чтобы разобраться, зачем доказывать и как это надо делать. Да…

А потом я взялся читать Гегеля. Мне уже говорили, что это необыкновенно трудно. Но трудностей я не боялся, в умственных способностях своих не сомневался — разберусь. Бумагу разложил, ручки и решил, что не сдвинусь ко второй фразе, пока не распойму первую. И как застрял! Несколько дней с одним предложением мучался, на слоги слова разбирал. Нарушил свое правило, перешел к следующему, следующему, может, думаю, постепенно, от общего к частному всем и овладею. Но через год большого, поверьте мне, Валерий, упорного труда я пришел к выводу, что один из нас идиот. Конечно, Гегель всемирно известный философ, величина, но если вопрос стоит именно так, что один и только один из нас идиот, то уверяю вас, что это не я.

Есть масса людей, которым трудно дается математика, я слышал, что и у самого Гегеля успехи в этой науке были более чем скромные. Ничего страшного, другой склад ума. Даже можно сказать, не склад, а сарай. И среди них есть такие, которых можно обучить некоему птичьему языку (ага! Щебет). Их фразы составлены с учетом грамматики языка и, если не пытаться вникнуть в их смысл, выглядят разумными. Можно сказать, что на этом языке можно даже общаться. Не передавать информацию, конечно, но вот как птички на птичьем базаре: я жив, я жив, я здесь, я здесь…

Выдумав эту гипотезу, я решил ее проверить.

Тут на факультете когда-то, вы, Валерий, не застали, подобные птички просто-таки господствовали, и я, признаться, в их обществе чувствовал себя неуютно. Но как-то, находясь между ними и слушая их поочередные трели:

— Но ведь в начальный период становления некоей сущности убывание ее угасания становится самодостаточным, чтобы полностью отрицать саму идею поглощения появления или возникновения…

А другой ему так же и отвечает.

Тогда я набрался храбрости и тоже ввязался в разговор мудрецов. Не задумываясь о смысле, я переставил эти же слова и сморозил что-то вроде:

— А я полагаю, что полнота отрицания самой идеи возникновения опосредуется в своем становлении в форме утверждения убывания угасания идеи рождения и перерождения…

После этих моих слов воцарилась тишина. Надолго. Потом самый мудрый, обращаясь уже лично ко мне, сказал доверительно:

— Но ведь это мы находим у самого Гегеля, который говорил… — и опять запустил в меня фразой из десяти — пятнадцати этих же слов в новой для меня перестановке.

Но тут уж я был готов. Для разгона сделал вид, что фраза заставила меня задуматься, согласился с говорившим, а разогнавшись, запустил в него конструкцию слов, наверное, из сорока, там, по-моему были повторы, опыта-то у меня не было, но они прямо-таки отшатнулись. Мы еще пару раз обменялись трелями и расстались с уважением друг к другу.

После этого еще долго мне с разных сторон говорили, что эти птицеязыкие между собой полагают меня своим, даже и большим, самобытным специалистом, скрывающим за непостижимой для них логикой свое подлинное пристрастие.

На старших курсах и в аспирантуре мы иногда со всей кафедрой ездили на конференции, и я нередко попадал с Евгением Казимировичем в один двойной номер[20]. Он не возражал, и мы с ним после банкетных возлияний иногда по полночи не спали, разговаривали, беседовали за жисть.

— Вы знаете, Валерий, семья полностью отгородила меня от жизни. Живем в МГУ[21], за последние лет десять, а то, может быть, и пятнадцать-двадцать, я ни разу не ходил ни за чем ни в один магазин, не знаю, как они выглядят, что продается, сколько стоит.

Практически я и людей-то не вижу. Обычных нормальных людей. Ну понятно, семья. А все другие — это какие-то особые люди: профессора, доценты, аспиранты, студенты, — народом не назовешь. Особый народ. Особые разговоры, другие проблемы.

Я не вижу, но догадываюсь, что в стране идут какие-то процессы, я бы сказал — негативные. У нас же много студентов учатся из стран Африки, Азии, Южной Америки. Как правило, коммунисты. У многих близкие родственники за убеждения погибли или сидят в тюрьмах. Они приезжают к нам прямо-таки оголтелыми, чуть не в драку лезут за коммунистические идеалы. У меня был эпизод, когда после экзаменационного разговора с таким студентом, он на меня пожаловался в партком. На мой ревизионизм, оппортунизм, отзовизм, меньшевизм.

Дело даже слушать не стали. Меня тут хорошо знают («лучше не связываться», — успел мысленно вставить я), трудности перевода…

Но я не об этом.

Оказалось, что они такие идейные только когда приезжают, на первом курсе, а к последним курсам они в чем-то разубеждаются, разуверяются, подают заявление о выходе из компартии. Это же скандал. Вышестоящие партийные организации в гневе и недоумении. Приезжают посланцы братских партий, приезжают уже убежденными, хотят стать еще и грамотными, а вдруг все рушится…

В чем причина?

Я эту проблему знал и рассказал ему о Мухаммеде Али, которого знал хорошо.

Мы только-только разместились на первом курсе в комнате общежития на Ломоносовском проспекте. И в нашу комнату на четверых подселили негра. Невысокий, стройный, даже худенький, ярко-коричневого лоснящегося цвета, но с европейскими чертами лица, тонкие губы и нос. Пальцы у него исключительно тонкие и длинные и, когда он держал сигарету, заметно и далеко загибались назад. Когда кто-то случайно и в уважительном тоне назвал его негром, он взорвался:

— Вы ничего не понимаете. Увидите темнокожего человека и орете: негр! Но это другая раса. Я не негроид, посмотрите на мои пальцы, нос, губы, я — араб. Кожа у меня темная, это часто у арабов, но я не негр, запомните: я — араб.

Он представился — Мухаммед Али. Это был псевдоним. Под этим именем он укрылся от суданских властей. Настоящего его имени я не запомнил. Он выглядел молодым, юным, но сказал, что за революционную деятельность был схвачен и три года просидел в камере суданской тюрьмы. В одной камере с первым секретарем коммунистической партии Судана (не помню имени). С таким учителем он стал совершенно беззаветным бойцом за коммунизм. Когда он вышел, его уже ждали новые документы на имя Мухаммеда Али и рекомендация сокамерника в МГУ на философский факультет.

В те времена студенты уже шутили о политике и еще опасливо, но уже делились анекдотами. Шестидесятые годы. Вознесенский, Евтушенко, Ахмадуллина, Окуджава…

Но если кто-то по неосторожности шутил так при суданце, глаза Мухаммеда заплывали кровью, он сжимал свои крошечные кулаки и орал:

— Мой отец погиб, мои братья до сих пор в тюрьме, весь мир смотрит на вас, на СССР, как на единственную, но великую надежду, а вы смеете…

Уже через месяц Мухаммед Али за свои огромные политические заслуги был избран главой общеарабского землячества в Москве, и в нашей комнате едва ли не ежедневно стали собираться комитетчики. Конфиденциальность была полной, ну кто знает по-арабски? А выступал почти всегда Мухаммед. Вообще, из всего, что эти люди говорили за столом, более половины всегда говорил он.

Во время речи у него глаза наливались кровью, потому что он не негр, а араб.

Я попросился, чтобы меня перевели в другую комнату. Наши отношения с Мухаммедом замерли, мы отдалились, он специализировался на отделении научного коммунизма, враждебном логике да и находящемся в другом конце длиннейшего коридора.

Он был на втором курсе, когда мы случайно встретились в городе, и он, чуть-чуть секретничая, сказал:

— Когда мы сделаем революцию у нас в Судане, мы мавзолеев строить не будем.

Кррррамола! Я был поражен. И сказал ему:

— Ну, Мухаммедка, далеко ты ушел от тех настроений, с которыми приехал.

— Да, — серьезно согласился он, — далеко.

На четвертом курсе при такой же случайной встрече он рассказал мне, что в качестве темы курсовой работы выбрал «Философский анализ преимуществ мусульманства перед христианством».

Я обалдел. Ну революционер.

— И в чем же это преимущество?

— В единобожии. Христианство со своим триединством — это вариант язычества.

— А евреи?

Не буду рассказывать, как суданец пытался покончить жизнь самоубийством — влюбился и выпал или выпрыгнул из окна на пятом этаже общежития. Защемил нерв, месяца два хромал.

Последний раз мы встретились с Мухаммедом, когда были уже на пятом курсе, и было это рядом со станцией метро «Библиотека Ленина», домом Пашкова. Теперь это вход на станцию «Боровицкая». Он, дрожа от гордости, открыл специальную папку и показал мне официальную бумаг)'.

Пожалуй, что я никогда в жизни не видел столь пышной бумаги. Сама толстая, как бы плетеная, золотое тиснение, несколько роскошных, как бархатных, сургучовых печатей.

То есть вообще. Полный атас.

— Что это, Мухаммед? Где ты взял такую уникальную вещь?

— Валера! — пафосно начал араб. — Я тебя уважаю, я тебе скажу. Я полностью разочаровался в марксизме. И в ленинизме, и в коммунизме. В теории, в практике, в самой идее…

— Поздравляю, — просто сказал я и пожал его тонкую в кости арабскую руку.

— Я написал письмо главе нашего государства генералу Немейре. (Я уже слышал это имя от него же. Как имя злейшего, заклятого, ненавистного и непримиримого врага.) Я написал ему, что я, такой-то и такой, назвал свое настоящее имя, по наущению злейшего врага Судана, лидера ее коммунистов, прибыл сюда под чужим именем, чтобы выучиться на идейного врага своей Родины, стать борцом против справедливого режима.

Я попросил у генерала прощения за свою детскую глупость, попросил его вернуть мне мое имя и дать мне разрешение честным человеком, пламенным патриотом вернуться на Родину и всю жизнь работать на ее благо.

Это ответ генерала Немейре. Вот видишь, Валера, его личная подпись.

Он прощает меня и призывает вернуться на Родину, в Судан, и гарантирует мне место ассистента на философском факультете Хартумского университета.

Мы, наша группа, придумали кафедральный праздник — день логики, логишник, и отмечали его в последнюю неделю апреля. Не стану рассказывать, как на самом первом логишнике кто напился, кто, такой уважаемый, лестницу на факультете через все ступени заблевал…

Празднование включало самодеятельность силами студентов, викторины, вино и закуски и центральный аттракцион — индивидуальный КВН[22].

Я принимал достаточно активное участие в подготовке первых праздников. Потом мое участие по понятным причинам уменьшилось, а когда я уехал в Томск, на работу, сами логишники заглохли. Я не говорю, что именно поэтому, но намекаю. Так вот, кажется, на втором праздновании мы решили изобразить логический рай (напомню, что такое название дал великий Гильберт канторовской теории множеств) и все шутки подвязать к нему.

Я, как всегда, написал несколько сценок сугубо логического содержания. Тексты не сохранились. Но в идее я простыми словами в диалоги переписал знаменитый логический парадокс «Вальтер Скотт». Как бы в логическом раю сидят и получают удовольствие король Генрих IV и Вальтер Скотт, и тут к ним подходит недавно умерший Бертран Рассел и на студенческом жаргоне излагает им этот самый парадокс про них самих, а они не сразу врубаются, переспрашивают, перевирают, усмешняют — короче, обычные приемы капустника.

Вальтером Скоттом согласился быть тот самый Дмитрий Иванович, я, конечно, взял себе роль Рассела, а роль Георга, короля Англии, досталась Е. К., и на его лысину водрузили бумажную корону, окрашенную желтой гуашью под цвет золота.

Ну и идет вокзал-базар, мы по очереди выкрикиваем дурацкие реплики, в зале поощрительный смех, и тут, совершенно вне роли, распалившийся Е. К. обращается ко мне — Бертрану Расселу и запальчиво не говорит, а орет:

— А не вы ли в другом своем дурацком парадоксе все интересовались, лыс я или не лыс (имеется в виду другой знаменитый логический парадокс «Лысый»)? Так вот, — тут Казимирыч лихим жестом срывает с себя корону, — убедитесь, я лыс, лыс! — и тычет в свою лысину пальцем.

Фуррррор! Меня самого чуть не вырвало от хохота.

На каком-то банкете, может быть и на логишнике, сосед Евгения Казимировича, поддевая на вилку очередной дефицит, сказал:

— А я стараюсь есть только то, что можно купить самому, без всякого блата, в простом магазине, желательно без очереди…

Не прекращая есть, Войшвилло повернулся к соседу:

— Вот так одним хлебом и питаетесь?

Нет! Е. К. и шутки понимал, и сам шутил, но, как бы теперь выразились, не был человеком тусовки и в сравнении с тусовочными людьми, конечно, выглядел как бы несколько нафталинным увальнем. Но если вам кажется, что это как-то снижает, то лично я, как хорошо знавший его, решительно и авторитетно заявляю:

— Нет, нисколько не снижает.

Две строчки о наших личных отношениях. Как-то привязалось к Казимировичу известное выражение: «Наше дело телячье». И он стал это выражение произносить раз, другой, третий, в частной беседе, на заседании кафедры, для первокурсников на лекции.

— Наше — говорит, — дело телячье.

И все. По десять раз на дню. Помните у Мандельштама: «Меня преследуют две-три случайных фразы, весь день твержу…»

Я ему и говорю:

— Евгений Казимирович, вы хоть знаете конец этой приговорки, что вам так полюбилась.

— Нет. Какой конец? Это и все.

— Нет, Евгений Казимирович. Незнание не избавляет от ответственности, а выражение это полностью в народе звучит так: «Наше дело телячье, обосрался и стой, жди, когда вытрут».

Он смутился.

Николай Иванович КОНДАКОВ, большой начальник в издательском деле, выпустил собственнолично «кирпич»: «Логический словарь-справочник» энциклопедических размеров. И денег, говорят, много наполучал. А там, в этой книжке, в предисловии строках в пятидесяти поблагодарил за помощь и консультации всех подряд: и главных, и второстепенных.

Надо написать рецензию, притом кисло-сладкую, а некому. Неудобно, неделикатно писать плохо тому, кого так вежливо отметили и поблагодарили. Ошибок, огрехов, просто ляпсусов много, но некому отмечать. Е. К. говорит:

— Пусть Родос пишет, у него хорошо получается.

За деньги — да сто пудов.

Отметил я, что сама идея сводного, обобщающего издания мне нравится, но к такого рода книгам-энциклопедиям могут быть применены три рода критериев: полноты, охвата логического материала: отсутствия ошибок; и общей ясности изложения для не слишком посвященных.

И по всем этим трем критериям накатал чертову тучу замечаний.

Одни статьи повторяются под разными названиями до восьми раз (!), другие темы не упомянуты. Некоторые фразы настолько туманны, что, даже зная, о чем речь, не легко расшифровать смысл, как у Гегеля, и ошибки, ошибки.

Между прочим, «Вопросы философии» приняли все без споров. Кроме вопроса о лицах, о персоналиях. Я там посмеялся, что у Кондакова есть какие-то цари, бояре, дьяки с датами рождения, но даже без строчки о том, что же они для логики сделали. Зато нет Гастева, Есенина-Вольпина. Мне без слов вернули на подпись с вычеркнутыми этими фамилиями. Я их опять вписал. Они от себя написали: особенно грубые ляпы среди персоналий и, уже не переспрашивая у меня разрешения, напечатали. 120 рублей.

Прошло пару лет. Кондаков опять свой словарь переиздает, теперь уже и на меня ссылки. Казимирыч ко мне подходит:

— Надо опять рецензию написать. Но нас сдерживает то, что вы, наш же человек, такую расхвалебную рецензию написали.

Тут я, фигурально говоря, взвился, взорвался:

— Вы, Евгений Казимирович, сами, своими глазами мою рецензию читали?

— Нет! Мне так сказали.

— И с каких это пор профессор Войшвилло всяких приспешников слушает? Я в такие игры не играю даже с вами. Вы сначала лично сами прочитайте и, если у вас будут какие-то критические замечания, я вас со всем моим уважением выслушаю, а так — не читаю, по принципу одна баба сказала, я с вашей стороны критики не принимаю.

В максимально сильной форме. Почти грубо.

Он прочитал. Извиниться в прямую не извинился, но сказал, и при народе:

— Валерий, я вашу рецензию прочитал. Хорошая рецензия. Мы положим ее в основу и будем свою писать по принципу: это исправлено, а вот это еще ухудшено.

И еще один личный эпизод. Относится ко времени поиска для меня места работы. Тут было несоответствие. Папа, моя судимость, национальность, беспартийность и, как выяснилось, более всего — отсутствие московской прописки (на все остальное как-то можно было еще закрыть глаза, а это, наоборот, нужно было предъявить) не давали возможности получить место, которое я заслуживал по всем остальным моим кондициям. Вот и отозвал меня Войшвилло в кабинет заведующего и, как обычно, несколько набычившись говорит:

— Я тут переговорил со всеми сотрудниками кафедры, все считают, что вы были бы отличным коллегой. У вас нет возможности получить хоть самую плохонькую московскую прописку?

Я расскажу еще два эпизода, каждый из которых представляет фигуру Е. К. вполне уникальной. Не только не знаю других, кто бы смог его в таких случаях заменить, но и не могу себе их представить.

Казимирыч, по случаю своей полной оторванности от реальной жизни, был членом партии. Но не как другие, а по уставу и программе, фанатично. Ничего похвального в этом нет. Лично-то я коммунистическую партию не люблю — вплоть до ненавижу, — начиная с самой человеконенавистнической теории, но на отдельных конкретных людей это не распространяется. Каждый человек свою собственную жизнь сам проживает и только за собственные дела перед Господом ответ будет держать.

У каждого свои резоны, и не мое дело судить.

Е. К. на моей памяти всегда был как минимум членом партбюро кафедры, но чаще членом парткома философского факультета или даже самого университета.

А это много! Москва как административная и партийная единица была важнее, нежели любая республика, кроме РСФСР. А специальной парторганизации РСФСР не было. То же самое, что сам СССР. Старший в семье.

А вот если сравнить Москву с ныне независимой Украиной, то Москва была куда выше. Лидеров Украины в Москву забирали на повышения. Первый секретарь Москвы по положению был членом Политбюро, в то время как первые секретари республик, не обязательно. Но если и они становились членами, то там, внутри этого членства, в очереди на верховную власть… Как ни велики и ни сильны Шелест или Щербицкий, а Гришин главней.

Москва делилась на районы, как республика — на области. И районы Москвы были поближе к Кремлю, чем республиканские области. А МГУ, тут ничего додумывать не надо, был официально по административному и партийному весу приравнен к московскому району. Секретари партии и комсомола МГУ выше стояли, чем секретари рядовых обкомов. Да и так было видно. Комсомольские и партийные вожаки МГУ, то один, то другой, уходили в верхи, становились вторыми-третьими секретарями Москвы. О-го-го!

Казимирович как раз перестал быть членом парткома МГУ, когда он совершил легендарный поступок. Может быть, молодым людям это будет нелегко понять-оценить, но зато, возможно, улучшится их общее понимание ситуации в стране того времени.

Короче, после того как Ю. А. Гастев подбил массу уважаемого народа подписать письмо в ЦК в защиту Александра Сергеевича Есенина-Вольпина, оттуда, из недоступного разуму высока, была спущена инструкция, что поскольку в основном подписанты — преподаватели МГУ, то парторганизация МГУ в лице своей партконференции должна разобрать поступок своих коллег и максимально строго их не только осудить, но прямо наказать. Вплоть до увольнения с «волчьим билетом». Многие, в том числе абсолютно беспартийные, хотели бы на это сборище прийти, послушать, ума и идейной бдительности набраться. Хренушки, контроль был строгий. Я, конечно, не присутствовал. Но много раз слышал о том, что произошло, и от тех, кто там был, и от тех, кому кто-то другой рассказал.

Как-то меня остановил перед входом в здание гуманитарных факультетов незнакомый парень, по виду студент.

— Ты же, — говорит, — с философского факультета?

Ну что же, я человек широко известный, не стал допытываться, откуда он прознал.

— Ну, — говорю.

— Ты такого у вас профессора знаешь, я точно фамилию-то не усек, не запомнил, но странная, что-то вроде Воншило или Вонзилло, что ли, польская фамилия на слух, ты такого знаешь?

— Мой научный руководитель, а что?

И с удовольствием, можно сказать, с гордостью в третий или четвертый раз всю эту историю в версии испорченного телефона услышал.

Излагаю суммарное повествование.

Огромный конференц-зал университета, мрамор, хрусталь и позолота, тяжелый бархат кумачового цвета — торжество советской помпезности. На сцене длиннючий стол с президиумом, человек на сто. В самом центре, главней всех, член ЦК, которому поручено это мероприятие вести, курировать и инспектировать.

Выступают по заранее приготовленному списку. Клеймят, стыдят, пригвождают, позорят, требуют максимально сурового наказания подписантам.

С раной метлой по голой жопе[23].

И вот, каким-то семнадцатым или двадцать шестым в утвержденном списке выходит наш Евгений Казимирович. Его объявляют как всех: доктор философских наук, профессор… Он стоит, ниже среднего роста, голова в плечах, ручки короткие в боксерской стойке. И говорит:

— Вот я вынес с собой Устав (потрясает книжкой в левой руке) и программу КПСС (вздымает другую) и специально пересмотрел их, как и всегда поступаю перед принятием важных решений[24]. Как профессиональный логик, могу сознаться, что не ясно понял происходящую ситуацию. Нас созвали, чтобы мы проанализировали антипартийное письмо, подписанное нашими же товарищами, и по всей строгости партийной совести осудили их. Так?

Уже много было произнесено бранных и обличительных слов в сторону не проявивших бдительность подписантов… Но кто из выступавших до меня хотя бы видел его, это письмо? Кто читал?

Как это так, мы, ученые люди, судим то, чего не знаем?

Я искренне думаю, что там содержится некая противная любому советскому человеку гадость, но какая?

Если бы в этом письме было нечто прямо антисоветское, контрреволюционное, то на это есть передовой отряд партии — КГБ, статьи Уголовного кодекса. Видимо, нет. Поручено разобраться нам. Значит, нарушены некие этические нормы, нанесен ущерб морали строителей коммунизма. Что именно проморгали наши товарищи? Какую заповедь нарушили?

Я полагаю, не можем мы — столь уважаемое и серьезное собрание — осуждать людей, наших недавних друзей, за то, сами не знаем за что. В этих условиях мы не имеем права принимать какое бы то ни было решение. Дайте нам документы, мы их тщательно изучим, классифицируем, выявим ошибки, определим степень преступности и тогда, с полным знанием дела, вынесем справедливый приговор.

Какая-то третья, пятая часть участников были студентами. А социально студенты всегда готовы протестовать. Возраст такой. Иногда очень даже глупо. В любом случае по залу после таких слов Казимировича прошел и стал нарастать шум.

И по звуку — одобрительный.

И тогда прямо из центра президиума встал, воздвигся приглашенный инспектор из ЦК. Не старый еще человек. Встал он как бы несколько вальяжно и держался как бы дружественно-снисходительно.

— Я не должен был и не собирался выступать, только так присутствовать… Но уж раз дело так поворачивается… Вы же, — обратился член к Войшвилло, — профессор логики… — он наклонился к сидящему рядом, тот подсказал фамилию, — профессор логики Вайшилов? Профессор логики, а не понимаете, как вы сами в начале речи сказали. Ничего, я объясню, я именно для этого здесь. Так вот, я скажу, профессор, у вас не все в порядке именно с логикой. Удивляюсь, чему вы студентов учите…

Этим делом занималось непосредственно ЦК нашей партии (голос его взвился). Вы вот размахиваете тут Уставом и Программой, а, видимо, сами плохо их изучали. ЦК КПСС — высший орган партии, вы что??? нашему ленинскому ЦК не доверяете???

И чуть в дудку не свистеть, милиционера звать.

А Казимирович еще со сцены не ушел. Это раз. И не испугался. Боксерским наскоком снова подошел к трибуне, хвать микрофон.

— Не беспокойтесь, — говорит, — товарищ член из ЦК, — тоже с некоторой издевкой в голосе, — если с логикой у кого-то проблемы, то лично у меня тут все в порядке. И, конечно, я знаю, что ЦК — высший орган партии. Но вот в чем загвоздка: если этим документом, как вы сказали, занималось непосредственно ЦК, то зачем нас собрали? Приказ командира — закон для подчиненных! Если высшее решение уже вынесено, то нам только преданно исполнять.

Однако нас собрали и потребовали, чтобы не они, не ЦК, а мы здесь вынесли правильное решение. Видимо, нашли нас достаточно зрелыми. Благодарю ЦК за такое доверие, считаю его правильным и обоснованным. Дайте нам письмо, подписанное нашими товарищами, мы его проанализируем и вынесем справедливое решение.

Ну тут поднялся такой шум, переходящий в рев, что ни о каком заказанном решении и речи быть не могло. Собрание моментально свернули.

Не, не, не!

Даже на секунду не подумайте, что справедливость восторжествовала. Не в той стране.

Через пару всего дней собрали срочный пленум парткома МГУ, всего человек пятьдесят хорошо дрессированных людей, ручных «чле-нышей», и они-то без лишних слов за пять минут все необходимое приняли. Опять обращаю внимание, что все эти пятьдесят — краса и гордость МГУ, профессора, доценты, аспиранты, студенты. Правда, с маленьким уточнением: у всех у них в мозгах уже завелся червь надежды осуществить высшую мечту советского человека — прорваться к главной кормушке страны, стать винтиком всесильной и бессмертной номенклатуры.

Другой подвиг Евгения Казимирыча относится лично ко мне.

Кафедра рекомендовала меня в аспирантуру.

Нас всего было семеро специализирующихся, и я хотя и был лентяем и всяко, но в авторитете. Сдали аспирантские вступительные. Мне показалось, что для нас, местных, они были облегченно-формальны, принимающие экзамены профессора нас хорошо знали. Другое дело — приезжие, не закончившие МГУ, им пришлось потуже. Например, на кафедре истории зарубежной философии приблудным принципиально больше троек не ставили. Однако вступительные экзамены — ерунда. Самое главное — комиссия парткома факультета.

Народу ужас как много. Аспирантов на нашем факультете было больше, чем студентов. Комиссия разбилась на две части, чтобы дело шло быстрее. Каждая часть принимала самостоятельное решение, которое потом только визировалось на совместном заседании.

Я не очень боялся. За мной была рекомендация кафедры — раз; у единственного выпускника, у меня уже была статья в «Вопросах философии», в единственном и потому исключительно престижном журнале, где далеко не все доктора могли напечататься, — два. К тому же на факультете меня почти все знали. Ну и еще я не то чтобы фаталист, но так много было во мне уже переломлено, что «ну нет, так нет», что я, заранее не знал, что не возьмут, что ли?

Не с моей беспартийностью, судимостью, национальностью, не с таким папочкой сюда лезть в калашные ряды советских-пресоветских философов.

Однако собеседование сразу, с первых слов, с самого тона приняло характер допроса. Меня очень неприязненно спрашивали о партийности. О ее отсутствии. Отвечал бойко, бестрепетно, но даже и вполовину не добирал своими ответами до пафоса их вопросов.

Через минут всего пять меня вышвырнули, прямо объявив, что не будут рекомендовать меня в аспирантуру совместной коллегии.

Я вышел в коридор, где еще было полно претендентов, в большинстве незнакомых. Как всегда во время провалов, арестов дул сквознячок в ущельях извилин моего мозга. Было уже часов восемь вечера, начинало темнеть, кафедра была закрыта, надо было что-то срочно придумывать[25].

Я позвонил Евгению Казимировичу.

Намечалось, что именно он будет моим руководителем в аспирантуре.

Он поднял трубку.

— Евгений Казимирович, здравствуйте! Звоню вам из коридора, кафедра уже закрыта, я сразу после парткомиссии, результат самый неутешительный — мне отказали.

Пауза.

— Кто отказал?

— Претендентов много, комиссия разделилась на две части, каждая принимает решение самостоятельно, а потом только утверждается на совместном подведении итогов. Мне отказала полуфинальная комиссия.

— Прямо так и сказали? Какая причина?

— Сказали прямо: не будут рекомендовать. Беспартийность.

— Подождите, Валерий, я сейчас приду, не волнуйтесь…

— Зачем, не ходите никуда, уже поздно, вопрос уже решен…

— Нет-нет, не уходите никуда, я сейчас приду.

Он жил в зоне «Л» — в профессорском корпусе — и пришел в здание гуманитарных факультетов минут через двадцать пять — тридцать, видимо, всю дорогу бежал. Плащ распахнут, галстук недозавязан, шляпа на кончике огромной головы.

— Где они?

— Евгений Казимирович, огромное вам спасибо, конечно, но зачем вы пришли? Комиссия уже завершила свою работу и собирает бумажки для окончательного заседания («Тут они, суки, тут они все! Мочи их, Казимирович, гаси их, дорогой, по полной. Я тебе пулеметную ленту буду держать»).

Так и не поправив галстук, Войшвилло не вошел, а ворвался в комнату заседания. Правду говорю.

Его не было минут десять.

О чем я в это время думал? Прислушивался к ветрам-ураганам в извилинах мозга, придерживал уши, чтобы не отскочили.

Дверь открылась, Войшвилло вышел, стал поправлять шляпу на голове, галстук на рубашке.

— Ну и что вы такую панику устроили, Валерий? Ничего страшного и не было.

— А?..

— Все в порядке. Вы рекомендованы в аспирантуру.

На следующий день малознакомый аспирант с научного коммунизма (жуткое сочетание слов), которого я не заметил в темноватом помещении, где заседала полукомиссия, сам нашел меня и рассказал, как было дело за закрытой для меня дверью.

Дело не во мне. Даже, в некотором смысле, не в Евгении Казимировиче, такие фишки грех забывать, их надо передавать из поколения в поколение:

— Вы не рекомендовали Валерия Родоса в аспирантуру! Почему?

— Он не член КПСС.

— Валерий Родос — настоящий, реальный молодой ученый. У него единственного уже опубликована статья в самом авторитетном философском органе страны, думаю, не у всех тут присутствующих там статья есть, подготовлено еще несколько статей. Родоса рекомендовала кафедра. На каком основании вы не рекомендовали его в аспирантуру?

— Он не член КПСС.

— Все сотрудники нашей кафедры хорошо, лично знают Валерия, он политически грамотен и выдержан, социально активен, прекрасный человек, замечательный молодой ученый, почему вы его не рекомендовали в аспирантуру?

— Он не член КПСС.

— Есть такой пункт в правилах приема в аспирантуру, запрещающий беспартийным поступать? Зачем тогда эта лживая процедура сдачи экзаменов? Даже само существование вашей комиссии? Покажите мне, где напечатано это правило, запрещающее беспартийным поступать в аспирантуру.

— Ну что вы, Евгений Казимирович, правила такого, конечно, нет…

— Тогда на каком основании вы не рекомендуете Родоса в аспирантуру?

— Но наш факультет философский, а философия партийна…

— Никаких сомнений! Однако из этого логически не следует, что каждый философ обязан быть членом партии.

— Но, Евгений Казимирович, как же вы не понимаете, что факультет партийный, а Родос при всех его замечательных преимуществах членом партии не является.

— Покажите мне правило, где прямо написано, что это запрещено. На философском ли факультете или любом другом, предъявите мне правило, запрещающее принимать в аспирантуру беспартийных.

И эти подлюки сдались. Отменили свое подлючее решение на глазах у профессора и рекомендовали меня в аспирантуру.

Но когда он вышел, они за его спиной изменили еще одно решение и теперь не рекомендовали в аспирантуру Мишу Ханина. А ведь онто вообще был круглый отличник, к тому же комсомолец.

Беспартийность ни при чем.

Можно было принять только одного еврея, и не нашлось другого Войшвиллы, кто бы за него заступился.

Может, у меня и в жизни не будет другой такой возможности, надо сказать здесь.

Куда позже, в Томске, когда у меня начали специализироваться трое математиков, в круг моих друзей постепенно вошел, втянулся их лучший друг Сережа Пейгин, давно-предавно уже доктор математических наук, видный ученый с хорошими результатами всемирного значения.

По жизни же он абсолютный экстраверт, неунывающий оптимист и затейник. Если у вас возникает образ на слова «капитан команды КВН», то вот там и он, Сережа. О нем самом много есть чего рассказать, и уж очевидно, что в главных своих чертах он не только не похож, но просто противоположен Евгению Казимировичу.

Кроме вот этого только пункта. Умения расстилать соломку, быть демагогом, не в плохом, а в замечательном смысле, не на словах только, но и в жизни.

Я работал еще в Томске, а он уже защитил свою первую диссертацию и стал каким-то небольшим начальником, ездил в командировки в Москву и, вернувшись, как водилось, заходил ко мне. Он рассказывал, как много дел он в командировке сделал, пробил, протолкнул, раздобыл, увязал. И на каком-то повороте разговора сказал:

— Вы знаете, Валерий Борисович, как много в Москве можно сделать, хотя все знают, что этого делать нельзя?

Как человек, влюбленный в парадоксы и много написавший о них (ну вы помните пушкинское: «и гений — парадокса друг». Это обо мне), я заинтересовался.

— Приходишь в кабинет к начальнику, предъявляешь заранее составленное заявление. Он смотрит, читает. Поднимает голову: «Нет, совершенно невозможно». — «Что невозможно?» — «То, что вы просите» (ну скажем, московскую прописку, для понятности примера). — «А почему? Почему невозможно?»

Я, — говорит мне Сережа, — конечно, знаю, что невозможно, мне все говорили, что, мол, даже не суйся. Но никто не знает почему…

«Почему невозможно?» — «Ну вы же знаете, что это невозможно…»

И смотрит на меня как на кореша-шутника и подмигивает даже.

Никаких корешей. Сохраняю полную серьезность. (Хватку! Как Казимирыч!)

«Нет, нет, это к делу не идет, как любил выражаться Достоевский Федор Михайлович, эти ваши слова, это ваше подмигивание. Вы мне объясните, почему нельзя, почему невозможно, а лучше всего покажите свод установлений, где об этом черным по белому, на русском языке сказано.» — «Вы что, серьезно?» — «Аааабсолютно».

Тут начальник сам становится серьезным вплоть до — «озверевшим».

«Ничего я вам показывать не собираюсь, кто это вы такой, чтобы я вам это показывал. Нет! Все. Разговор окончен. Это мое окончательное решение, покиньте кабинет, позовите следующего». — «Кабинет я не покину, — спокойно говорит Сережа, не вставая, конечно, с места. — Вот перед вами мое заявление, если вы мне отказываете, то не поленитесь, проставьте, пожалуйста, как полагается, на входящем документе свою визу, резолюцию, почему отказали, распишитесь, число поставьте». «А это вам зачем?» — «То, что я у вас прошу, не прихоть какая-то, не блажь, мне действительно нужно. А вы не только мне этого не даете, но отказываетесь даже указать причину. Я возьму этот ваш письменный отказ и пойду с ним к вашему высокому начальнику или в соответствующий партийный орган, которому вы подчинены, и задам им уже иной вопрос. На каком профессиональном уровне находится ваш ответ? Имеется ли соответствующая инструкция, позволяющая вам без объяснения отказывать мне».

— И дает! Подписывает! Смотрит на меня теперь уже как на врага, может, он хотел это выгодно для себя продать, а пришлось отдать мне, бесплатно.

Демагогия — великая сила.

Но поскольку этот фрагмент о Евгении Казимировиче Войшвилло, то и надо вернуться к нему, чтобы сказать несколько заключительных слов.

Я ему, Евгению Казимировичу Войшвилло, обязан не только фактом поступления в аспирантуру, но еще многим. Он был моим учителем, а это не о каждом скажешь. Вообще хорошо, что есть человек, который может упереться. И я хоть и благодарил Казимировича множество раз, но даже шоколадки ему не подарил и до сих пор чувствую к нему огромную, не остывающую человеческую благодарность.

Нам всем, первокурсникам, общий курс логики читал Войшвилло. И сразу после этого я пошел специализироваться на логику. К этому времени я еще не свободно понимал, каков предмет этой науки, не знал, не слышал о девяти десятых ее проблем, теорий и результатов. Знал несколько слов, понятий, терминов, умел решать элементарные задачки.

Валера Локтионов, пятикурсник-выпускник, друг моей сестры Светланы, пригласил меня ходить с ним на курс, который впервые читал выпускник ММФ (механико-математического факультета МГУ. Нет, сперва философского, а потом уже для завершения образования и ММФ), математик Виктор Константинович Финн. Ныне: доктор, причем не этих прохиндейских, а настоящих технических наук, профессор кафедры логико-математических основ гуманитарного знания, завотделением интеллектуальных систем Института лингвистики РГГУ, действительный член Российской академии естественных наук, член ученого и диссертационного по защите докторских диссертаций советов ВИНИТИ, член редколлегии журнала «Научно-техническая информация», член Российской ассоциации искусственного интеллекта, Международной ассоциации оснований науки. Уф-ф!

Вообще-то, хочется еще многое написать о Викторе Константиновиче. Хотя бы о том, как он предложил мне свою (?) классификацию отечественных логиков. Как раз с Запада прорвались всякие классификации людей вообще, ученых, философов. Обычно состояли как бы из четырех ступеней. Первая, высшая: гении, корифеи, классики, но встречал я и — боги. Вторая: полубоги, полугении, таланты, большие таланты, всезнайки, профессионалы. Третья: мастера, умельцы, опять профессионалы, смышленые парни. И последняя, четвертая: исполнители, все остальные, коллеги.

У Финна в классификации были гении, большие таланты, профессионалы и все прочие — шелупонь. Более всего меня поразило, что самого Андрея Андреевича Маркова Финн в гении не произвел. А гениев В. К. назвал всего три: Александр Сергеевич Есенин-Вольпин[26] , А. В. Кузнецов[27] и Коля Непейвода (теперь уж Николай Николаевич. Мы не дружили, но знались).

Иные имена я остерегусь называть из соображений ранее упомянутой деликатности. Пускай со мной умрет, нет, не моя — Финнова, святая тайна, его, Виктора Константиновича, вересковый мед. С удовольствием сообщу, что хотя лично обо мне не говорилось, но, судя по куда более известным именам, — место мое — логическая шелупонь. Уррра!

Неумеренно и умело хвастливый Александр Жолковский в своих исключительно информативных, талантливых и ехидных «Виньетках» упоминает несколько наших общих знакомых (деталь: и он, и В. К., и Смирновы старше меня на семь — десять лет, на одно всего лишь поколение. Однако из-за того, что я сидел и в отличие от них попал в МГУ на семь лет позже, между нами как бы два научных поколения и они знались и были дружны с моими научными дедушками). Обычно он глубоко и с вывертом вставляет этим моим не слишком близким знакомым в болезненные места свои шпильки. Дважды он упоминает и В. К. Финна, к изумлению моему, не только без ерничества, но даже с заметным пиететом.

Впрочем, тогда В. К. не был еще и кандидатом.

Я как-то спросил о нем у Гастева. Тот, как ему и пристало, отшутился.

— Знаете, Валерий, анекдот о том, почему перестала существовать Карело-Финская ССР (была такая 16-я. И союзных республик было 16, урезалось до 15). Провели ревизию. Карелы есть, а финнов только два. Решили уточнить, кто эти двое, вышло, фининспектор и Финкельштейн. При повторной ревизии оказалось, что это один и тот же человек. (Тут Гастев наклонялся к моему уху и секретным голосом завершал:

— Подозреваю, что и есть наш Виктор Константинович Финн.)

Многозначная логика. Курс был, видимо, облегчен, адаптирован под возможности гуманитариев. Матричные построения, валентности, сложные валентности. Я почти все, но далеко не все понимал, а задачки насобачился решать лучше всех.

У нас это было не принято, но Финн устроил мне форменную сдачу курсовой. Таблички и формулы я срисовал правильно, но, когда отвечал устно, сказал несколько ужасных несообразностей, малограмотностей и просто глупостей. В. К. меланхолично покачивался на стуле и иногда приправлял мой ответ своим комментарием:

— С точностью до наоборот.

Не слишком мне приятно это вспоминать. Поставил «хор».

Иногда после его лекций мы выходили вместе, и он влек меня пешком с Моховой к кафе «Прага», где норовил угостить шпикачками или еще чем-нибудь, я был тогда еще заметно худ, почти как он сам. Я отказывался. Отказаться от еды, которой угощают или которую нужно самому купить, будучи всегда голодным, было если и нелегко, то привычно.

И вот как-то после лекции, уже не первой, а второй или, скажем, третьей, я подошел к нему и спросил:

— А что это за парень сидел и записывал сегодня впервые за первым столом?

Парень выглядел чуть постарше нас. Не как студент, а, скажем, как аспирант.

— Парень? — переспросил Финн особым игривым тоном и, картинно изобразил (он имел такую привычку) изумление, высоко подняв брови на узком лице. — Это ваш заведующий кафедрой, доктор философских наук, профессор Александр Александрович Зиновьев.

В словах его, произносивших длинный титул, не слышалось особой теплоты. Так я впервые увидел Зиновьева.

У меня есть две, или в некотором смысле, одна личная фотография, где мы вместе с Зиновьевым. Пять человек не в прямом ракурсе. Слева направо: Слава Бочаров, я, Ася Федина, Петр Васильевич Тава-нец и Александр Александрович Зиновьев.

Фотографирует Женя Сидоренко. И аппарат его. На второй фотке на моем месте Женя, а фотографирую я.

Заметно, что все сидят в профиль. Слава почти спиной к фотографу, и только Зиновьев фотографируется, повернулся к аппарату фронтом.

В Томске я показывал студентам эти фотки, Зиновьев уже стал всемирно известен и предлагал для начала угадать, кто из сидящих на скамейке крайними (Бочаров и А. А.) старше? Народ затруднялся. Тогда я усугублял задачу: один из крайних более чем на двадцать лет старше другого. Тут уж все прекращали сомневаться и тыкали в Славу, которому тогда не было или только что исполнилось тридцать. Он, уже чуть оплывший, выглядел никак не моложе пятидесятилетнего Зиновьева.

На банкете после защиты кандидатской диссертации Сашей Н. было заказано два столика: для молодых — друзей диссертанта и для корифеев. Среди молодых я был за главного тамаду и главного тостующего. Там было много смешного, и я это помню, но не в тему. Главным же я был до тех пор, пока с опозданием не пришел Зиновьев. Несмотря на зазывные крики со столика стариков он прямым ходом, не запнувшись, подошел к нашему столу и сел среди молодых.

В этот вечер, раньше, чем чета Таванцов вернулась домой, из их окна на шестом или седьмом — последнем этаже дома для академиков выпрыгнул и разбился насмерть их единственный сын.

Зиновьев не только выглядел молодо, он хотел выглядеть молодо, быть молодым.

Кажется, именно у него я впервые увидел костюм не с закругленными, как у всех и всегда, а под прямым углом скроенными полами пиджака. Это его молодило. Потом Люся мне сказала, что такой крой и называется молодежным, или спортивным.

Он и лекции свои читал не сидя и не стоя, даже не прохаживаясь, а непрерывно подпрыгивая. Фу, черт, слово какое подленькое получилось, воробьиное. Нет, он подпрыгивал не как воробышек, а пружинно, молодо, спортивно, как бы заодно чуть-чуть разминался.

Лекции он читал плохо. В моей жизни было так много самых разнообразных нехороших и откровенно плохих лекторов, что можно было этого и не упоминать. Но у Зиновьева была особенность. Запоминающаяся.

Даже две особенности.

Во-первых, он не договаривал до точки практически ни одной начатой фразы. Его мысль неслась с такой скоростью, что слова не поспевали. Шучу. Или не шучу, но для лектора это недопустимо.

Несколько страниц назад я уже писал о таком приеме у студента Андрея. Но то хитрый прием сдачи сложного экзамена в уверенности, что преподаватель сам доскажет. А тут лекция для студентов, которые заведомо, по определению, знают меньше. Как говорят в рекламе: почувствуйте разницу.

Это откровенно, непростительно плохо. Слово в слово записал лекцию, домой пришел — никогда сам не разберешься. Предикатов нет. Того, что говорится, что об этом сказывается. А если смог сам разобраться, зачем ты на эту лекцию ходил?

Но вот тут надо про вторую особенность, они вместе, как левая и правая рука.

Речи Зиновьева, его обращения к студентам были совсем не похожи на то, что говорили другие преподаватели.

— Вы, конечно, уже разобрались в том, что все эти так называемые классики не только ничего не понимают в логике, но своими дурацкими рассуждениями только мешают мыслить.

Оказалось, мне нелегко это воспроизвести. Вроде, помню, а написать рука не решается.

— Каждый из вас уже давно прочитал (он называл несколько книг, названий которых, да и авторов, мы никогда не слышали). Поразительная глупость. Авторы — тупицы, ну вы-то уже разобрались.

Вот это несколько неожиданное и ничем не оправданное зачисление нас скопом в сонм мировых гениев как-то завораживало, привлекало. И, возвращаясь к первой отрицательной особенности его лекций, скажу, все это было бы, может, и хорошо как выступление в клубе интеллектуалов. Закрутить какую-то остроумную крутизну и прерваться в апофеозе, пусть присутствующие под общий хохот завершают хором же. Может быть, это было бы и хорошо, но сдается мне — и там было бы плохо.

Курс, который он вел у нас, назывался «Логические методы». По существу же это было, страница за страницей, последовательное, с решением всех задач чтение книги А. Черча «Введение в математическую логику». Задачи были сложноватые, и, так как курс был необязательный, некоторые из моих товарищей его пропустили.

Это ничего, я, в свою очередь, пропустил то, на что ходили они.

Сам А. А. через занятие нам напоминал, что когда-то он все задачки без пропуска перерешал и записал в одну общую тетрадь, которую потерял.

Воспитанный газетой «Правда», я ему не поверил.

Зиновьев вел занятия сидя. Говорили, у доски задачки решали в основном мы. Иногда он менял ход, течение занятия, вставал и проговаривал нам куски своих собственных размышлений. Мне кажется, что эти лекции были импровизациями, он, видимо, и раньше это или подобное кому-то рассказывал, но специально не готовился и говорил не в определенном порядке, а как вспомнилось. В основном это была уничижительная критика всех остальных логиков, да и философов на земле, включая очевидных гениев.

Вообще, для него, кажется, не было никаких и ни в чем авторитетов, кроме него самого, нескольких его ближайших друзей и нас, которых он никогда не забывал упомянуть в числе своих гениальных сподвижников…

Он не стеснялся не в глаза, но за спиной называть медицинскими идиотами самых известных у нас философов, его же коллег, некоторые из которых упомянуты и в моей книге. После того как в одной из книг А. А. в издевательской форме пошутил над одним из самых известных философов страны, сделавших много хорошего и полезного ему самому, кое-кто из старых друзей перестал с ним здороваться.

Так же оскорбительно, уничижительно он отзывался о целых направлениях философии, о кафедрах. Именно он обратил мое внимание, что во время семинаров и конференций, которые устраивают эстетики, им по блату привозят показать мировые кинолакомства. Едва ли не запрещенные. Посмотреть их, прорваться и посмотреть, собираются люди со всей Москвы. Откуда только они узнают об этом показе? Кого это не интересует? Да самих эстетиков, для которых все это и устраивают. Отговорив свои скучности и прослушав тоскливые выступления других докладчиков, они с чувством выполненного долга разъезжаются по домам. С трудом прорываясь сквозь толпу рвущихся внутрь.

— Так кто больше любит искусство? — издевательски спрашивал Зиновьев. — Сухари-логики или спецы по искусству — эстетики? Наши все здесь. Где те, кто изучает прекрасное?

Некоторые высказанные им положения я просто-таки полюбил. Они разительно отличались мерой таланта, независимостью суждений от всего того, что нам вдалбливали. Чуть-чуть опасаясь, что найдутся люди, кому это не понравится, расскажу одну из его философских идей.

Наехал А. А. как-то на категорию «время».

Сам я по этой категории присоединяюсь к тому древнему мудрецу, который на вопрос:

— Что есть время?

Ответил:

— Знал! Пока ты не спросил.

Зиновьев же с присущей ему едкостью и бескомпромиссностью, непрерывно обзывая своих идейных противников безмозглыми тупицами, медицинскими идиотами, бетонноголовыми, нападал на саму идею передвижения по временноой координате, идею возвращения в прошлое.

— Физики ввели символ t и назвали его временем. Совершенно справедливо. Помогает создавать и получать замечательные результаты. Однако эта буква попала в формулы, тоже полезные и к которым самим по себе, вне философии нет возражений.

Появилось такое выражение в формулах — t-квадрат. Отлично!

Не следует только забывать, что буква, которую мы назвали «время» вовсе не обязательно и везде совпадает с тем, что мы действительно подразумеваем под временем. Время в нашем человеческом понимании возвести в любую степень, в том числе и в квадрат, — нонсенс, невозможно.

Другое дело буква в формуле. Раз есть выражение в степени, то математически мы можем извлечь из него корень. И, о ужас! — у нас получается плюс-минус t. Ну и черт бы с ним. Но мы ведь думаем, что t — это время. Получается отрицательное время! Прошлое. Сесть в машину времени, извлечь корень квадратный и оказаться в прошлом. Чушь. Глупость.

Идиотизм!

Из буквы t — можно извлечь корень, но ни в коем случае не из времени. Время однонаправленно, мы можем держать в памяти кадры ушедшего, но попасть туда невозможно. Иногда физический параметр, означенный буквой t, ведет себя как время, как наше реальное время. Спасибо ему за это. Но тот, кто думает, что эта связь сущностная и что t — это и есть время, тот не то чтобы не понимает, что такое время, он вообще ничего не понимает, полный идиот в клиническом смысле.

И мне это рассуждение Зиновьева очень нравится. Я бы назвал его, не опасаясь исторического дубля, — философским реализмом…

Любая научная формализация хороша и полезна. Ровно до тех пор, пока она не обретает самостоятельность и не начинает калечить вложенные в нее наши изначальные представления о том, что было формализовано. Так, параметр v очень хорошо и удобно называть и считать скоростью, пока в физических теориях этот параметр ведет себя как скорость в нашем человеческом понимании. Им и дальше можно пользоваться, когда найдено расхождение, и это может оказаться исключительно полезно. Только не надо это расхождение навязывать нам, людям, как правду о скорости в последней инстанции. То же самое о S — как о пути, пространстве, от — как о массе.

Формализация хороша, очень хороша тогда, но только тогда, когда правильно, в соответствии с жизненным опытом и нашей интуицией, формализует знакомое нам понятие. Но как только она начинает вести себя самостоятельно, в нарушение исходной интуиции, с нее в этих местах и проявлениях эта функция снимается. Это не наносит ей урона как физическому, химическому, научному параметру.

Суха теория, мой друг, а древо жизни бурно зеленеет.

Но никогда не наоборот.

После каждого занятия, мы учились еще тогда на Моховой, Зиновьев водил нас на угол Горького (Тверской) и Манежной площади, в кафе гостиницы «Националь».

Там, почти без никакой очереди, А. А. угощал нас кофе с пирожными. Всех, кто остался. Я кофе пил, 4 копейки, в конце концов, можно было и наскрести, а вот зато пирожное, свеженький эклер или бисквит, это барская недопустимая роскошь.

Но сами эти походы в кафе профессора со студентами запомнились на всю жизнь. Доценты и профессора!

Что — «Националь» снесли? Не знаю уж, что и посоветовать.

Именно Зиновьев в моем замысле должен был возглавлять список известных мне лично гениев. Гениев в моем личном смысле. Пока он назван вторым после Димы Диджиокаса. Или даже третьим, поскольку не ясно, в шутку ли я упомянул самого себя (мне ясно). Но в коротком, но полном списке он должен стоять первым.

И не надо со мной спорить, таково мое убеждение.

Зиновьев был многосторонне талантливым человеком.

У Козьмы Пруткова сказано что-то вроде: «Специалист подобен флюсу». Мои студенты с разных факультетов и в разные времена раза три с затаенной обидой на судьбу спрашивали меня, несколько переиначивая афоризм:

— Так ли уж хорошо быть талантливым? (Между прочим, с открытым бахвальством скажу, что в этом вопросе явно подразумевалось, что лично я-то — талантливый, и поэтому именно ко мне и обращаются, уж я-то знаю ответ.) Вот Прутков говорит, что талант подобен флюсу.

Мне ни разу не удавалось ответить этим обиженным убедительно.

Я не мог (потому что это неделикатно), стеснялся им сказать, но мне-то самому кажется, что талантливые, подлинно талантливые люди, как раз наоборот — разносторонни в большинстве своем. Кому Бог дает, Он дает не скупясь (а что? Получилось не хуже, чем у самого Пруткова). Математики пишут гениальные стихи, Эйнштейн играл на скрипке, Смыслов — пел, Тайманов играл на фортепьяно, концерты давал, Капабланка был дипломатом, да вот, смотрите, и Каспаров — политик, друг самого Лимонова.

Зиновьев слыл не только логиком, но был и социологом, и вот писателем. Во всяком случае, когда я читал один из его первых романов, мне домой всего на пару дней по доверительному блату принесли книгу дочери Сталина, Светланы. Не хочу ничего плохого сказать о ней, даже более: хотел бы сказать что-нибудь хорошее, ласковое о ней, не знаю что. Прервавшись на сто двадцать пятой странице книги Зиновьева, я попробовал переключиться на книгу Светланы Иосифовны и не смог. После мощной в жгут скрученной энергии, разляпистый, многословный рассказ. Вместо страшной силы и неправдоподобной степени обобщений — разговоры на уровне бабок у подъезда, только фамилии покруче, из самых главных, и лично для меня было как-то не убедительно. Не то чтобы я ей не поверил, полностью верю, доверяю, но не убедительно.

Почувствуйте разницу.

К тому же Александр Александрович рисовал.

Очень и искренне люблю Пушкина, но не люблю его рисунков. Мне кажется, что я рисую получше. Сильнее так: убежден, что ни один из настощих профессионалов, специалистов не назовет эти рисунки талантливыми, если он не знает, что их рисовал Пушкин, или не знает самого Пушкина. Его рисунки становятся ценностью только вместе, в сопровождении его подписи. (Впрочем, судя по воспоминаниям очевидцев, точно так же, как и тысячи рисунков Пикассо.)

А живопись Зиновьева — живопись. Не всем понравится, так и Матисс нравится отнюдь не всем, даже и Рафаэль. В самой сильной форме это у меня прозвучит так: только эксперт, профессионал сумеет догадаться, что у Зиновьева нет образования живописца.

Когда мы стояли дружеским кружком, а это нередко случалось, Зиновьев говорил, что сочиняет анекдоты. Верю! Я сам в жизни сочинил штук двадцать и многие поместил на Anecdote.ru, правда не слишком хороших, гордиться нечем. Близко и хорошо знаю еще несколько человек, кто сочиняет анекдоты. Как эксперт заявляю: А. А. это вполне по плечу.

Конечно, я искал в книгах Александра Александровича себя самого. И мне кажется, нашел один раз. Я как раз тогда часто пользовался собственным придуманным выражением «Чека КПСС», оно у меня почти автоматически выскакивало. Сказал так при Зиновьеве, и он насторожился. Посмотрел на меня с интересом. А потом в его романах я обнаружил «ЦК МГБ», мой же прием, но перевернутый, не такой человек Зиновьев, чтобы у своего ученика придумки забирать. Хотя, мне кажется, один из романов — это развернутая и последовательно осуществленная идея одного из моих друзей.

Как-то защищал под руководством А. А. свою кандидатскую парень с обостренным чувством собственного достоинства. Оппоненты были не против присуждения степени, но у них были возражения, и много, и серьезные. Диссертант вылез к столу, чтобы от всего отбиться, лицо гневное, намерения агрессивные, и Зиновьев ему с места закричал:

— Да не спорь ты с ними. Благодари и кланяйся. Благодари и кланяйся!

Теперь эту фразу повторяют уже мои ученики.

— Каждый человек, кто закончил нормальную советскую среднюю школу (не школу для умственно заторможенных детей), в силах при желании защитить кандидатскую диссертацию по философии (удостоверяю!).

А Зиновьев добавлял:

— А при большом желании и докторскую.

В те времена это было спорно, но сейчас смотрю списки: А. А. как всегда прав.

Еще хочу два эпизода вполне положительных про Зиновьева рассказать.

На наши праздники, логишники, он, по-моему, не каждый раз приходил, но, когда приходил, никогда обедни не портил. Не пил, правда, ничего. Никогда.

Я как-то уже несколько во хмелю подкатился к нему и говорю:

— Александр Александрович, хоть так, а хоть на брудершафт, а давайте-ка накатим-ка по бокальчику шампанского. От одного-то, от бокальчика-то ничего-то с вами, с боевым офицером, не случится…

И тут он повернулся всем корпусом ко мне и ответил так ласково, как никогда ни раньше, ни потом со мной не говорил:

— На брудершафт… с тобой, Валера? Да с удовольствием! Только пить не буду. Я, видишь ли, Валера, прошел уже этот путь до конца.

На том же логишнике главными исполнителями, приносильщика-ми, официантами, относильщиками, по домам пьяных развозильщика-ми были ребята из группы, которую он как раз и курировал. Слабая была группа. Почти никого не помню. Но главной у них была забавная девушка Тоня Щ. Сильно закомплексованная, в окрасе циркового клоуна почти, она была в ярко-зеленой юбке из кожзаменителя и ярко-красных сапогах (или наоборот) и чего-то все время настойчиво добивалась. В том числе и от меня. Я был очень авторитетным, а она хотела быть рядом или даже на моем месте. Понятно, что наши отношения были несколько натянутыми.

Ребята придумали какие-то сценки, в которых пародировали одного за другим наших профессоров. И вот в одной из таких сценок эта самая Тоня изображает какого-то преподавателя, ходит пружинной походкой и плечами назад — раз-два. И опять. Я думал, что она кого-то из наших дам неумело пародирует, и тут Зиновьев первым на весь зал как заорет:

— Так это ж я!

Я прямо полюбил его в этот момент.

Люди же, вообще, не любят узнавать себя в пародиях и шаржах и чаще всего просто не узнают, вон об этом у Андронникова была пара великолепных устных новелл. А Зиновьев узнал. В зеленой юбке, в алых сапогах, в изображении разукрашенной помадой закомплексованной девушки — узнал себя!

Тут мне хочется снова потеоретизировать на тему о таланте.

Еще бы, больное место.

Начну опять с Александра Александровича.

Пишу о нем, настойчиво вспоминаю его, пытаюсь найти общее слово, наиболее верно его определяющее. В отличие от других, от его друзей. Он ведь далеко не всегда был приятен, лично меня достаточно часто раздражал, но, но… Что?

Он всегда был — живой!

Нет, какой-то идиотизм. Все живые, пока не помрут.

Хотя однажды я увлекся на собственном семинаре, что-то с жаром говорил, и вдруг одна из студенток (теперь-то я цинично думаю, что, может, это ее сосед ущипнул, и она, чтобы скрыть…) вскочила с места и, как бы привзвизгнув, сказала:

— Дивлюсь я на вас, Валерий Борисович, какой вы увлеченный. Как много вещей вас интересует, увлекает, радует. Это так странно. Это так редко. А вокруг меня какие-то полуживые люди. Молодые еще, не знают и сотой доли того, что вы знаете, но уже все им неинтересно, все скучно, привести их в восторг, да просто удивить их невозможно. Мне, Валерий Борисович, очень нравится, что вы такой живой.

Вот и Смирнова Елена Дмитриевна самый высокий комплимент мне тот же отпустила: живой.

И тут я вспомнил про одно уже довольно старое интервью с Виктором Корчным. Человек он крутой, жесткий на слова, но в этом интервью раза три о разных людях сказал: У N энергия большая.

NN — очень энергичный.

В ранней молодости NNN был чудовищно энергичен. Через стулья, что ли, скакали? Куда бы ни шли, всюду эспандеры растягивали?

И вдруг я понял: это он так про талант. То ли у него табу на это слово, то ли глухая инфляция, но придумал Виктор Львович вместо «талант» говорить слово «энергия». Синоним такой.

Тут никакого логического вывода не получается, не удается создать удобный в употреблении силлогизм. Тут просто определения. Связка определений.

Живой.

То же самое, что и талантливый.

То же самое, что энергичный.

Возьмем Зиновьева. Живой, энергичный, талантливый!

Очень жаль, что он умер.

Или, быть может, определяющее достоинство.

Пастернак писал о Маяковском, что более, чем гениальность, более, чем почти сверхчеловеческая мужская красота, поражала его в Маяковском внутренняя сила того, собранность. По мнению Пастернака, Маяковский был настолько внутренне собран, что он просто не мог себе позволить быть менее красивым и менее талантливым. Красивый образ. Даже, пожалуй, пышный.

Это не есть правда.

Потому что это никогда и ни у кого не может быть правдой. Невозможно силой воли выправить свой горб. Даже вот глазки. Невозможно силой воли заставить себя быть талантливым. Можно заставить себя писать по десять стихов в день, но услышать зов Бога — для этого силы воли недостаточно.

Конечно, не это Борис Леонидович имел в виду.

Он уел своего исторического конкурента больно и тонко.

Он сказал, что определяющее достоинство Маяковского или, иными словами, его главный недостаток был в его волевитости.

Лично я прямо не люблю людей, не единственная, но главная, определяющая черта которых — сила воли. Играя желваками, веселиться, весело веселиться; сжимая кулаки, любить, страстно и нежно, но и не разжимая кулаков. После многих и многих разговоров я выяснил, что, не задумываясь специально об этом, никто почти не любит тех, кто в первую голову волевит.

Вот это, по-моему, и имел в виду Пастернак в своем определении Маяковского.

У Зиновьева был иной главный недостаток.

Из литературы и анекдотов я знаю, что в сумасшедших домах держат людей, страдающих манией величия. Или наслаждающихся этой манией. Наполеон, например. В одной камере с Гитлером, Лениным, Сталиным и Мао Цзэдуном. А паханом у них Блюмкин.

В жизни я, слава Богу, таких не встречал.

Зато я довольно много в жизни встречал людей, которые в той или иной степени преувеличивают свои таланты, достижения и свою роль в жизни вообще.

Да вот хоть в зеркало посмотреть.

Боюсь, что психиатры осадят[28] меня, но думаю: буквально все люди, включая немногочисленных членов самого дикого на земле племени Тасадай Манубе, заражены хоть в микроскопической степени этой самой манией своего собственного величия. И даже в животном, извините меня за выражение, мире каждый старается попасть хоть на одну ступеньку их скотской социальной лестницы повыше.

Человек, вот этот самый — разум, душа, дух, — засаженный пожизненно, без права на амнистию в собственное тело, конечно, думает и обо всем остальном, что вовне, но более всего о себе же самом, о себе родненьком, о себе любимом. Тем самым выделяя себя из всего, отличая от всего и преувеличивая.

К черту объективность!

Александр Александрович Зиновьев, как и все другие, болел самим собой, он собой страдал, он собой наслаждался. Более всего он любил говорить о себе. Он мог в одном из своих произведений выставить себя самого сразу в пяти ролях, он мог мазохистски называть себя злопыхателем, клеветником, полудурком, лишь бы о себе, о себе, о себе. Это даже смешно или, наоборот, как-то неудобно, но он не менее трех раз начинал при мне один и тот же разговор. Вот главный вариант. Стоим мы у дверей в сектор логики ИФАНа. Он, Женя Сидоренко и я, гость (случались и другие составы). И А. А. начинал:

— Тебе, Женя, ну просто суждено быть генералом. (Сидоренко был ростом за метр девяносто, не худой, но и вовсе не толстый.) Посмотри, только представь, как бы тебе пошли генеральские погоны, лампасы… Ты, Валера, выйдешь в полковники. (А вот и не угадали, Александр Александрович. Это мой папа вышел в полковники, откуда его вывели прямо на расстрел. А сам я только до доцента дотянул, что-то вроде капитана)… А мне всю жизнь в лейтенантах.

Кокетничал.

И теперь я расскажу две истории, как мне кажется, очень даже в тему, но рисующие светлый образ в несколько сатирических тонах[29].

На четвертом курсе я взялся писать курсовую под его руководством. Какую-то нужно было построить формальную теорию о причинности, что ли. Не помню. Уже к концу я подходил и выскочил на вопрос, какой результат следует получить, чего добиваться.

К этому времени я уже знал, что главный недостаток Зиновьева (или определяющее его достоинство) таков, что ему просто необходимо с негодованием отвергнуть все, чтобы ему ни предложили. Это задача первая. Но не только отвергнуть чужое, но и водрузить свое! Сказать последнее слово! И он сам с помпой предлагает прямо противоположное.

Ну, черта у него такая. Не может он без этого.

Принес я ему кипу исписанных листов, листаю, вслух проговариваю, он не очень-то смотрит, слушает в пол-уха. Подходим к главному:

— И тут, в итоге я, Александр Александрович, планирую получить выражение А.

— Да ты что, Валера! Ты перетрудился или на солнышке перегрелся. Иди отдохни, потом, завтра снова подумай. Тут, конечно же, будет не-А. Как же ты, Валера, так профукал, не ожидал я от тебя.

А я затаил плохое.

Я ведь на это и шел, я как бы его и ловил.

Пишу все время, что мне это не свойственно, а по тексту, наверное, выходит, что я только такие ловушки и подстраивал. Да нет. За всю жизнь-то всего раз пять-шесть, ну пусть десять. Редко, не каждые десять лет я пускался на мистификации, потому они и запомнились. А я и записываю именно то, что запомнилось.

Короче, недели через две — я к нему снова. Зиновьев, конечно, такой мелочи, как курсовая одного из студентов, в голове не держит.

Он же не Елена Дмитриевна Смирнова.

Листаю свои записи, проговариваю:

— И тут, в итоге я, Александр Александрович, планирую получить выражение не-А.

— Да ты что, Валера! Я о тебе гораздо лучше думал. Ты пошел по пути безмозглых тупиц. Валер, Валер, ну я тебя умоляю (не надо меня умалять, во мне и так всего метр шестьдесят один), не городи, пожалуйста, чушь. Ты же не глупый парень, ты должен понять, что тут А, только А, именно и никак не не-А, как ты предлагаешь.

Тут Зиновьев, только Зиновьев! И никого другого на это место не подставишь.

Второй случай был еще гораздо смешнее. Как-то мне попалось интервью с моим любимым Фолкнером. Там его попросили назвать крупнейших современных ему писателей Америки, пять человек. Прошло тридцать пять лет, и ручаться за точный порядок я не возьмусь, но вот, как помнится, кого он назвал: Томас Вульф, Уильям Фолкнер, Джон Стейнбек, Дос Пассос, Хемингуэй.

Хемингуэй у нас в это время был бешено популярен, почти полностью вышел, меня воротило от его фотографий в свитере почти в каждом доме. А я никогда с детства романтиков особенно не любил. Фантаст-романтик Жюль Верн был скучен.

Возьмите теперь взрослыми «Дети капитана Гранта», например, там две трети текста, страниц чуть ли не полтысячи, нуднейшие рассказы Паганеля об этой самой широте. Путеводитель без ограничения на число слов.

Светлана, сестра моя, очень любила Джека Лондона и очень стремилась навязать эту любовь мне. Но мне все это чуждо. Поиски золота, предательство друзей, постоянная стужа, голод, собаки. Ничего из этого я не люблю.

Героических романтиков, вроде Байрона, я люблю больше. Майн Рида, Купера не могу и до середины осилить. Хемингуэй получше, посовременней. Но далеко не мой любимый писатель.

Джона Стейнбека я люблю куда больше, особенно и до сих пор его «Зиму тревоги нашей».

Как ни странно, и Дос Пассоса я тоже читал. Оказывается, перед войной выпустили несколько его книжек и можно было их заказать. Не в Ленинке, конечно. Правда, Дос Пассос мне не понравился, показался нудным, нравоучительным и многословным.

А вот о Томасе Вульфе я ничего не слышал.

Фолкнер единственного его назвал впереди себя.

Побежал я в библиотеку, сделал запрос — нет такого. Не родился еще. Я стал ждать. Потом мне это имя попалось в одном из рассказов Брэдбери. И вот, наконец, в каком-то номере «Иностранной литературы», эксперты без труда найдут его, впервые появилась вещь Вульфа (извините, запамятовал. Кажется, «Оглянись на дом свой, ангел»).

Это, как теперь грамотеи научились выражаться, была преамбула.

А вот и амбула.

Идем мы вдвоем с Александром Аксандровичем по его приглашению к нему домой, домашнего кофейка попробовать в его собственноручном исполнении. Быстро идем, я тогда еще легко мог за кем угодно поспевать. И частенько бежал впереди паровоза.

И тут у нас сам собой состоялся обалденно смешной разговор.

Постараюсь привести его как можно ближе к правде:

— Сан Саныч, вы уже «Иностранку» номер такой-то за этот год смотрели?

— Узнаю в тебе, Валера, нашего молодого русского интеллигента. Что бы в мире ни происходило, он смотрит, он зациклен только на «Иностранке». Конечно, смотрел. Да нет там ничего, пустой номер.

— О чем вы говорите, Сан Саныч? Ведь там же гвоздь! Такое не каждый год бывает. Роман американского писателя Томаса Вульфа…

— Вот, вот, Валера, именно об этом я и говорю: до чего мы докатились! Нам ничего не нужно, лишь бы американец. Ничего, что второстепенный, даже шестисортный, завалящий, со свалки подобран, лишь бы американец, и мы уже слюни пускаем…

— Александр Александрович! Да вы что такое говорите? Какая свалка? Какой шестистепенный, какой даже и второсортный, когда это Вульф, Томас Вульф, единственный, которого Фолкнер при опросе впереди себя поставил, на первое место, а вашего любимого Хемингуэя — аж на пятое. Тот самый Томас Вульф, о котором рассказ вашего любимого Рея Брэдбери: о величайшем из писателей на земле, при взгляде из будущего…

— Не, Валера, Валера! Не кипятись. Ты меня неверно понял. За кого ты вообще меня принимаешь? Я, конечно, хорошо знаю, что собой представляет великий американский писатель Томас Вульф. Ну да, классик, величина, какие могут быть сомнения. Но надоело. В зубах навязло. Надоело. Понимаешь. Какой журнал ни открой, да уже теперь чуть ли не в газетах, наугад открой, разверни — опять все тот же Томас Вульф. Сколько же можно?

— Александр Александрович! Я в изумлении. Где вы его видели, какие страницы наугад открывали? Подскажите. Дос Пассоса до войны издавали. Было, мало кто знает, всего несколько книжек, но было. Но Томас Вульф — в первый раз. Самое первое издание на русском языке.

— Ну, Валера! Я же имел в виду, что настоящие интеллигенты читают в подлиннике, на английском языке.

Тут для сравнения я приведу огромную цитату из «Села Степанчикова и его обитатели» Ф. М. Достоевского.

«Ну-с, сижу я в театре… с прежним товарищем, Корноуховым… То да се. А рядом с нами в ложе сидят три дамы; та, которая слева, рожа, каких свет не производил… Ну-с, вот, я, как дурак, и бряк Корноухову: „Скажи, брат, не знаешь ли, что это за чучело выехала?" — „Которая это?" — „Да эта". — „Да это моя двоюродная сестра". Тьфу, черт! Судите о моем положении! Я, чтоб поправиться: „Да нет, говорю, не эта. Эк у тебя глаза! Вот та, которая оттуда сидит: кто эта?" — „Это моя сестра". Тьфу ты пропасть! А сестра его, как нарочно, розанчик-розанчиком, премилушка…..Да нет! — кричу, а сам не знаю, куда провалиться, — не эта!" — „Вот в середине-то которая?" — „Да, в середине". — „Ну, брат, это жена моя" … Между нами: объедение, а не дамочка!

То есть так бы и проглотил ее всю от удовольствия…..Ну, говорю, видал ты когда-нибудь дурака? Так он перед тобой, и голова его тут же: руби не жалей!"»

Не правда ли, похоже? Однако Зиновьев никогда, ни при каких обстоятельствах не признал бы своей неправоты. Последнее слово должно было остаться за ним.

Домой к нему мы все же пришили и кофе пили.

Мне этот случай показался рекордным и удивительно характерным для Зиновьева. Я рассказал о нем Таванцу.

— Нет, Валерий, — как всегда с удивительным, мягким украинским акцентом ответил Петр Васильевич, — ваш случай это еще что. Вот послушайте, какой смешной случай у меня с Сашей вышел.

Стоим мы раз с Арсением Владимировичем[30] на площадке между третьим и четвертым этажом в ИФАНе, ну вы знаете, разговариваем о Ван Гоге.

Арльский период, отрезанное ухо, близкий конец, письма к брату Тео, А. В. их чуть ли не наизусть знает — Ван Гог его любимый художник, ну я тоже в этом не новичок, вы же, Валерий, знаете.

Тут Саша бежит. Как всегда, чуть не вприпрыжку. Остановился между нами, послушал наш разговор, покрутил головой то на меня, то на него и говорит:

— А чего это вы все о Ван Гоге, о Ван Гоге. Ван Гог — это бездарный ученик Гогена.

И побежал себе дальше, вселенную потрошить.

Вы знаете, Валерий, мы с Арсением Владимировичем еще с минуту другую друг на друга смотрим оба, рты от изумления закрыть не можем.

Он добился своего. Всемирно прославился, записал свое имя в книгу судеб, внес его в мировую историю. Искренне рад за него. Жалко только, что умер.

В последние годы я перестал следить и, соответственно, читать его книги. Он писал больше, чем я могу прочесть. Мне его литература несколько приелась. Показалось повторением, однообразным перепевом себя же самого и предсказуемым, что для Александра Александровича хуже всего.

Давно уже я понял, что Александр Александрович Зиновьев — мальчик наоборот. Взрослый, в меру гениальный и не в меру капризный мальчик наоборот. В глухую пору сталинизма он защитил обе диссертации, вполне марксистские, легальные, стал профессором, но в душе и для доверенных друзей был антисталинистом, позже антисоветчиком, остроумным и едким. Но, чтобы его, не дай Бог, не спутали со все возрастающим племенем диссидентов, отмежевался от них, придумав для себя титул «отщепенец». Это вроде как в блатных лагерях — кроме всем известных мастей: воров, сук, фраеров, мужиков — были еще такие, вроде один на льдине. Мол, даже близко не подходите, моя масть не размножается. Я — Хог-бен, и других таких нет.

Когда он эмигрировал…

Тут ведь действительно была такая проблема, и острая, хотя и частная. Уехали многие диссиденты и не нашли себя тугг за богатым бугром. В том смысле, что окончательно себя потеряли. Хоть вешайся. Иные и повесились. Там их хватали, допрашивали, пугали, судили, ссылали, помещали в сумасшедшие дома — была бурная, завидная жизнь, которой можно гордиться, был смысл жизни.

Попали сюда, и все кончилось.

Не с кем бороться, не стало советской власти.

Кто виноват? Что делать?

А у многих ни специальности, ни образования. Ничего другого, кроме как бороться против советской власти, они никогда в жизни не делали и не умеют. Потерянные люди.

Но ведь о Зиновьеве такого не скажешь. Он стал писать книги и много. Стал искать сферы применимости. Талантливый человек. Зная его, я стал догадываться, что в новой жизни, едва зайдя в нее, пусть и не глубоко, он — мальчик наоборот — снова станет бунтовать и протестовать. И он последовательно стал антикапиталистом, антизападником, антиимпериалистом.

В аду он станет бунтовать против адских порядков.

Но и в раю — против райских.

В этом новом повороте агрессии протеста он был просто вынужден снова стать лояльным ко всему советскому и, в конце концов, стать сталинистом. И он стал. Помню, как изумлялись, как шарахались, теряли дар речи аналитики. Они наловчились искать противоречия в социальной позиции Солженицына, но чтобы такие крутые на сто восемьдесят градусов повороты…

«А ведь неплохие были мозги», — сетовал один такой аналитик.

Не надо обижаться на Зиновьева. А обидеть себя он и сам не даст.

Ему не то чтобы все равно, с кем и под какими знаменами воевать, но главное — воевать. Где мой старый рыцарский меч?

Общество, социальное устройство… Чушь, чепуха. Все это пройдет, изменится и забудется. Для него главное победы, слава, чтобы о нем говорили. Хорошо ли, плохо ли, только чтобы не забывали.

Я прочитал отчеты о его выступлениях, заочно по бумажкам познакомился с ним как с молодым, новым социологом. Во-первых, я рад за него, я горд знакомством с ним. Но есть и во-вторых. Но для этого второго нужен разбег, опять преамбула.

В восьмидесятом приблизительно году предыдущего столетия и тысячелетия (пять лет туда или сюда теперь уже не имеют большого значения) пригласили меня в Омск, прочитать лекции в тамошнем университете.

Видимо, я не разочаровал тех, кто меня приглашал, и по окончании последней лекции и выдачи мне денег меня завели в какую-то лабораторию и устроили маленький такой, узенький банкетик. Русский сорокаградусный неизменный и незаменимый бальзам души — поллитровка водки, жалкая рыбная дрянь в томате, колбаска, сыр. Люди все околоматематического профиля и все выходцы из ТПИ или ТГУ, жаркие патриоты Томска.

Довольно быстро разговор зашел о Фоменко, математике Фоменко, о его революционных трудах. Фамилию эту и идеи я услышал тогда впервые. Был впечатлен. Ребята говорили о нем и его трудах с энтузиазмом и в заключение подарили мне пуд бумаг с картами и схемами исторических параллелей, обнаруженных Фоменко.

Дома я все это лист за листом просмотрел, еще более впечатлил-ся. Параллелизм по схемам имеет место. И удивительный. Очевидно (очам видно) и изумительно, но ведь я не историк. Что за имена? Сунулся в БСЭ, нет ответа. Нет большинства имен, не знаю, как проверить.

Потом, позже, то там то здесь я встречал критику. Мол, на такой-то схеме после А., который правил 15 лет, а потом был убит, на престол вступил его малолетний сын Б., который был тоже убит в семь своих мальчишеских лет. И на параллельной схеме нарисовано то же самое. Подлог! На самом деле А. действительно правил 15 лет, после чего был убит, но вот после него на престол вступил вовсе не его сын Б., а его брат В., который правил всего три года, а после него…

А убитый в семь лет действительно был, и даты правильные, только никакого отношения к трону он не имел, так, один племянник любовника королевы.

На лицо ловкое мошенничество.

Но схем-то ведь сотни. А разоблачений два. Три. У одного автора я прочитал, что неверна или сомнительна каждая схема Фоменко. Но таким утверждениям я по привычке не верю. Это, как люди часто говорят:

— У меня еще много подобных примеров.

Что скорее всего значит, что есть еще один, но сомнительный. А если человек говорит:

— Примеры можно приводить до бесконечности…

Значит, у него их три.

Мог бы привести, почему не привел? Один из критиков кандидат исторических наук Д. М. Володихин из МГУ пишет: «С 1993 г. приобрели широкую известность сочинения А. Т. Фоменко и Г. В. Носовского, посвященные глобальной корректировке хронологии исторического процесса». В 93 году я уже четыре года как уехал из страны. А узнал про идеи Фоменко за пять — семь лет до того. Я помню, как Фоменко вызывал историков на открытый диспут. Никакого ответа. Вообще-то я ждал опровергающего ответа только от астрономов. Пока не уехал, не дождался.

Мне недавно подсказали несколько работ. Посмотрел на даты: 1996, 1997, 1998 годы. С опозданием в десять лет.

Лично-то я, как не историк, полагаю, что отождествление Чингисхана с Юрием Долгоруким — наглая ложь, Батыя с Ярославом Мудрым, Иисуса Навина с Цезарем — полый обман. Шарлатанство. Мошенничество.

Но историки долго молчали. Не могли они своими бумажными аргументами воевать против астрономических выкладок наглого Фоменко. Образование не позволяло.

Фоменко сотоварищи выпускали книгу за книгой, а историки, как кролик удава, будто не замечали. Уже и на Западе стали появляться фоменковцы, призывающие к тотальному пересмотру хронологии всей человеческой истории.

Выступил публично очень известный отечественный историк и культуролог, нас с ним когда-то за ручки представляли друг другу. Он сказал:

— Чего это вы, математики, в наш исторический садик ходите. Мы же в ваш математический садик не ходим. Вот представьте, мы к вам придем и скажем вам: а дважды два вовсе не четыре, а пять.

Я на всякий случай полез в «Яндекс», прочитал пару его заметок, и мое уважение к нему упало ниже нуля. Ничего не понимает.

Ну собери пятьдесят или сто академиков-историков, нарисуйте транспаранты и маршируйте к зданию института Стеклова.

2x2 = 5

Да вас первый же кандидат наук, аспирант, практикант остановит.

— Вы знаете, что такое число? Как вы его понимаете, определяете? Как вы понимаете операцию умножения? Вот я могу в разных вариантах, не задумываясь, привести как минимум пять доказательств, что дважды два именно четыре. Не все вы поймете. Сделаем так:

Возьмите квадратик, расчертите два на два, как крохотная шахматная доска, и посчитайте на пальцах сколько клеточек получилось.

А хотите в аксиоматической системе?

Есть ли у вас доказательство той глупости, что вы на руках принесли?

В этом же и дело. Я думаю, я даже уверен, что все позитивные утверждения школы Фоменко — бред. Блеф! Шарлатанство. Научное мошенничество. Это мое личное мнение. Но вот что мне нравится. Фоменко — умный, талантливый человек: нашел не просто уязвимое место, он открыл отсутствие методологического фундамента у огромной науки — истории.

Колосс оказался на глиняных ногах. Почти вовсе без ног.

Историки, ну пусть не все историки, не археологи, но подавляющее большинство, включая докторов и академиков, умеют работать только на бумажном уровне.

На основании пяти прочитанных книг пишу свою собственную.

Из одной книги в другую кочуют, перекочевывают имена, даты, события. Историки не приучены отвечать за свои слова.

Так было написано.

Они не умеют определять дату давнего события.

Так было написано.

Они не приучены отождествлять единое, если даже об этом сказано разными и враждебными людьми на разных языках. Они не умеют различать схожее, но нетождественное. Историки любят сознаваться, что у их науки, единственной из наук, нет законов. Потому, может быть, и нет их, что у истории не то чтобы слаба методологическая база, иногда кажется, что ее просто нет. И это широкое поле, раздолье для авантюриста от науки, исключительно талантливого человека — академика от математики Фоменко.

Теперь амбула.

Вот уж не хочу сравнивать меру таланта у знакомого мне Зиновьева и уважаемого мной, но незнакомого, к сожалению, Фоменко. Я утверждаю гораздо меньшее, в том смысле, что гораздо более значительное.

Зиновьев в социологии — то же самое, что Фоменко в истории.

Два слона в двух соседних посудных лавках.

У Александра Александровича было полно знакомых, а возможно и друзей, среди социологов. Назову только одно предположительное имя: Борис Андреевич Грушин. А быть может, еще и Юрий Левада. Просто не знаю, хотя очень может быть. Круги одни. То есть, на уровне образования Зиновьев очень даже знает общую социологию. А уж то, что он знает, что такое методология, я сам ручаюсь. Найти методологические дыры в молодой еще науке для такого изощренного человека, иезуита слова и мысли, ничего не стоит. Глоток наглости.

Неразбериха в исходных понятиях, очевидный, бросающийся в глаза разнобой в терминологии, в системе определений, в выделении исходных положений. А. А. зашел в науку и показал пальцем туда, сюда, и все посыпалось.

Он пишет, что он создал новую теорию того, сего. Не верю, не было времени, но что порушил то малое, хлипкое, что было, так чем он хуже Фоменко?

Та же ситуация. Большинство вузов мира выпускает специалистов старого образца. Социологи продолжают во всем мире работать как их учили, не зная о трудах Зиновьева или не обращая на них внимания. Но если за ним придут его ученики, а он всегда на это очень надеялся, и станут пусть с меньшим талантом, но с тем же энтузиазмом крушить посудную лавку, то к нему сами придут первые социологи-реформаторы. Найдется первый вуз, который станет выпускать специалистов-зиновьевцев, как уже на за горами выпуски историков-фоменковцев.

Начнется цепная реакция перестройки истории, социологии, а там, глядишь, новый Фоменко возьмется и за экономику.

Надо подвести какой-нибудь итог, сказать, как мне все это нравится. Нравится!

В основном нравится.

Мне не дожить, но так ли, сяк ли наука выберется на дорогу.

Дело не в ней, за нее я не страшусь. Не обязательно и заниматься наукой. Есть бизнес, торговля, спорт, промышленность, ТВ, да мало ли что…

Но если уж именно наука…

Если уж наука, то она должна соответствовать стандартам, выработанным ею же самой. Долой колоссов на глиняных ногах! Долой дилетантов от науки, хватит сплетничать о том, что нам интересно, давайте доказывать и обосновывать сказанное. Ученые должны отвечать за то, что они утверждают. Да здравствует высокая требовательность и профессионализм!

Во — наорался лозунгов. Сам придумал.

Лично-то я мечтаю, что как-нибудь умный Фоменко объявит на весь мир:

— Ну ловко я вас напугал! То-то, давайте-ка, ребята, строже к тому, чем занимаетесь, равнение на математику и логику.

Проявлю свою безграмотность, хочу теперь постамбулу.

О человеке, совершенно постороннем моему повествованию.

Слежу за ним, интересуюсь со времен, когда он был еще Гариком Вайнштейном.

Уверен, что он и есть самый сильный шахматист всех времени и народов. Гений. Сами шахматисты не любят мысленных экспериментов по организации матчей людей разных эпох, но лично-то мне этого никто запретить не может. И думаю, что Каспаров заметно разделался бы с Фишером, когда тот был не только дураком-антисемитом, но еще и гениальным шахматистом.

Но вот сорок лет, потолок достигнут, Фоменко обрушился на историю, Зиновьев на социологию — Гари Кимович двинул в политику. Тут и общее, и разное.

Два гения науки, логик и математик, ребята, знающие, откуда и как что берется, принялись крушить лишенных методологических подпорок гуманитарных гигантов.

Другое дело — шахматный гений, как ни один другой человек в истории знающий, как победить в шахматах, решил, что этого достаточно, чтобы побеждать и в политике. Уверен, что он лично знал некоторых из этой области в ранге сенаторов, увидел, что у него есть перед ними масса преимуществ. А то, что, может быть, есть другая масса — недостатков, он не увидел, потому что такого рода люди не зрят в себе недостатков. Он обладает ясным аналитическим умом, отвагой, чтобы доверять своим анализам. Начитан.

Так, Гари Кимович крутой, не допускающий возражений фоменко-вец, я читал его яростную хвастливую статью по этому поводу, конечно же, без упоминания имени Фоменко. Сам все придумал.

Так вот, в разительном отличии от Зиновьева и Фоменко, которые потрясли мир и прославились. Ничего у Каспарова в политике не выйдет. И его слава великого, величайшего шахматиста будет волочить за собой шлейф политического лоха.

Дело не в том, конечно, что он начал с попытки своротить популярного в русском народе Путина. Как же еще заявить о себе как о молодом перспективном политике, как не протестом против нынешнего вождя. Даже лучше, если популярного в народе. Да и Путина любят многие, но отнюдь не все. И срок его подходит. Либо этот сильный противник сам уйдет с дороги, либо появится понятный всему миру лозунг борьбы с ним.

Нет, у Гари не получится в политике не из-за Путина.

Из-за шахматной изобретательной прыти и небрезгливости. Отточенная до невероятия шахматная мысль бессильна при работе с людьми, с миллионами людей. В шахматах отдал свою главную фигуру, пожертвовал ею, оставил под боем и победил — слава и почет. Никто не осудит. А тут друга сдал — нет и не будет тебе прощения. В шахматах сумел использовать плохо стоящую фигуру соперника и выиграл — ты на коне. В политике — пожал руку разоблаченному грязному деляге, тебе больше никто руку не протянет.

Смотрю я на эту фотографию, на которой дружно беседуют Лимонов и Каспаров, вот он — крест Гари Кимовича. Крест на его политической карьере. Противостояние действующему президенту — одно из правил игры. Но дружба, партнерство с этим презренным пидором не простится Каспарову никогда. Тот, кто воевал, был против президента, может и сам стать президентом. Тому, кто был содругом Лимонова, люди никогда не простят и на престоле видеть его не пожелают.

У самого Лимонова тоже нет никаких шансов, одиозен больно. Его скорее шлепнут из-за угла, когда всем надоест.

Нет у Эдички Лимонова шансов, но их гораздо больше все же, чем у Каспарова.

Или я не прорицатель.

О Смирновых и Зиновьеве уже написал, о Таванце еще будет целая глава. Женю Сидоренко и Сашу Н. упомянул, еще могу. Александра Леонидовича Субботина знаю, но не так близко и хорошо, чтобы рассказывать о нем. Георгий Иванович Рузавин у нас индуктивную логику читал. Слава Богу, они оба до сих пор живы, статьи пишут.

Остается Горский.

Саша Н. когда-то Смирнова любил, как старшего брата, потом разочаровался — бывает. Таванца уважал, но того вытурили на пенсию.

Когда Горский умер, Саша о нем написал: незабвенный.

А кто забвенный?

Иных из головы пытаюсь метлой вымести, влетают в окно, в глаза, в уши.

Дмитрий Павлович ГОРСКИИ вел себя как барин, не знаю, какие уж у него для этого основания были. Он и к науке несколько по-барски относился, не оскорбительно, но снисходительно. И лекции так читал. Вот, мол, пришли целой толпой, небось сотня народу собралась, окружили, и всем чего-то надо. А я-то у вас один.

Дмитрий Павлович был совершенно изумительным рассказчиком. Рассказывал он плохо, с пропусками и перескоками, делал непроизводительные паузы по пятнадцать секунд. Остановка кадра. Особым остроумием не блистал, но…

Вот я и заврался. Хотел сказать, что же все-таки делало его тогда изумительным рассказчиком, так вот же именно особое остроумие.

Помните, Марк Твен открыл еще один способ рассмешить публику. Если одну и ту же вещь рассказать аудитории шесть раз подряд, то вне зависимости от того, как они среагировали на первый, после шестого они будут от хохота кататься по земле.

Правда. Я проверял.

Вот, видимо, Дмитрий Павлович изобрел еще один способ. Когда я устно рассказываю об этом, как могу, пародирую Горского, народ хохочет, но не уверен, что на письме удастся. Нужно воображение, фантазия.

Представьте среднего роста, мясистого, хотя и не жирного, гладкого господина, уже зрелых лет, не слишком старого старичка. Курит длинные легкие женские сигареты «Фемина», сантиметров двадцать в длину, не меньше. Тогда еще не было такого жесткого прессинга по курению. По всему полю вплоть до туалета. Преподаватели иные прямо во время лекций курили.

Не только Смирнов, но и другие.

Так вот, эта «Фемина» тоже была не сама по себе, а торчала из мундштука. Мундштук был прямой и в длину в полторы сигареты. Если вы можете себе это представить.

Дмитрий Павлович курил, широким, почти максимальной широты, медленным плавным жестом вставляя и вынимая изо рта этот длиннейший мундштук. И все это с многочисленными сопровождающими звуками. Фффффь-птхэу-пфф… Неимоверно трудно на бумаге звукоподражать.

Так вот. Сидит нога на ногу Дмитрий Павлович и крайне неторопливо, с большими паузами на затяжки, да еще несколько кокетничая, немножко игрушечным голосом, каким с детьми говорят, рассказывает (речь идет о все той же насыщенной событиями ночи, после банкета по случаю защиты диссертации Сашей Н.):

— Ходить мы уже не могли, не все из нас могли. Фффь-птхэу-пфф…

Тут N говорит: «А поехали все ко мне. У меня, говорит, дома еще…

Фффффь-птхэу-пфф… бутылка есть».

Взяли такси, ходить мы уже не могли, я уже это… фффффь-птхэу-пфф… говорил, сказал. Взяли такси, еле влезли, мы, оказывается, не только ходить, мы и стоять плохо могли. Приезжаем. Фффффь-птхэу-пфф…

Сели, срочно надо было сесть. Сходить в туалет и тут же сесть.

Налили по бокалам, я до своего дотянуться не могу. Фффффь-птхэу-пфф… Тут хозяин, этот самый N, потянулся к моему бокалу, чтобы его мне пододвинуть, помочь мне, но пошатнулся. Фффффь-птхэу-пфф… на стол всем телом упал и бокал этот на меня же и опрокинул.

А я, поверите ли, фффффь-птхэу-пфф… ну просто двинуться не могу, только глазами слежу.

Ко мне потекло, вниз — я слежу.

Вот брюки промокли, я слежу, фффффь-птхэу-пфф… кальсоны промокли, фффффь-птхэу-пфф… дальше потекло.

Другая его история. Я тут несколько подсокращу на курении.

— Вы, конечно, все Галкину-Федорук знаете. Выдающийся филолог. В библиотеке ее книг — карточек заказов я не считал, но еле в одну руку помещаются, фффффь-птхэу-пфф… Вот такущая в толщину пачка выходит. Книг, ее монографий. Но самое удивительное — буквально по всем разделам лингвистики. Уникальный случай. Но оказалось, что у нее самая большая в стране бесценная коллекция матерных русских ругательств. Фффффь-птхэу-пфф…

Она и тут сделала большую работу, только в нашей ханжеской стране разве такую опубликуешь? «Семантика русского мата» называется.

Ну вы, конечно, знаете, что еще раньше работу с подобным названием опубликовал умница Бертран Рассел. Фффффь-птхэу-пфф…

На материале испанского мата.

У самих англичан, у американцев после Хемингуэя никаких запретных табуированных слов уже не осталось, а русского Рассел не знал.

Что, безусловно, снижает общий уровень его исследований.

Фффффь-птхэу-пфф… Так вот Евдокия Михайловна этот научный пробел закрыла.

Прочитала она научный доклад, для узкого круга специалистов.

Был приглашен и я. Фффффь-птхэу-пфф…

Вы знаете, без преувеличения, доклад потрясающий!

Изумительно тонкие наблюдения, сложнейшие, глубоко обоснованные, но в то же время изящные выводы, но иногда все-таки как загнет, загнет, фффффь-птхэу-пфф…

Все равно смешно!

Отхохотавшись, я у него спрашиваю:

— А правда ли, про Галкину-Федорук такой анекдот рассказывают, будто шла она по улице, задумалась о своем научном и, не заметив, наступила немножко на голову водопроводчику, который из люка торчал.

А тот, как ему и отведено, покрыл ее и послал ее, со всех сторон обложил ее.

И будто от этого она вышла из состояния глубокой академической задумчивости и сделала ему замечание-выговор, что он, водопроводчик, ругается как неграмотный биндюжник, и одной фразой из восьмидесяти пяти крученных матюков научила его, как надо.

И якобы он упал туда, к себе в люк и сломал ногу, чем принес вред производству.

— Не знаю, этого не знаю, забыл у нее спросить. Она же сама мне лично рассказала, фффффь-птхэу-пфф… что ей случалось во время войны в действующей армии читать лекции бойцам по проблемам лингвистики.

Ну вы понимаете.

Война, фронт, снаряды, как же тут без лингвистики?

Ну действительно, что они там наверху думали: какие к черту на передовой проблемы лингвистики?

— Я, — это она, Галкина-Федорук, мне рассказывает, — им, чтобы душу повеселить, анекдоты рассказывала. Сначала соленые, с намеками, а на закуску совершенно сальные. Они очень смеялись. Знаете, — говорит, — боевые солдаты, усатые старшины от хохота закатывались, на землю падали и катались. Потом я их просила самих мне анекдоты рассказать. В ответ, в благодарность. Они сначала робели, а потом постепенно во вкус входили. А уж для остановки у меня имелась для них коронная фраза:

— Спасибо вам за приятный вечер! Одно жалко, ничего нового я от вас не услышала.

Как-то Дмитрий Павлович пристроил Сашу Н. принимать кандидатские экзамены в различных высших военных академиях. Кормушка. По тем временам большие деньги платили и ведь практически ни за что. За присутствие. Саша у старшего друга спрашивает:

— А вопросы задавать можно?

— Зачем тебе, Саша, лишние хлопоты и расстройства. Военные — народ нервный, лучше их не трогать. Надувай щеки и кивай.

— А опенки какие ставить?

— Дерьмо-вопрос. У них же все на погонах написано. Капитану, у него на погоне четыре звездочки, и оценка четыре — «хор». Старлею можно и три, хотя не следует слишком строжиться.

А уж майору или, упаси Господи, полковнику, никак не ниже пяти.

— Мне врач запретил курить, пить и носить что бы то ни было тяжелее 800 грамм.

— А как же брюки, Дмитрий Павлович?

— Штаны весят ровно 800 грамм.

ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ. Он умер уже давно. Еще не таким уж старым. Я теперь куда его старше. Мне почему-то остро его жалко, будто я перед ним в чем-то виноват. Он единственным, последним остался на кафедре, задержался после полного разгрома его армии — армии борцов против формальной логики. Так и не защитился.

Его не то чтобы не любили или не уважали, открыто презирали недобитого врага и не стесняясь показывали, демонстрировали это.

Уверен, что он от того так рано и умер.

Милый, интеллигентный человек.

Напомню жуткий, по-моему, случай[31].

Полная кафедра людей: преподаватели, секретари, аспиранты, студенты. Заходит Дмитрий Иванович, обращается к профессору, за которым он ведет семинары:

— Ребята в моей группе никак не могут понять процедуры приведения к конъюнктивной нормальной форме…

— А вы-то сами эту процедуру понимаете?

Когда я, еще недопоступив в аспирантуру, то есть экзамены сдал, собеседование прошел, но приказа о зачислении еще не было, был привлечен к преподаванию, мне нагрузку выписали на полную катушку. Я из кожи лез от энтузиазма. Как новичок, много ошибок наделал, но, горжусь, каждый мой семинар завершался аплодисментами.

Захожу на кафедру.

Дмитрий Иванович сразу, не успев поздороваться, обращается ко мне:

— Валерий, поздравляю, университет полон анекдотов о вас. С кем ни заговорю, все сворачивают на ваши занятия.

Я обиделся, надулся. Анекдоты обо мне! Что ж я — Чапаев? Анка? Чукча? (Ни о ком из них, пожалуй, и анекдотов еще не было.)

Дмитрий Иванович подошел ближе:

— Да вы, Валерий, никак обиделись? Не следует. Анекдоты — это едва ли не высшая похвала среди студентов. О плохих, даже средних преподавателях анекдотов не сочиняют и не рассказывают, да вы сами вспомните. Именной анекдот — вроде ордена — высокая честь. Заслужить надо, не всем удается.

А вы как думали?

Александр Архипович ИВИН. Всего на год старше, но уже и закончил, и завершил, и защитил, так что между нами не год, а целое поколение. И выглядел старше на поколение. Лицо худое, все в морщинах, череп голый. Глаза лучатся иронией и как бы шутят, но рот скорбно и чуть презрительно сомкнут. Он первый сказал мне фразу, которую позже по-своему, о своей науке, с трибуны озвучили социологи:

— Советская логика — перевод с английского.

Он широко этим пользовался, хорошо язык знал. И одна диссертация, и другая.

Потом, когда началась и развернулась война между Зиновьевым и Смирновым, он, всегда стремившийся оказаться подальше от битв, стал сдвигаться в сторону от логики к методологии науки и ушел куда-то, пропал из моей жизни.

Нам он читал всего полугодовой курс модальной логики, который сохранился у меня в удовлетворительных записях.

В Томске я для своих учеников-математиков сделал из него полный двухлетний курс. Кроме своих многочисленных лекций на разных факультетах я каждую неделю по 20–40 часов корпел над каждой еле дующей лекцией. Слушатели-то математики, им надо не только называть и описывать, но все подряд определять и доказывать.

Никогда в жизни я так много не работал и уж навспоминал Архипыча.

Вячеслав Александрович БОЧАРОВ. Слава. Он закончил университет ровно в тот год, когда мы поступили, и был сразу взят ассистентом. Кандидатскую поэтому свою он защитил даже позже нас, но, видимо, сильно разогнался тут же, через пару лет защитил и докторскую и опять нас обогнал.

Не знаю уж, как потом, но в самом начале он сильно строжился. Студенты на аудиториях, где он принимал, рисовали череп и кости: осторожно, принимает Бочаров. Он резал. В разных компаниях я потом при нем рассказывал о нем — душителе студентов, хотел, чтобы он слегка помягчел.

Он вместе со всеми хохотал, но уж не знаю…

Однажды, я уже аспирантом был, помогал ему принимать. И еще кто-то из наших, наверное Валерка Меськов, друг мой. Втроем. Бочаров по центру, наши столы по бокам у стен аудитории. И сдавал ему какой-то длинный студент, столб, центровой факультетской баскетбольной команды, сильно амбициозный.

Не знаю, не прислушивался, но поймал его Слава. И, как всегда, сидя боком за столом и к студенту, стал ему говорить, что поставить зачет не может. И тут произошло редкое. Да я вообще-то о чем-то подобном слышал, но сам никогда больше такого не видел. Студент вскочил во весь свой околодвухметровый рост и заорал. Не вру!.. Не громко говорил, не кричал даже, а именно истошно, почти по-бабьи орал. И не вообще, а прямо в сторону Бочарова, ему лично.

И в позе, и особенно в этом крике, в оре — явная угроза.

— Да как вы смеете? Да какое вы имеете право? Да вы меня и не знаете совсем. Да знаете ли вы, что я за все десять лет обучения в школе не имел не только двойки ни одной, но и не одной тройки. Четверки у меня были, но редко и за все десять лет — ни одной в четверти, тем более в году. Как вы можете после этого ставить мне двойку? Какое вы имеете право?

В аудитории, конечно, гробовая тишина, если не считать этих истошных бабьих криков. Какие зачеты. Я для себя решаю, бросаться ли на помощь или за помощью?

Слава, легонько покачиваясь на задних ножках стула, неторопливо закуривает и через свою голову, со знакомым всей стране мягким акающим акцентом коренных москвичей, обращается ко мне, я за его спиной сидел:

— Ваалер, а Ваалер! Когда у нас намечена пересдача этого зачета?

Кроме того, он накатал кляузу на этого студента, в самых гневных тонах, в смысле: не место. Я пытался его отговорить мол, у пацана и так стресс, что он так быстро рос, головка не успела…

Ничего!

— Пусть остынет, придет и извинится. Дело, Валер, даже не во мне. Черт со мной. Я могу быть и не прав. Речь идет о престиже Московского университета. У него золотая медаль! Так и у меня была золотая, тут у половины студентов золотые. Что с того? Хоть Герой Советского Союза. Медаль не дает ему никаких прав. Сцыкун длинный, такому только дай слабину, только разреши. Тут окорот нужен, а не твоя жалость. Его нужно с первого раза отучить на преподавателей голос поднимать.

Пришел, извинился. Верней, поймал Бочарова за руку в коридоре. Но не на того напал. Слава ему так же тихо и вежливо сказал:

— Вы орали на меня и тем самым оскорбили меня при всей аудитории, так будьте же любезны и извиниться при людях.

Затащил на кафедру.

Пацан от позора действительно чуть не обоссался.

Может, он теперь академик.

Да у меня и самого в первый раз с Вячеславом Александровичем конфуз вышел. Чуть не вышел. Я к этому времени был уже признанным лидером, лучше и быстрее всех задачи решал, да и текст рубил, сек, понимал. Нов который уже в жизни раз черт ухватил меня за язык. Захотелось мне не просто ответить, зачет получить, но сверкнуть, блеснуть, прославиться и войти в анналы.

Подхожу к Бочарову:

— У меня первый вопрос (зачитываю), а второй (зачитываю). Мне кажется, будет логично, если я начну прямо со второго вопроса, и уж на базе ответа легче будет сформулировать ответ на первый.

— Валяйте!

Я… От зубов отскакивает. Бочаров сидит боком, не слушает.

Никаких дополнительных вопросов.

— Так что, первого вопроса вы совсем не знаете?

— Почему не знаю? Очень даже знаю.

— Но вы же отказались его отвечать.

— Совершенно не отказывался, в голове не имел. Просто второй вопрос по теме как бы предваряет первый, вот я и подумал…

(В несколько повышенном, раздраженном тоне):

— Так вы что? Будете отвечать?

— Конечно!

Тут он повернулся ко мне фронтом и удобно поправил очки.

— Ну, ну!

Я ответил. Зачет он поставил. Но я-то думал, я-то намеревался потрясти! Ответить зачет как бы даже не на «отл», а на «отл+». А вышло…

— Ну уж ладно, зачет я вам так и быть поставлю. «Уд—».

Слава был образцовым лектором. Говорил четко, грамматически, синтаксически, стилистически правильными, завершенными фразами. Как иногда говорят про таких лекторов: под запись. Студенты его, можно сказать, любили. Ровно до того момента, когда начиналась сессия.

Когда я был в аспирантуре, именно ему поручили руководить моей педпрактикой.

Я пришел к аудитории заранее, его нет. Он ведь должен сказать мне напутствие. Нет его. Звонок, все уже там, внутри, Бочарова нет.

Захожу. Представляюсь, с оглядкой на дверь начинаю. С некоторым волнением через два часа заканчиваю. Прихожу на кафедру. Сидит Вячеслав Александрович. Как? Почему? Где? Заново, что ли?

— Ну опоздал я, Валер, метро, то-се, пришел, дверь уже закрыта, ты там, ну я и пошел на кафедру.

— А руководить? Оценивать? Отчет о проведенном семинаре писать?

— Валер, да чего тебя проверять, когда о тебе уже легенды ходят, какой ты лектор. Я в тебе нисколько не сомневаюсь, пошел на кафедру, в уверенности, что все будет наилучшим образом, лучше, чем со мной. Или я тебя плохо знаю?

Оценка семинара будет самой наивысшей или две превосходные степени в одной фразе дурной тон?

Потом мы с ним перешли на «ты», даже дружили. Не вдвоем, а как бы входили в один общий узкий круг взаимного доверия. У нас были с ним общие темы вне логики: футбол, например. Литературу он любил и читал, но только русскую. Просто отказывался говорить о переводных авторах.

— Я же не знаю, что они там понаписали. Нет, я не отрицаю, что они, может быть, замечательные и вполне классики и гении, но языков я в совершенстве не знаю, сам прочитать не могу, и почему я должен верить переводчикам? Уже тот факт, что существует несколько разных переводов и они сильно отличаются между собой, меня отталкивает. Что же я читаю? Что в руках держу? Работы переводчиков.

Уже после смерти Жени Сидоренко я узнал, что он интересовался проблемами переводов. Нашел его большую статью («Мысль изреченная есть ложь», едва ли ее можно здесь привести). Забавно, но даже некоторые используемые им примеры совпадают с моими. Я тоже Бодлеровского «Альбатроса» зачитывал студентам в трех-четырех переводах подряд, с повторами, возвращениями и сравнениями. Пастернаковские переводы сонетов Шекспира в сравнении с маршаков-скими, с Левиком, Лозинским. Штук десять стихов моего любимого Верлена. Вот Лафонтен и сравнение переводов басен 7 редиаковским, Сумароковым и Крыловым — ново для меня и убедительно.

После таких лекций по поэтическому ликбезу иные мои студенты сами стихи начинали писать, я еще, может, напишу об этом, или, что не менее важно, они впервые начинали слышать поэзию, просыпались уши души.

Про семейную жизнь Славы я пропущу, в конце концов это сплетни, хотя в его небольшой квартире в районе Измайловского парка мы квасили и просто толпой встречались несколько десятков раз. Было такое выражение: «на кухнях московских квартир». Вот это была одна из них.

Слава был отзывчив на юмор, весело и громко хохотал. Как-то, мы были уже в аспирантуре, он громко к нам обратился:

— Ребята, а посоветуйте-ка вы мне какую-нибудь приличную книжку по логике, а то я хочу узнать, что же собой представляет наука, которую я уже шесть лет преподаю в лучшем вузе страны.

Мне кажется — смешно.

Как-то я ему сказал:

— Хочешь новый семантический парадокс, я его сам придумал. Скажем, проверяют двое билеты после лотереи. Один говорит: «Ни чего (тут другое сугубо русское слово) я не выиграл». А другой: «А я чего (то же самое слово) выиграл». С логической точки зрения один говорит некое А, а другой — не-А, противоречат друг другу, а не деле одно и то же.

Слава хохотал до икоты, потом дрожащими от хохота руками достал блокнот, записал.

Вообще говоря, в чисто логическом мире, Слава один из моих самых близких друзей.

Была, а быть может и есть, такая практика: молодых, без стажа и армии, медалистов поступало столько, что некоторых москвичей отправляли на вечернее с напутствием: будете учиться на пятерки, переведем на дневное.

По моему опыту, именно самых талантливых ребят.

Они пашут как заводные, и иным удается догнать поезд и вскочить на ходу.

Об одном таком, Андрее, я уже рассказал. Два других — Миша Ханин и Виталик Дудкин — оказались тоже недалеко, в соседнем купе, пошли специализироваться на историю зарубежной философии.

Миша был начитанным, многоговорящим мальчиком, даже в бытовой жизни, вне факультета говорил заумно, категориями, гегелеобраз-ными фразами со многими причастными оборотами. Миша жаловался-хвастался, что с определенного момента, начитавшись философской литературы, он перестал читать художественную. Даже Толстой, даже Достоевский чрезмерно многословны.

— Между мыслями так много ненужных слов, мельтешение каких-то персонажей, не могу читать, жидко.

Так вышло[32], что я вытеснил его из аспирантуры, и он распределился в Ленинку. Говорил, что доволен, имеет доступ к любым книгам и никакой другой работы. На меня не обижался.

В начале семидесятых остро увлекся проблемами иудаизма, историей еврейского народа.

— Так уезжай, Миша!

— Нет, не уеду никогда. У меня здесь дел больше, чем жизни.

Ищу на «Яндексе» — нету. Надеюсь, что уехал.

Виталик Дудкин был красив мужской красотой. Мне очень нравилось, что во время выступления на семинаре, в самом забойном моменте, он лихо одним ковбойским движением срывал с лица очки, очень сильный аргумент, я взял на вооружение.

Ни о ком другом, кроме Резутина, не говорили так настойчиво, что, мол, стукач, как о нем. Кто-то дал ему мой адрес, когда он уезжал в Америку, и он завязал переписку. В одном из писем попросил моей защиты: в том месте, где он поселился, пошел слух, что он стукач. Я ответил ему, что Солженицын писал, что у него особый нюх на стукачей, сколько их к нему подбиралось, он издалека чувствовал (а другие люди с лагерным прошлым насмешливо комментировали, что пусть не свистит, среди его самых близких друзей были стукачи), но у меня ничего подобного, такого нюха отродясь нет. Никого в жизни сам не подозревал.

Однако если поставить вопрос по-другому: объявлены списки стукачей. Какому имени я бы в наибольшей степени удивился (не удивился)?

Вот тогда в любом настроении его имя я включил бы в первую пятерку.

Он больше не писал.

В «Яндексе» он есть. Но кто-то сказал, что в жизни — нет. Что убили.

Самый знаменитый, заслуженный философ нашего поколения, Валерий ПОДОРОГА.

Помню его худеньким, робким юношей, мне казалось, что он хочет, чтобы мы приняли его в свою авторитетную компанию. Как сказал знаменитый актер Василий Ливанов, на свете много хороших людей. Но зачем они нам.

Мы были самодостаточны.

Встречаю имя всемирно знаменитого Подороги у Мотрашиловой, у Жолковского, у Гениса. Невнятные идеи, неубедительные цитаты. Сам не читал. Все как-то другим занят, времени нет. «Феноменология тела» — это что? Философское предисловие для учебника сельских лекарей? Молодец, что завершил.

Я свою «Физику духа» только задумал, только страниц пятьдесят написал, но видно, что смотрим в разные стороны.

Однако приведу здесь крохотный и уже опубликованный кусочек, с которого я начал. А вдруг кому-нибудь да западет в душу.

Сидим мы с Валерием Сергеевичем Меськовым на бэкярде (заднем дворике) моего дома, два старика, он заметно помоложе, зато уже, в отличие от меня, многократно дедушка, мирно беседуем, вспоминаем молодость.

— Валерий Борисович[34], о чем ты таком говоришь? Какая к черту группа? Не было у нас никакой группы. Это все твои фантазии. Был ты и было несколько твоих друзей вокруг тебя, а группы, такой, как ты думаешь, никогда не было.

Самое забавное, что мне почти в тех же словах еще два человека из нашей группы то же самое говорили.

150 — цифра небольшая, но народу довольно много. Японцы, африканцы, ребята и девушки из своих среднеазиатских республик, остается человек сто.

Я напряженно всматривался в лица: кто из них будет моим другом? Кто врагом? Есть ли симпатичные девушки?

Если не большинство, то многие держали себя гоголем, грудь колесом, корчили из себя скрытых или непризнанных пока гениев. Поговорил с некоторыми такими — нет, не тянут.

Но не может же быть, чтобы вообще никого.

Должны быть умные, должны быть будущие светила, кто-то подходит мне в друзья. Все тот же Саша Н. учил меня: не торопись — месяц пройдет, и разберутся курочки к курочкам, петушки к петушкам. Но лично-то я не хотел попадать ни к курочкам, ни, тем более, к петухам.

И вправду, к первым семинарам многое прояснилось. Когда на первом в жизни семинаре начали вставать ребята, те, что прямо после школы, и стали бойко отвечать, с планом и цитатами, я почувствовал себя неуютно, я даже еще и не собирался заниматься. Ждал, что добрый дядя подойдет и скажет: пора!

Но каких-то знакомых я уже приобрел.

Логики начинали специализацию на втором курсе, на год раньше, чем все другие. Немудрено. Предметы самые сложные: у нас, гуманитариев, почти сплошная математика, ну, около математика, формулы, доказательства, исчисления. С историей КПСС не сравнить.

К моему изумлению, пришло специализироваться по логике тридцать человек, а старшие мне обещали, что не более пяти. И все же тридцать не сто пятьдесят, разобраться легче. Но стали разбегаться. Уже после первых двух недель человек пять ушли. К первой же сессии почти только свои постоянные и остались.

Это я одну главку о моей группе прерываю, вклиниваю в нее инородную, совсем другую. Хозяин — барин.

Константиновский жил в огромных размеров доме с родителями.

С отцом Александром Васильевичем и мамой Татьяной Павловной. Еще с ними жила Володькина бабушка, мама его отца, то ли сумасшедшая, то ли выжившая из ума. Если есть разница. На бабку эту никто внимания не обращал, она отдельно ела, домашней работы не выполняла, так слонялась по большому участку, если дождя не было, целыми днями.

Но ходила правильно, не под себя и вокруг, а в туалет.

И иногда орала сыну:

— Сашка, гони ты эту калеку безрукую к чертовой матери и женись на врачихе.

Дело в том, что у Володиной мамы, Татьяны Павловны, одной, правой, руки не было от самого плеча, одна маленькая культя.

А у отца, Александра Васильевича, тяжелого, почти двухметрового гиганта, не было ноги от самого, от этого, ну в общем, с самого верха.

Они и познакомились в военном госпитале.

Конечно, надо сказать об Александре Васильевиче. Он был как бы хозяином в доме, это и был его дом, но на самом деле совсем не он был хозяином. Давно уже он умер.

Был Володькин отец куда больше самого Володи, ну просто громадным, чуть-чуть напоминал мне безногого лагерного баптиста Голышева, тоже, между прочим, не маленького, но этому по плечо.

Ему, как заслуженному инвалиду войны, была от государства положена машина. Но он в «Запорожец» не влазил. Дали «Москвич».

Иногда я приезжал, а он — веселый, песни поет, балагурит. А то наоборот, ходит насурьмленный как сыч.

— Это просто, — объяснил мне Володя, — если деньги на сберкнижку положил, песни поет, все ему в радость. А если пришлось с книжки деньги снимать, до завтрашнего утра лучше к нему не подходить.

Наладился он с нами, когда приезжаем, в карты играть. Играем, играем и вдруг:

— Все! Ничего не вижу, ничего не слышу, посисиню и баиньки.

Это «посисиню» мы до сих пор иногда говорим. Два метра мужик.

Хороший был человек, без всяких кавычек.

И был у них сосед, часто заскакивал. Мне кажется, он без памяти влюблен был в Татьяну Павловну. Наоборот, по сравнению с Александром Васильевичем, небольшого роста и, не могу слова подобрать, щукаристого вида и озорного поведения человек.

Пожизненный балагур.

Я как раз себе бороденку отпустил, он только увидел:

— На Карлу Марксу хочешь быть похож?

Так сказал, без зла, что на уме, то и говорит, без умысла. А я не могу, сразу оборотку:

— А вы бороденку бреете, на Мао Цзэдуна хотите походить?

Он аж отскочил несколько и потом обходил меня на метр.

А Татьяна Павловна… Она жива еще.

Самая лучшая женщина, кого я в жизни встречал.

А как же Люся? Так и она так думает. А сравнение неуместно. Для меня Люся не только женщина, но и моя жена, мать моих детей. Моя любимая женщина, как ее с другими сравнивать?

Уместней Татьяну Павловну с мамой Люси Ниной Никитичной сравнить, но я удержусь.

Как доказать? Думаю, невозможно.

Мы в школе сочинения писали: «Образ русской женщины». По Некрасову. Но и Татьяна Ларина была, и Наташа Ростова, Уля Громова, Любовь Шевцова. Сейчас нынешние школьники еще, быть может, про Настасью Филипповну.

Однако ж это все идеализации.

Такой был штамп: Некрасов воспевает образ русской женщины. То есть не правду говорит, а воспевает. Мне бы хотелось именно воспеть Татьяну Павловну, потому что если так просто писать, то трудно понять, что же удивительного.

Не умею воспевать, циничен больно, просто скажу. Выражу любовь и уважение.

У Татьяны Павловны не было никакого комплекса однорукости. Никакой обиды на жизнь, на судьбу, никакой жеманности. Она была весела и шутлива, даже по-девичьи кокетлива, добра и гостеприимна, как воспеваемая русская женщина.

Не похожа на тех, кто реально есть.

Она была такой, какой русские женщины должны быть.

Доброй, понятливой, легкой на похвалы и словесные ласки, не обидчивой, никогда не считающей, кому больше досталось, другим лучшие куски, себе самую трудную работу. И никогда Господа не гневила, не жаловалась.

Тут надо уточнить. Она могла и пожаловаться, мне жаловалась, но как родному, не чтобы наказать кого-то даже мысленно, а так, поплакаться, душу отвести и снова быть готовой к суровостям жизни.

И ей можно было пожаловаться и получить сочувствие полной мерой.

Она могла, не меняя тона, по-простецки сказать с милой улыбкой:

— Валер, так я тоже могла бы… Да куда мне с одной-то рукой.

Воду они брали из колодца, у них же во дворе. Ведро на сруб, здоровой рукой ворот крутит, когда полное ведро подъехало, культей придерживает ворот, сама единственной рукой ведро подхватывает, снимает, в пустое наливает, свободной культей придерживает. Одна минута на все.

— Татьяна Павловна, давайте я.

— Помочь, что ли, хочешь убогой? Иди, иди, Валера, без тебя обойдусь. У меня нет времени придуряться калекой. Мне надеяться не на кого. Я все сама должна делать. Ты уедешь, кто мне будет ворот крутить?

И зимой, когда все обледенело.

Мы тогда очень любили сыр «Латвийский». Он не во всех магазинах продавался, а в моем любимом магазине «Сыр» меня всегда вежливо предупреждали:

— Сыр с душком, на любителя.

Я оправдывался:

— Я как раз такой любитель.

Нам потом объяснили, что любить этот сыр — показатель хорошего вкуса. Это был именной сыр знаменитейшего сырозаводчика Бродского. И именовался он при нем «сыр Бродского». Ну а когда тот сгинул, то очень изобретательно переименовали, обратите внимание.

Но душок… Когда мы целой толпой ехали в Загорянку, соседи по вагону через полчаса начинали озираться:

— Кто?..

Нас это веселило.

Сыр по вкусу всем нравился. А когда привозили, нас еще на пороге отлавливала Татьяна Павловна:

— Опять с этой дрянью вонючей приехали? Не пущу. В дом не заносите, у меня молоко скиснет.

Вот наконец докатились. Валерка Меськов. Валерий Сергеевич Меськов.

На весы не положишь, да и весов таких нет, только у Господа Бога, но вспоминаю всех своих друзей с самого детства: Левка Ферд, Юра Е., Валек Довгарь, Дон, Билл, Паша Малинин, Женя Ермаков, Володя Константиновский (он жив. Из остальных восьми четверых уже нет. Про других — не знаю), Меськов за всю жизнь самый лучший друг получился, к тому же и самый долгий.

Дружба вообще вещь не слишком определенная и ясная. Не яснее, чем любовь. Иные люди говорят, что не верят в дружбу. Так ведь еще больше людей, кто не верит в любовь. Но, правда, сомнительна дружба между мужчиной и женщиной. Лично я не против, но, если кто сомневается, я готов понять и его. Мама с дочкой, отец с сыном. Верится с трудом. Я бы это скорее кровной любовью назвал или еще как-нибудь. Учитель с учеником? Бывает. У меня было. Да и сейчас есть. Но, может быть, признать это можно только после того, после того как разорвалась цепочка: учитель — ученик. А если большая разница в возрасте? А у собаки с кошкой?

Вот я только два примера приведу. Как-то уже недавно, еще Женя Ермаков был жив, я ему по телефону, так, без усиления сказал, что в таких-то годах он был для меня лучшим другом. Он очень удивился. У него совсем других пять имен перед моим числятся. Ничуть не обижаюсь. Дружба и любовь не симметричны. Если один любит другого, то другой — свободен от любви…

Тут вот в Америке нормально: идешь по улице, а тебе негр:

— Послушай, друг…

— Какой ты мне друг? Ты даже имени моего не знаешь!

— Друг, послушай, как тебя зовут?

А многие люди мне говорили, что в какие-то годы были моими лучшими друзьями, факты приводят совместных встреч и событий. А я помню другое и других, а если и это, то как незначительный эпизод.

Острословы сомневаются в том, что Ромео и Джульетта, будь у них возможность, жили бы в любви долго и счастливо. Влюбленность, даже бешеная влюбленность — еще не любовь. Кто, правда, по истине любит? Тот ли, те ли, кто, едва узнав друг друга, готовы умереть, если им помешают? Или те, кто прожил всю жизнь вместе без истерик и без сожалений?

Так же и с дружбой. С одним бились плечом к плечу, а с другим чаи попивали на даче. Какая дружба крепче? Которая дольше. Ровнее. По всей жизни.

А начиналось не так.

Я себя как физиономиста уже охарактеризовал. Что же говорить о наших первых встречах с Меськовым. Представьте-ка: я один из самых старых — мне 25, ему — 17.

Я маленький — метр шестьдесят один, он — за метр девяносто. Я пока еще без пуза, худенький, он тоже худенький подростковой, юношеской стройностью. Я слабый и неспортивный, он — футболист. Я — косоглаз и, как бы это помягче сказать, пока я рот не открыл, не заговорил, не слишком привлекательный, а у него, правда, тоже что-то с глазами, видит не очень хорошо, без очков совсем не видит, но смуглый, с длинными, как у цыгана, черными волосами.

Ну легко ли мне такого полюбить, в друзья себе зачислить?

И это ведь еще не все. Приехал он с юга Украины — не москвич, но сразу же его отца в Генеральную прокуратуру перевели, прописку всей семье дали, а ведь за нее, не знаю, как сейчас, едва ли не убивали, друзей топили, продавали, всякие гадости и подлоги делали. В том числе и мои знакомые. А тут как в кино.

На блюдечке с голубой каемочкой.

И это опять ведь не все.

На следующий год он женился. На дочери генерала!

И в качестве приданого получил квартиру. Квартирка крохотная, хру-это самое-щоба, сами понимаете, на другом конце Москвы, едва ли не полтора часа в один конец с тремя пересадками.

Однако просто для сравнения, никакой зависти: я свою первую квартиру в жизни получил в сорок лет. В Томске. А ему еще и двадцати не было. И в Москве.

Ну так что?

Все это в совокупности тянет на крепкую мужскую дружбу?

То-то же.

Я уже говорил, что мемуары писать — можно получить разрыв органа деликатности (если он есть). Вот на меня наверняка моя дорогая учительница с самой большой буквы Елена Дмитриевна определенно обидится. А ведь я не хотел ее обидеть ни сном ни духом. И о Владимире Александровиче хотел хорошо написать изо всех сил, огромные, уже написанные куски заменял одним словом: «пропускаю». Но где-то в тоне, между строк, между слов, между букв, как между зубов, и не вычистишь, только вместе с зубами, что-то все-таки есть, или кажется, что есть, или попахивает только.

Вот Меськов пишет:

— Пиши как пишется, я все приму и все одобрю.

Ну теоретически-то я тоже так. А вдруг где-то терпения не хватит, чувства юмора. Он вот предисловие к моей книжке «Правила дискуссии и уловки спора» написал. (Вставлю несколько фрагментов из него, единственно, чтобы другом похвастаться.

«Я, Меськов Валерий Сергеевич, с энтузиазмом, уже незнакомым нынешнему поколению, воспринял предложение Издателя написать предисловие к этой книге Валерия Борисовича Родоса. Этот мой энтузиазм определяется несколькими причинами. Во-первых, меня всегда вдохновляла личность самого автора, Валерия Борисовича Родоса, его глубокий интеллект, высочайший профессионализм, умение увидеть в, казалось бы, хорошо известном принципиально новое, блестящий язык изложения, знание осознанных или лишь формирующихся потребностей читателя, обостренное чувство актуальности, а также полная самоотдача в процессе преподавания. Во-вторых, Валерий Борисович Родос сам является блестящим полемистом, знает и умеет то, что является предметом данной работы не понаслышке, не в результате компиляции из уже ранее опубликованного. Я, безусловно, уверен, что данный труд явился итогом бурной полемической деятельности, которую Валерию Борисовичу приходилось вести на протяжении всей жизни и отнюдь не только в академических сферах. Научившись сам отстаивать свои взгляды и убеждения, он решился поделиться этим опытом с другими.

И, наконец, читателя не должна вводить в заблуждение некоторая „легкость" изложения материала, что является следствием присущего Валерию Борисовичу стиля изложения — стиля блестящего, эмоционального и изысканного. Проблемы, рассматриваемые Валерием Борисовичем в данном труде, являются изначально философскими, исконно логическими. Поскольку только истинный философ может себе позволить заниматься доказыванием даже того, что недоказуемо, искать и вычленять формы и методы доказательства, рекомендовать и требовать от других, чтобы они в своей профессиональной и обыденной жизни этим знанием руководствовались<…>

В 1974 году Валерий Борисович покинул нас. Он вместе с семьей отправился по стопам своих учителей Елены Дмитриевны и Владимира Александровича Смирновых в город Томск, в Томский государственный университет, чтобы заниматься просветительской деятельностью в области логики.

С этого момента и до конца восьмидесятых годов на восточном сибирском небосводе блистала путеводная логическая звезда — Валерий Борисович Родос <…>

Я хочу поделиться с Читателем откровенными мнениями его коллег о его деятельности, конечно же, представленными мной в некотором обобщенном виде.

Редкая лекция Валерия Борисовича обходилась без аплодисментов. Легенды о его уникальных лекциях живы до сего дня в студенческой среде ТГУ. Он так же, как в свое время с нами, работал с каждым талантливым студентом индивидуально, развивая исследовательские способности и открытость мышления. Для юристов блестяще читал „Введение в теорию аргументации. Для студентов гуманитарных факультетов организовал преподавание курса естествознания. Для студентов мехмата читал лекции по гуманитарным дисциплинам. Вел спецсеминары по основам логической грамотности для аспирантов и преподавателей своей кафедры. Изданная им программа трехсеместрового курса логики до сих пор является основой преподавания этого предмета в ТГУ.

Все это было возможно только благодаря энциклопедической образованности самого Валерия Борисовича <…>

Хочу, чтобы читатель знал еще об одной грани деятельности Валерия Борисовича в Томске. Он является основателем движения КВН в Томском государственном университете. Насколько мне известно, команда ТГУ и сейчас активно участвует в деятельности Клуба <…>

Более 15 лет Валерий Борисович с семьей живет и работает в США. И вновь мы здесь видим нового Родоса — прозаика, поэта и эссеиста. Он опять трудится — размышляет, пишет, издает. На выходе — несколько книг, часть уже издана. Наступило долгожданное время самореализации и признания. Более того, он не прекращает заниматься тем, что он делал всю жизнь — спорит, полемизирует и выигрывает! <…>

Мне, как человеку, пишущему предисловие к книге Валерия Борисовича Родоса „Правила дискуссии и уловки спора", нет необходимости представлять ее Читателю. Вряд ли это вообще можно сделать более эффективно и профессионально, чем это сделал Автор во Введении. Я уверен, что каждый, кто откроет ее на любой странице и прочтет хотя бы один абзац, обязательно прочтет ее всю, досконально изучит и будет пользоваться ее результатами в своей жизни».

Сладкое-пресладкое предисловие. Мне этого давно не доставало, у меня сахарная болезнь. Но там среди похвал я увидел, что он помнит другое и не так, с другого конца. Вдруг я напишу, как знаю, как помню, а он совсем не так это помнит, из других источников, гораздо лучше меня это знает, и получится, хотел я или не хотел, что я вру, ввожу в заблуждение, а уж этого он от меня, старого друга, никак не ждал и обидится.

Или другое. Лет двадцать назад сидели мы с ним, вдвоем коньячок попивали с самодельной закуской, и он мне там очень много любезных слов наговорил. Приводить ли их? Это же как бы секрет. А во-вторых, как я их без магнитофона приведу, а он мне скажет:

— Валерий Борисович, я не только такого никогда в жизни не говорил не думал ни тебе, никому, но в принципе и сказать не могу, это поперек мозгов, души и всего остального тела.

Что же мне, ссориться с ним, что ли? После сорока одного года дружбы.

Пароль: деликатность.

Пока писал, решил: буду писать как помню. Если он отречется, ну… если Меськов первый отречется, то хрен с ним. Тогда и я отрекусь.

А пока ни шагу назад.

Куда же тогда идти? Куда двигать? Вперед!

В смысле назад, в прошлое.

Так вот, вовсе не двадцать, как я для красного словца соврал, а всего двенадцать лет назад приехал он большим начальником, государственным человеком, я потом скажу, сюда в Вашингтон в командировку.

И поехали мы к нему навстречу. Артем, тогда еще довольно молодой, но уже не мальчик, Люся и я.

А поселили Меськова в гостинице, в километре от того места, с которого видно здание Американского Конгресса, в номере метров на сорок.

Темка вел почти все восемь часов, да и Люся устала, уложили мы их на кровать 3x3 метра, а сами пошли в туалет. Туалет большой, мы удобно расположились, сыр, колбаска, стаканчики, коньячок. И стали вспоминать-разговаривать.

И стал мне Меськов диковинные вещи про меня рассказывать. Что, мол, я сочиняю, никакой группы у нас отродясь не было, и, главное, обо мне самом, о началах нашей дружбы.

(Тут хочется оставить место для печати или хоть его личной подписи.)

Меськов сказал мне, что приехал он в Москву из провинции с таким вот багажом: довольно хорошая, удачная молодая жизнь, с футболом и золотой школьной медалью на фоне газетной правды того времени.

— Ну что я знал? Ну что я понимал? Я думал, что знаю все или почти все, и главное: ничего другого, отличного от того, что я знаю, нет.

Не то чтобы я собирался весь МГУ собой затмить, но точно знал, что и среди последних меня не найдут.

И тут почти сразу я встретил тебя. Зубр! Все, что ты говорил, было не так, как в газетах, как я привык, но, более того, умнее, глубже, интереснее.

Ну какое, ты скажи, мне было дело до того, какого ты роста? Гигант! Мудрец, мыслитель.

В тебе какая-то крепость, человеческая надежность чувствовалась. Все, что я до тебя знал, школьно-газетная программа, оказалась как бы и не нужна, не пригодна для жизни. Отменялась одним твоим существованием.

А ты еще и сидел. По 58-й. Я думал, что этого давно уже и в помине нет, что это было приблизительно во времена Пушкина. Правда, да не о нас. И тут ты. Человек из прошлого, человек из легенды, из легендарного мира.

Я решил для себя держаться рядом с тобой. Надежнее. Я же, между прочим, и на логику пошел потому, что ты туда записался. Ну, думаю, хорошо ли, плохо ли, а лучше там, где Родос.

(Меськов обещал мне, что поссорить нас невозможно. Посмотрим теперь.)

Мед! Мед на душу. Комплименты — витамины души.

Я резко недохваленный в жизни человек.

Я страдаю авитаминозом души в тяжелой, почти смертельной форме. А тут! Столько витаминов сразу. Чуть не объелся. (Если подтвердит, еще одна порция.) Давайте говорить друг другу комплименты!

Задолго до этого разговора и не в такой, в не столь комплиментарной форме мне приблизительно то же сказал Володя Константиновский. Для меня это очень важно. Не вспомню уже, как крутилась наша беседа, и вдруг, для меня совершенно неожиданно, он сказал:

— А ты сам разве не замечал, под каким твоим влиянием мы все были?

Я не ответил. Не был готов.

Если бы мерка была, у кого сколько тщеславия, я бы там не затерялся — не менее чем самый умный на земле, но без мерки, чтобы это при мне, при жизни хоть в малой степени признали, мне даже и в голову не приходило. Приятно, конечно, но верится с трудом.

Я ему, Константиновскому, помню, о Володе П. напомнил, что, вот, мол, не я один, что может и он. Константиновский только самую презрительную гримасу скорчил из всех, что умел, и тогда же сказал, ну точно как Меськов, о том, была ли у нас группа, о которой так много говорю я. И о том, как они к П-у относятся.

Это все о некоей моей нечуткости. Плыву по жизни, барахтаюсь, масса движений, усилий, но нет сил, не умею на себя же сверху взглянуть: где я, куда плыву, с кем, во главе ли стаи?

Есть ли она?

Потом, когда Лариска, прожив после измены Володи года два как во сне, в дреме духовной, как-то сказала мне:

— Я за это время не только от Володи, но и от тебя отвыкала.

Я выразил ей полное недоумение.

— Валерка! Не притворяйся. Ты что, не знал, не замечал, что мы как рабы твои, как зомби, о чем бы ты ни говорил. О поэзии, о политике, о философии, о театре. Я от твоего влияния, давления с большим трудом два года высвобождалась.

И опять мне о наличии группы и о Володе П.

Наша с Меськовым дружба возрастала неспешно, вызревала и в студенчестве не слишком сказывалась. Мы вместе ездили в Загорянку, плечом к плечу, невзирая на разительную разницу в росте, стояли в обороне на четырехчасовых семинарах. И все же было, помню, несколько эпизодов.

Иногда наши сокурсники выражали единое мнение, что, мол, надо потребовать от деканата… не помню что. Чего-то у деканата потребовать!

Обычно мы с Валеркой шли. Иногда с нами еще кто-то, но мы с ним — всегда. Как в ту разведку. Сближает! Помню, не менее трех раз. Что именно мы требовали, спросите у него, он моложе.

Два раза попадали к Шкуринову. Тогда еще Шкуринову, но позже мне говорили, он повел тяжелую войну с наказаниями и требовал, чтобы фамилию его называли Шкуринов.

Мягкий такой, паточный замдекана. Мы заходим, он из-за своего стола выходит, вплотную к нам руки жмет, поощряет:

— Это правильно, что вы прямо ко мне. К кому же еще? Кто еще, как не Шкуринов, студентам поможет? Студенты меня знают, никто им не поможет, а Шкуринов поможет. Шкуринов стеной за студентов, деканат против, а Шкуринов — за, студенты это знают, они это чувствуют. Мне хоть ночью позвони, если по студенческим делам, никогда не откажу, не обижусь, ни за что не откажу. Не то что все что могу — сделаю, и что не могу, тоже сделаю.

С чем вы ко мне?

А… Ну извините, именно в этом деле я вам помочь не могу.

Еще меня Меськов несколько раз к себе домой приглашал. Видимо, в первый раз одного, а потом с Люсей. Теперь я думаю — с родителями знакомить. Он родителей своих нежно любил. Большой, вроде, уже парень. Бабушку свою трогательно любил. У меня давно уже, с самого детства, никаких бабушек, а у него была, и он не скрывал своей нежности. Когда он к нам сюда приехал, у нас неделю жил и очень к нашей бабушке привязался, Люся сказала, что не удивилась этому.

Тут я сделаю маленькое отступление. О несовпадении сущего и кажимости, о том, как по внешнему виду и обстоятельствам не всегда можно судить о сути.

На примере Меськова.

Как он выглядел? На первый, так сказать, взгляд? Молодой мажор! Это слово, может, попозже объявилось к употреблению, но суть такова.

Есть три составляющие житейского счастья. Не того счастья, что в сказках и мечтах, которое и определить не удается, а счастья обыденного, если бабкам на скамеечке верить. Так вот, у такого, лишенного романтического флера, счастья без загадочной неопределенности есть три обязательные составляющие: здоровье, красота и богатство.

Ерунда все это, конечно. Богатый, красивый, здоровый… а счастья нет. Можно представить себе. Был на эту тему такой псевдоукраинский анекдот. Как два мужика решили выпить. Забили кабанчика. Сало, мясо копченое, мясо жареное, огурчики, холодная горилка.

— Ну что кум, выпьем? Давай выпьем за здоровье.

— Ни. За здоровье не хочу пить. Вон кабанчик был здоровый. Помогло это ему? Давай лучше за удачу.

Не достаточны богатство, здоровье и красота для счастья. Даже все втроем. Кто не верит, прочитайте книгу Иова в Библии.

И не только они не достаточны, но даже и не необходимы. Была бы удача!

Реальное, сказочное, волшебное счастье связано именно с удачей. Был болен, был инвалидом, выздоровел — счастье! Был уродом, калекой, выпрямили — счастлив!

Был нищим, нашел клад, или хоть украл и не поймали — счастье.

Так вот Меськов к моменту нашего знакомства всеми этими составляющими обыденного счастья был в значительной степени наделен. Здоровьем и мужской красотой вполне, а богатством… Ну что ж, на тот момент.

И вот… И тут…

Начинаются несовпадения сущего и кажимости.

Ну выглядел ли тогда молоденький еще Меськов, не Валерий Сергеевич еще, а, можно сказать, Валерка, деловым, умелым, расчетливым человеком? Да нет, конечно. Скорее он выглядел расслабленным мажором, которому нужно принести и подать. Но оказался! Он оказался хватким, жестким, организованным человеком, способным и умелым.

Ну выглядел ли он человеком, кто может писать? Статьи, книги. Как Саша Н., как А. А. Ивин, как я в худшем случае. Оказалось, еще как может. И сколько угодно, и на любую тему, и, что самое важное, в срок, по заказу.

Был ли молодой Меськов похож на надежного, заботливого и нежного семейного человека? Лично я бы куда скорее определил его в любимчики семьи, о ком все заботятся, на горшок его тащат, рот салфеткой после еды вытирают.

А он готовит прекрасно, защитник и опора, добытчик и оплот.

Выглядел ли тогда Меськов как мой самый долговременный, самый лучший, самый надежный, самый безотказный друг, единственный, с кем мне ни разу не удастся поссориться? Можно ли было заподозрить, что наша дружба не прекратится и не ослабнет, даже если его карьера вознесется завидно далеко вверх, а моя карьера рухнет и самого меня жизнь опустит, как можно было и предположить. Никто не мог этого предположить. Я не мог. Но вот же так и вышло.

После этого отступления вернемся к моменту, когда он пригласил меня в гости.

Нас накормили. Я еще худеньким был, последние мои годочки, а они угощали супом из осетрины. Хотя вышел конфуз.

Мама и бабушка Меськовы все это приготовили и спланировали по-французски, сначала мясо, а потом суп. И вот в качестве предварительного блюда, для разгона, что ли, приготовили тушеную баранину. Эва! Когда это я последний раз баранину ел? А такую вкусную, видимо, никогда, до сих пор вкус во рту. И я правда чуть не всегда был немножко голодный. Не прямо голодный, но желудок добра не помнит и до жратвы был жаден. А тут они, родители Валерки и его бабушка-искусница, поставили котел баранины. Искус.

И я искусился. И много кусков искусал.

Тут и случился конфуз. Внесли царское блюдо: уха из осетрины. А я же не знал, я уже во всю на баране оторвался. В общем, я сидел, в тарелку не смотрел, ложку поднимал и на ощупь в себя заливал и молил, чтобы жидкое само между бараниной куда-нибудь просочилось, потому что плацкартных мест к этому времени у меня в брюхе не было ни одного.

На старших курсах мы начали за денежки публичные лекции читать. Константиновский пристроился к горкому партии. Читал какую-то идеологическую дрысню. Это легко. Погасить в себе брезгливость и открыть рот.

Однако он много смешного рассказывал. Помню, академик Сахаров появился на политической арене. Диссидентство родилось после речи Хрущева на XX съезде КПСС (факты, обнародованные Никитой Сергеевичем, были ужасные, страшные. А объяснение, что, мол, сатана Сталин один во всем виноват, неудовлетворительно абсолютно. Вот и пошел разброс мнении, на деятельности Сахарова возрастал, воспухал как на дрожжах. Тем более со скандалом прошел уже и процесс Даниэля и Синявского, уже и по улицам Праги постреливая прошли советские танки.

У нас на кафедре логики проходил практику чех с какой-то сомнительной фамилией Пивздич, что ли, или Плохетка, не помню. Постарше нас. Он нам книжки по живописи раздаривал, Филонова я помню, я именно у него впервые увидел, в их бараке свободы было побольше. Сразу после начала чешских событий он навсегда уехал. Но перед этим, стоя в коридоре факультета, этот почти пожилой человек плакал, рыдал настоящими слезами и, еле-еле говоря слова, причитал:

— Ваши танки шли по улицам нашей красавицы Праги, никакого сопротивления, но они стреляли, стреляли, — он называл самые памятные здания их столицы. — Чехи никогда вам этого не забудут. Чехи никогда вам этого не простят.

Уже услали в ссылку тунеядца Бродского, а тут еще академик Сахаров со своей водородной бомбой.

Партия заволновалась. На специальном разъяснительном собрании для лекторов горкома КПСС им инструктор с праведным гневом говорил:

— Куда он лезет? Ни черта в политике не понимает, а лезет. Если ты физик, да еще и академик, тебя партия всем снабдила, ну и смотри в свой микроскоп, не лезь туда, где ты ничего не смыслишь.

И тут из задних рядов какой-то несмышленыш дерзко спрашивает:

— А как же тогда с утверждением Ленина, что «каждая кухарка должна научиться управлять государством»? Ведь академик Сахаров образованней и умнее каждой кухарки.

Смешно.

Мы с Меськовым ниже логики не опускались. Деньги были крохотные, 6–8 рублей. Кто-то, говорят, получал по 50. Не мы. И приглашения, конечно же, куда чаще перепадали Валерке. Потому хотя бы, что распространялись по партийным каналам. Но он делился честно. Часть заказов передавал мне.

Особенно мне понравилось читать на ВДНХ. Тамошним гидам, экскурсоводам. А эти гиды ВДНХ оказались на удивление разными. Не только по возрасту или полу. По образованию. По прежней работе. Там работали не гиды в обычном смысле, а расставлены по павильонам бывшие профессионалы. Понял я это потому, что по окончанию моей лекции, им она понравилась, они меня сами большой толпой по ВДНХ повели и стали показывать.

И не то, что всем, а именно то, что всем другим не показывают.

Это интересно, но устарело теперь и не в тему. Пропускаю.

Самая для меня трогательная подробность. Мама Валеркина, Лидия Васильевна, преподавала в какой-то московской школе русский язык и литературу. И по какой-то важной надобности ей надо было отлучиться, скажем в больницу, скажем на две недели. А с заменой напряженка. Найти подмену можно, но как бы за чей-то счет, большое одолжение, короче, никто не хочет. И вдруг! Она предлагает через сына своего Меськова моей Люсе подменить ее. За деньги.

Деньги нам всегда были остро нужны. Но более, чем деньги, — доверие. Возможность себя проверить. Люся, как водится, сначала струхнула, я ее от этой дурной привычки к тому времени еще не полностью вылечил (а теперь, на свою голову, полностью).

А потом с энтузиазмом взялась, и все кончилось замечательно. В деле становления моей жены, Людмилы Семеновны Родос, полноценным человеком, я лично сделал очень много. Горжусь собой. Но вот и Меськовы внесли свою лепту.

Вот где наша с Меськовым дружба стала совершенно бессомнительной и оттеснила все иные отношения, так это аспирантура. В общем, это и организационно понятно. Была ли группа, не было ли, университет закончили и все в разные стороны. На кафедре для продолжения дружбы остались только мы с ним.

Я все равно не все напишу. Может, еще о Томске буду писать и там, как он вместе с другими ко мне приезжал, как я у него в Москве ночевал. Как он в Америку ко мне приезжал и еще обещал приехать. Про жену его Наденьку, про дочку Настеньку, про сына Сережу.

А сейчас только об аспирантуре, на пока, пока хватит.

Еще в студенчестве стал Валерий Сергеевич отрываться в организационную сторону. Совмещать. Днем студент, а летом еще и руководитель делегации студентов куда-нибудь в недалекий, неопасный за-рубеж. В Венгрию, например.

Так что к аспирантуре его уже на факультете хорошо знали как опытного и надежного организатора.

Это в значительной мере объясняет, почему сразу после приказа о зачислении его выбрали или назначили председателем аспирантского совета. А он тут же кооптировал меня в свои заместители. И стали мы вдвоем…

Не знаю, какой глагол написать. Пусть так и останется.

Аспирантов на философском факультете то ли больше, то ли столько же, сколько и студентов. А поскольку обучение трехлетнее, а не пятилетнее, на каждом курсе очень много людей. Большинство без базового философского образования, приезжие. Зарубежники выбили себе для этих приезжих аспирантов едва ли не трехлетний курс ликбеза.

Марксизм марксизмом, но какой же философ без Канта и Платона?

А для всех остальных, в том числе и местных, был обязательный курс, ну, что ли, все тот же диамат, только высшего уровня, для кандидатов.

Вел его старик, бывший декан, паскуда, конечно, в прошлом, но, честное слово, я никого не виню. Страна такая, запросы такие, социальные заказы. Не ты, так другой, но кто-то должен. Не хочешь, иди в керосинную лавку, покупай бидон и на Красной площади обливай себя, поджигай себя. Альтернатив нет.

А для нас этот мужик был вполне хорошим, как охранник Освенцима для своей семьи, как мой отец для меня.

А боговать на этом семинаре стали именно мы с Валерием уже тогда Сергеевичем.

В чем это выражалось?

Мы с ним, конечно, в очередь и сами делали доклады. Но окололо-гические темы.

«Логика как наука и часть философии», «Формализация как общенаучное средство и метод познания», «Виды научных и философских определений», «Истина и правдоподобие», «Доказательность и убедительность в науке и философии». Не только приблудные, но даже наши бывшие сокурсники с других кафедр все это знали, да и понимали не слишком хорошо, вопросов практически не задавали. И только руководитель после каждого нашего доклада отмечал, что это совсем иной, гораздо более высокий уровень исследований, и каждый наш доклад — готовая диссертация.

Однако мы с Валерием Сергеевичем боговали не в этом, это за нас логика боговала.

Остальные ведь тоже выступали. И тут в обороне, оппонируя, мы с Меськовым составляли ударную пару сметающей силы. Если это был наш, сокурсник, мы его не трогали или только чуть-чуть: вежливый вопрос, удовлетворительный ответ. Даже и чужих многих не трогали. Девушек и тех парней, которые казались нам нормальными парнями. Были и такие, которые выходили и по полчаса читали по бумажке передовицы газет, а в промежутках пересказывали прочитанное своими корявыми словами. Тут мы с Валерием Сергеевичем были не нужны. С такими аспиранты разбирались своими силами.

Однако едва ли не половина приехавших корчила из себя. Дулись. Например, садится на место аспирант, отговоривший свое. Не слишком хорошо. Затрепали вопросами, на некоторые из которых он не смог убедительно ответить. И на его место восходит следующий с победительной усмешкой и вслух сделанным предупреждением, что именно он прямо сейчас ответит на все вопросы.

А ведь поэт Вознесенский предупреждал, что на все вопросы отвечает Ленин.

А этот не Ленин. Гораздо доступней. Добыча.

Он нам в тоне: «Я сейчас вам, серым да сирым, все непонятности разъясню и мировые проблемы поставлю на место, опущу до околопа-рашного уровня». И в таком напыщенном стиле свой безмозглый два-дцатитиминутный доклад завершает уже чуть ли не в состоянии припадка умственного нарциссизма.

Ответную операцию по отряхиванию праха с ног своих начинал обычно Меськов. Вяло, издалека и невзначай. Чуть ли не с позевыванием, низко, почти носом водя по бумаге, долго просматривал свои записи он, затевал витиеватое возражение:

— Достаточно убедительно проведенное доказательство…

— Полнота охвата материала…

— Непротиворечивость или как минимум бессомнительность исходных положений…

— Устойчивость и надежность авторитетов…

— Продуманность и профессионализм всего построения…

— Я в восторге от цельности выступления…

Тут, в этом месте, докладчик млел до соплеотделения и начинал украдкой озирать аудиторию, чтобы навсегда запечатлеть атмосферу триумфа и благоговения.

— Но! В ней, в этой цельности-то и изъян!

Или где-нибудь в другом месте.

— Стоит найти Архимедову точку опоры, подцепить воз приведенных силлогизмов, и летит в тартарары все!

— Не какая-то часть, а именно все гнилостное квазицельное сооружение этого блудословного выступления целиком!

— Камня на камне не остается!

— И зацепочка-то такая есть и найдена!

Действие второе. Я иду на добивание.

Часто я начинал с Меськова. С критики Валерь Сергеевича. Так отрепетировано. Как бы я ему возражаю, я с ним не согласен.

— Мягок до оппортунизма…

— Снисходителен…

И по головной колонне, по флангам и по тылам беглым огнем. Я еще и половины не сказал, Меськов опять руку тянет, добавить хочет, не все сказал, добить хочет.

Бомбардировка Дрездена. Заход за заходом. В дым, в пыль.

У докладчика обсыхают аргументы, и в мозгах рядом со старыми кривыми извилинами образуются новые овраги и рытвины.

Заканчивалось тем, что руководитель, Василий Сергеевич его звали, прекращал избиение хвастуна, делал ему замечание, чтобы впредь не задавался, показывал на нас как на образец понимания и революционной критики.

Нас стали бояться, просили разрешения выступить.

Опять отступление. В моей жизни было всего три эпизода, когда я так удачно с полным успехом работал с кем-то в паре. Эпизодов гораздо больше, с одним Меськовым не менее трех, но напарников в моей жизни было три. Это любимые, замечательные воспоминания, у меня лично вызывающие восторг.

Вроде как стих удачный написать, может и больше.

Два других случая не ко времени, не к месту. Но я не уверен, что у меня есть время и будет место об этом написать. Как я делаю: пропустить? Жалко. Назову хоть.

В Томске, в Томском государственном университете по моей беспартийности двинули меня по профсоюзной линии. Начальником производственного отдела профкома ТГУ. Самый главный отдел. Заведующий соцсоревнованием. Фикция общегосударственного значения. А в отделе у меня было не помню сколько еще человек. Но был там мой заместитель и все остальное, впоследствии мой ближайший в Томске друг, а еще позже замгубернатора Томской губернии Слава Зинченко. Вячеслав Иванович. Мы с ним выступали не хуже, чем с Меськовым.

Тоже не один, а несколько раз. Это забавно, может, позже опишу.

А последний раз, уже здесь, в Америке. За моим столом собирается все реже народ многограмотный, эрудированный, интересующийся. И зашел как-то разговор о религии. И я высказал одно из сотен своих спорных положений.

Народ только накрахмалился меня сбивать ответным огнем или хотя бы вопросы ехидные задавать, и тут совершенно неожиданно для меня слово взял мой старший сын Артем. Библия у него — любимая, настольная книга, память приблизительно как у меня и за плечами иезуитский колледж Америки, где многие предметы читали отцы-иезуиты, прямо в рясах. И он непрошено, с цитатами из Библии и пересказом того, что говорили в колледже, сильно поддержал меня. Противники сникли. А когда сынок закончил, я опять подхватил:

— У этой проблемы есть и другая, не менее интересная, но скрытая сторона…

И опять — я теоретическую часть, только рот закрою, на подлете сынок с примерами и подтверждениями. Минут уже через пять я спиной почувствовал какой-то общий восторг, прямо-таки эйфорию гостевую. Мы и смотрелись, может быть, неплохо, я, толстенький, на месте председательствующего, а вокруг меня небольшими кругами, на бреющем полете совершает аккуратные мизансцены мой красавец сынок.

А уж слушались мы просто отпадно.

Фотографии делают, тут бы уместнее на память была бы магнитофонная лента.

Однако главной проблемой у аспирантов был отнюдь не этот семинар, хорошо ли, плохо ли, всем выставляли зачет. Главное было — публикации. Дефицит бумаги.

Мелочь, в стране, где дефицит всего, что тебе в этот момент понадобилось.

На философском, как и на любом гуманитарном факультете, много пишущие люди собрались. Не столько на доске, мел обычно был, сколько именно в печати. Из-за бумаги чуть не дрались, и аспиранты в этой агрессивной очереди всегда были самыми последними.

Мы с Меськовым выдумали вот что (уж в этом месте авторство мне не дорого. Я не помню, но пусть он придумал): пойти с вытянутой рукой по отделениям и кафедрам и выпрашивать листы под общефакультетский аспирантский сборник.

И я пошел. За себя просить мне всегда стыдно, за других, за аспирантов, даже весело. Я ходил по кафедрам, объяснял общую идею, грандиозность замысла, просил, уговаривал, клянчил, ставил одни кафедры в пример другим, ничего не стыдно.

Была, конечно, а как же, в этом и маленькая шкурная идея: мы с другом-соавтором Валерием Сергеевичем ужас какие писучие попались, уже несколько совместных статей с ним слепили, в том числе и в центральные печатные органы философии, и хотели, чтобы, ясное дело, всем сирым и обиженным, в необходимом им объеме, но чтобы и нам — сколько захотим.

По углам по сусекам наскребли, и мы в первый же раз наклянчили 25 листов, знающие люди поймут и ахнут. А потом, ссылкой на эту цифру, добивались большего. Главным редактором был все тот же Василий Сергеевич, который полностью нам доверял и все, что мы просили, подписывал.

Статьи, включая и наши личные, были, конечно, барахлом, да хоть и докторов возьмите — синюшный выморочный мраксистский маразм, в различной степени грамотный. Но там были «статьи» приезжих, даже как-то грустно вспоминать. Большая цитата из «Правды» — абзац. После него пересказ этой цитаты своими словами, и так от начала до конца. Жуть. Некоторым отказали. Однако в целом проблема публикаций аспирантов была снята.

Закончилось все равно смешным.

Года через три после окончания аспирантуры, я уже и защитился давно, и получил доцента недавно, приехал из Томска на родной факультет в командировку. Меня буквально за руку в коридоре ловит Плетников Юрий Константинович, как раз какой-то из самых главных факультетский начальник.

— Родос! Вот. А я давно вас ищу. Вы, видимо, свою общественную нагрузку сменили, но я поставлю вопрос на парткоме, в самом принципиальном виде. Если не хотите добровольно, пусть вас обяжут. Когда вы занимались публикациями аспирантов, мы на кафедре забот не знали, этот сложнейший, трудно разрешимый вопрос был полностью снят. И вот, глядите-ка, опять всплыл, аспиранты толпами, что ни день, ходят, буквально плачут, нет возможности опубликоваться, срываются сроки защит. Я добьюсь, чтобы вас снова назначили.

Я к нему чуть не в объятья.

— Юрий Константинович, дорогой. Обещайте, что вы так и сделаете, очень прошу.

Единственная загвоздка, мне из Томска несколько накладно будет эту работу делать.

Он аж чуть не присел от неожиданности.

— Ой, извините, дорогой. Я так к вам привык, не допускал и мысли, что вы где-то в другом месте работаете. Господи, простите пожалуйста.

Сейчас уже нет, но раньше так сходилось, что мне не нравились жены моих друзей. И мужья моих подруг. Неудачный выбор или ревность такая. Исключаются случаи, когда потом они переженились, но я обоих знал заранее.

Этого достаточно, чтобы я не стал говорить о первой жене Меськова — Нине, той самой — дочери генерала.

У них двое детей. Старшему Виталику уже под сорок лет и, говорят, большой он очень теперь, далеко за сто килограмм, но я его помню пацаном, как, например, мы своих старших детей на сталкивающихся машинках катали, разбрасывали другие машины, чтобы нашим дорогу расчистить.

Оба наши парня до сих пор это помнят.

А потом Меськов женился на Наденьке. Расчудесной девушке, балетных кондиций. Мы с Валерием Сергеевичем рядом, наверное, смешно смотримся, будто мы в разных масштабах сделаны. Но не менее смешно смотреть на мою Люсю рядом с Наденькой. Люся, в общем, до сих пор маленькая и худенькая, но, когда они рядом, выглядит как небольшого роста, но здоровенькая такая бабенция, толстоватая даже.

Плечи, как у гимнастки, так ведь она и была гимнасткой, задница. У Наденьки лицо исключительного спокойствия, умудренности и умиротворенности. Как раз то, что я люблю. Говорит редко, плавно и по делу. Вставляет уместные ремарки в общую беседу. Тоже, конечно, философиня, сама Меськова присмотрела, выбрала и женила на себе. Несколько удивительно, но она и меня любит, в том смысле, что явно выделяет. Если видит, начинает орать:

— Валерка!

И бросается вперед с распростертыми объятиями, что на нее же саму не очень похоже. А если я звоню и она трубку поднимает, то она начинает хохотать и орать:

— Валерк, Валерк, беги скорее, это Родос звонит.

Может, ей Меськов что-нибудь интригующее обо мне сообщил, чего я и сам о себе не знаю, в любом случае очень приятно.

У них тоже двое детей. Настеньку я, если можно так выразиться, помню, когда ее еще не было, Надю помню ею беременной. Потом появилась волшебная девочка с огромными глазами, и родители сразу устремили ее в балет. К пятнадцати годам она получила все высшие награды на всех конкурсах молодых талантов.

Когда я рассказывал о своем друге Меськове, у меня спрашивали: а Настенька Меськова не его ли дочь?

Я о ней, видимо, еще много напишу, но позже.

Еще Надя родила мальчика, которого назвали, как положено, в честь деда Сережей.

Он рос бутузом, и сторонница стройных фигур Надя очень переживала. Как-то мы приехали, и Валерка приготовил для дорогих гостей праздничный плов по особому рецепту. Надя похваливает Настеньку, поругивает Сережу, боится, что он вырастет и станет огромным, как его сводный брат Виталий.

— Вон какой здоровенный толстяк вырос, а не говорит еще.

А пацан жадными глазами смотрит на уставленный едой стол. Надя отвернулась.

— Сережк! Хочешь плов?

Интенсивно машет головой.

— Нет, так не пойдет. Скажи: «Дай плов».

— Пов!

— Полностью: «Дай плов!»

Ребенок опасливо косится на маму и заговорщицки говорит:

— Дай пов!

Набивает полный рот, глотает не жуя. Вторую жменю.

— Надьк. Что же ты говоришь, что он не разговаривает? Еще как говорит.

— Ты ж ему, небось, еды дал?

— Ну да, плова дал пацану.

— Ха, так за еду он конечно будет разговаривать.

— Так ты его вообще кормить перестань, он не только говорить, он и двигаться не будет.

Вырос Сергей большим, стройным и умным.

А параллельно еще более быстрыми темпами Валерий Сергеевич делал карьеру. Защитил одну диссертацию, и уже тогда его поставили ответственным секретарем приемных комиссий гуманитарных факультетов МГУ. На поклон к нему ходили не только мелкие сошки — ответственные секретари факультетов, но и доктора, и куда более солидные дядьки, кто хотел своих детей пристроить или имел для того большие деньги.

— Пиджак — ни в коем случае! — учил меня Меськов. — Ни в какую погоду. Только в здание входишь, догоняют в коридоре и в карман суют толстыми пачками. За руки держат, вроде благодарят сердечно, а сзади в карман. Мадам лезет целоваться-благодарить, а сама сует пачку в карман.

— Ну так чего ты отбиваешься, мешок на плечо прицепи.

Это как Саша Н. жаловался:

— Все говорят, что взяточничество, мздоимство кругом. Одни дают, другие берут. Я бы с удовольствием взял. Так не дает никто.

Теперь уже и в социальном положении между нами был виден и быстро возрастал разрыв, но сами отношения становились только теснее и теплее.

Каждый раз, когда я прилетал в Москву, я и заходил к ним, и ел специально для меня приготовленную еду, и ночевал у них. Правда, это не довод.

У кого я только не ночевал.

Как-то только прилетел, тут же организовали стол на квартире у Бочарова. Славина жена Таня, тоже, конечно, с философского, была девушка добрая, инициативная, но несколько взбалмошная. Чтобы показаться в доску своей, чрезмерно материлась. В этой компании еще иногда только моя Люся, а других девушек не бывало. Мы, особенно лично я, в этом отношении просто одесские биндюжники, смущались и краснели.

Эта Таня где-то читала про атеизм. И как-то, со свойственной ей безалаберностью, что-то критическое сказала о Евангелии и плюс:

— На свете есть всего четверо ученых, которые могут отличить Евангелие от Марка от Евангелия от Матфея.

Тут я аж подскочил.

— Танечка, побойся Бога, что ты за глупости говоришь. При чем тут четверо ученых. На свете, побоюсь сказать миллионы, но, безусловно, сотни и сотни тысяч людей, практически все протестанты, знают Евангелие, включая Апокалипсис, наизусть.

Назови им любую строчку, и они скажут, кто сказал, в какой части и строчку не так как ты, а правильно произнесут.

Я в лагере таких несколько знал, а по жизни еще больше.

Однако я не о Тане.

На сей раз за столом был чужой, иностранец, молодой чех. Логик, как всегда с неплохим русским. Я, по правде сказать, стыдно сознаться, тогда иностранцев, даже и чехов, несколько побаивался — повод в лагерь загудеть. Короче, сторонился. Однако уже после получаса смотрю, этот чех настойчиво ближе ко мне пересаживается.

У меня в руках штурвал.

Капустник на одного человека, всем про всех рассказываю, анекдоты, как из рога изобилия. Или оттуда только деньги?

Подсел чех вплотную ко мне и говорит:

— Я тут месяц в Москве и вот час в компании с тобой. За этот час я узнал больше.

Эх, какое было время молодое! Я в бурке, на буланом коне, с шашкой в руках.

Потом мы с этим чехом домой вместе шли или ехали. И в первый раз в жизни я говорил с кем-нибудь о национальной психологии. И с тех пор полюбил эту науку и немножко жалею, что я не там. Боюсь переврать то, что он мне говорил, но вкратце это звучало (может быть, приблизительно) так:

— У каждого народа складывается свой стереотип. Кого они любят, кого ненавидят.

Чехи ненавидят немцев (прошу у всех прощения, если что-то попутал). Исторически, с кем бы Германия ни воевала, а она почти непрерывно воюет, первое — это она ногами, сапогами, танками проходит чешскую землю. С кем бы ни война, а первыми и до конца войны страдают чехи.

А зато любимый народ у чехов — поляки (не прошу прощения, даже если ошибся).

Совсем не так у словаков. Те ненавидят венгров. Вот кто их всю жизнь воюет, бабам животы взрезает. А любят они большого брата — русских.

— А русские, — высказываю я свое мнение, — больше других любят французов. Так, в фантазии. Якобы французы — веселые, любвеобильные люди. И немцев, хотя с немцами чаще всех и кровопролитней всех воюют.

А ненавидят русские евреев и цыган. Чтобы сомнений не возникло — я не цыган. Я — еврей.

— А знаешь? У нас тоже цыган не любят. Чужие, лишь бы украсть, враги мелкие.

А евреи! О евреи! Я так скажу: каждый чех радуется и гордится, если его ребенок дружит с ребенком евреев. Это значит, ничего плохого, никакой опасности, можешь отпустить, чтобы он домой к нему пошел на целый день. У евреев дома обязательно пианино, и все немножко умеют играть, или скрипка, культурные игры, много книг. Ребенок с детьми евреев — никогда не плохо, никогда не пожалеет.

Как это забыть? В первый (но, к счастью, далеко не в последний) раз нееврей о евреях говорил хорошо, почти с восторгом.

Потом Меськов защитил докторскую и стал ответственным секретарем приемной комиссии всего МГУ. Председателем комиссии был какой-то академик, может быть сам ректор МГУ, но, ясно, он этим делом не занимался. Все вершил Валерий Сергеевич.

Но, как мелочь добавлю, это значит, что в это время Меськов был близко за руку знаком со многими академиками из МГУ из самых активных и видных.

— Меськов! Ты что, кого угодно, куда угодно можешь поступить?

— Кого угодно, куда угодно!

Кабинет у него — комнаты декана и замдекана философского факультета вместе с секретарской между ними можно было разместить вот тут за дверью в левом углу.

И еще приемная секретарская с шестью-семью милыми девчушками на все нужды — еще вдвое больше.

Он меня к себе влечет и через плечо приказывает всем вместе, не называя имен:

— Девочки, это мой лучший друг, Валерий Борисович. Приготовьте-ка нам кофе по-министерски, чтобы нам не стыдно было.

Через пять минут внесли.

Мне понравилось, как он дело ведет. Несколько грубовато, но определенно, не ждет, не откладывает, не отписывается, не отгораживается, не перестраховывается, ни у кого советов не просит. Сам принимает решения.

В меня пошел.

— Я сейчас сделаю то-то, позвоню туда-то, подпишу вот эти две бумажки. А ты иди туда, после того сюда, принеси мне то и это, как принесешь, дело будет сделано.

Он вышел куда-то с двумя папками бумаг:

— Посиди здесь, если хочешь, закажи еще кофе, я скоро.

Пока его не было, я спросил главную из секретарш:

— Я Валерия Сергеевича как человека уже пятнадцать лет и хорошо знаю, не скажешь ли мне, как он как начальник? Можешь не сомневаться, ему не донесу.

— Не сомневаюсь, не донесете.

Несколько замедлилась она, на мгновенье только призадумалась:

— Предыдущий мой начальник частенько забывал, что он просил меня что-то сделать, и ругал, журил, делал замечание, что я это сделала. Или забывал, что он мне этого не говорил, не поручал, и изумлялся, что как это так, это до сих пор еще не готово.

Валерий Сергеевич всегда помнит, что он сказал, а чего не говорил, если ругает, то за дело, с ним легко работать.

Ответственный! Обязательный! Справедливый!

Ну что ж, в простых словах высокая похвала.

Потом он пошел еще выше, я — друг, не биограф, не все ступени его карьеры знаю. Ушел с позиции профессора кафедры. А тут как раз все министерства, так или иначе ведающие образованием, слили в одно. Просвещения, высшего и среднего образования и, может, там еще какое-нибудь было, специальное.

Важно то, что Меськов Валерий Сергеевич стал как раз заместителем министра этого объединенного министерства.

Откройте «Яндекс», там первая информация именно об этом.

А еще через пару лет он пробил создание в Москве НИИ проблем мирового образования при ООН или ЮНЕСКО и стал его замдиректора. С зарплатой в два раза выше, чем у замминистра, и в двадцать раз больше, чем у его коллег и друзей.

Вот. Пока там.

Сам у себя строчки сладкие вынимаю, это надо было куда позже сказать, не могу удержаться.

Приглашаю я его к себе с Наденькой пожить у нас.

— У вас будет полный этаж со всеми удобствами, получше, чем в любой гостинице, тем более что еще и с едой домашней и экскурсиями по красотам. Только, Меськов, планируй так, чтобы у нас не более недели, десяти дней, а то, с моим сварливым, сволочным характером, еще поругаемся, поссоримся, а я этого совсем не хочу.

А на том конце провода слышу неожиданно грустное:

— Валерий Борисович, ты вспомни, мы с тобой ни разу ни по какому поводу не ссорились.

О-о-о-о! Как дорого стоят такие слова.

На кафедре сказали, что лекции не будет, лектора уволили.

Мы не разошлись по домам, по делам, пошли в аудиторию, отведенную нам по расписанию. О жизни поговорить, пообщаться. Его не ждали.

Чего ж ему приходить, если уволили. Стали собирать воедино, кто что знал. В газетах же тогда о таком не писали, по радио не говорили. Только о победах в соцсоревнованиях и как всегда и везде все хорошо и этого хорошего много.

Все, что мы в совокупности знали, было в модальности «вроде бы». Вроде бы! Будто бы в какой уж раз выдающегося математика, хотя и ни в коем случае не академика, даже не доцента, творца четвертого направления в обосновании математики — ультраинтуиционизма Александра Сергеевича Есенина-Вольпина посадили. То ли в тюрьму по 58-й, то ли, как всегда, в психушку.

Шли как раз те самые шестидесятые годы, конец их второй половины. Народ начал высовывать свои головы из-под одеяла. И, вроде бы, кто-то в безумной отваге стал собирать подписи под документом в защиту математика, просто невинного человека, да к тому же и сына всенародно любимого поэта Есенина. Подписи не кого попало, и кому еще попасть может, а значительных людей. Вроде бы, академиков и, вроде бы, математиков, и, вроде бы, из МГУ.

Отважным героем, собирателем подписей в защиту своего близкого друга от людоедской империи, как раз и был наш преподаватель Юрий Алексеевич Гастев. И его за это немедленно уволили. И едва ли этим закончится.

Однако он пришел. Мы поздоровались стоя и так и не сели. Он стал говорить, вроде ничего не произошло. Мы спросили:

— Вас же уволили…

— Ну да, — как бы удивился он.

— Из-за подписи в защиту Есенина-Вольпина?

— Да много всего. Я ведь и сам по политической сидел. Ну в общем, да. К тому же Алик — мой близкий друг…

— Сто подписей собрали?

— Девяносто девять…

— Все из МГУ? Все математики?

— Большинство. Но есть и физики, и философы.

— Правда, что Келдыш тоже подписал?

— Что-о-о? Келдыш? — Гастев был из быстро соображающих и моментально в уме построил всю последующую мизансцену. Ну можно ли было такому живому человеку, как он, упустить момент и не преподать урок ученикам и заодно легонько пнуть их в место понимания ситуации в стране.

— Ну да, Мстислав Всеволодович, президент Академии…

— Это дер-р-рр-рьмо? — с драматизмом в голосе и жестах сказал Гастев.

У Ю. А. был какой-то дефект речи, то ли «л» не четко выговаривал, то ли малость грассировал. От этого речь его казалась игриво катящейся и безмятежной, но зато грубоватые слова и ругательства не сглаживались, а лучше запоминались, как бы врезались. «Он?.. Он… (в этом месте им или мной пропущены эпитеты)? Конечно, он не подписал», — первая половина речи.

Стилистический прием.

— Но, может быть (в мечтательном тоне), вы имеете в виду его сестру Людмилу Всеволодовну, она тоже Келдыш, член-корреспондент АН, жена академика Новикова, — прекрасная женщина! Она, естественно, подписала. И сам Петр Сергеевич, вы его по учебнику логики знаете, и сын их Сережа, тоже членкор, они все, конечно, подписали, но этот…

Как вы могли подумать… — и он сокрушенно покачал головой.

— Вас уволили. Едва ли этим ограничатся. Что, по-вашему, дальше будет?

— Ну, Алика едва ли отпустят. Сразу не отпустят. Они больше мнением из-за рубежа дорожат и интересуются. Вот если и там демократы подсуетятся: демонстрации, протесты… Ну а с подписантами… Подписали такие корифеи, зубры и тигры, что с ними тоже нелегко что-нибудь сделать. Однако кое-кому, самым беззащитным, вроде меня, врежут. Сажать не станут, теперь все как бы на виду. Пустят по организационной линии. Кого уволят, кого отстранят…

Он оказался прав. Действительно, никого не посадили, но и без арестов и тюрем разобрались круто. Всех партийных выперли, пожилых, в том числе Петра Сергеевича Новикова, насильно выпроводили на пенсию.

Сын его Сергей Петрович Новиков был уже определен и назначен главой научной делегации в Канаду. Делегацию обезглавили. Ну и так далее.

Позже нам доверительно рассказывали, что одна из подписанток, как раз именно с нашего факультета, прогрессивная, в наших кругах очень даже известная и авторитетная дама в буквальном, а не метафорическом смысле валялась в ногах у парткома, слезами закатывалась, как ее дурочку позорную вокруг пальца обвели бандюки антисоветские, обманом заставили подписать этот преступный документ. И ее простили и оставили.

Партия из таких и состояла.

Тогда мы сказали:

— Ну и если так плохо и ничего хорошего, так зачем было лезть? Не ясно, что ли, с кем дело имеете?

— Да хватит уже молчать! Если будем без боязни протестовать один за другим, на ком-то они сломаются.

Ну что такому сказать?

Идеалист и герой!

Пока они сломаются, скольким шеи переломают, сколько голов по-снесут. Сломались они на деле Даниэля — Синявского. У впавшей в маразм власти ручки старческие слабели и уже не так крепко держали штурвал и плеть. Времена уже были не те. Не черные. Темно-серые.

А Гастев и вправду был идеалистом и героем.

— Да хрен с ней, с философией математики, раз уж вас уволили. Пойдемте уж тогда пивка попьем вместе. Раз такое дело.

— А не попадет?

— Вам уже попало, хуже не сделают. А нам ничего не будет. Вы же не скажете! И нам незачем.

Факультет наш располагался тогда в самом центре на Манежной площади. И мы пошли в пивную, что на Пушкинской. Сам-то я пиво полюбил только в Америке, и то не очень, так что заказом и сбором денег занимались другие, а мне подвернулся анекдот, и я его рассказал. Первый по ассоциации потащил другой, я рассказал и его, и следующий. Тогда я без подготовки мог подряд рассказать штук триста, но слушатели не выдерживали. Смеяться изнемогали. После каждой полусотни их приходилось менять.

А Ю. А. смеялся хорошо! Он даже не смеялся, хохотал. Закидывал голову далеко на отрыв и заливался с повизгиваньем, похрюкиваньем, с похлопыванием по коленкам и повторением ключевых слов. За всю жизнь сотням людей я тысячи анекдотов рассказал и с уверенностью утверждаю, лучше Гастева Юрия Алексеевича никто анекдотов не покупал. Гастев же вначале пробовал сопротивляться, вставлял между моих трех-четырех свой, но скоро сдался.

В какой-то момент темп замедлился, и Гастев спросил:

— В чем дело?

— В сокровищнице русских анекдотов большую, а то и лучшую часть составляют те, что используют расширенный набор слов…

— Мат, что ли?

— Ну да.

— Так давай шпарь, я эти слова тоже знаю. Даже и смысл не забыл.

— Да… как-то неудобно. Вы все же преподаватель, а мы студенты.

— Ну что за девичье жеманство… Ладно, тогда я и начну, чтобы убрать препятствие.

И Гастев рассказал известный анекдот о том, как колхозник впервые съездил в Москву, увидел там салют, вернулся домой и рассказывает: «Ну, вы помните: сначала ничего, ничего, ничего… потом тыц-тыц-ры-ты-тыц, как ахнет, бахнет, жахнет, бабахнет, султан-хан-шерхан, хомут тебе на бушприт, укропом в томат-огурец-помидор… и опять ничего, ничего…»

Тут для умелых большой простор в перестановках. Матерных слов больше, чем остальных. Рекорд по плотности использования табуированных слов на строчку текста.

Хотя сами матюки просто заменяют слова из словаря, а не служат эмоциональными усилителями и оглушителями — как им полагается. Иначе говоря, это хоть и грубословный анекдот, но не сальный и не соленый.

Однако разрешение было получено, и я выложил несколько настолько соленых, что один из моих соучеников заорал:

— Давайте убьем Родоса и съедим его с пивом.

И вправду на закуску уже не хватало. Прилично набрались.

Несколько раз пробовали перейти на «ты», но мне так за всю жизнь и не удалось. Потом взяли такси, у Гастева еще хватило трезвости правильно назвать адрес, но в квартиру его уже не вводили, а вносили, так что его семья еще довольно долго этот эпизод нам с укором напоминала.

Курс этот Гастев все же до конца дочитал и экзамены принял. Мы к нему домой приезжали сдавать, но там больше не пили. Очень обстоятельный, аккуратный, точный в деталях был человек Юрий Алексеевич Гастев.

Ни в родственниках, ни в близких друзьях Юрия Алексеевича я не состоял. Раза три пил с ним на брудершафт, но на «ты», на «Юра» переходил кратковременно, только в процессе выпивания рюмки. Дружба предполагает некое хотя бы приблизительное равенство в отношениях. У нас этого не было.

Иногда, теперь уже не сосчитаешь, сколько раз, сидели за одним столом, но тоже скорее по отношению к одной науке, чем по дружеству. Так что о том, каким благородным, самоотверженным, обаятельным, нежным, добрым, заботливым Гастев был в быту и среди своих друзей, я хоть и знаю, но написать пристало кому-нибудь другому.

Он сидел. По 58-й политической статье, но не в одно со мной время, не в одном со мной лагере. Мы нашли с ним общих знакомых. Например, я сидел со всей группой Покровского, почти всех их по-разному близко знал, с одним из них, Маратом Мешковым, смею надеяться, дружил.

Гастев лично знал только Ренделя, но тоже — ему друг-ровесник, а мне человек из старшего поколения. Про политику мы с Гастевым говорили. Сходились в общем: ненавидяще-отрицающе-презрительном отношении к партии, руководству, да и всей людоедской мраксистской идеологии.

Но установки были существенно разными — Гастев был романтиком, идеалистом, экстремистом, диссидентом! И друзья у него были диссиденты. А я очень боялся опять в лагерь угодить и диссидентом и антисоветчиком был только укрывшись с головой одеялом, наедине с женой Люсей. С друзьями я «контрреволюционное» говорил, признаюсь, без пыток. Они в большинстве, тоже из понятных соображений, были членами этой партии. Им я доверял.

Гастев и его друзья, с которыми он диссидентствовал, очень высоко ставили планку порядочности. Так что, мне из-за этого с ним ссориться, что ли?

Как-то я у него спрашиваю:

— Юрий Алексеевич, а вы не знаете, где сейчас Молотов и что поделывает?

Он моментально ответил:

— Меня заботит лишь, чтобы он не знал, где я и чем занимаюсь.

Между прочим, не только я не входил в круг близких друзей Ю. А., но и он в круг моих друзей не входит. Кто он мне? Кто я ему? Я ему — один из семи слушателей его лекционного курса «Проблемы обоснования математики» на философском факультете МГУ, отношения с которым затянулись и расширились. Надеюсь, он признал бы, что в лучшую, теплую сторону.

Для меня Гастев — звезда и украшение моего личного пантеона славы, человек замечательный и лучший из встреченных мной преподавателей.

Тут я считаю себя профессионалом и готов свидетельствовать.

Не знаю, где, кому и что еще читал Гастев, чтобы заработать на бытие и освободить этим сознание для размышлений о высоком. Он не был профессионалом. В том хотя бы смысле, что не читал методическую литературу. Правда, и все известные мне выдающиеся поэты не заканчивали институт литературы. А те, кто заканчивал, — выдающимися не стали.

В этом смысле забавен и доказателен прецедент, когда за заслуги перед поэзией Евтушенко признали закончившим этот институт. Хотя де факто он не заканчивал его, а наоборот, был из него исключен. Исключен именно за то, что подавал надежды стать выдающимся. Смешная ситуация. На месте поэта я бы в центральный момент бросил что-нибудь символическое на пол.

Подозреваю, что Ю. А. Гастев даже не был любителем преподавательского дела, а тяготился им. Ну что ж. Кое-кто из писателей писал, стоя в тазике с холодной водой, чтобы поскорее отделаться от ненавистного труда.

Зато Гастев был мастером.

Он был невысоким, сутулящимся юношей зрелых лет. С вихрами взлохмаченного кока на голове. Ну, какой из него по внешнему виду хороший преподаватель? Тем более образцовый.

Ну хорошо. Портрет не вышел. Но главное-то не во внешности. Возьмем голос, манеру излагать. Как должен говорить хороший лектор? «Говорит как пишет» — вот закон. Грамматические и стилистические огрехи не-до-пу-сти-мы. Лучше всего прямо читать заверенный цензурой текст.

А Гастев? Какой-то деффект речи, никаких вообще бумажек, дома забыл. Стоит не лицом к аудитории, а боком, одной рукой, другой рукой, а то и двумя сразу вихры свои треплет, отчего они еще более лохматятся. Начинает фразу, останавливается, снова начинает по-другому, новыми словами, самого себя перебивает, еще и чертыхается и наконец резюмирует, что «не выходит». Ужас!

Набирает воздух, пыхтит, изображает размышление вслух…

Просит нас подсказать…

Найти ошибку в том, что он полчаса назад сказал…

А мы что? Учиться пришли.

И уж совсем ни в какие ворота. Как-то я спросил у своего друга Меськова:

— А чего это у Гастева, такого ясномыслящего человека, такие мутные глаза иногда? Прямо-таки оловянные, как у Марины Цветаевой?

— Да ты что, не видишь? Он же почти всегда поддатый.

Мать… Перемать! Проклятая невнимательность.

Так вот почему… А… Так вот, значит, почему… Ах я осел неприметливый.

Ясно: никак Гастев не тянет на чин хорошего лектора. Тем более образцового.

Гастев и не был лектором хорошим, он был — блестящим. Фейерверкером!

С искрой от самого Господа Бога. Что я и попытаюсь продемонстрировать.

Тогдашний завкафедрой Александр Александрович (Сан Саныч) Зиновьев пробил для Ю. А. Гастева, отсидевшего по 58-й политической статье и, может быть, еще не реабилитированного, чтение курса «Обоснование математики» для нас — третьекурсников вполне аполитичной кафедры логики.

Нам единственным повезло: для нас его приняли, при нас уволили.

Никому больше не достался.

Хороший лектор должен быть исключительным занудой. Разложит бумаги, иногда многолетней давности, по наследству перешедшие, с дырками на сгибах — и читает, странички переворачивает. В лучшем случае — только что опубликованную книжку свою, или ту, что в процессе написания. Скууучно!

Пусть знающий автор сам аккуратно, грамотно и не торопясь в книжке изложит, у него, небось, лучше получится, чем у ничего не понимающего студента, который спешит-неуспевает, к тому же голова и без того совсем другим занята.

Пусть профессор напишет, издаст, а мы почитаем.

Зачем лекции-то читать? Слушанье-то аудиторное зачем? Если гладко.

Что добавляет это чтение вслух к чтению про себя?

Зато блестящему лектору, за которым студенты табунами ходят, все эти правила ни к чему. Он не излагает известное в устной форме, что доступно и диктору. Лекции златоуста печатным текстом не заменишь. Его лекция — сама жизнь. Книга на основании такого курса — остылый труп.

Настоящий, природный лектор лекцию свою (и никогда не чужую) и не читает вовсе. Он озадачивает, ошарашивает слушателей драматизмом фактов и проблем, завораживает, заражает, заставляет их думать. Может быть, в первый раз в жизни.

Хорошему лектору лишь бы не мешали зачитывать от звонка до звонка, пусть хоть в морской бой в задних рядах гоняют.

Блестящий — ведет за собой, сам летит впереди всех.

Чертову тучу профессоров я переслушал на четырех факультетах МГУ и во всех областных центрах Сибири. Таких, как Гастев, знаю только двоих.

Второго из скромности не помечу даже инициалом.

Один из современных мудрецов среди прочих самодельных афоризмов высказался — «интересность» и «глубина» не совместимы (у Н. Бора «дополнительны» друг другу). В смысле все, что интересно, — не глубоко. А то, что глубокое, — не интересно!

Кто только этим глубоко неинтересным занимается? Не знаю, о чем это он. О детективном жанре, что ли? И там неверно. Очередная высокомудрая глупость. Давай-ка для проверки что-нибудь наиболее глубокое.

Критериев нет, но может быть этика. О морали и вплоть до амо-ральщины, едва ли не вся мировая литература. Исключительно интересно!

Или мало кому понятная теория относительности. Вот уж глубина… Омут.

Так ведь уже есть значительное число изящных, не просто интересных, а увлекательных изложений. Не торопись только, вникай и перечитывай. И глубины откроются.

Для очень многих мерилом научной глубины служит теорема Геделя. Нелегко донырнуть самостоятельно. Но вот же логик Смаллиан в сказках и задачках про острова, населенные рыцарями и лжецами, медленно, последовательно, дух и ум захватывает как интересно, подбирается к самой теореме и, не снижая уровня увлекательности, доказывает и ее. Эй, мудрец!

Вот пример: и захватывающе интересно, и предельно глубоко.

Или возьмем того же Гастева Юрия Алексеевича. Он нам теорему Геделя не то чтобы строжайшим образом доказал на доске мелом, он ее сыграл в лицах, жестах и мимике. Он заставил нас сопереживать и радоваться (правда, мы и не упирались), когда эта твердыня глубины (или так нельзя сказать?) сдалась и пала и мы, как могли, поняли и овладели. Нельзя всего этого повторить, даже и показать, но эмоциональный шок я помню до сих пор.

Лекции Гастева были многослойными. Сам текст, формулы, теоремы, то, что изобразимо на доске. Но еще и метасоображения: как ко всему этому подступиться, что уже достигнуто, много ли осталось, и оценки — молодцы ли мы уже или надо еще поднапрячься.

Еще раз: Гастев не зачитывал тему, он ее атаковал:

— Долго не хотел читать «Мастера и Маргариту». Друзья, родня со всех сторон советуют прочесть, настоятельно рекомендуют. Не могу. Не может быть хорошим писатель, чьи пьесы идут во МХАТе. Уговорили — прочитал! Потрясающе!

— «За мной, читатель!» — в некотором восторге подсказал я.

— Не только это… Ну да и это. Но почему это?

— Так это же ваш стиль! Эпиграф ко всему вашему курсу…

Начинал он с характеристики предстоящей нам операции на фоне других, в связи с другими научными, общенаучными, метанаучными и философскими проблемами. Он рисовал схему оборонительных рубежей проблемы, расположения главных трудностей, планировал, какие необходимо будет доказать предварительные леммы, откуда будет нанесен главный, завершающий удар. Напоминал ранее доказанное, что нам пригодится в сегодняшнем бою.

Уже почти добравшись до цели, он мог вдруг остановиться и даже отступить.

И начинал с другой стороны и, пробившись почти к цели, показывал место, до которого мы дошли в ходе прошлого незавершенного штурма.

Или рассказывал пару анекдотов по этому поводу.

Или по другому, к делу не относящемуся.

Так, для разрядки и разминки затекших мозгов.

Тут я его не перебивал и не конкурировал.

Он так и начинал иногда лекции:

— Сегодня я собираюсь рассказать вам о… Но если тема окажется сложнее, чем позволяет мой контакт с вами, и вы будете слишком часто отставать, короче, если я, если мы вместе, то…

Я говорю только о методе. Лично у Ю. А. и, как мне думается, ни у кого более, я позаимствовал несколько приемов. Скорее, принципов чтения лекций.

Определенность. Всегда, по несколько раз в ходе одной лекции определяться: для чего это говоришь, зачем в эту сторону заехал, как далеко в ходе лекции ушли, от каких именно установок и как далеко еще добираться до назначенной и сформулированной цели.

Когда Гастев только начинал свой курс, он сказал:

— Не думайте и не помышляйте, что, прослушав то, чем я собираюсь с вами поделиться, или после экзамена, вы сразу станете специалистами в этой области. Этого не будет, и я не ставлю ни перед собой, ни перед вами такой цели. Но!

Если кто-нибудь из вас всерьез заинтересуется этой тематикой и самостоятельно начнет изучать материал, непрерывно углубляясь, то, надеюсь, мой курс послужит надежным путеводителем, схемой проблем и методов.

Для тех же из вас, кто пройдет мимо и предпочтет заниматься чем-нибудь другим, полегче, мой курс тоже может оказаться полезен, чтобы среди коллег-специалистов не ляпнуть об этом какую-нибудь глупость.

Ах, как хорошо он это сказал!

Никто-никто не был так внятен и ответствен в деле определения, что для чего и почем. Лично-то для меня этот курс стал одним из самых любимых.

В Томском университете я читал его в трех разных вариантах: для философов, в практически бесформульной, обнаженно идейной версии.

Для старшекурсников мехмата. Им несколько теорем, но, главное, с упором на место проблем обоснования среди прочих внутриматема-тических дисциплин.

И самый большой: на факультете повышения квалификации для преподавателей математики Сибирского региона. В основном кандидаты наук. Редко доктора. Двадцать пять лекций. Очень внимательно слушали, много вопросов задавали. Задавали вопросы, аж из рядов выскакивали, кулаками размахивали.

Тревожились. Озадачивались.

Объемность. Даже если двигаешься споро, цель видна и методы ее достижения прозрачны (одно из любимых словечек Ю. А.), остановись и попробуй другой путь, не теряя из виду достигнутого и предлагая слушателям, подталкивая их, самим выбрать наилучшее решение проблемы. Это создает объемное всестороннее знание, понимание предмета, его место и связи с другими темами и проблемами. Теорема Пифагора понятна после любого ее корректного доказательства. Но, узнав несколько других, не школьных доказательств, можно полюбить ее. Эмоционально прибывает некая радость и надежда, что в нашем мире есть место совершенству. Действительно, знает местность не тот, кто прошел от точки А к пункту Б строго по азимуту, а кто проходил этот путь многократно и по-разному и может прийти к этому Б из любой точки, где случайно оказался.

А с этим связано общее требование к преподавателю.

Преподаватель должен знать свой предмет насквозь. Во всех четырех проекциях. Нужно уметь выигрывать эту партию не только так, как в книге написано, как научные предки завещали, а как угодно! За какую бы фигуру ни взялся.

Используя любой случайный, даже отвлеченный интерес слушателя, вопрос, не относящийся к теме, беря как подсказку, так, чтобы на ниточке, на бикфордовом шнуре этого интереса не просто поставить мат проблеме, но доказать аудитории, что ты победил. С ее, аудитории, помощью.

Иногда мы встречались с Гастевым случайно, круги-то одни и те же. Кто-то из-за рубежа приехал лекцию почитать или конференция незначительного масштаба. Мы здоровались издалека, он жестом спрашивал, есть ли что-нибудь новенькое. Всегда находилось. Из этих редких и беглых встреч запомнились две.

Одна смешная историйка, другая как бы серьезная. Выделили в ИФАНе большую аудиторию под какой-то симпозиум или еще что. Народу набилось больше, чем специалистов. С большой дистанции мигаю Юрию Алексеевичу, мол, есть свежатинка. Дождались перерыва. Все вывалили, тогда еще почти все курили. Остались только мы да Виктор Константинович Финн.

— Ну, — торопит меня Гастев, тоже ведь и покурить хочет успеть.

— Да стесняюсь я как-то при Викторе Константиновиче. Я у него свою первую курсовую по многозначным логикам писал на втором курсе. Не слишком лестное воспоминание.

— Это проехали. Что-нибудь еще?

— Анекдот у меня крутоватый, даже не знаю…

Гастев критически осмотрел Финна и сказал:

— Витя знает все слова русского языка.

А не в словах было и дело. Анекдот был великолепный, один из самых моих до сих пор любимых. С жестами. Не буду жесты в слова переводить, но очень смешной. Рассказал. И тут самое смешное и запомнившееся.

Гастев ушел от меня делать круги по опустевшему залу гусиным шагом. На уроках физкультуры в школе нас учили так ходить в глубоком приседе. При этом он клекотал, хохотал, хлопал себя по коленям и заду и непрерывно повторял главные жесты. А Финн…

Худой и на вид не вполне здоровый, Виктор Константинович наклонился к моему уху и доверительно, но подряд многократно говорил:

— Это очень хороший анекдот, это действительно замечательный анекдот…

Но так ни разу и не улыбнулся.

Второй эпизод таков. Как-то, может и в гостях на банкете у общего знакомого, я рассказал ему несколько шуток подряд, и вдруг он сделался как бы серьезным. Как бы озадачился.

И говорит:

— Знаешь… Надо тебя с Левадой познакомить. Только за такое обилие анекдотов и умение их рассказывать Юра тебе и прописку московскую устроит, и работу найдет.

Естественно, ничегошеньки из этого не получилось. Мне и другие люди, куда более партийные и потому влиятельные, чем Гастев, всякие предложения по устройству судьбы делали. Но с моей биографией, беспартийностью и национальностью, да и то с большой дружественной помощью видных логиков супругов Смирновых и лучшими рекомендациями меня никуда ближе Томска не взяли.

Это уж потом я сам в Америку с Божьей помощью уехал.

Пригласил Гастев нас всех на защиту своей диссертации.

Сколько раз я слышал фразу: «Мы присутствуем при защите недюжинной, незаурядной диссертации»? Да столько же, сколько сам на защитах присутствовал. Бывало, заурядней не сыщешь. Ни одной не только своей, но хоть не слишком затасканной идейки, а и для той — «значительно выше среднего уровня».

Что же это за уровень такой?

Там, где «ни мысли плодовитой, ни гениям начатого труда»?

Так эта вообще ничего не выше.

А вот защита Гастевым была действительно не рядовой. Подобного не помню. Отзыв ведущей организации был выдержан в духе оды творцу. «Вся сколько-нибудь значительная зарубежная около логическая литература, или тексты по проблемам обоснования математики, были либо переведены Ю. А. Гастевым, либо перевод осуществлялся под его редакцией. Он является живым классиком по всем этим проблемам. Не имея даже степени кандидата…» Панегирик. Хорошее начало.

Оппоненты Гастеву были подобраны тщательно, самые надежные и стойкие. И первый же сразу подтвердил мнение ведущей организации, что обсуждаемая работа намного превосходит требования, предъявляемые не только к кандидатской, но самой наираспродокторской диссертации. Кроме того, эта работа может быть успешно защищена и на степень не местных прохиндейских, но уважаемых математических наук.

После такого повторного захода в сторону докторской диссертации председатель совета, человек весьма блеклой наружности, со скучающим лицом вяло встал и заунывным голосом объявил, что совет по составу своему неуполномочен присуждать докторские, но только кандидатские степени, и он убедительно просит, чтобы впредь…

Ну ладно! Всерьез никто и не собирался.

Это все та же соломка, поплавки, приспособления, чтобы прорваться.

И нас не остановишь! Свернуть режим не можем, но героя отстоять — все сделаем. И тогда весьма изощренный в закулисных делах, каверзах, интригах оппонент, закаленный в публичных битвах записных демагогов (это был Бирюков Борис Владимирович), объявил, что специально справлялся в ВАКе и удостоверился в следующем.

Как известно, диссертант обязан к моменту защиты иметь как минимум две опубликованные работы. Реальная среднестатистическая цифра по стране — 3,14 опубликованные статьи. Больше нормы.

Однако впервые кандидатскую диссертацию защищает человек, опубликовавший сто шестьдесят восемь статей, и не в каких-нибудь задрипанных аспирантских сборниках, предназначенных для публичного сожжения сразу же после выхода из печати, а в самых уважаемых академических изданиях, включая энциклопедии (посмотрите пятитомную философскую энциклопедию. Особенно именно пятый, последний том. В нем все статьи по проблемам логики и обоснования написаны Ю. А. Гастевым. Откройте наугад три разворота. Хоть на одном из них будет его имя). Из опубликованных диссертантом работ 52 статьи вышли за невидимым из-за бугра рубежом, т. е. не только в дружественных Польше, Венгрии, Болгарии и США, но даже в таких экзотических странах, как Финляндия, Великобритания и Нидерланды. Все это не имеет прецедентов и достойно Книги Гиннесса.

Этот подкованный по всем вопросам оппонент (Б. В. Бирюков) назвал едва ли не трехзначную цифру уже успешно защищенных диссертаций, в которых на труды Гастева ссылаются как на классические. Назвал имя молодого ученого, который уже успешно защитил диссертацию, суть которой состояла в развитии одной из оригинальных идей, высказанных Гастевым в одной из статей (имя диссертанта не помню, но статью и саму идею знаю. Моя студентка Светлана Сычева, давно уже доктор все тех же наук, на защите своего диплома сама придумала и отстаивала ту же идею, а я ей порекомендовал читать Гастева. Но «отл» ей поставил не только с удовольствием, но и с некоей завистью).

Из отдельных качеств диссертанта, кроме очевидного исследовательского таланта, выступавшие подчеркивали исключительную научную добросовестность Юрия Алексеевича. Дотошность, аккуратность, высоконаучную педантичность, тщательность, вплоть до щепетильности. Все выверено, все доказано, досказано, сформулировано. Ни одна ссылка не пропущена, все имена восстановлены. Так и получилась работа из пяти глав вместо обязательных двух.

Выступил математик. Сказал, что для степени кандидата представляемых им наук хватило бы двух глав, историко-философское введение можно было бы пропустить. Никаких, ни даже малых возражений не поступило.

В качестве пожелания или предложения выступавшие говорили только о том, что, переставив главы или пропустив одну из них, можно смело выставлять этот же текст на защиту докторской.

Что и рекомендовали сделать.

Но все-таки был момент, когда всем присутствующим напомнили, в какой стране живем и что мы из себя представляем. Председатель все тем же несвежим голосом спросил:

— Вот я тут полистал документы… Вы ведь не член партии?

— Нет, — просто ответил подзащитный.

— А в комсомоле…

— И в комсомоле.

— А как вы вообще к нашей партии относитесь?

Ну как теперешнему поколению объяснить?

Они уже не помнят, кто с кем воевал в последней мировой войне.

А мы все сразу каски на голову и по окопам. Ужас!

Я был уверен, что Гастев ответит. Уровень интеллекта, знаете ли. Как-нибудь-то ответит, не щенок, небось, — Гастев!

Но мысленно молился, чтобы он не побежал керосином обливаться и поджигаться на Красной площади.

— Лллллояльно, — медленно, глядя в пол, процедил Гастев.

Удивительно, но этого хватило.

Не думаю, что председатель совета выполнял задание: ни в коем случае не пущать. Препятствовать — да! Такое было время в такой стране. Раз ты председатель, значит, партия доверяет тебе высокую миссию недопущения ликования в стане политических противников. Просто он был на посту, проявил бдительность, как ему и полагалось, за что ему и платили. Не уверен даже, что председатель был тем единственным, кто проголосовал против.

Но кто-то должен был, обязан был бросить черный шар. А вдруг там наверху обеспокоятся и спросят? Все ведь под подозрением.

Вот тогда-то каждый может сказать, что это именно он проявил бдительность и именно его черный шар.

Короче, защита прошла гладко и вполне благополучно. Нас пригласили на банкет, домой к Гастеву. Тогда-то я впервые увидел и маму Гастева, и жену Галину Анатольевну, и двух дочек-близняшек.

Было накрыто два стола: для чистых и нечистых. За одним сидели коллеги-логики, в том числе и мы, за другим — друзья-диссиденты. Между прочим, Есенин-Вольпин был именно за вторым столом. Мы, конечно, ходили брататься, и несколько раз я стоял, разговаривал в одном широком кругу с политическими, своих высматривал. Никого не узнал. Другие времена, другие лагеря, другие эшелоны.

И сознаюсь, не слишком я стремился найти знакомого, вступить в число диссидентов. Не было у меня отваги и желания становиться героем и снова втискиваться в ряды открытых антисоветчиков.

Я вовсе не оправдываюсь. Еще чего не хватало.

Я добровольно и навсегда исключил себя и всю семью из разряда подозреваемых — мы уехали. Просто для объективности, для полноты картины. И тем не менее об этой защите я хочу еще кое-что дописать. Не совсем о Гастеве, не о его семье. О временах, о нравах.

Может, кому западет в память эта странность.

Еще в учебный период знакомства, а иногда и после, Ю. А. Гастев фрагментарно рассказывал нам истории о себе, о семье.

В разном составе я не менее пяти раз слышал историю о том, как Гастев узнал о смерти Сталина. Место поселения, где-то в Прибалтике, где Ю. А. и получил высшее образование. То ли общежитие, то ли совместное проживание… Конец февраля 1953 года. В газетах и по радио[36] новости о болезни Сталина. Горбачев, Ельцин — смертны. С оглядкой, шепотком, по секрету: смертен и Путин. Но Сталин? Не-воз-мож-но. Мир не устоит.

Молодой еще Гастев квасит с дружком, не слишком прислушиваются. Но тут их третий сожитель, бывший работник медицины, а ныне вечно под спасительным градусом, обычно ненавязчивый и малоконтактный, прерывает их беседу:

— Ребята, а ну давайте скинемся, и срочно сбегайте за водкой.

— В чем дело? Чего это ты вдруг?

— Какое вдруг… Чейн-стоксово дыхание открылось. У Кощея открылось чейн-стоксово дыхание… Это конец. Назад не отыграешь. Уж я-то в медицине понимаю: Чейн-Стокс — это такой парень, он ошибок не дает. Конец эпохи. Подыхает Кощей! Бегите за водкой, ребята.

«Это был самый что ни на есть переломный момент в моей жизни. Вот уж правда второе рождение, я об этом даже не мечтал, — говорил Гастев. — Это потом я выяснил, что замечательный парень Чейн-Стокс на самом деле два разных ученых. И действительно, когда у больного открывается так называемое чейн-стоксово дыхание — это полный конец» (Чтобы этого не случилось, сейчас тяжело, почти уже безнадежно больных пациентов подключают к аппарату искусственного дыхания.)

Но тогда…

— Господи! Ну как это назвать? Жить разрешили.

И поэтому Гастев и в предисловии к своей книжке «Гомоморфизмы и модели»[37], и в заключительной благодарственной речи на защите, кроме других ученых-коллег, друзей и членов семьи, кроме всех, кто помогал и способствовал, даже предваряя их, благодарил именно этих двух ученых, которых он уважительно перечислил по их именам, за предоставленную ему возможность жить, творить и защищаться.

Еще он поблагодарил некоторые мартовские события…

И этим актом очень гордился! Вот. Ну как это понять, оценить?

Опроси хоть сто академиков или специалистов по разгадке кроссвордов, что имеется в виду, когда говорят: «Мартовские события»? Да мало ли? 8 Марта, например. Кошачьи концерты на крышах. Мало кто вспомнит, что Сталин умер именно в этом месяце.

Кто знает про отличного парня Чейн-Стокса? Я до того, как Гастев мне о них рассказал, ничего о них не слышал. Да и он сам.

Некоторые врачи вспомнят, и то не все. Ну хорошо! Какая связь?

Не эти же парни своими руками сломали кончик иглы в яйце Кощея…

Так глубоко законспирирована некая крамольненькая по духу мысль…

Вроде, дулю в кармане показал. У себя дома. Без свидетелей. При потушенном свете. Мысленно.

Труднопроходимые лабиринты просвещенной мысли. Все витиевато соткано из непрозрачных аналогий, неповторимых мыслью ассоциаций, яростных обобщений, энтимем и недосказанностей. Под девизом: «Не только дурак не поймет, но и умный не догадается, а зоркий не заподозрит. Зато заранее предупрежденному будет приятно».

Ни члены совета, ни даже дружественные оппоненты предупреждены не были и ничего не заподозрили. Почему же Гастев, такой остромыслящий человек, так этой замаскированной чепухой гордился? Это не его характеризует.

Время, общее состояние подозрительности и тотального недоверия.

Другой пример: зачем этот герой защищал диссертацию?

Ведь карьеру он не делал.

Соломку подкладывал. А в смысле раскидывания соломки защитить диссертацию куда как меньшая уступка порядочности, чем вступление в партию. Многие, не умея первого, шли на второе.

К тому же семью кормить надо!

Так вот писал о защите, а вышло о временах, о нравах.

Пригласил нас Гастев и на вечер памяти своего отца Алексея Капитоновича Гастева. Замечательный был человек, многогранный, талантливый. Ученый, политик, поэт… И половины хватило бы для расстрела.

Грешным делом, я полагаю, что арестовали Юрия Алексеевича и его старшего брата, судили и держали в лагерях не за то, что они сами сделали, что бы они ни сделали, а за отца. Большевики, сами бывшие каторжане, по себе знали все про конспирацию, заговоры, как власти обмануть. А когда сами до власти дорвались, так круто и жестоко дело вели, чтобы тем, кого они победили, конспирировать не удалось.

Они смертельно и кроваво мстили за своих родных и близких. И по собственной логике не сомневались, что, когда их власть кончится, им самим и детям их при случае так же люто отомстят. Боясь этой ответной мести, вместе с врагами своими стремились искоренить весь их род, и детей, и близких. Изо всех сил людоедский маятник раскачивали.

Юрий Алексеевич скупо рассказывал нам о своем отце. Обо всей семье, какие все высокоумные и талантливые. Мне более всего нравилось, что А. К. Гастев вышел из партии добровольно незадолго до революции.

Собственноручно выбросил выигрышный билет.

Дома у них, в какой-то огромной комнате с высокими потолками, вся верхняя предпотолочная полка по периметру была заставлена папками инфолио. Бумаги и документы, оставшиеся после Алексея Капитоновича. Ю. А. все обещал, что соберется с силами и разберется с этими бумагами, содержащими в важной частности все идеи и всю документацию по организации Института труда. Гастев рассказал, что вызывал его для собеседования об идеях отца тогдашний премьер-министр Косыгин, который собирался внедрять в государственном масштабе НОТ — научную организацию труда.

Тогда-то я и ввернул свой вопрос о Молотове. И спросил, не возьмет ли Косыгин Гастева к себе в штат?

Из общего уважения к семье Гастевых я искал только что вышедшую книжку А. К. Гастева «Поэзия рабочего удара». Переплачивать я не мог, деньги у меня водились в копеечных измерениях, пришлось украсть. Был у меня знакомый большевик, Гурвич. Я взял у него книжку Гастева почитать с обещанием отдать и не отдал. Единственный раз в жизни. Книжку я прочитал. До конца. Но учить наизусть не стал.

Чествование Алексея Капитоновича проходило в большом зале. Огромный портрет А. К. Гастева на том месте, где обычно висел вечно живой. Зал не полон, но людей много. Странное дело: почти все знакомые. Со многими за руку.

И за столом президиума тоже почти все по именам знакомые. Я не знал, что все эти ветераны и корифеи все еще функционируют, живы. Председательствовал Сурков. Как теперь говорят, фигура знаковая или культовая. Фигура, короче.

У Н. Я. Мандельштам о нем очень интересно написано. Мандельштам, А. К. Гастев, Сурков, Ю. А. Гастев и — на конце цепочки, связующей имена и времена, — я.

Ю. А. сидит отдельно, боком к сцене. Сосредоточен. Одна рука на спинке кресла своего ряда, другая на спинках предыдущего, голова опущена, лица не видно, не подходите близко. Никто и не подходит. Даже жена с двумя девочками. Говорят, ему тоже слово дадут. От семьи. Как сыну.

Все выступающие, в основном старики, в очень светлых, теплых тонах говорят об Алексее Капитоновиче, каким он парнем был. Веселым, глубоким, находчивым, критичным, предприимчивым, последовательным, многоидейным, строгим к себе, нежным к друзьям. Узнаю отца по сыну.

Каждый припоминает и выделяет последнюю встречу, последний разговор, слово, жест. Сурков вызывает следующего и добавляет:

— Пр иготовиться Юрию Гастеву, сыну поэта.

Как по хлопку стартового пистолета Гастев вскочил и выбежал, выскочил из зала. К этому времени мы уже достаточно хорошо знали его и догадались, что он в буфет, глотнуть наркомовских сто грамм для отваги перед атакой. Вернулся. Его вызвали. Он вышел. Привалился на кафедре, приобнял ее, не в зал смотрит, в пол, вниз. И медленно, как бы разгоняясь, стал говорить:

— Тут все подряд выступающие говорили про последний день, когда они видели моего отца Алексея Капитоновича Гастева…

Но не было, не было последнего дня.

Последней была ночь!

Его забирали ночью.

Как воры, вломились толпой.

Время грабежей и преступлений…

Эмоциональный заряд был сильный, близкий к истерике, люди в президиуме почувствовали, что и они под подозрением…

Общее состояние беды, болезни.

За пять месяцев до окончания аспирантуры я встал в очередь на защиту. Очередь была на несколько месяцев. Я не успел, а когда уехал в Томск на работу, она еще отодвинулась чуть ли не на год. Потом я защитился. Стал доцентом, получил первую в жизни квартиру. По тем временам просто-таки роскошную. Сорок квадратных метров. Трехкомнатную, с балконом и лоджией.

Однажды зимним вечером в квартиру позвонили. Это случалось. Соседи за водкой, друзья с водкой, студенты и аспиранты так, пообщаться.

Открываю — Гастев.

— Что, не узнаешь?

— Узнать-то узнаю, здравствуйте, Юрий Алексеевич! Но вы… Здесь? Заходите.

Пить будете? Водки налить? Откуда у вас мой адрес?

— Пить? Водку? Теплую? Из мыльницы? А чай есть? Смирновы адрес дали. Сейчас все расскажу.

Он снял пальто, шапку, познакомился с женой Люсей, с сыновьями, они уже о нем слышали, сел за стол и стал рассказывать. Вызвал его к себе на Лубянку генерал КГБ N (не помню фамилии) и объяснил, что КГБ — организация серьезная и очень занятая. На шутки времени и сил не хватает. Что Гастев им постоянным своим антисоветизмом и мельтешением во всех подозрительных местах, на всех сходках и явках надоел и исправить его нет никакой возможности. Короче, ультиматум: или добровольно на Запад, или под охраной в столыпинском вагоне, привычным маршрутом на Восток.

Месяц на размышление. Гастев схватился и поехал в Томск, к нам. «Скрываться?» — опешил я. Наступило-таки наконец и для меня время за керосином идти. От судьбы не отвертишься. Говорили мне блатные, что политическая статья — на всю жизнь. На свободе политические не умирают. «А жена как? А дети малые?» — «Да нет. Я всего на несколько дней. В этих краях мой отец в ссылке сидел, и я хочу обо всем этом написать. Но все говорят, что я дотошный, точный в деталях и аккуратный в мелочах. Оказалось, верно. Я должен своими глазами увидеть, как это все выглядит, то, что его окружало, что он видел. Своими ногами прошагать по дорожке, где он ходил, на тот завод, на самом заводе все осмотреть, в избе, где он жил… У меня кое-какие примерные адреса есть. Хорошо бы поднять архивы. Я разузнал, что он тут несколько статей полемических написал и издал. У меня название есть, против кого и приблизительные даты».

Я ему попытался объяснить, что, может, лучше эти пару дней в теплом архиве провести, постель, еда, интересные собеседники… А добираться туда — не знаю куда, транспорт не ходит, голуби на лету замерзают. Он уже все знал и не слушал. Утром поел и пожаловался, что у нас холодная вода недостаточно хорошо идет. Я было пошутил, что зато с горячей водой, слава Богу, проблем нет. Но он, как молодой народник привык по утрам холодной водой обливаться для взбодрения духа, а когда напор слабый, то и кайф не тот.

И умчался.

Через несколько дней только вернулся, опять уже к ночи. Все видел, все записал, со многими переговорил, сфотографировал, схемы нарисовал. Пора домой, до конца отпущенного месяца еще черт-те сколько предстоит сделать. Жаль, до архивов не добрался. Ну тут моя жена — золотой человек Люся, вызвалась.

Исключительной, рекордной надежности женщина, она, сразу после отъезда Юрия Алексеевича, за несколько дней, надо было торопиться, все отыскала.

С ксероксами тогда была беда, так она от руки все статьи и самого Гастева Алексея Капитоновича, и его оппонентов и супротивников переписала с сохранением «ятей» и переносов. Гастев ее за это отдельно зауважал и прислал исключительно теплую благодарность, приписав, что и ко мне стал лучше относиться.

Спасибо Люсе.

Прошло несколько месяцев, мы полагали, что Гастев уже давно уехал в прекрасные страны. Настало время отпусков, и мы прилетели с женой и детьми на недельку в Москву, перед еще одним перелетом в Крым, где жили Люсины родители. И тут наш близкий друг, мехматянин из МГУ Толя Одуло[38] говорит:

— А знаешь, Гастев завтра уезжает? Он должен был вчера улететь, но так энергично прощался, что не приехал в аэропорт. Теперь грозятся его в наручниках туда доставить. Он и сейчас на отходной гулянке.

Нет, конечно, ничего такого я не знал.

— Хочешь, я позвоню, узнаю или адрес, где они собрались, или хотя бы телефон?

— Давай.

Через минуту у меня был телефон явки, и я тут же позвонил. Подошел неизвестный.

— Гастева можно? Юрия Алексеевича.

— Едва ли. А кто спрашивает?

— Скажите ему, передайте ему, что Родосы. Двое. Валерий и Люся.

— Вы можете подождать у телефона?

— Мы ждем здесь.

Через некоторое время трубку взял сам Гастев. Подошел.

А, судя по голосу, по выговору, скорее подвели. Подтащили.

— Рррребята, дорогие… Валера, Люся, я вас люблю, хватайте такси и приезжайте немедленно. О как хорошо, что вы здесь, а то бы не попрощались. Диктую адрес…

Кто там… Кто-нибудь… Какой здесь адрес?

Это было где-то за окружной дорогой, когда мы приехали, было уже часов десять. Мы позвонили, дверь открылась, и незнакомые люди спросили:

— Вы Валера и Люся? Ну, слава Богу, еле дождались.

Милые друзья Гастева волоком подтащили его к нам. Он нас самостоятельно обнял, поцеловал, сказал несколько слов любви и признательности, и его тут же отволокли и уложили в кресло. Где он и отключился.

Нам объяснили, что ему и раньше предлагали прилечь, но он сказал, что нас дождется и тогда.

Все кровати, диваны были битком полны людьми. На стульях сидели по двое. Мне кажется, что кое-какая мебель, непригодная для такого случая — шкафы, рояли, серванты — были вообще вынесены. Народу было как в трамвае. Вино, если кто приносил, сливали в общее эмалированное ведро и зачерпывали кружкой. Водкой и коньяком были заставлены все возможные возвышенные места и подоконники. Зато как раз знакомых было немного. Я кому-то на это пожаловался, мне сочувственно ответили, что проводы длятся уже несколько дней и я, видимо, попал в чужой день.

Был все тот же В. К. Финн. Никогда мы с ним так душевно не говорили. Он очень переживал. Видимо, прикладывал отъезд и к себе.

А мы к тому времени даже и не собирались.

Потолкались мы, наверное, до полуночи, я набрался, хотел Гастева догнать, но не сумел, расспросили, как домой добираться, на такси больше денег не было, захотели еще раз самого Юрия Алексеевича увидеть, обнять в последний уже в жизни раз. Нам его показали.

Обниматься и отвечать-узнавать он уже не мог. И мы уехали.

Через несколько месяцев пришла нам в Томск бандероль. С иноземными марками. А у нас за бугром никого тогда не было. Может, Гастев? Так он, небось, и адрес утратил. Нет, верно от Гастева. Книги.

Я не только бандерольку сверху всю осмотрел, обнюхал, не поленился лупу достать и все швы изучил на предмет конспирации. И Люся, и дети. Вывод: никто не вскрывал. Как так? Мы осторожненько, хирургическим способом ювелирно вскрыли. Под бумагой другая, пластик с пупырышками, для амортизации, сняли и эту, под ней еще одна… Проклятые капиталисты, бумаги не жалеют. А тут селедку ржавую в газету заворачивают. И то у них нет, надо с собой приносить.

И вот наконец книжки. А на верхней — изумительного качества бланк, что, мол, бандероль вскрыта и одна единица вложения изъята как запрещенная.

Так что одна загадка — какие из нас конспираторы? — счастливо разрешилась, но возникла иная.

Что украли? На самом деле необходимо другое слово, потому что если «украли», то еще можно найти, вернуть, а тут именно… другое слово бы подошло. Оставили они нам три расчудесные книжки: «Лолиту» Набокова, томик стихов Мандельштама (у меня был дома четырехтомник, Люсей же на нашей машинке набранный. Иные такую литературу читать не могли и литературой не признавали. А тут, заморское качество…) и один из романов Солженицына. Это, значит, у них легально.

Что же за пределом?

Очень обрадовались и по обратному адресу отправили благодарность самую теплую, аж горячую.

А потом и мы сами уехали. И тут тот же человек, кто нас в Москве книжками из-за рубежа снабжал, а теперь, после девяти лет отказа, года два здесь маялся, Толя Одуло, говорит:

— А вы знаете, Гастев в Бостоне живет, я видел его на одном из собраний. И друг его, Есенин-Вольпин, где-то рядом с ним. Хотите, адрес узнаю?

Мы удивились. Мы-то думали, что Гастев все еще в Европе, откуда он нам книжки прислал. Когда и почему он в Америку перебрался, мы раньше не слышали. Тем более что в Бостоне. Сосед.

Мы, конечно, хотели и адрес и телефон. И когда узнали, тут же и позвонили:

— Валера! Я уже догадался, что вы здесь. У меня как раз газета в руках «Новое русское слово,» и в нем твой рассказ. «Стучит стукач» называется.

— Нет у меня такого рассказа, — упираюсь я.

Я им в «НРСлово», правда, несколько месяцев назад действительно рассказ посылал, очень кушать хотелось, но он назывался «Стучат стукачи». Во множественном числе.

— Действительно забавно. Грачи прилетели — это весна. Грач прилетел — совсем друтое дело. Частное явление. Ловко они тебя обкорнали.

Между прочим, как и многие другие люди, я очень люблю странные совпадения. Через пару лет я узнал, что не слишком близкий мой университетский товарищ прилетел по делам в Нью-Йорк и ему в гостиницу можно позвонить по такому-то телефону, а то ему позвонить — денег нет.

Я позвонил, а он мне сразу:

— Валер, я как раз только вчера прилетел, только первую русскоязычную газету купил, «Новое русское слово», а в нем твой рассказ. «Оркестр» называется.

Так что о предстоящих крохотных гонорарах я узнавал то из Бостона, то из Нью-Йорка от еще прежних своих друзей.

Я им звоню, а они держат газету с моим рассказом. Удивляющее совпадение.

Поговорили мы с Гастевым по телефону и договорились приехать к нему в гости. В Бостон.

Приехали мы к Гастеву. Улица широкая, бульвар, другим концом упирается в центр города. Дом снаружи выглядит хорошо, почти парадно. Внутри коридорная система.

У Ю. А. прямо за входной дверью справа кухня, мимо нее проход в комнату. И из самой кухни в эту же комнату окно для передачи еды, в самой кухне есть — места нет.

Комната длинная, одна, внешняя стена с окном прямая, а другая несколько вогнута, отчего комната в глубине расширяется и раздваивается. Слева удобства, справа крохотная спальня.

Пространство главной комнаты, включая стол, подоконники, густо, во много слоев завалено бумагами. На глубину в полметра. Не скажешь, что грязно… Не грязно. Пола не видно. Мы сначала на цыпочках ходили по комнатам, не привыкли топтать бумагу, важнейший элемент культуры.

После того как поздоровались, пообнимались, стали искать место, куда бы сесть, у нас с собой было, мы привезли, позаботились. Гастев из своего холодильника тоже какую-то снедь достал, стал на плите из общих продуктов дружеский обед готовить, увлекся, загорелся, лучился так свойственным ему обаянием. Он в это время крепкого не пил, временно завязал и сам сбегал пешком куда-то, купил себе бутылочку пива. Стали стол разгребать. На нем килограмм восемь бумаги было, тоже куда-то деть надо. Если на пол, то куда потом? Ведь мы там, на полу, спать договорились. Когда мы стол расчистили, там внизу оказалось несколько вилок, стаканов и тарелок и еще что-то, чему Гастев особенно обрадовался, уже неделю искал, найти не мог.

Пока он еду готовил, мы у него спрашиваем:

— А какая четвертая книга-то была? Ту, что изъяли? Я предполагаю, что ваша, та, что вы собирались об отце написать, об Алексее Капитоновиче. И тут, видимо, успели издать.

— Не написал я эту книгу, даже и не начал еще, — насупился Гастев. — А что за книга была, невозможно восстановить. Я тогда накупил штук сто или больше книг, для лучших друзей, кому в благодарность, а кому на добрую память, разложил на бандероли по три-четыре книги в каждой, адресами снабдил, но отправляли друзья.

Так и осталась загадка.

А когда уж за стол сели, Юрий Алексеевич набросился на нас:

— Зачем вы уехали? Кому вы здесь нужны?

В Вене в какой-то официальной инстанции в очередной раз документы у нас принимала полячка с неплохим русским языком. Узнав, что мы преподаватели университета, сказала:

— Голодом умрете.

Спасибо. Утешила.

Мы ему:

— Да Юрий Алексеевич, о чем вы? Не мы же первые. Уже чуть ли не два миллиона людей оттуда куда глаза глядят уехали. Вы поздно спохватились удерживать. И потом… Ну хорошо, вас лично насильно выперли… В том смысле, что, по-вашему, не хорошо это, а как раз плохо. Но вот же ваша жена с детишками добровольно уехали. Друг ваш, Есенин-Вольпин, сам уехал и в интервью сказал об этом: «В связи с представившейся возможностью».

Иначе говоря, вырвался и рад, обратно не тянет.

Что же вы нас порицаете?

И как вы вообще это себе представляете?

Ну застыдили вы нас, мы одумались и что, обратно поедем?

У вас деньги на билеты займем?

Нам больше не у кого. А как с возвращением гражданства?

Ведь мы паспорта по устному требованию сдали и еще деньги за это заплатили. Теперь заявление писать, что потеряли?

Да лучше бы вы, Ю. А., сказали просто: не трусьте, ребята, как-нибудь устроитесь.

Однако он наших аргументов за людей не считал, продолжал укорять, взывать к чувству патриотизма. Сильно изменился.

Не оправдываюсь, но для полноты картины добавляю, что и сам я был на взводе. Трудно далось само решение уехать. Да и поздновато, мне было под самые пятьдесят. Потеряли мы многое. Все. Язык — подлинную родину мою, друзей, вообще всякое дружественное общение, подмогу, специальность, нужность, сочувствие, работу…

Иваси поют: «Лучше быть нужным, чем свободным, это я знаю по себе».

Вот и мы по себе узнали.

Мы трудно пересекали границу. Вчетвером, с двумя невзрослыми сыновьями. Без денег. Нас никто не ждал, у нас не было гаранта. Ни путной специальности — преподаватели, ни аборигенского языка, и возраст на исходе. Сидим на велфере, и он кончался. Мы в предистеричном состоянии. Кому приходилось — оценит. Никого не знаем, а тот, кого знаем и любим, попрекает тем, что оттуда уехали, сюда приехали.

Изменился Гастев.

Ругал тетку, которой платят за то, что она убирает в этом доме. У нее ключи. Она пришла, его не было, она открыла своим ключом и чуть не убрала. Он успел прийти и чуть ее не убил.

Обхохочешься.

Зачем-то ему понадобилось позвонить своему другу, Алику, известному человеку. Ответов с той стороны мы не слышали, но разговор велся в какой-то странной, истеричной манере. Ю. А. разговаривал с другом как капризная институтка:

— Почему ты до сих пор этого не сделал? Я же тебе говорил… Я же тебе объяснял…

Сколько же раз еще можно… Почему ты никогда…

Было неловко слушать. Это не было похоже на разговор старых друзей, скорее на представление, разыгрываемое специально для нас. Зачем?

Мы и так любили нашего Гастева.

Узнав, что никто из нас еще не водит машину, он обрадовался.

— Вот и я не вожу, и Алик. И самое удивительное — Буковский не водит. Володя вполне здоровый человек, а прав нет и не собирается.

У нас давно у всех права. Вообще, не водить в Америке, это как бы публично признаться в своем физическом несовершенстве. Зачем он это так выпячивал? Какой-то он был не такой.

Сказал, что друзья выбили для него грант для продолжения научной работы. 15 тысяч долларов в год. «О-го-го-го!» — непроизвольно и почти завистливо сказал я.

— Вы действительно считаете, что это хорошо? — никогда раньше Юрий Алексеевич не смотрел на меня столь подозрительно, так пристально выискивая в моих словах насмешку.

Теперь-то у меня совсем другое отношение к цифрам долларов. Но тогда…

У нас на всех на четверых едва набиралось около 10 тысяч в год. А тут — 15 тыщщщ? На одного.

Да, замечательно!

Гастев показывал нам альбом, склеенный и подаренный друзьями на юбилей. Там на каждой странице всемирно великий математик с датами и цитатами, а на последней странице фотография самого Юрия Алексеевича.

Очень приятно.

— У меня спрашивают: как там Саша (Сан Саныч. Зиновьев)? «Стареет», — отвечаю. Раньше мог по пятнадцать минут говорить о чем-нибудь постороннем, не о себе, а теперь выдерживает только пять.

Я ему говорю:

— Ав одном из романов Сан Саныча один из главных персонажей — это ведь вы, Юрий Алексеевич? Похож.

— Мне уже несколько человек это говорили. Я читал. Не знаю. Не уверен. Не думаю. У Саши много своих друзей, которые отсидели за политику. Но зато я точно знаю место у Саши, где точно обо мне, мое…

Вот как это было. Уже его изо всех сил выпихивали, он был на взводе, не говорил, а отругивался, хаял и клял всех подряд, даже грозился, и тут я ему говорю:

— А знаешь, Саша, я знаю способ тебя удержать.

Он с ходу:

— Да только силой — арестовать, расстрелять. Да никогда!

А я ему и говорю:

— А вот вызовут тебя, — и пальцем на самый верх в небо тычу, — и предложат сразу членкора и директором академического института Логики и методологии науки…

Тут он резко остановился, повернулся ко мне всем телом, помолчал и говорит:

— Но, Юра, я надеюсь, ты человек порядочный и никому этой идеи не продашь?

В очередном тупике нервного разговора без темы я сказал слово «лайсенс». Гастев тут же поправил меня: «права». А когда я ляпнул «экспириенс», он отчитал меня, чтобы я не смел говорить это уродливое слово, когда есть прекрасное русское слово «опыт». И это при моей жене и детях. Я озлился. Напомнил Гастеву про блюстителя исконности русской речи Александра Васильевича Шишкова с его «хорошилищем», «ристалищем», «гульбищем».

Теперь, конечно, разговор так завертелся, что я через каждые десять слов вворачивал то «экспириенс», то «паркинг», то «лайсенс», то «менеджер», то «маркетинг». Оба мы изменились.

Он спросил меня, чем я в научном смысле последнее время занимался. Я чуть ли не с гордостью сказал: полемикой. Гастев посмотрел на меня снисходительно. Едва ли не презрительно, и резюмировал:

— Есть темы поважнее, поактуальнее, чем полемика твоя.

— Ну да! — тут же взорвало меня. — Обоснование математики, например. Об этой теме даже профессиональные математики ничего не знают и не интересуются, это им только заниматься мешает, подшибает уверенность. А нормальным людям, в том числе и интеллигентам, это вовсе ни к чему.

Да и вообще! Почему я, почему все, почему каждый должен заниматься чем-то полезным? Я рад, что получал свою доцентскую зарплат)', не принося этой стране никакой пользы. А тем, что стремился повысить культуру мышления студентов и сделать людей порядочными, наносил ей — стране нагрянувшего хама — осознанный вред. И не отрекаюсь.

Ум у Гастева остался тот же, но меньше стала заметна человеческая мудрость, понятливость, терпимость. Мысли наполнились ядом, превратились в жала, темы в темочки, обсуждения в осуждения. Какое-то нервное раскачивание маятника, весь суммарно разговор, в отличие от тех, которые мы вели в студенческие времена, оставлял тяжелое впечатление.

Раньше Гастев дарил окружающим свою энергию, а тут как бы собирал долги.

Гастев постелил нам всем какое-то одеяло на пол. Бумажные сугробы, заносы и торосы нависали над нашим тряпичным островком. Мы легли, а сам он разделся до трусов, стал в кухне за перегородкой и принялся разговаривать. Я ему несколько раз напоминал, что мои дети уже спят и Люся мучается, шел бы он спать, завтра поговорим, никто из нас пока не работает, спешить некуда, но он все говорил, соскучился, видимо. Изменился он сильно. Раньше он был профессором, по определению, по положению. И дружественным. А тут учитель, тутор. Ментор! Учит, тычет, поучает. В пору, видимо, вошел. В эмиграцию насильно отправили, тут он себя и почувствовал настоящим патриотом. Подлинным русским.

Известно, что русские писатели, да и вообще интеллигенты, хлебом не корми, дай только попасти народы. Начиная от Толстого и Достоевского.

Потом мы еще несколько раз перезванивались, но тоже с напряжением, он по-прежнему поучал:

— Да кто вам сказал, Валерий… Да откуда вы это, Валерий, взяли…

Я огрызался. Постепенно все смолкло.

Еще через пару лет мне сказали, что Гастев умер.

— Как? — ахнул я. — Не может быть…

— Давно уже. Я пришлю тебе некролог из «НРСлова».

Прислали. Это все.

Теперь я только перезваниваюсь раз в месяц с женой Юрия Алексеевича — Галиной Анатольевной.

Последние страницы рассказа о Гастеве получились желчные, мы уже утратили общий язык и отдалились за взаимной ненадобностью. Но разве в этом дело?

У него же на радость всем такая светлая голова была… Куча талантов.

Нет! Не то говорю. Просто. Не знаю как, но просто.

Есть люди, которым дано… Отведено! Врете, что все одинаковые. И талант вовсе не подобен флюсу. Скорее солнцу: во все стороны, всем светит. Всех греет.

Вот возьмем Гастева. Уже, к сожалению, не возьмем. Поздно.

А был он, пока был живым и щедрым, обаятельным, энергичным и многоидейным. Рад, что долгое время общался с ним, ума и света набирался, вообще был с ним знаком.

Сердечное спасибо ему за все.

Дрожь в руках Петра Васильевича была особенно заметна, когда он закуривал. Курил он немного, несколько сигарет в день. А руки у него дрожали непрерывной, но не быстрой и не противной, не вызывающей брезгливости дрожью.

Интересно было смотреть, как он вскрывает новую пачку. Не торопясь, после нескольких безуспешных попыток, он отлавливал красненькую полосочку и обнажал крышечку пачки. Потом на разложенный специально для этого чистый лист бумаги П. В. вытряхивал всю пачку и несуетливо засовывал сигареты обратно одну за другой, теперь уже фильтром вниз.

— Не гигиенично браться руками за фильтр, а потом совать этот фильтр себе же в рот. А тем более, если кто-то со стороны попросит закурить. Сигарету не жалко. Но своих сигарет нет, уже нехорошо, куришь, надо свои иметь, а он еще елозит своими иногда не чистыми и уж никогда не стерильными пальцами по фильтрам, а я потом их в рот беру…

Не знаю, почему изготовители этого не предусматривают и не укладывают сигареты сразу правильно, чтобы их можно было, как полагается, брать за то место, которое потом сгорит.

У П. В. дрожали не только руки, но и губы. И голос. Выходило, что он как бы заикается, но это была именно дрожь в глуховатом голосе. Ничего страшного, если бы и заикался. Я знал в жизни много заик. Иные захлебывались, заходились своим заиканием, понять было трудно, а это дополнительно их злило и только ухудшало произношение.

Мой одноклассник Саша Баранников умело этим пользовался. Он и дома сильно заикался, но как он закатывался у доски…

Учителя не выдерживали и просили его представить ответ письменно. А я и позже никогда не встречал людей, которые умели списывать так мастерски незаметно, как Саша.

На основании своего ограниченного, но зато личного опыта скажу, что, в среднем, мои знакомые заики были поумнее остального знакомого народа. Может быть, потому, что бережнее относились к словам, думали прежде, чем сказать.

И еще одно обобщение, негде будет потом сказать. Иногда, в очереди, на улице, на стадионе встречаешь человека, который непрерывно орет. Ну может, не прямо орет как резаный, но говорит явно громче, чем требуется. Тема совершенно домашняя, он ничего никому доказать не хочет, а орет. Не обязательно он. Иногда она.

Я сторонюсь таких людей, среди моих близких друзей таких нет. Мне кажется, что постоянно орущие несколько глуповаты. Не то чтобы сразу олухи. Или именно олухи, и, во всяком случае, заметно ниже среднего, с заиками не сравнить.

И уж последнее, совершенно не политкорректное замечание, прямо связанное с предыдущим.

Часто орут плохо слышащие. Не хочу никого персонально обидеть, вполне допускаю, что в частном случае может быть прямо наоборот, но, в общем, по моему опыту, глухие и близкие к тому действительно соображают медленно и со второй попытки.

Куда тупее, чем, скажем, слепые, среди которых я встречал изумительных умниц и многознаек.

Познакомили меня с Таванцом мои университетские учителя Смирновы, Елена Дмитриевна и Владимир Александрович. Они приводили знакомиться к Таванцам не только меня, но никто особенно не задерживался, а после того как Петра Васильевича сместили с поста заведующего сектором логики ИФАНа и он стал рядовым пенсионером, его тут же почти все и почти полностью забыли.

А я и студентом, и аспирантом, и доцентом приходил в гости. К этому времени уже не в Москве, а далеко в Томске жил, но, когда приезжал в командировки, никогда не пропускал случая зайти.

Иногда приводил жену Люсю, один раз старшего сына.

Жили Таванцы, Петр Васильевич и жена его, в прошлом балерина, Елена Иосифовна, на проспекте Мира, в доме не прямо на шумной улице, а внутри двора. В большом и тихом доме, отведенном научному генералитету, академикам и членкорам. На седьмом этаже у них была двухкомнатная, всего, квартира.

Комнаты — обе большие, метров по двадцать пять, с высоченными потолками. Обстановка исключительно скромная. Только необходимое и книжные шкафы.

А разговаривали мы с П. В. чаще всего, да что там, всегда, по тогдашнему обычаю, на кухне. Таванец сам хорошо и с удовольствием заваривал чай, и это, кажется, единственное, что они дома готовили. Ели торт или печенье, которые я с собой приносил, иногда принимали по рюмочке коньяка. Тоже если я приносил.

Не знаю, как они питались, Елена Иосифовна не готовила.

Петр Васильевич журил меня за гостинцы.

— Заходите в гости, Валерий, если можете почаще, заходите, мы вам всегда рады, а подкармливать нас не надо. И бутылка коньяка у меня всегда и у самого найдется.

Приехав, я звонил к ним и просился в гости.

— Конечно, конечно, заходите, Валерий. Вы прямо сейчас?

И мы договаривались о встрече. Таванец сам открывал дверь и как бы загораживал собой вход. А за его спиной тут же возникала Елена Иосифовна, почти всегда с сигаретой, она курила много чаще.

— Валерий, мы с Еленой Иосифовной так рады, так рады, что вы пришли. К нам же теперь никто не ходит.

И мы усаживались за крохотный столик в кухне пить чай и разговаривать.

Я никогда не встречал и никогда уже не встречу людей с такой энциклопедической, могучей эрудицией в области искусства. Особенно в сфере живописи. И в области кино. И более всего в поэзии.

Таванец был членом Союза писателей, членом Союза журналистов и членом еще каких-то творческих союзов.

Он был приглашенным лектором во ВГИКе и каком-то еще театральном вузе, читал там лекции по истории кино, но по мере усиления дрожания голоса все реже принимал приглашения.

Входил в художественные советы двух театров, театра Эфроса и «Современника», кажется, но манкировал своими общественными обязанностями и никуда из дома не выходил. Даже работу свою посещал не каждую неделю.

Сектор, руководителем которого он был лет уже тридцать, как-то управлялся без него, а он заскакивал иной день на полчаса, чтобы поздороваться, подписать бумаги, перекинуться несколькими словами и получить зарплату. Сотрудники сектора по очереди приписывали его имя в соавторы к своей статье, так что все было по правилам.

А на самом деле П. В. интересовался только искусством.

У нас были разные вкусы. Например, тогда в живописи я более других любил фовистов, особенно Матисса, Марке и Вламинка. И любил я сюрреалистов, да и сейчас их люблю. Фовистов Таванец, пожалуй, тоже любил. Очень высоко ставил Матисса, но зато сюрреалистов не любил совсем. Особенно — именно — Дали. И Макса Эрнста. Он часто на память цитировал теоретика Анри Бретона и говорил о сюрреалистах как бы не о самих по себе художниках, а в той мере, в какой они выполняют предначертания командующего.

Сходились мы, пожалуй, только на Иве Танги. Том самом, у которого на всех картинах как бы морское дно, на котором разбросали и забыли свои игрушки разумные существа. И Таванец с удовольствием рассказал мне, как Танги стал художником.

В музеях и на всяких выставках модернистов я многократно слышал, как ни черта в живописи не понимающий человек говорит что-то вроде:

— Мазня! Я тоже так могу (вариант: мой пятилетний сын так может).

После лекций Таванца я, услышав такое, каждый раз говорил:

— А что так, зазря говорить, только языком болтать. Вы попробуйте и сделайте. Во-первых, прославитесь, во-вторых, разбогатеете, а для информации я добавлю, что за всю историю живописи только одному человеку это удалось. Только раз в истории человек, как вы вот, сказал: «Я тоже так могу», попробовал и смог действительно.

Пр ославился!

— И кто же это?

— Француз Ив Танги. В прошлом моряк.

Многие тут же записывали. Имя духовного предтечи.

Оценивая полотна, Таванец пользовался весьма странными критериями, чисто эмоционального свойства. Если картина ему нравилась, Таванец прямо-таки с восторгом говорил:

— Посмотрите, Валерий, какая радостная картина. Радостно смотреть на нее.

И наоборот, если не нравилась:

— Злая картина, страшная.

И показывал «страшное», трясясь, как делают дети.

Сюрреалистов не любил именно потому, что они рисовали «страшное».

— Я на многие картины Дали просто смотреть не могу, страшные полотна. Ужас.

Я пытался использовать другие, обычные критерии оценок: мазок, перспектива, линия, цветовая гамма, игра света, рисунок, колорит…

Он, как школьник-отличник, свободно в этом разбирался и знал гораздо больше мелких подробностей, но говорил об этом неохотно.

— Это все ремесло. Это любой из них и знает хорошо, и умеет, как хочет. Во всяком случае должны уметь. Важно не это. Каждый мастер потому и стал знаменит, что может, как задумал. Важно, что он, именно он хочет, что именно задумал, что несет людям своим мастерством.

— Но вот вы любите немецких экспрессионистов. А у Кирхнера, Эмиля Нольде, или возьмите Шмидт-Ротлуффа, да хоть у Бекмана картины куда более мрачные и страшные, чем у Дали.

— Нет, Валерий, вы зря экспрессионистов не любите, картины у них более темные, черного цвета много, но они не пугают. Им самим страшно. У них в картинах горе, печаль, тоска, отчаяние…

Конечно, лучше, когда радость, но экспрессионисты остро чувствуют жизнь и говорят, даже кричат об этом.

Они люди, а сюрреалисты хотят стать машинами.

— Да у них же, у ваших любимых экспрессионистов, повествовательная живопись, — кричал я, не повышая голоса, — они же вроде русских передвижников, только еще мрачнее…

— Валерий, ну как же вы…

(Правда, когда в Москве случилась выставка немецких экспрессионистов в Музее изящных искусств, Таванец сходил туда и вернулся сильно разочарованным.

Я торжествовал!)

Можно догадаться, что самым любимым художником у Таванца был Ренуар. Он перелистывал одну репродукцию Ренуара за другой, сигарета в руках дрожит, губы подрагивают, голос запинается:

— Ну посмотрите, посмотрите, Валерий, вся картина так и дышит радостью…

— Да у всех лица одинаковые, никакого выражения, одно розовое пятно… Это не лица вообще, а задницы. Женские задницы вместо мужских лиц.

— Потому что радость! Когда человек радуется, когда ему радостно, неважно, какое у него выражение лица, важно, что излучает радость. Вы меня женской задницей, Валерий, не пугайте, это одна из самых красивых вещей в природе.

Светится.

Любая прорисовка, носик, глазки, только испортят картину, погасят эту радость, утилизируют ее. Получится: вот человек, которому радостно, потому что он получил надбавку, а эта девушка радуется, потому что ест мороженое…

Это будет задница, но с глазами, ртом. Ужас!

Это уже не радость будет, а какая-то мелкая радость по определенному поводу.

Мы спорили с ним по всему фронту. П. В. даже сделал мне комплимент, что со мной интересно говорить, потому что у меня есть свое мнение по любому поводу и я готов его изобретательно отстаивать (между строк угадывалось и то, что само по себе это мое мнение ничего не стоит, нечем гордиться, мое мнение свидетельствует лишь о моей дремучей некомпетентности. Ничего. Другому я бы такого тона не спустил, но Таванец действительно знал несопоставимо больше.

Пожалуй, как я ни сопротивлялся, но ему удалось сбить меня в двух-трех местах. После десятков яростных стычек я постепенно сдался и нехотя полюбил и Ренуара, и Модильяни).

В разговоре Таванец иногда подначивал, подкалывал, ловил на противоречии. У него была замечательная без сбоев память, вполне феноменальная. Поймать меня ему удавалось не всегда, я в то время тоже на память не жаловался. Но решил я тоже над Таванцом подшутить. Подловить его. Весь год из памяти не выпускал и искал имя какого-нибудь не слишком известного, третьестепенного художника. Тут, конечно, следовало соблюсти меру. Нельзя, по-моему, спрашивать его о каком-нибудь подмастерье сугубо районного масштаба.

О художниках второго ряда, известных, хоть и не всемирно великих, я иногда без всякого подвоха спрашивал у П. В. и раньше. Так, однажды от одного художника, побывавшего в загранпоездке не бог весть где, в Румынии, я услышал с похвалой имя Корнелиуса Баба. Спросил у Таванца о нем. Оказалось, П. В. его давно знает, но ставит не высоко, не видит уникальности.

А мне все же нужна была фигура позаковыристей. И вот, не помню где, в какой-то статье я вычитал неизвестное мне имя австрийского художника первой половины двадцатого века. А может, я выудил это имя среди сотен других у Оренбурга в его энциклопедии гениев «Люди, годы, жизнь». Не помню.

Да и самого художника за ненадобностью давно забыл. Рассказываю только суть.

А для этого надо опять вернуться в квартиру Таванцов. Кровать, телевизор, два скромных стола, простые стулья, ковер в одной из комнат и множество совершенно заурядных книжных шкафов.

В каждой комнате по три или по четыре, я не считал.

А книги только в одном. У меня в комнате общежития при университете книг было вдвое побольше. Тут, правда, избранные. Ни одного собрания сочинений. Только труднодоставаемые отдельные тома.

— Я, — говорил Петр Васильевич, — покупаю только то, что, уверен, буду перечитывать.

И однажды, проговорившись, добавил:

— Только те, которые я хотел бы, чтобы и сын прочитал.

А во всех остальных шкафах была живопись. Репродукции.

Страны, века, направления, художники, периоды их творчества.

Он практически все деньги изводил на альбомы. И еще ему дарили все те, кто за рубеж ездит. Редко дорогие, скорее, дешевые книги скромных издательств. Таванец их тут же раздирал на отдельные картинки и каждую пришпиливал на белый лист стандартного размера. В дешевых изданиях почти всегда картинки печатали с двух сторон, так что одной стороной приходилось жертвовать. П. В. был категорически уверен, что картины на развороте, когда одновременно видны обе, убивает восприятие.

Я многократно убеждался в правоте Петра Васильевича в тесных музеях. Когда на одной, пусть даже очень большой, стене висит в три ряда десять картин, они, каждая из них, заведомо не смотрятся как шедевры.

Знаменитая Мона Лиза висит одна, если не в зале, то на стене. Таванец бы одобрил. Кстати, это одна из причин, почему Петр Васильевич, искушенно и глубоко любя живопись, редко посещал музеи и выставки.

Так вот, скажем, Клоду Моне у Таванца была отведена полка. Сотни репродукций, разложенных строго по темам, по годам, по периодам, были вложены в простейшие обложки из газет, заменяющие папки.

— Папки картонные занимают много места, отнимают его у живописи…

Иногда я приходил, а Таванец прямо с порога мне говорил:

— А пойдемте-ка, Валерий, посмотрим, я приобрел нового Вламинка, вы же его любите.

И приносил сразу две-три газетные папочки и о каждой картинке читал мне небольшую лекцию. Чаще всего это была биографическая справка. Сколько лет, с кем жил, с кем дружил, насколько сытно ел, нравы и привычки. Но часто это были отдельные острые замечания, вроде:

— Обратите внимание, Валерий, на этот силуэт.

Или:

— Эта картина не напоминает вам рисунок раннего Рембрандта? Вот я специально подложил, для сравнения…

— Эту картину он рисовал быстро, всего за полдня и то сильно пьяный и злой.

Ну так вот, после этого пояснения я хочу завершить рассказ о моей мистификации. Приехал я, поздоровался, снял куртку, шапку, сел на стул, приготовился чай пить, а сам, сдерживая ехидцу в голосе, спрашиваю Таванца:

— А как вы, Петр Васильевич, оцениваете работы такого-то этакого-то австрияка?

— А, — встрепенулся он, — а вы о каком периоде говорите? Раннем, еще до того как он уехал в Париж учиться? Или когда работал в одной студии с растаким-то? Он тогда много хулиганил, пил, в политику вмешивался. Мне больше всего нравится его поздний период, когда, после многочисленных измен, а потом самоубийства его жены Луизы, у него в полотнах появился такой безысходный трагизм, сейчас я принесу, и мы вместе посмотрим.

И приносит все три аккуратно подобранные папочки.

Петр Васильевич выглядел крепким, чуть сутулым стариком. С короткими усиками на гитлеровском месте. А жена его, Елена Иосифовна, эстонка по национальности, но выросшая в России, была небольшого роста, хрупкой дамой. Стройная балетная фигурка молодой девушки и сморщенное лицо семидесятилетней старушки.

Она нередко с характерным хриплым прокуренным похохатыванием, поклацивая вставными челюстями, рассказывала кокетливые истории, как за ней на улице увязался очередной ловелас и шел за ней долго, пока не догнал и не заглянул в ее лицо. В этом месте она прямо-таки заливалась хохотом с откашливанием.

Полностью счастлива она бывала во времена Московских кинофестивалей. Она старалась посмотреть все привезенные фильмы, их возможное большинство.

П. В., конечно же, сидел дома.

Если шел, то на один-единственный фильм, режиссера которого он чуть ли не лично знал и очень уважал.

А она с утра конкурсного дня до вечера металась от одного кинотеатра к другому и вечером, иногда так совпадало, когда я был у них в гостях, забавно рассказывала о своих приключениях:

— Знаете, как меня называют такие же фанаты кинофестиваля, как я? «Бабка на мотоцикле!» — гордо выкрикивала она и весело хохотала. — Один парень, никак не запомню, как его зовут, Сергей, что ли, или Вован, мы с ним еще на прошлом фестивале познакомились, оказался мотоциклистом. Он специально заезжает за мной, я сажусь сзади, люди кричат: «Куда ты, бабка, слазь, ты же свалишься», а я им только ручкой делаю вот так (показывает), и мы по газам, поехали.

О самих фильмах она рассказывала так:

— Ой, Валерий, вам бы обязательно понравилось.

Елена Иосифовна не всегда была с нами, не всегда участвовала в наших беседах. Если я приходил с Люсей, то они уединялись и говорили о чем-то своем, дамском, если нет, она смотрела одна телевизор или слушала какую-нибудь «Свободу».

«Би-би-си» или «Голос Америки» — едва ли не любимое ее занятие в промежутках между кинофестивалями. Иногда она входила к нам и, перебивая нашу беседу в любом месте, пересказывала новости вражеских голосов.

При этом она быстро увлекалась и, клацая челюстями, торопливо говорила, сама себя перебивая, перескакивая с темы на тему. При этом она совершенно свободно, хочется сказать, с удовольствием, путала имена, посты и даже страны.

Нельзя сказать, что она врала, она как бы отдавала не полный отчет. Завравшись, она внезапно принималась хохотать узнаваемым прокуренным голосом.

Эта ее, как бы поаккуратней выразиться, словесная безответственность иногда возмущала меня, и я неделикатно ее перебивал:

— Да не мог Такой-Сякой этого сказать!

— Но Этот-то возглавляет совсем другую страну…

— Не может этого быть! Иван Иванович Ивсякий никогда в жизни этим не занимался, ну подтвердите, Петр Васильевич, — и поворачивался к Таванцу за поддержкой, а он…

Установив голову на руку, он смотрел на жену с таким счастливым покоем на лице, с таким умиротворением, всепрощением, умилением, любованием, что у меня пропадало всякое желание сопротивляться и спорить.

Так люди смотрят на любые движения обожаемого чада.

Я был уже здесь, когда Таванец умер. Я написал письмо Елене Иосифовне с самыми нежными и горьким соболезнованиями. Сказал, что, к стыду своему, не имею ни одной фотографии дорогого мне человека, Петра Васильевича. И спросил ее: разрешит ли она мне при случае опубликовать что-нибудь о Таванце, может быть упомянуть и ее. Она прислала чудную фотографию, где оба они так похожи на самих себя.

И письменно меня благословила на любые публикации о Таванце и о ней самой.

П. В. говорил на прекрасном, лексически богатом, переливчатом русском языке, но с заметным украинским акцентом. В его речи практически не звучали украинизмы, но русские слова произносились с украинской мягкостью, на письме надо было ставить мягких знаков куда больше, чем по правилам грамматики. Непередаваемо.

Как-то он прочитал мне басню Николая Эрдмана (я не знал, что Эрдман басни писал, тем более что с антисоветским оттенком и часто не вполне приличные):

Так, как П. В., слово «вьзЯло» мог сказать только хохол.

Он хорошо знал и любил украинскую литературу.

Однажды спросил:

— Валерий, вам нравится Тычина?

— Это который Павло? «В поле трактор тыр-тыр-тыр, мы стоим за прочный мир»?

Ходила такая злая пародия, ничего больше я не знал и не пытался, даже когда попадалось на глаза.

— Нет, Валерий, он в молодости был очень тонким лириком, прекрасным поэтом.

— Когда я был еще совсем молодым, — смягчая звуки, рассказывал Таванец, — меня очень увлек марксизм. Я читал, изучал, спорил с друзьями… Я был начитанным хлопцем, из интеллигентной семьи, папа мой был образованным человеком, — и хитро посмотрев на меня, — немного антисемитом, киевские интеллигенты неодобрительно отзывались о евреях. Но это на словах, а в жизни, в случае погрома, он в нашем доме евреев укрывал, к нам прятаться евреи приходили.

Я с раннего детства с книгами. И марксизм пришелся мне по сердцу и по уму. Я и учиться пошел, хотел стать грамотным марксистом, универсалом. Но очень быстро во всем разобрался, разочаровался. Еще задолго до кровавых репрессий.

Я сначала и Ленина, и Сталина очень любил, почитал. И Троцкого, и Бухарина, а когда в марксизме разочаровался, сразу увидел разницу и между ними…

— Но Ленина-то, небось, вы, Петр Васильевич, любили и уважали до конца…

— Нет, Валерий. Я и разочаровываться в марксизме начал именно что с ленинизма. И разглядел, разгадал, какая это глупость. Чепуха. И не просто глупость, а злая, вредная глупость. Потом Энгельс. Он мне какое-то время больше всех нравился, был самым понятным, убедительным. А потом я начал находить ошибки, ляпы, а потом просто несообразности, особенно там, где он говорит о математике, о науке. Причем тон этот, не допускающий сомнения. Вы замечали, и у Ленина такой же… Дольше всех у меня уважение сохранялось к самому Марксу. Может, потому, что я не считал себя подготовленным в экономической сфере. Потом подтянулся, я умею много читать и запоминать, много прочел и увидел несообразности и у Маркса.

Но самое главное, Валерий, это оказалось не теория, а сама жизнь. Я еще Елену Иосифовну не встретил, когда всерьез задумался над тем, как же жить теперь. В такой стране. Хорошо дуракам, они ничего не понимают, всему верят. Видимо, и я вначале был таким дураком. Я помню, какой у меня был энтузиазм. Ну а если не дурак, то как жить? В этой стране. Надо пойти на Красную площадь, облить себя керосином и поджечь. (П. В. говорил мне это потому, что как раз в это время произошло несколько таких случаев.) Надо быть героем, борцом! Вот есть такое определение, что герой — это этический гений. А гении — это редкость! Не в каждой стране, не в каждый момент времени.

Я понял про себя: нет, я не герой. Не герой, не борец, не революционер, я — домосед, мне все это не по сердцу. Как же жить? Надо приспосабливаться. Надо стать прохиндеем. И я стал прохиндеем. Я, Валерий, всю жизнь прохиндействовал. Прямых подлостей я не делал. Старался не делать.

«Порядочный человек тот, кто делает подлости без удовольствия». Помните, Валерий? В этом сатирическом смысле я не только не прохиндей, но вполне порядочный человек.

Только то, что необходимо для выживания.

Подписывал все гнусные бумаги, которые я по положению, по должности обязан был подписать. И не каюсь. Такая страна. Слишком высоко задрали моральную планку. Или герой, тогда бери банку с керосином и иди на Красную площадь. Или прохиндей. Я не герой.

В этой стране герои добровольно погибают, а жить могут только дураки, которые подписывают, думая, что так и надо, или прохиндеи.

Вы же не дурак, Валерий!

Таванец от многих своих близких, от ближайших друзей добивался признания, что и тот прохиндействует, выживая в этой стране. Один из моих учителей как-то был пойман на рабочем месте, и от него потребовали, чтобы он подписал гнусную цидульку против Сахарова. Семья, работа, научные звания, карьера на подъеме… Он подписал.

Скупал газеты, чтобы увидеть, а вернее, не увидеть своей подписи.

Нам-то из дружественной республики, ныне суверенного государства чуть ли не в первый же день позвонили, сообщили, что вот, мол, у нас в центральном органе, на первой странице ядовитая дрянь, а под ней подпись уважаемого X. Вот и до него добрались, вот и он ссучился, подписал. Этот X. от своей подписи удовольствия не получил, сильно переживал, вглядывался в наши студенческие лица: знаем ли?

Да, знаем, мы знаем.

Дальше учи.

А П. В. мне в эти времена говорил:

— Чего это X. так распереживался? Сказал бы — несите Та-ванцу, он дома, болеет, он и подпишет. Им подпись нужна, они бы пришли, я бы и подписал…

— Я с Сахаровым лично не знаком, но очень его уважаю. Да и всех диссидентов. Мужественные люди. Я бы так не смог. Мне не дано. Если бы любой из них ночью, в дождь, в непогодь пришел ко мне в дом, попросил бы пригреть, убежища, я бы ему не то что не отказал бы и обогрел бы, а накормил и спать уложил.

Я всем этим борцам искренне сочувствую, но в их ряды встать, записаться не могу, смелости нет, да и не по сердцу. Они романтики, борцы, герои. У них такая стезя. Завидую, но не могу присоединиться.

У меня путь прохиндея. Страшная страна, которая требует от рядовых граждан участия в ее гнусностях. Требуют подпись, спасибо, что большего не просят.

Эта формула Таванца: «Дурак или прохиндей», меня не удовлетворяла, прямо раздражала. Я много раз злобно спорил. Основной мой аргумент был такой:

— Это, может быть, и верно, но не для всех, а только для коммунистов. Была такая старая шутка, не столько остроумная, сколько просто умная, ее по-разному рассказывают, но ближе всего к нашему разговору такой вариант. В фашистской Германии были не только фашисты, но и умные люди, и порядочные. Всякие были, но не одновременно. Если кто фашист и при этом умный, значит, не порядочный. Честный и фашист, значит — дурак. А если умный и честный, то не фашист.

То же и у нас. Вы правы, но только для коммунистов.

Те или дураки, или прохиндеи. Но я-то не коммунист.

Таванец никогда на мои аргументы не соглашался, упирался в споре, требовал от меня признания, что и я прохиндей.

Я остро вспомнил концепцию Таванца в ходе эмиграции.

Американские власти при оформлении допуска в США старались не давать такого разрешения бывшим коммунистам. По их мнению, коммунистом мог быть только преступник (в ослабленном варианте Таванца — прохиндей) или псих (у Таванца полегче — дурак), они требовали справок или документов, что это не так.

Я не осуждал П. В. и не осуждаю сейчас.

У меня точно такое же представление о той стране. Перечитайте Илью Эренбурга «Люди, годы, жизнь» под этим углом — сплошная прохиндиада.

Самые честные, кристально честные сдаются, отступают, закрывают глаза на грязь и кровь, в которых тонет страна, публично бичуют себя, не зная вины, если от них этого требуют, каются во всем этом, когда наедине.

Я не был прохиндеем.

Есть несколько поступков, когда прогибался, умильным тоном произносил с трибуны имена ненавистных, презираемых вождей, за это мне до сих пор стыдно, но я никогда не стучал, никого не предавал, ничего не подписывал.

Правда, ко мне и не обращались.

Не надо винить граждан.

Следует стараться не винить граждан в том, к чему их принуждает страна. Слишком высока планка порядочности. А не все могут, не все в состоянии обливать себе керосином на Красной площади.

Семья, мечты, страх, надежды…

Виновато общество, государство, выдвигая такие непосильные для человека требования.

Тема прохиндейства огромна и многослойна. Кому не приходилось, позже родился, кого государство не ставило под таким углом и к стенке, тому невдомек. Они могут рассуждать об этике, свободе выбора, чести…

Дай Бог, чтобы им и их детям не пришлось узнать.

А в те времена прохиндейство пронизывало насквозь все общество.

Разговаривает как-то Таванец со своим другом Гулыгой, который в романе Зиновьева по созвучию фамилий назван Булыгой, тоже известным философом и большим знатоком и любителем искусства, и корит его:

— Что же это, — говорит П. В., — Вы, Арсений Владимирович, такую подметную статью написали об импрессионистах? Где вы только такие забытые слова ругательные отыскали? Что же это вы на них, не по справедливости, таких злобных собак понавыпускали?

А тот отвечает:

— Люблю я их очень, Петр Васильевич. Не могу просто сдержаться, так люблю. Молчать нельзя, а по-доброму не дают. Народ же даже имен их не знает. Как им назвать? Как людям сообщить? Никакой объективной информации не печатают, вот и приходится, родных, любимых ругать-проклинать.

Иного пути нет.

С тем же я лично столкнулся, взяв книгу по логике Гильберта и Аккермана с предисловием Яновской Софьи Александровны.

Это она, Софья Александровна, легализовала математическую логику в той стране практически в одиночку. Среди ее учеников Е. К. Войшвилло, А. А. Зиновьев, В. А и Е. Д. Смирновы, Д. П. Горский, Б. В Бирюков и многие, многие другие. И ни один из них ни одного дурного слова против нее, одни восторги.

Любой из названных прямо-таки запрещал любые худые слова об учительнице своей. Интеллигентность, эрудиция, высочайшая порядочность, безупречная доброта.

Но страна, в которой все мы жили, не просто вносила коррективы, ломала и гнула людей. «Война, которую вела С. А., далеко не всегда могла быть наступательной. Ей приходилось отступать, прикрываться, как щитом, „самокритикой", использовать демагогию в ответ на демагогию и идти на компромиссы (иными словами — прохиндействовать! — В. Р.), немыслимые для того, кто не чувствует реальной ситуации тех далеких дней». (Цитата из восторженной статьи одного из ее учеников, крупного логика, математика.)

Я слышал только хорошее о Софье Александровне.

И потому был потрясен, прочитав ее статью-предисловие к русскому переводу книги «Основы теоретической логики». Зачем в этом царстве математической чистоты и логической мудрости цитаты из Ленина и Жданова (известных классиков математической логики и всего на свете)?

Но более всего меня потрясли идиотские обвинения и мерзкие оскорбления в адрес Бертрана Рассела.