Красоту Рик Дин унаследовал от матери, а неуемную энергию — от отца. Сидя в кафетерии Джейси в ожидании Дебби Марсден, он внезапно осознал, что ритмично постукивает правой ногой по полу. Расслабься, приказал он себе. Пятница в прошлом, ничего изменить нельзя. Судя по газетным статьям, их никак не могли связать с тем, что произошло с Гарольдом Рокуэллом.

Никак… Да нет, одна зацепка все-таки была.

Ладонью он вытер выступивший на лбу пот. Где же эта Дебби? Разумеется, ей надо доехать сюда из университета после лекции, которая начиналась в девять часов, но он же сказал, что будет ждать ее в кафетерии ровно в половине одиннадцатого. Для того чтобы встретиться с ней, ему пришлось пропустить семинар по истории западной цивилизации. А сейчас не самое лучшее время для прогуливания занятий. Все-таки первый понедельник после…

Могла Паула Холстид запомнить номер их автомобиля? Было темно, она бежала… Он бы не запаниковал и не стал бы возить этого Рокуэлла мордой по гравию, если бы не ее стучащие по асфальту каблуки. Да кто мог знать, что у парня жена и маленький ребенок? А вся эта газетная болтовня насчет того, что он ослеп… Как можно ослепить человека парой подзатыльников?

Правая нога Рика вновь застучала по покрытому линолеумом полу. Он живо представил себе, как каблук упирается в затылок, а лицо трется о гравий. Рик сбросил столбик пепла в пепельницу. Если он и не спал в этот уик-энд, так от страха, а не от угрызений совести.

Рик резко вскочил и замахал рукой, расплескав кофе по подносу. Девушка его возраста, с длинными, светло-каштановыми, абсолютно прямыми волосами, обрамляющими лицо сердечком, поспешила к столику.

— Извини, что опоздала. Пришлось ждать автобуса…

— Пустяки, Деб. — Он не хотел, чтобы Деб поняла, сколь важен для него предстоящий разговор. В конце концов, Паула Холстад могла опознать его. Не машину и не остальных, но уж его точно могла. Они сели.

Дебби Марсден, с широко посаженными синими глазами и курносым носом, даже с излишне напомаженными губами выглядела моложе своих девятнадцати лет. А вот фигура у нее уже сформировалась. За те девять месяцев, что Рик не видел ее, она заметно прибавила и в бедрах и в груди.

— По твоему тону, Рик, я поняла, что дело очень важное, — в ее голосе слышалась легкая обида. — Ты мне столько времени не звонил и вдруг…

— Старики не дают мне поднять голову от книг. Мать боится, что меня заберут в армию.

А чего она, собственно, ожидала? Серенад у студенческого общежития? Он был с ней на выпускном вечере, потом они два-три раза встретились, кажется, в июле, ездили купаться на озеро Сирс. Она как следует распалила его на расстеленном на берегу одеяле, а потом оставила с носом. И все-таки, кроме нее, в университете он никого не знал. Рик постарался изгнать из голоса тревогу.

— Слушай, Деб, ты знаешь профессора Холстида?

— Куртиса Холстида? — Она улыбнулась. — Слышала о нем. Он профессор кафедры антропологии. Одна из моих подруг, Синтия, учится у него. В прошлом сентябре, на факультетском чаепитии, я встречалась с его женой.

Рик заставил себя помешать в чашке остывший кофе. Это же надо, какая удача!

— Ты не можешь… достать мне его домашний адрес?

— Конечно, могу, Рик. Для этого достаточно заглянуть в телефонный справочник.

Черт! Эта женщина, эта Паула, похоже, лишила его разума. Он и сам мог подумать о справочнике! Перед его мысленным взором вновь возникла Паула, застывшая, словно муха в янтаре: блестящие светлые волосы, ярко-синие глаза, высокие скулы, чуть раскрытые губы…

— Что случилось, Рик? У тебя такое странное лицо…

Он посмотрел на Дебби, словно увидел ее впервые. А ведь она действительно расцвела за эти месяцы. Он не собирался упоминать Паулу, хотел поговорить только о Холстаде, поскольку Деб могла прочитать в газетах о случившемся с Рокуэллом, свидетельницей чего стала Паула. Но он помнил еще со школы, что Дебби интересовали лишь международные дела. Точно так же и его отец просматривал только биржевые страницы. Она думает, что его что-то тревожит, так? Он вскинул голову, изобразил смущение.

— Видишь ли, Деб, тут вышла такая история…

— Рик, у тебя неприятности? — Ее глаза засверкали. Она взяла его руку в свои, нежно, словно хрупкую вазу. Губы раскрылись. Черт, и как он мог забыть о ней. Они жили на соседних улицах, и он всегда ей нравился.

— Не то чтобы неприятности, Деб, просто… — На выдумки он был мастак, особенно с девушками. — Ты помнишь «триумф», который отец подарил мне на окончание школы? Помнишь, он предупреждал, что я могу попасть в аварию, если сяду за руль выпивши?

— Рик, ты не разбил свою машину?

— Нет, нет, ничего такого. Видишь ли, вчера я выпил пару банок пива и, выезжая со стоянки у бара в Файв-Пойнт, чуть задел крыло другого автомобиля.

— Автомобиль, на котором ездит профессор Холстид?

— Не профессор, его жена. — Тут уж он дал волю воображению. И буквально увидел, как красивая, стройная женщина вылезает из автомобиля… разумеется, «мерседеса». Обтянутая нейлоновым чулком нога, ослепительная улыбка… — Утром я подумал, что она может обратиться в страховую компанию и, если это дойдет до отца…

Он замолчал, не сводя глаз с ее лица. Женщины обычно ничего не понимали насчет автомобилей и страховки, а Деб знала, что его отец — брокер.

— Но… чем я могу помочь, Рик?

— Как ты думаешь, сможешь ты выяснить, когда она дома одна? Понимаешь, не могу же я просить ее в присутствии мужа о том, чтобы она не обращалась в страховую компанию и просто позволила мне заплатить за ремонт. Профессор может этого не понять.

Мужчины так дорожат своей гордостью, подумала Дебби. Уже на первом курсе она поняла, что достаточно на лекции мужчины-профессора широко раскрыть глаза от изумления, чтобы гарантировать себе хорошую оценку. Особенно хорошо эта маленькая хитрость срабатывала с профессорами, перевалившими тридцатилетний рубеж. Но ее радовало, что Рик обратился к ней за помощью. Она очень тосковала прошлым летом, после того, как он бросил ее. А ведь она позволила ему куда больше, чем кому бы то ни было.

— Хорошо. — Дебби улыбнулась. Зубы белые, ровные, а Рик помнил, когда она ходила с корректирующими пластинами. — Я могу прикинуться, будто беру у него интервью для студенческой газеты. Я немного опоздаю на репетицию хора, но ты можешь позвонить мне завтра в Форрест-Холл.

Уходя, она гадала, а в том ли причина его звонка, что он хотел уладить инцидент с автомобилем. Может, когда он позвонит завтра… Интересно, тусуется ли он с этими парнями… Хулио, от одного вида которого у нее по коже бежали мурашки, Толстяком, которого скорее всего вышибут из школы до экзаменов, Чемпом. Именно их регулярно приглашали в кабинет директора для выволочки.

Наблюдая за уходящей Дебби, Рик подумал, что она стала очень хорошенькой. Изменила прическу, прибавила в нужных местах. И тут, внезапно, перед ним возник образ Паулы Холстид. Синие глаза на загорелом лице. Может, если бы он пошел к ней один, рассказал, как это случилось, она и согласилась бы не рассказывать о нем копам. А может, он с ней…

Да ты ошизел, одернул он себя. Просто ошизел. Она для тебя опасна. Очень опасна. Она же спросит, за что вы ослепили этого парня? А они-то хотели лишь позабавиться, отвесить ему пару тумаков, точно так же, как отвешивали их школьникам младших классов, зажимая их в углу, чтобы отнять карманные деньги. И вместо того, чтобы представлять себя и Паулу Холстид в постели, ему следует позаботиться о том, чтобы она не смогла опознать его. Если она его не опознает, он в полной безопасности. Если опознает…

Что ж, надо сделать так, чтобы она ни при каких обстоятельствах не опознала бы его. То есть надо найти способ запугать ее.

Но какой? Может, попросить старушку Дебби помочь ему. В его голове начал формироваться план. Она, естественно, не должна знать, что в действительности он задумал.

А когда все закончится, может, ему вновь начать встречаться с Дебби? Классная ведь девчонка.

— Хорошо, хорошо, — пробурчал Курт Холстид, завязывая узел галстука, уже облачившись в серые брюки и старый пиджак спортивного покроя с кожаными «заплатами» на локтях. — Ты вновь пойдешь в полицейский участок и опять будешь просматривать фотографии. Зачем?

— Потому что они ослепили этого мальчика, — ледяным тоном ответила Паула.

Она стояла на пороге ванной, прислонившись к дверному косяку и сложив руки на груди, на втором этаже одинокого дома, на отшибе, в котором они жили с той поры, как Курт поступил на работу в университет Сан-Фелиса. Окна спальни выходили на университетское поле для гольфа.

— Я уверен, что они не хотели ослепить его. Возможно, ситуация просто вышла из-под контроля. Неделя уже миновала. Почему ты думаешь, что сможешь узнать их, если увидишь вновь?

— Одного я узнаю, — мрачно ответила Паула.

Курт покончил с галстуком, пробежался расческой по черным, коротко стриженным волосам. Они еще не начали седеть, но уже заметно поредели, особенно на макушке. Он нетерпеливо посмотрел на часы.

— Почему ты всегда затеваешь такие разговоры в пятницу, когда я опаздываю на вечерний семинар?

Она встретила взгляд его карих глаз.

— Потому что хочу, чтобы ты понял мою точку зрения. Я намерена разыскать этого парня. Возить человека лицом по гравию! Какая чудовищная жестокость!

— Я полностью с тобой согласен. Но, возможно, произошло это случайно…

— Я видела его лицо, — оборвала мужа Паула. — А ты — нет. Зло, абсолютное зло. Я хочу, чтобы его поймали. Я хочу, чтобы он понес заслуженное наказание.

— Будем надеяться, что твое желание осуществится. — Курт заглянул во вторую спальню, переоборудованную им в кабинет, взял брифкейс и в сопровождении Паулы направился к лестнице.

— Когда ждать тебя домой, Курт?

Он скорчил гримасу.

— Я могу задержаться. Чак Белмонт читает сегодня доклад «Взаимоотношения культуры и человеческой эволюции». Блестящая работа! Потом, полагаю, начнется дискуссия.

— Перед тем как лечь спать, я приготовлю тебе бутылку вина, — сухо пообещала Паула.

— Обязательно надо меня зацепить, да? И все потому, что мне нравится пропустить пару стаканчиков… — Фразы он не закончил, покачал головой и спустился по лестнице. Паула не отрывала от мужа взгляда, пока тот пересекал гостиную, но он так и не обернулся. Она вздохнула, сама спустилась вниз и через двойные двери в правой стене прошла в столовую, к которой примыкала кухня.

Может, Курт прав? Может, напрасно она постоянно набрасывается на него? Но с того момента, как избили Рокуэлла, она живет в каком-то странном… Нет, возбуждении — это чересчур сильно. Может, предчувствии чего-то. Ожидании. Не слишком ли она увлеклась поисками этих хулиганов, требуя от полиции активизации расследования. Может, Курт прав?

На кухне Паула огляделась. Нержавеющая сталь мойки и шкафчиков, виниловое покрытие столиков. Чисто, удобно, красиво. Автоматически она начала собирать грязную посуду, загрузила ее в моечную машину, насыпала мыльного порошка, пустила воду.

Может, напрасно она так тревожится из-за этих подростков. Они просто хотели поразвлечься, но не рассчитали, и развлечение вылилось в трагедию. Может, неудовлетворенность личной жизнью, замужеством, заставляет ее искать хоть какой-то выход переполняющему ее раздражению?

Нет. Она прекрасно запомнила выражение лица этого парня. Рядом со страхом соседствовало удовольствие. И глубокая удовлетворенность. Та самая удовлетворенность, которую, если верить женским журналам, можно обрести только в сексе.

Паула вытерла посуду, убрала ее, поставила бутылку вина на кофейный столик, рядом с любимым креслом Курта. Затем вышла на крыльцо, чуть ли не полностью скрытое густой листвой росших перед домом дубов, вслушалась в квакание лягушек в канаве, разделяющей шоссе и поле для гольфа.

Неожиданно приобрел особую важность ответ на вопрос: действительно ли она использует нападение на Гарольда Рокуэлла с тем, чтобы дать выход накопившемуся раздражению? Познай себя, как… кто это сказал? Она улыбнулась. Платон, Сократ, Пифагор, кто-то еще?

Ее всегда забавляло, что никто не знал, чьим он или она пользуется советом.

Так каким же должен быть ответ? Еще один роман? Первый случился пять лет назад, с заезжим английским профессором, в своих ухаживаниях разительно отличавшимся от медвежеподобного Курта. Ужин при свечах, цветы, страстные поэмы… А чем все закончилось? Той же имитацией оргазма, что и с Куртом, ради того, чтобы не разочаровывать партнера. Все удовольствие вновь досталось мужчине. Нет, от романа толку не будет.

Сквозь кусты она увидела фары приближающегося автомобиля. Их свет выхватил из темноты девушку в желтом свитере, идущую по обочине от университета. Странно, подумала Паула. Одинокая девушка, ночью, на пустынной дороге. И девушка вроде бы симпатичная. С длинными светло-каштановыми волосами. Машина проехала, дорога погрузилась в темноту. Затем Паула услышала, как хлопнула алюминиевая дверь телефонной будки напротив их дома. Тут она все поняла. Слишком настойчивый кавалер, пощечина, телефонный звонок родителям. Но свет в будке зажегся лишь на секунду, осветив девушку, затем дверь открылась.

Словно кино, подумала Паула. Фигуры перемещаются, происходит какое-то действо, не имеющее никакого отношения к твоей жизни.

Не находя покоя, Паула несколько минут разглядывала книжные полки у кирпичного камина. Из головы не выходила фраза Курта. Да, он, несомненно, прав. В ее стремлении обязательно наказать виновных было что-то нездоровое. В понедельник она просмотрит последнюю порцию фотографий, а потом постарается забыть как обезображенное лицо Гарольда Рокуэлла, так и лицо другого юноши, наслаждающегося насилием. Нападение на Рокуэлла никоим образом с ней не связано.

И ей следует благодарить Курта, а не злиться на него. Он стал старше, его сексуальные запросы уже не столь велики, и, несмотря на мелкие ссоры, они любят друг друга. Что бы там ни писали в журналах, Паула сомневалась, что другие женщины получали больше, выходя замуж. А если ей иногда кажется, что все у нее не так, то причина, скорее всего, в преждевременном приближении климакса. В конце концов, она могла бы оказаться в том же положении, что и Салли Редмонд. Бедная Салли, уверенная, что ее муж допоздна засиживается в химической лаборатории. На самом же деле он нежился в постели какой-нибудь студентки.

Кстати о Салли. Она говорила, что, возможно, заедет вечерком, поскольку Курта не будет дома. Святой Боже, только не это. Салли она сегодня не выдержит.

Паула вздохнула, смирившись с тем, что весь вечер ей придется мучиться обществом подруги.

Они договорились встретиться в закусочной на Эль-Камино, старой дороге, которая когда-то связывала миссионерские поселения в Калифорнии, а теперь соединяла с десяток городков между Сан-Франциско и Сан-Хосе. В пятницу в закусочной было полно людей, почему Рик и выбрал для встречи это место. Свой огненно-красный «триумф» он припарковал в квартале от закусочной: для вечерней операции они решили воспользоваться «шеви» Толстяка.

Чемп Матер прибыл вторым. Рик наблюдал, как он идет между столиками. Загорелое лицо, напоминающее маску, могучая фигура и темные, глубоко посаженные глаза, в которых затаился страх, глаза мышки, постоянно чего-то боящейся.

— Привет, Рик. — Он скользнул в кабинку. — Я не опоздал?

— Нет, ты вовремя. Как сегодня работалось, Чемп?

К работе Чемп относился серьезно. Он отучился два года в девятом классе, потом два — в десятом, второй из них вместе с Риком, а потом уже мог по возрасту выступать за футбольную команду. Старик Бейли, директор школы, устроил его садовником в поместье Хиллсборо. Жил он в пансионате, расположенном в миле от поместья.

— Сегодня я хорошо поработал, — наконец ответил Чемп. — Я… весна, знаешь ли. Они… Цветы уже распускаются, а деревья надо подкормить… э… а… да, весна — хорошее время, Рик.

Еще в средней школе вокруг Чемпа кружили селекционеры: двести двадцать фунтов мышц производили впечатление. Но потом выяснилось, что ему не хватает ума, чтобы разобраться в схемах защитных порядков профессиональных футбольных команд.

Рик, выглянув в окно, напрягся: «шеви» Толстяка выруливал с Энтрада-уэй.

— Чемп, они приехали. Сматываемся.

Уже стемнело, и Толстяк включил ближний свет. Несмотря на почтенный возраст, «шеви» не мог пожаловаться на здоровье: Толстяк тщательно следил за автомобилем, поддерживая его в отличной форме. Рик и Чемп забрались на заднее сиденье. Хулио сидел рядом с Толстяком.

— Куда теперь? — нервно выкрикнул Толстяк, перекрывая грохот музыки из приемника.

— К университетскому полю для гольфа, Линда Виста-роуд. И выключи это чертово радио. — Напряжение чувствовалось и в голосе Рика. — Не гони. Пусть окончательно стемнеет.

Хулио Эскобар, повернувшись, посмотрел на Рика. Тремя годами раньше, до того, как он, вместе с Толстяком и Чемпом, прибился к Рику, его вполне устраивала компания ножа с выкидным лезвием. Иногда, как в этот вечер, ему очень хотелось вновь остаться в одиночестве.

— Ты уверен, что профессора дома не будет, Рик?

— Абсолютно уверен. У него семинар с семи до десяти, а потом он будет пить кофе с кем-нибудь из студентов.

— А если кто-то заметит мою машину? — спросил Толстяк.

В свете фар обогнавшего их автомобиля Рик видел обильный пот, выступивший на шее Толстяка.

— Мы припаркуем ее в четверти мили от дома профессора. — Энтрада-уэй упиралась в Линда Виста-роуд, образуя Т-образный перекресток. Толстяк повернул на юг, к университету.

Чемп нахмурил брови.

— А почему мы должны идти в ее дом?

— Чтобы увидеть, узнает ли она нас.

— А если узнает? — вмешался Толстяк.

— Я знаю, что надо делать, — заверил их Рик.

Но этого-то он и не знал. Да, он продумал, как они подберутся к дому. Представлял себе, как выяснит, узнает их Паула или нет. Но далее все покрывал густой туман. Если узнает, что тогда? Впрочем, одна идея насчет того, как заставить ее замолчать, у него мелькнула. Аккурат в понедельник, по ходу разговора с Дебби. Но он не очень-то полагался на нее. Все-таки Паула Холстид годилась ему в матери, как бы хорошо она ни выглядела.

Он наклонился вперед, положив локти на спинку переднего сиденья. Чего ломать голову. Что-нибудь да получится.

— Сейчас будет еще один Т-образный перекресток, Толстяк. Сворачивай направо, на Лонгакрес-авеню, и я скажу тебе, где остановиться.

Лонгакрес-авеню огибала поле для гольфа с севера. Рик пристально наблюдал за обочиной.

— Съезжай с дороги, — крикнул он. Толстяк сбросил скорость, увидел съезд. — Загоняй машину под деревья и туши огни.

«Шеви» остановился на ковре пожухлых прошлогодних листьев, опавших с кипарисов. Фары и подфарники погасли, раскрылись дверцы, зажглась лампочка в кабине.

Рик посмотрел на часы.

— Уже восемь. Пора.

Один за другим они вылезли из кабины. Рик гордо оглядел их. Его команда, совсем как в фильме о второй мировой войне, который они видели на прошлой неделе. Ему нравились военные фильмы, и он всегда ассоциировал себя с командиром.

Он уже протянул руку к дверце, чтобы захлопнуть ее, как вдруг с дороги донесся какой-то шелест. Мимо проехал велосипедист, повернулся к ним, и они инстинктивно пригнулись.

— Что это за парень? — прошептал Хулио. — На велосипеде?

— Господи, Рик, он нас увидел, — проверещал Толстяк. И даже рыгнул от страха. — Надо уезжать. Мы не можем…

— Мы не можем остановиться на полпути, — осадил его Рик. — Черт, на дворе ночь. Ехал он быстро. И ничего не смог разглядеть.

На какое-то мгновенье казалось, что ситуация выходит из-под контроля. Спас положение Чемп.

— Мы бы давно были в доме, если б вы не спорили с Риком.

Поддержка Чемпа решила дело. Плотной группой они пересекли Лонгакрес и двинулись через поле для гольфа. Рик, идущий впереди, оглянулся. Они здесь, потому он этого захотел. Другой причины не было. Он — командир. Рик остановился, и они обступили его, преданно глядя в глаза в свете узкого полумесяца.

Рик указал на растущие вдоль поля деревья.

— Видите те огни? Ближайший дом в полумиле. Выходим на подъездную дорожку — и к дому профессора.

— А если она не одна? — Хулио уже не сомневался в необходимости операции, его интересовали возможные осложнения.

— Тогда нам дадут сигнал не соваться в дом, — ответил Рик и двинулся дальше, не дожидаясь вопросов. Упругая, обильно смоченная росой трава заглушала их шаги. Рик представлял себе, что ведет свой отряд по вражеской территории. И жалел лишь о том, что они не закрасили черным лица. Пять минут спустя они подошли к полоске кустарника, отделявшего поле от шоссе и съезда к дому Холстидов.

— Ложись! — внезапно прошипел Рик.

Они попадали на траву. Послышался шум приближающегося автомобиля, фары осветили кусты. Автомобиль проехал, темнота стала еще гуще.

— Рик, — испуганно зашептал Толстяк, — там девушка. Сидит в телефонной будке на другой стороне дороги с открытой дверью и без света. Я видел ее в свете фар!

— Это Дебби. Наша разведчица. Пока дверь открыта, свет в будке не зажигается. Это значит, что к дому никто не идет. Если она закроет дверь, вроде бы собравшись позвонить, мы удерем.

Услышав имя Дебби, Хулио замер, словно охотничья собака, почуявшая зверя. Она училась с Риком, на класс старше, чем он, и всегда полагала, что Хулио Эскобар ей не чета. Участвуя в школьных парадах, она не стеснялась показывать всем свои ножки, но на Хулио даже не смотрела. Паршивая дешевая динамистка.

— Что ж ты не сказал, что наша безопасность будет зависеть от женщины, — От волнения Хулио заговорил с испанскими интонациями.

— Деб не знает, что вы здесь, — ответил Рик. — А когда я позвоню[1] ей, она даже не будет знать, приходил ли я сюда.

Они перебрались через канаву, по извилистой подъездной дорожке прошли под деревья. Перед ними возник массивный силуэт двухэтажного дома, построенного не один десяток лет тому назад. Они остановились у деревянных ступенек, ведущих на крыльцо, где совсем недавно стояла Паула.

— Когда я позвоню, спрячьтесь. Она откроет дверь, и я спрошу, как пройти к университету. Если она меня не узнает, мы просто уйдем. Если узнает, все, кроме Толстяка, войдем в дом. Он останется на крыльце и будет следить, не зажжет ли Дебби свет в будке.

Поднявшись на крыльцо, Рик прильнул к стеклянному оконцу в тяжелой дубовой двери. Сердце гулко билось в груди. Паула спиной к нему прохаживалась вдоль книжных полок. Слева он увидел лестницу. Между лестницей и полками — коридор, уходящий в глубь дома.

Рика заворожила грациозная шея Паулы, стройность фигуры, округлость бедер. На мгновение он подумал, что она чувствует его взгляд и сознательно источает сексуальность. Потом он понял, что у нее врожденная грация. Из-под цветастой юбки выглядывали загорелые ноги. Сквозь тонкую блузку проглядывали лямки и застежка бюстгальтера.

Рик нажал на кнопку звонка и отпрянул назад, чтобы, повернувшись, она не увидела его приникшего к окошку лица.

Паула открыла дверь со словами: «Салли, я надеялась, что ты заедешь и…» — Она замолчала, увидев перед собой побледневшего симпатичного юношу.

— О, извините, я приняла вас за…

Взгляды их встретились, как и неделю назад на Брюэр-стрит. По изменившемуся выражению синих глаз Рик понял, что его узнали. Он быстро шагнул вперед и с силой ударил кулаком ей в живот. Из груди Паулы вырвался воздух, глаза ее закатились, ноги подогнулись. Рик подхватил ее, прежде чем она упала бы на пол.

— Чемп! — крикнул он. — Скорее! Помоги мне держать ее!

Чемп взбежал на крыльцо, подсунул руку под спину Паулы, и вдвоем они быстро внесли ее в дом. Хулио, закрыв за собой дверь, последовал за ними. Толстяк остался на крыльце. Теплое тело Паулы возбуждало Рика. Как и морщинки, зарождавшиеся у рта и в уголках глаз.

— Ты ее крепко держишь? — Рик тяжело дышал.

— Да.

Пока они тащили Паулу, верхние пуговички блузки расстегнулись, и теперь Рик не мог оторвать глаз от ее бюстгальтера. Чемп без труда удерживал Паулу на одной руке.

— Подержи еще.

Рик прошел в коридор, нашел справа открытую дверь, заглянул в комнату. Реостатный выключатель стоял на минимуме, так что в комнате царил полумрак. Рик различил полки с книгами, кресло с высокой спинкой, вроде того, что стояло у него в гостиной рядом с пианино, диван, маленький стульчик на трех ножках, стол с лампой и электронными часами со светящимися цифрами. На полу лежал толстый ковер.

— Неси ее сюда, Чемп, — распорядился он.

Я это сделаю, решил Рик. Сделаю, сделаю, сделаю. Похоже, он не отступился бы от своего, даже если бы она его не узнала.

Паула медленно приходила в сознание, еще не в силах сопротивляться. Но Чемп тащил ее одной рукой, готовый в любую секунду зажать ей рот второй. Если она вдруг закричит.

— Брось ее на диван. — Рик усмехнулся. — Даже если она и закричит, туг ее никто не услышит.

— Но… что ты собираешься делать, Рик?

Что он собирался делать? А что, собственно, можно делать, когда перед тобой лежит такая женщина.

— Отграхать ее. — Кровь бросилась ему в лицо.

Он вытолкал Чемпа из комнаты, не обращая внимания на голодный взгляд, брошенный здоровяком на Паулу. Закрыл за ним дверь.

В полумраке Рик вернулся к женщине. Подождать, пока она окончательно придет в себя? Или овладеть ею незамедлительно? Будет ли она сопротивляться? Если он подождет, может, она поможет ему? Медленно разденется, разжигая желание. Черт, парни постарше не раз рассказывали, что зрелые женщины только и мечтают о том, чтобы их трахнули.

Как только он наклонился над Паулой, она схватила трехногий стульчик и попыталась ударить его по голове. Рик блокировал удар предплечьем, так что стул вырвался из ее руки и упал на ковер позади Рика.

Возбужденный сопротивлением, Рик двинул ей кулаком в челюсть. Паула завалилась назад. Он накинулся на нее. Бормоча ругательства, разорвал тонкие трусики. Пусть узнает, какая судьба ждет тех, кто смеет перечить Рику Дину.

Они ушли. Паула, свернувшись комочком на диване, не раскрывала глаз и слушала. Лежала она, плотно прижав колени к груди, разорванные трусики валялись на полу у дивана, одна сандалия так и осталась у нее на ноге. Ее уши, словно маленькие зверьки, существующие отдельно от остального тела, ловили каждый звук, каждое слово. Голос того, кого звали Рик, отдавался в ее мозгу.

«Она по-прежнему не знает, кто мы такие. А если и выяснит, то никому не скажет. Не решится, потому что понимает, что мы можем вернуться».

Глупое утверждение, потому что, если она поставит в известность копов, те позаботятся, чтобы они уже не вернулись. По причине, осознать которую Рик, разумеется, не мог, Паула не собиралась заявлять в полицию.

Вновь она прислушалась к голосу памяти. Удаляющиеся шаги — так, наверное, уходили обутые в сапоги нацисты из разгромленного еврейского магазина в Kristallnacht[2]. Затем, что странно, кто-то начал вертеть диск телефонного аппарата. Рик произнес какие-то слова, обращенные к некой Дебби, наконец закрылась входная дверь.

Уши ловили малейший шорох, требуя подтверждения, что в доме она осталась одна. Тишина. Только снаружи доносился шелест дубовой листвы.

Паула осторожно провела языком по губам. Вкус крови, расшатанные зубы. Так, наверное, ведет себя выходящее из спячки животное, когда тает снег и приходит пора проверить, а как ты перенес зиму.

Плохо, подумала Паула. Очень плохо.

Со стоном она села. Болел низ живота, лицо, шея. Тело, которое предало ее.

Паула инстинктивно прошлась пальцами по волосам, обнаружила, что пластмассовая заколка, сцеплявшая их на затылке, сломалась, и волосы рассыпаны по плечам. Она посмотрела на часы.

9.40. Все того же вечера.

Семинар подходит к концу, Курт собирает бумаги, складывает их в брифкейс, продолжая разговор со студентами.

Курт, большой, хмурящийся медведь.

— Пожалуйста, приходи быстрей домой, — взмолилась она.

Но в глубине души она знала, что он не придет, не успеет. Паула вздохнула и осторожно встала. Не все так плохо, если говорить о теле. Легкая усталость, боль в мышцах, словно после зимнего перерыва она наигралась в теннис. Как такое могло случиться с ней, если после Рика, в первый раз, она чувствовала только отвращение? Тогда она все еще была Паулой Холстид, она выдохнула: «Нет», — когда он прошествовал к двери, застегивая молнию джинсов, распахнул ее и крикнул: «Следующий». Словно парикмахер, приглашающий в освободившееся кресло.

Может, все началось тогда? В тот самый момент, когда она поняла, что они все перебывают на ней, а Рик останется в комнате и будет наблюдать?

— Извини, Курт, — вырвалось у Паулы. Электронные часы высветили 9.47. Курт все еще в аудитории, за столом. И что-то говорит. Говорить он умеет…

9.51. Одиннадцать минут, чтобы подняться с дивана. Рим строился не в один день. Добрый старина Джон Хейвуд[3]. Всегда можно обратиться к Хейвуду, если требуется заезженная цитата. Она подняла порванные трусики, нашла сандалию, отброшенную в угол, подняла и ее. Вышла из комнаты.

У лестницы остановилась. Оглядела гостиную. Слева — окна, из них днем открывался вид на подъездную дорожку и деревья, за которыми начиналось поле для гольфа. Под окнами — диван. Ближе к двери, спинкой к Пауле — кресло Курта. Пожалуйста, Курт, приходи быстрей домой. Кофейный столик, на нем бутылка вина, книжки в бумажной обложке. Ковер цвета красного вина. Справа, за двойными дверями — отделанная дубом столовая.

Никаких следов пребывания хищников. О, возможно, отпечатки пальцев. На дверной ручке. Возможно, на телефоне. И, разумеется, на ее душе. Грязные, несмываемые.

Вторым был костлявый, похожий на испанца парень. Горящие глаза, горячие руки, раздвигающие ее колени. Она начала было сопротивляться, но потом заставила себя расслабиться, просто смотреть в потолок, как делала сотни раз под Куртом, забыть, что такое происходит с ней, утонченной, интеллигентной Паулой. Три минуты он прыгал на ней, как терьер. А затем, кончая, вскрикнул, словно кролик, которого ударили палкой.

Тогда она еще была в безопасности. Все еще ничего не чувствовала.

Она медленно, едва переставляя ноги, поднялась по лестнице, чтобы набрать в ванну горячей воды. Блузка порвалась, но юбка осталась нетронутой. Комбинации она не носила. Бюстгальтер держался на одном крючке. Она сняла с себя все, бросила в плетеную корзину для грязной одежды, которую купила, когда они ездили в отпуск в Мексику, вылила в ванну чуть больше жидкого мыла, чем обычно.

Горячая вода, соприкасаясь с синяками и ссадинами, заставляла ее вскрикивать, но она решительно опустилась в ванну. Кожа сразу порозовела. Она начала намыливаться.

Напрасно. Такое не смывается.

Толстяк не успел спустить штаны, как уже кончил, еще стоя посреди комнаты. Рик громко загоготал и поспешил к двери, чтобы рассказать всем о конфузе товарища.

Паула встала, намыливая тело, пока вся не покрылась белой пеной. Предает всегда тело. Она взглянула на свои груди, которые болели при прикосновении, на которых остались красные следы от пальцев, которым со временем предстояло стать фиолетовыми. Припухло и правое плечо, укушенное зубами. Неужели человеческий укус такой же болезненный, как и собачий?

Впрочем, людей среди них не было.

Курт, черт побери, почему тебя не было? Она стряхнула с себя пену. Кого она обманывает? Курт свое отвоевал, четверть века тому назад. А сегодня этот здоровяк справился бы с Куртом одной рукой.

Да, все началось с него, с этого чудовища, причинившего ей боль. Началось с его злобной глупой улыбки, тяжелого дыхания, когда он склонился над ней, железных пальцев, сжавших ее грудь. А когда она закричала от боли, он вошел в нее. Двадцать минут, они оба взмокли от пота. Да уж, какое здесь разглядывание потолка. Потом он прижался мокрым лицом к ее шее, заставив отвернуть голову и, кончив, впился зубами в правое плечо.

И тут ничего бы не произошло, если б она получила передышку. Но Рик, возбужденный этим животным, скачущим на ней, тотчас овладел ею вновь.

Паула осторожно вытерла загорелое, прекрасное тело огромным махровым полотенцем, лишь промокая синяки. Затем, обнаженная, подошла к лестнице, прислушалась, словно ребенок, испугавшийся, что родители оставили его. Существовало ли более ужасное чувство, чем детский страх? Да. Осознание того, что ты предал себя. Тут уж не оставалось никакой надежды.

Курт посмотрел на часы и быстро допил кофе. Без одной минуты одиннадцать, Паула будет недовольна.

— Еще кофе, сэр?

Курт помялся.

— Честно говоря, мне уже пора…

И тут заговорил сидевший напротив Белмонт, только что вернувшийся в кабинку с вечерним выпуском газеты.

— Я понимаю, что вы имели в виду, доктор, говоря, что социологические науки должны отрицать влияние наследственности на развитие человеческой личности и, наоборот, подчеркивать воздействие окружающей среды.

Официантка налила кофе. Курт со вздохом откинулся назад.

— Знаешь, Чак, я готов пойти дальше. И соглашусь с Эшли Монтегю в том, что человеческая натура есть результат постепенной замены примитивных инстинктов интеллектом. К инстинктам человек обращается все реже и реже, а потому они отмирают.

— Не означает ли это, что через пропасть между нами и нашими родственниками невозможно перекинуть мостик? — спросила Ширли Мейер, невысокого росточка, полненькая, с острым умом девушка.

— Пропасть эту заполняет культура. — Курт наклонился вперед. Сидели они в той самой кабинке закусочной, которую тремя часами раньше занимали Рик и Чемп. — Уникальность современного человека в том, что он освобожден от фактора инстинктивного поведения.

Белмонт согласно кивнул, но Мейер сочла нужным поправить профессора.

— Инстинкты влияют на поведение, доктор Холстид, но не определяют его. Я думаю, человеку присуща врожденная враждебность, которая толкает его…

— Вот тут ты не права, Ширли, — уверенно оборвал ее Белмонт. — Ребенок не рождается агрессивным. Враждебность его обусловлена раздражением по тому или иному поводу. — Он повернулся к Курту, как бы ища поддержки, — Вы согласны со мной, доктор?

Курт кивнул.

— Джон Диллард в своей классической работе «Раздражение и агрессивность», опубликованной в тысяча девятьсот тридцать девятом году, указывает, что агрессия есть неизбежное следствие раздражения. Он приводит в пример гетто, где негры, доведенные до отчаяния безысходностью, взрываются, словно скопившийся гремучий газ. Но Диллард также указывает, и, возможно, это более важное наблюдение, что агрессии всегда предшествует раздражение. Если б не раздражающие эффекты окружающей среды, не было бы никакой враждебности к себе подобным.

— Вы сказали, что эта книга опубликована в тридцать девятом году, — заметила Ширли Мейер. — Не в тот ли год Гитлер оккупировал Польшу?

— Перестань, Ширл, — махнул рукой Белмонт. — Это же древняя история.

Курт вновь посмотрел на часы. Семнадцать минут двенадцатого. Ему действительно пора. Кашлянув, он выскользнул из кабинки.

— Я лучше поеду, чтобы не будить агрессивность жены. — Он пожал руку Белмонту. — Прекрасный доклад, Чак, — улыбнулся Ширли. — А вам, моя милая, придется переосмыслить некоторые идеи, прежде чем выходить с ними в мир.

Улыбнулась и Ширли.

— Извините, профессор, но я думаю, что вокруг джунгли, а человек по своей природе первый из хищников.

Направляясь к своему автомобилю, Курт глубоко вдохнул. Даже ночью в воздухе чувствовался металлический привкус индустриальной цивилизации. Слава Богу, что есть университеты, островки тишины и покоя в спешащей, толкающейся Америке. Пустив глубокие корни в Лос-Фелисе, Курт считал, что он в полной безопасности. Садясь за руль, он решил, что посвятит лето работе над книгой о сущности человека.

Он свернул налево, на Энтрада-уэй, доехал до Линда Виста-роуд. Улицы опустели, в некоторых окнах светились телевизионные экраны, кое-где горели лампочки на крыльце: родители заботились о том, чтобы дети, вернувшись домой, без труда попали ключом в замочную скважину.

Эта Ширли Мейер не случайно напомнила о гитлеровской агрессии. Этим она как бы подтверждала, что враждебности предшествует раздражение. Белмонт не уловил связи. Улыбка Курта сползла с лица. А он все понял. Тогда ему было четырнадцать, он учился в Англии, потому что его отец читал лекции в Лондонской экономической школе, и тень войны, несмотря на возвращение Чемберлена из Мюнхена с «миром на все временам, наползала на Европу.

Древняя история, так отозвался о тех временах Чак Белмонт.

Для поколения, без эмоций воспринимавшего свастики, железные кресты, немецкие каски, возможно. Но не для Курта, три года проведшего в английской армии. Конечно, тогда он был совсем другим. Война в пустыне, высадка в Сицилии. С тех пор Курт Холстид разительно изменился.

Он миновал Лонгакрес-авеню, посмотрел на темное поле для гольфа. Жаль, что он не играл в гольф, живя у самого поля. Может, в воскресенье им с Паулой следует возобновить прогулки по окрестностям. В последнее время они предпочитали играть в теннис. И уже два года не гуляли по лесу.

Курт притормозил, свернул на подъездную дорожку, подъехал к крыльцу. Выключив двигатель, посидел несколько минут, прислушиваясь к потрескиванию остывающего металла и кваканью лягушек в канаве. Ширли Мейер заставила его вспомнить прошлое. Не такое уж плохое было время. Постоянное общение со студентами способствовало тому, что даже недавнее прошлое быстро забывалось. Молодежи всегда казалось, что их проблемы уникальны в истории человечества, а потому их решение возможно лишь на основе новых идей.

Курт в который уж раз взглянул на часы, почти полночь, вздохнул, вытащил из кармана ключи, поднялся на крыльцо. В гостиной покачал головой, увидев стоящую на кофейном столике бутылку красного вина. Ну что плохого в том, что ему нравится выпить вечером стакан-другой вина. Зря Паула на него сердится. Он прошел в коридорчик, заглянул в библиотеку, где горел свет.

Наполовину свалившееся с дивана покрывало, сдернутый ковер, трехногий стульчик, валяющийся на боку посреди комнаты…

Чертовски странно. Что…

Курт развернулся и осторожно, на цыпочках, двинулся к лестнице. Остановился. Рефлексы, приобретенные четверть века назад долгими часами тренировок, давали себя знать. Но, в конце концов, для сбитого ковра и перевернутого стульчика могло найтись более простое объяснение, и он порадовался, что Паула не увидела ожиревшего Джеймса Бонда, крадущегося по собственному дому.

Тяжело ступая по ступеням, он поднялся на второй этаж. Паулу он увидел у туалетного столика, она наклонилась, чтобы поднять упавшую баночку с кремом для рук.

— Что произошло внизу? Почему…

Кровь. В Пауле было всего-то десять пинт[4] крови, и половина вылилась на пол. Как много крови!

Курт в три прыжка пересек спальню, чтобы поднять Паулу. Тело еще сохраняло тепло, но голова бессильно откинулась назад, на его предплечье. Ее рот приоткрылся, он увидел разбитую нижнюю губу, отколотый передний зуб. На стеклянной поверхности, где лежала ее голова, осталась лужица слюны.

Очень медленно и осторожно Курт вновь положил ее голову на туалетный столик. Это были уже глаза не Паулы, а трупа. Долгое общение со смертью, пусть и много лет тому назад, научило его, что «бренные останки» обладают одной особенностью: перестают быть тем человеком, которого все знали.

Он поднял руки, потер глаза.

Как? Почему?

Курт наклонился, взял руку Паулы, развернул ее ладонью к себе. Долго смотрел на разрез на запястье. Теперь понятно, как. Из груди его вырвалось рыдание. Но почему? Сможет ли он когда-нибудь понять, почему?

Он отвернулся, даже не обратив внимание на прикрепленную к зеркалу записку, спустился вниз, не замечая, что оставляет кровавые следы на полу и ступенях. В гостиной схватил телефонную трубку и тем самым затер отпечатки пальцев, оставленные Риком, когда тот звонил Дебби, сидевшей в телефонной будке на Линда Виста-роуд.

Набрав номер телефонистки, Курт попросил соединить его с шерифом.

Помещение, где убивали, пропиталось запахом крови. Повсюду жужжали мухи, и горячий воздух Северной Африки, казалось, источал заразу. Козы, сгрудившись, блеяли у деревянного пандуса, заканчивающегося дверцей, через которую животные могли пройти только по одной. Другого выхода из загона не было.

— Показываю еще раз, — объявил старший мясник, араб с мягким, интеллигентным лицом.

Он схватил козу за хохолок волос между рогами, повернул голову вверх и влево, продемонстрировав полдюжине мужчин в военной форме ее шею. Коза смотрела на них ничего не выражающим взглядом.

— Шея… так, — продолжил мясник. — Потом нож… так!

Нож с широким, обоюдоострым лезвием сверкнул как молния. По телу козы пробежала дрожь, копыта забарабанили по полу. Араб отступил на шаг, протянул к зрителям руку с ножом. Взгляд козы не изменился, но на них смотрели уже мертвые глаза.

Никто не выступил вперед, чтобы взять нож. Лейтенант, как и они, мокрый от пота, откашлялся. Но все равно заговорил писклявым голосом.

— Перерезать врагу горло — самый быстрый способ покончить с ним. С манекенами вы все расправляться научились. Вот вам хорошая возможность… гм… показать свое мастерство на практике.

Рядовые молчали, не двигаясь с места. Отреагировали лишь мухи, слетевшись на свежую кровь. Наконец вперед выступил Курт, в семнадцать самый молодой из всех. Почему нет? В бою-то раздумывать не придется. Или ты, или он, не так ли?

— Дайте мне нож.

В помещение запустили другую козу. Курт заглянул в ее спокойные, темные глаза и отвернулся. Схватился за жесткие волосы, задрал голову козы вверх и влево, как показывал араб.

— Хорошо… хорошо… — ободряюще кивал старший мясник.

Курт ударил ножом. Коза, с недорезанной шеей, вырвалась из руки Курта. Кровью из широкой раны окатило всех, Курту горячая соленая струя ударила в рот.

Коза остановилась, опустила голову, ноги ее подогнулись. Затем заблеяла, только звук шел не изо рта, а из горла…

Курт застонал и перекатился на спину, начал тереть рот ладонью. Взмокший от пота, открыл глаза, уставился в потолок кабинета.

Вновь заблеяла коза, нет, зазвенел дверной звонок. Слава тебе, Господи, подумал Курт. Ему уже много лет не снились военные кошмары. Почему Паула не открывает дверь? Почему…

И тут он все вспомнил.

Перекинул ноги через край кушетки. Сел, с трудом подавил подкатившуюся к горлу тошноту. Нога его сшибла пустую бутылку. Ну конечно, он же пил весь день. Пока, должно быть, не отключился.

Опять звякнул звонок. Курт с трудом поднялся, постоял, пока не перестала кружиться голова. Заснул он, не раздевшись, даже не сняв ботинки. Отключился. А Паула умерла.

Паула мертва. Чертов звонок все не унимался. Наверное…

Пошатываясь, он спустился вниз, подошел к двери, распахнул ее. Но пороге стоял высокий мужчина, незнакомец.

— Может, вы помните меня, профессор. Монти Уорден. В пятницу вечером я приезжал к вам по команде шерифа.

— Ну, конечно. — Курт отступил в сторону, пропуская копа в дом. Постепенно он начал приходить в себя. — Детектив — сержант Уорден, так?

Уорден, понял он, заехал к нему сразу после утренней службы в церкви. В темно-синем костюме в серую полоску, в тщательно подобранном, вероятно, женой, галстуке. Высокий, шесть футов и два дюйма, на четыре дюйма выше Курта, с кулаками-кувалдами, могучей шеей борца. А серые глаза светились грустью и пониманием, при этом все видели и ничего не упускали. Такими глазами смотрели на жизнь солдаты, участвовавшие не в одном сражении. Коп прошел в гостиную.

— Присядьте, сержант. Вчера я выпил слишком много вина и прошлой ночью…

— Да, красное вино может ударить в голову…

Значит, эти наблюдательные глаза заметили бутылку, оставленную Паулой на кофейном столике в пятницу.

— Чай, кофе…

— Если можно, чай.

Устроившись на кушетке, Уорден вытащил из кармана и протянул Курту конверт из плотной бумаги.

— Ее предсмертная записка. Экспертам она больше не нужна.

Курт унес конверт на кухню, налил в чайник воды, поставил его на плиту, затем развернул записку. В пятницу ему записку не дали. Он отметил, что рука Паулы, в которой она держала ручку, не дрожала.

«Курт, дорогой! Это традиционная записка, с привкусом грусти, приличествующим подобным ситуациям. Пожалуйста, пойми, я делаю это из-за непереносимого для меня лично, вне связи с нашей супружеской жизнью. Я бы хотела обставить все по высшему разряду, как достопочтенный консул Византии, под непринужденный разговор, чтение стихов, но времени нет, ибо я не хочу, чтобы меня вернули с полпути. Это было бы отвратительно. Мы счастливо прожили все эти годы, дорогой, так что постарайся забыть о финале. Паула».

— Благодарю вас, сэр, — весело воскликнула Дебби Марсден.

Она скользнула в «триумф», на мгновение позволив Рику полюбоваться своей ногой, и улыбнулась, когда он захлопнул дверцу. Как только он позвонил ей, она сразу же согласилась прокатиться с ним. Долго сердиться на таких, как Рик, просто невозможно.

Он сел за руль.

— Куда желаете, благородная леди?

— На Эль-Камино, выпить газировки. Завтра вторник, и мне надо готовиться к занятиям.

— Как прикажете.

Ярко-красный «триумф» вырвался с подъездной дорожки у Форрест-Холла, здания, названного в честь седоволосой дамы, портрет которой украшал комнату отдыха.

— Я очень разозлилась на тебя, Рик, из-за прошлой пятницы.

— Извини, крошка. — Он изобразил на лице раскаяние. — Но я же еще по телефону объяснил тебе, что произошло. Я задержался у Хулио, он помогал мне с испанским, а по пути к Холстидам у моей машины спустило колесо. Я позвонил тебе, как только добрался до телефона..

— Мне ужасно не нравится этот Хулио, — ввернула Дебби.

Рик улыбнулся. Теперь-то бояться нечего. Паула Холстид не решится заявить на них, особенно после того угощения, которое он преподнес ей во второй раз. Черт, если б они встретились снова, один на один, он мог бы поспорить на последний доллар, что она позволила бы ему сделать то же самое, потому что эти стареющие кобылки только и думают о том, как бы подлезть под молодого жеребца. Такого, как он. И все это знают.

Он искоса посмотрел на Дебби. Ее тоже можно уложить в постель, но после Паулы Холстид блюдо, как говорится, будет пресноватым. И тут импульсивно, даже удивив себя, он чуть наклонился к девушке и пожал ей руку. Старушка Дебби. Она выросла с той поры, как он последний раз приглашал ее на свидание.

— Привет, куколка, — проворковал он.

Удивилась и Дебби.

— Привет, привет, Рик Дин, — и радостно рассмеялась. Ветер развевал ее длинные волосы. Она ответила на рукопожатие. — Пожалуй, вместо газировки тебе придется угощать меня мороженым.

Они выехали на Эль-Камино, и две мили спустя Рик свернул к маленькому кафе.

Когда они устроились в кабинке, Дебби вернулась к прошлой пятнице.

— Я вся дрожала от страха, сидя в темноте и дожидаясь твоего звонка. А потом мимо проехал мальчик, который раньше привозил нам газеты…

Рик чуть не спросил, не говорит ли она про того мальчишку на велосипеде, но сдержался, чтобы не выдать себя.

— Привозил газеты?

— Он подъехал прямо к будке, словно хотел позвонить. — Глядя на Рика, она почувствовала, как учащенно забилось сердце. Все-таки она неравнодушна к этому красавчику. Ее родители переехали в Сан-Леандро, на другой стороне Залива, лишь после ее выпускного вечера, чтобы ей не пришлось менять школу перед поступлением в институт. — Мимо как раз проезжала машина, и я отчетливо разглядела его. А после того, как я услышала о том, что случилось позже…

Если б только Дебби знала, что случилось позже! Да и чего им волноваться из-за этого засранца-велосипедиста, если Паула Холстид не заявит на них в полицию. Рик пребывал в столь радужном настроении, что даже подмигнул официантке, двадцатипятилетней старухе, когда та принесла их заказы. Рику — чизбургер и шоколадный молочный коктейль, Дебби — «Райское наслаждением — три вида мороженого с орешками, вареньем и шоколадом.

— Будете еще что-нибудь заказывать? — Официантка приготовила карандаш и блокнотик. Рик заметил, что блондинка она крашеная.

— Пока все, мадам, — вежливо ответил он.

Она выписала чек, положила на столик. А поворачиваясь, оказавшись спиной к Дебби, подмигнула Рику.

От этого настроение его улучшилось. Он впился зубами в чизбургер.

— А что случилось потом, Дебби?

— Об этом только и говорят в кампусе. Все-таки профессор Холстад преподает в университете. Газеты-то уделили этому не больше абзаца…

У Рика захолодело внутри. Он положил недоеденный чизбургер на тарелку, не замечая соуса, вытекшего на пальцы.

— Что… что случилось с профессором?

Дебби нравилось сообщать новости.

— О, с ним-то ничего. Если что и случилось, так с миссис Холстид. — Рик даже перестал жевать, опасаясь, что лопнет кожа на висках. — Она покончила с собой. В пятницу вечером. Вскоре после того, как я ушла… — Она не договорила. — Рик, что с тобой? Тебе нехорошо? Что…

Рик с силой сжал зубы в отчаянном усилии подавить приступ тошноты. Покончила с собой? Но она… второй раз ей так понравилось… она не могла… не могла…

— Что с тобой, Рики? — в голосе Дебби звучала тревога. — Рик, ты так побледнел! Что у тебя…

— Я… э… у меня внезапно потемнело в глазах. Я…

— Готова спорить, ты заболеваешь гриппом, дорогой. — «Дорогой» вырвалось у нее автоматически. Рик казался таким ранимым, таким беззащитным, что у нее защемило сердце. — Тебе надо немедленно ехать домой и ложиться в постель.

Словно во сне, Рик заплатил кассирше и отвел Дебби к «триумфу». Она просто не могла этого сделать! Может, профессор вернулся, она все ему рассказала и… Может, он убил ее, а потом обставил все как самоубийство.

И вот тут, после того, как он усадил Дебби в мощный спортивный автомобиль и уже обходил его, чтобы сесть за руль, перед его мысленным взором возникло лицо Паулы: высокие скулы, разбитые губы, глаза, ярко-синие, наполненные презрением к себе. Не к Рику. В нем она видела лишь безликий объект, ставший причиной ее деградации.

Нет. Он отогнал от себя этот образ. Он лично, Рик Дин, возбудил ее. Ей это понравилось, еще как понравилось. Она покончила с собой по другой причине. У нее был рак. А может, какая еще неизлечимая болезнь.

Он заставил себя двинуться дальше, плюхнулся на водительское сиденье, отвез Дебби домой. Не поцеловал на прощание. Даже не заметил, что она этого ждала. А дома, улегшись в кровать, Рик долгие часы ворочался без сна. Потом внезапно сел, словно его ткнули шилом.

Разносчик газет! Он их видел, видел их машину, видел Рика! А если полиция выяснит, что Паула была с мужчиной, — о том, что они ее изнасиловали, он уже не думал, — начнет розыски, выйдет на этого парня…

Тревожась из-за него, Рик как-то забыл о Дебби, которая также лежала без сна в нескольких милях к югу. Лежала и думала о причинах внезапного недомогания Рика, случившегося после того, как она сообщила ему довольно прозаические новости о самоубийстве миссис Холстид. Не может же его болезнь иметь отношение к ее смерти. В конце концов, Рик виделся с этой женщиной лишь однажды, когда помял крыло ее машины на автостоянке у бара на Эль-Камино. Или их встреча произошла при иных обстоятельствах?

Курт взглянул на часы, когда в его кабинете в научном корпусе зазвонил телефон. Половина пятого. Он поколебался, брать ли трубку или прикинуться, что он уже ушел. Дорис Ривз, секретарь кафедры антропологии, обладала удивительной способностью отлавливать его в самую последнюю минуту, в конце рабочего дня, чтобы потом он два часа отдувался за заболевшего коллегу. Но чувство долга, как обычно, взяло верх.

— Холстид слушает.

— Добрый день, профессор, это Монти Уорден. Хочу спросить, не могли ли вы подъехать в управление шерифа. Нам необходимо поговорить и лучше не по телефону.

Неужели они нашли насильников? С той ночи, когда она умерла, прошло уже восемнадцать дней. Он чувствовал, что весь дрожит: сказывалось недосыпание. Он трижды в неделю ходил в спортзал. Эти проклятые кошмары…

Но не стоит показывать Уордену, с каким нетерпением он ждет новостей.

— Нельзя ли отложить нашу встречу до завтра, сержант?

— Конечно, конечно. Нет проблем. Жду вас в три часа дня в управлении шерифа округа. Джефферсон-стрит, дом пятьсот девять. Меня найдете вы в бюро детективов.

Пять минут спустя Курт уже шагал по бетонной дорожке к «фольксвагену», дожидающемуся его на факультетской автостоянке. До экзаменов меньше месяца, а потом целое лето. До смерти Паулы он с нетерпением ждал его, теперь — страшился. Чем он заполнит бесконечные часы?

Над университетом повисли облака, серые, как его настроение, а на западе, над Береговым хребтом, небо уже почернело. Чувствовалось, что дело шло к дождю. Порыв ветра растрепал его волосы, откинул лацкан пиджака. По Университетскому проспекту он въехал в Лос-Фелис, припарковался у счетчика, бросил в него положенное число монет, поднялся в «Спортивный зал Флойда Престона», на втором этаже здания, над отделением «Вестерн юнион». В первый раз он пришел во вторник, на четвертый день после самоубийства Паулы, потому что с воскресенья, поговорив с Уорденом, не мог уснуть. Где-то он прочитал, что поднятие тяжестей отнимает столько сил, что после часа-другого занятий засыпаешь мгновенно, какие бы тебя ни обуревали проблемы. Конечно, сон у него так и не наладился, но зато удалось сбросить липший вес.

Зал этот когда-то занимала танцевальная студия. Высокий потолок, паркетный пол. Правая стена представляла собой череду окон, начинавшихся с уровня груди и уходящих под потолок. На остальных стенах с промежутком в несколько футов висели зеркала в рост человека. У левой стены между зеркал расположились тренажеры со штангами. У правой, между окнами — тренажеры с гантелями и гирями. Различные тренажеры стояли и в центре зала. А по краям высились два помоста, на которых лежали штанги олимпийского стандарта.

Курт прошел в раздевалку, не поздоровавшись ни с одним из десятка занимающихся в зале. Престона он не заметил, но увидел, что верхняя половина двери в его кабинет распахнут, так что владелец зала мог контролировать ход занятий, не поднимаясь со стула.

Курт достал из шкафчика тренировочный костюм, разделся, встал на весы. Двести девять фунтов. На тринадцать меньше, чем было, удовлетворенно отметил он. Вздохнул, надевая тренировочный костюм. Он бы совсем иначе строил свою жизнь, если б знал, что Паула… что Паула так внезапно уйдет от него.

Курт скрупулезно следовал указаниям Престона. Сначала приседания, без тяжестей и с ними. Потом упражнения для пресса с гантелями. К середине второй серии упражнений он уже вспотел. К концу третьей покраснел и тяжело дышал.

— В прошлом вы, похоже, хорошо знали возможности своего тела, Холстид.

Курт вздрогнул: Флойд Престон подошел к нему бесшумно, словно кошка. Он напоминал кошку и во многом другом: гибкий, грациозный, не поражающий могучими мышцами, но невероятно сильный. Лицом, широким, угловатым, с квадратным подбородком, он сошел бы за индейца, если бы не светлые, уже поредевшие волосы и ледяные голубые глаза. В тридцать пять лет двигался он с легкостью атлета-подростка.

Курт вытер лоб тыльной стороной ладони.

— По крайней мере, я выгоняю из себя лишний жир.

— Обычно только участники соревнований по бодибилдингу, готовящиеся к выступлениям, тренируются столь же интенсивно, как вы в последние две недели.

— Я… недавно потерял жену, поэтому… у меня проблемы со сном…

Он замолчал, жалея об уже сказанном. Зачем лишний раз выслушивать соболезнования? С Престоном ему хотелось говорить только о тренажерах, гантелях, штангах.

Но владелец зала удивил его: соболезнований не последовало.

— Должно быть, вам пришлось кардинально менять образ жизни. — Голос у него был глубокий, приятного тембра.

После занятий Курт снял тренировочный костюм, снова взвесился. Трех фунтов как не бывало, в основном, разумеется, воды, вышедшей с потом. Выехав на Эль-Камино, в поисках закусочной, где бы он мог поужинать, Курт задумался о том, что завтра услышит от Уордена. Ему сообщат приметы насильников? Может, даже фамилии? Его охватила ярость. Он хотел, чтобы их осудили, заперли в темнице, а ключ выкинули. Только так общество, вырастившее таких хищников, могло хоть как-то реабилитировать себя перед Паулой и Гарольдом Рокуэллом.

Опять они смотрят эту глупую викторину, подумал Рик. Вопли ведущего и крики зрителей, рвущиеся из телевизора, долетали и до его комнаты. Как можно заниматься в такой обстановке? Он покачал головой. До экзаменов-то три недели. И он должен их сдать, чтобы не загреметь в армию. Даже его отец, служивший в ВВС во время второй мировой войны, говорил, что армейская служба — потеря времени.

Курт вышел из-под контрастного душа с раскрасневшейся кожей, энергично растерся грубым полотенцем. Чувствовал он себя прекрасно, если брать в расчет только физическое состояние. Впервые за несколько лет он весил меньше двухсот фунтов, а зеркало показывало, что результаты тренировок наконец-то сказались и на его фигуре. Четверг, двенадцатое июля, только-только перевалило за полдень, и теплый летний воздух наполнял шум транспорта, проникающий сквозь окна в раздевалку спортивного зала. Лето. Вот где таилась опасность. В воскресенье будут объявлены итоги учебного года, и что потом ему делать с чертовой прорвой времени? Даже надежда на арест этих насильников больше не поддерживала его.

Одевшись, он через спортивный зал направился к выходу. Престон как раз запирал двери кабинета. Когда он увидел Курта, лицо его осветила улыбка. За семь недель занятий Курта они успели перейти на ты и звали друг друга по именам.

— Эй, старина, как насчет сандвича и пива?

Курт помялся. Ему же надо чем-то заполнять время. А предлагался далеко не худший способ.

— Почему нет, Флойд? Можем поехать в моей машине.

Следуя указаниям Престона, он подъехал к «Свиной коже», маленькому бару-ресторану, рядом с Береговой автострадой. На автостоянке они нашли лишь одну машину.

— На ленч у Эла можно разжиться только сандвичем с салями, — пояснил Престон, открывая тяжелую входную дверь.

Курт постоял на пороге, пока его глаза привыкли к полумраку. Дверь вела в маленький зал с двенадцатью столиками под белоснежными скатертями, уже накрытыми к ужину. Через арку в правой стене они прошли в бар с длинной стойкой из красного винила и высокими стульями на хромированных ножках.

— Курт, я хочу познакомить тебя с Элом Феррано. Эл, это Курт Холстид.

Феррано, небольшого росточка, с ярко блестящими глазами на смуглом лице, с первого взгляда выглядел лет на сорок. И лишь присмотревшись, Курт понял, что ему никак не меньше пятидесяти, но он очень следит за своим весом и фигурой. Поверх рубашки и брюк Феррано носил белый фартук.

— Вы, должно быть, ходите в зал Флойда, — заметил Феррано после дружеских рукопожатий.

— Всего лишь несколько недель.

Феррано покачал головой, печально улыбнулся.

— Этот бар отнимает чертовски много времени. Я бываю в зале только два раза в неделю, так что делаю упражнения лишь для рук и плеч.

За разговором он открыл три бутылки ледяного пива, поставил их на стойку и занялся приготовлением сандвичей. Объем его бицепсов внушал уважение.

— Поверите ли, мне впору выступать в соревнованиях по армреслингу. Среди моих клиентов большинство — строительные рабочие, и после нескольких бутылок пива их так и разбирает помериться силой. — Он всплеснул руками. — Так что мне остается? Если не примешь их вызов, они не будут считать тебя за человека и более сюда не придут. А если все время проигрывать им, они тоже здесь не задержатся. Поэтому я начал ходить в зал Флойда.

Вошли трое мужчин, кивнули Феррано, устроились у дальнего конца стойки. Феррано положил готовые сандвичи перед Куртом и Престоном.

— Теперь благодаря Флойду парни приходят сюда в надежде взять надо мной верх. Что выигрывая, что проигрывая, они заказывают как виски, так и пиво, в итоге торговля процветает. Прошу меня извинить. Пока он обслуживал трех мужчин, в баре появилась блондинка, потом еще двое мужчин. Кто-то включил музыкальный автомат. Курт жевал сандвич, пил пиво. Впервые после смерти Паулы он почувствовал, как оттаивает внутри. Престон спросил, что он преподает в университете, и только тут Курт понял: они практически ничего друг о друге не знают. Открытие весьма удивило его, поскольку в последнее время спортивный зал стал основой его жизни.

— Антропологию, Флойд. В основном выпускникам. К сожалению. С первыми курсами работать интереснее. Они так и смотрят тебе в рот.

Престон вертел пустую бутылку. Чувствовалось, что его пальцы без труда превратят ее в коричневый порошок.

— А я даже не закончил среднюю школу. Учился в одиннадцатом классе, когда началась война и я записался в добровольцы. А после войны в школу уже не вернулся, — его лицо осветила улыбка. — Решил, что мозгами на жизнь мне не заработать и лучше положиться на руки. — Он соскользнул со стула. — Закажи еще пару пива, Курт. А мне надо облегчиться.

Курт поймал взгляд Феррано, попросил принести еще две бутылки пива, всмотрелся в свое отражение в зеркале. Феррано вот отметил, что он занимается бодибилдингом. А в зеркале ничего такого не видно. Может, его вывод основывался на том, что он приехал с Престоном? Скорее всего.

Его толкнули: кто-то сел рядом. Сколько лет прошло с тех пор, как он пил пиво в баре, основными посетителями которого были рабочие? Феррано принес две бутылки. Дела у него шли неплохо, и это не было для него тайной. Оглянувшись, Курт увидел возвращающегося Престона. Настоящий атлет, в облегающей футболке, сшитых по фигуре брюках, живая реклама его спортивного зала.

Курт искоса глянул на мужчину, который толкнул его, усаживаясь на стул Престона.

— Ничего страшного. — Престон остановил Курта — тот уже хотел было хлопнуть мужчину по плечу. — Я могу и постоять. — Он протиснулся к стойке между Куртом и мужчиной и начал наливать в стакан пиво.

Мужчина резко обернулся.

— Эй, смотри, кого толкаешь, приятель.

Престон добродушно усмехнулся.

— Извините. Не знал, что вы купили бар у Эла.

И повернулся к Курту. Но мужчина положил тяжелую руку ему на плечо. Мужчина развернул Престона лицом к себе. Тот вроде бы и не возражал.

— Я же сказал, смотри, кого толкаешь. — Массивный, черноволосый мужчина, похоже, искал возможности выпустить пар. На стойке рядом с ним лежала пара кожаных рукавиц.

— Нарываетесь на неприятности? — любезно полюбопытствовал Престон.

— Надо еще посмотреть, кто нары…

Престон нанес удар.

Практически без замаха, но мужчина и стул отлетели назад и грохнулись об пол, прервав все разговоры. Мужчина, лежа на полу, тряхнул головой, пытаясь-прийти в себя. Все произошло как в кино. Не хватало лишь официантки с подносом сигарет.

А Престон шагнул к упавшему.

— Хочешь подраться, давай подеремся. Не хочешь, могу угостить тебя пивом.

Но Феррано уже суетился над ним, хлопая по плечу и успокаивая. Мужчина поднялся и, что-то бормоча, вместе со своим напарником пересел подальше от Престона и Курта.

Престон послал им пару пива, поднял стул, взгромоздился на него, повернулся к Курту.

— Если кто-то пристает к тебе, всегда бей первым, — прокомментировал он свои действия. — Если у него толстая шея и нет ни унции жира, будь осторожен. Если он не падает после первого удара — беги.

Курт в изумлении покачал головой.

— Такое случалось с тобой часто?

— Случалось, когда я только открыл спортивный зал. Многие тогда думали, что поднятие тяжестей и бодибилдинг не более чем забава, и настоящему мужчине ни к чему. А у всех этих тяжелоатлетов мышцы так напряжены, что, кажется, подними они руку выше плеча и мышцы лопнут. — Он покачал головой, широко улыбнулся. — Наверное, и я придерживался того же мнения, пока сам не занялся этим. В армии, в Леонард-Вуд, штат Миссури. Нашу базу мы называли Маленькая Корея.

— Ты сейчас говоришь совсем как антрополог. — Курт рассмеялся, увидев отразившееся на лице Престона недоумение. — Насчет мужчин с толстыми шеями и без унции жира. Ты изучаешь человека, дабы по его внешности судить о его поведении. У антропологии точно такие же цели, только в более широком смысле.

На этом Курт хотел остановиться, но он выпил две бутылки пива, практически не поев после интенсивной тренировки, и плохо спал ночью, так что его понесло. От социальной антропологии, дисциплины, которую он преподавал в университете, перешел к личной жизни и рассказал о самоубийстве Паулы и событиях, ему предшествующих. Возможно, причиной послужила та легкость, с которой Престон осадил грубияна. Но Курт говорил, говорил, говорил…

И выговорился около трех часов дня, закончив фразой: «… и сержант Уорден утверждает, что нет возможности наказать их по закону, даже если полиция найдет тех, кто это сделал».

Престон как-то странно посмотрел на него.

— Да, знакомое противоречие. Тебе самому нужны одни доказательства, судьям и присяжным — совсем другие, — он помолчал. — По твоему тону можно подумать, что ты хотел бы сам отловить их.

— Я? — Курт искренне удивился. — Господи, нет, только не я, Флойд. Я понятия не имею, где их искать. Да и что с ними делать, если я их найду. Я… Наверно, еще не настолько их ненавижу.

— Да? А я-то подумал… — Престон не договорил, потянулся, соскочил со стула. — Мне пора в зал, Курт. Даже по четвергам кое-кто приходит к четырем часам.

Курт высадил Престона у спортивного зала, а сам поехал домой. От хорошего настроения не осталось и следа. Он чувствовал, что никому не нужен, ни на что не способен. А ведь он всегда гордился тем, что хорошо вписался в общественную жизнь Америки. В университете одобрял полезные перемены, способствовал использованию новых форм обучения. С пониманием относился к участию студентов в борьбе за гражданские права, в антивоенной кампании. И ему казалось, что он держит руку на пульсе страны.

Однако в этот день он ощутил пропасть, разделяющую его и остальных посетителей бара. Почувствовал свою отстраненность. Словно его мысли, действия, реакция на то или иное событие отличались от общепринятых. Сколько его коллег высмеяли бы Флойда Престона за то, что он держал спортивный зал. И тем не менее в обыденных ситуациях тот действовал столь решительно, что ему хотелось подражать Престону. «Если кто-то пристает к тебе, всегда бей первым», — вспомнились слова Престона. Престон не находил ничего дурного, если Курт сам отомстит насильникам.

Курт прошел в библиотеку, где все и случилось. Уборщица каждый понедельник прибиралась там, но Курт зашел сюда впервые после того вечера. И вновь перед его мысленным взором возникли сползшее покрывало, сбитый ковер, перевернутый стул. По телу пробежала дрожь.

Паула… одна… некуда бежать… некого позвать на помощь…

Паулу все четырнадцать лет их совместной жизни он видел только с гордо поднятой головой, и вот теперь она унижена, растоптана, уничтожение…

Господи, ну почему он в тот вечер не вернулся пораньше?

Дебби шумно выдохнула и вырвалась из объятий Рика.

— Дорогой… пожалуйста. Не надо. Мне пора идти.

— Еще немного, — молил он. Его рука ласкала грудь Дебби через чашечку бюстгальтера.

— Нет, пожалуйста, Рик. Я просто… ты знаешь, я не…

Рик в притворном смирении убрал руку. Раскрасневшаяся Дебби быстро застегнула три пуговички блузки, с которыми уже справились его пальцы. Ее руки заметно дрожали. Рик понимающе улыбнулся и выскочил из «триумфа». Когда же Дебби оправила юбку, влез под брезентовый верх.

— Главное, чтоб ты на меня не сердилась.

Он обошел машину, открыл ей дверцу.

— Ты же знаешь, что я не сержусь, дорогой, — ответила Дебби.

И ее улыбка обещала ему в дальнейшем такое наслаждение, что у Рика перехватило дыхание. Она вылезла из машины, позволив ему полюбоваться ее ногами. «Вот уж чем хорош «триумф», — подумал он. Тут тебе покажут все, что хочешь. Он обнял Дебби за талию, и вместе они зашагали к Форрест-Холл.

Он хотел подняться с ней и по ступеням, но Дебби утянула его в тень колонны.

— Так ты не забудешь меня до следующего раза, Рики?

Она подняла голову, губы их встретились, ее язычок на мгновение нырнул в его рот. Наконец она оторвалась от него, тяжело дыша.

— Значит, до завтра, Деб? — спросил Рик.

— Я должна провести уик-энд с родителями. Они еще не знают, что я записалась в летнюю школу. Занятия начнутся на следующей неделе, так что нам лучше подождать до пятницы.

— Значит, в пятницу, здесь, в восемь вечера, так?

— Хорошо, — Она чмокнула его в губы и, прежде чем он успел обнять ее, взлетела по ступенькам. Наверху остановилась, послала ему воздушный поцелуй и скрылась за дверью, придержав ее, чтобы она не хлопнула. В безопасности холла прислонилась к стене, чтобы перевести дух. Господи! Ноги не хотели держать ее!

В пятницу Курт проснулся рано утром, в глубокой депрессии, словно в похмелье от выпитого прошлым днем пива. Но причину депрессии следовало искать в эмоциональной, а не физической сфере, в той беспомощности, которую испытал он, стоя в комнате, где изнасиловали Паулу. Без занятий, без подготовки семинаров он просто не знал, куда себя деть. В два часа дня он еще сидел, тупо глядя в окно на зеленое поле для гольфа.

Четверо мужчин, на таком расстоянии совсем маленькие, этакие оловянные солдатики, катили тележки с клюшками. По этому полю в ту пятницу шли хищники, тоже четверо, укрытые темнотой. Ему вспомнился один из любимых латинских афоризмов Паулы: «Тот, кого вынуждают творить зло, никогда не ищет для этого повода». Те, кто напал в тот вечер на Паулу, искали повод.

Одна из миниатюрных фигурок взмахнула клюшкой. До Курта донесся звук удара дерева по мячику для гольфа. Крошечный шарик взлетел в воздух и приземлился у самой лунки. Хороший удар.

В доме внезапно стало душно. Курт вышел к «фольксвагену», сдвинул парусиновый верх. Идея покупки автомобиля с убирающимся верхом принадлежала Пауле: она хотела наслаждаться солнцем в теплые, ясные дни. Курт завел двигатель, выехал на Линда Виста. Проезжая мимо Лонгакрес-авеню, подумал, что именно здесь разносчик газет видел их, четверых хищников. А он, Курт, в это время обсуждал мировые проблемы в закусочной.

Но какой толк корить себя? Прошлого не вернешь.

А если такие исследователи человеческой натуры, как Дарт, Лики и Лоуренс, правы? Если человек по-прежнему несет в себе атавистические черты, оставшиеся с первых дней его пребывания на планете Земля, когда он еще не обладал разумом? Если он, Курт, ослабит контроль над собственными инстинктами? Что тогда?

С Энтрада-уэй он вывернул на Эль-Камино, затем на Брюэр-стрит, держа путь к центру Лос-Фелиса. А может, пора расстаться с фантазиями. Он не супермен, а всего лишь законопослушный университетский профессор средних лет, корящий себя за смерть жены. Он попытался переключиться на другое, перестать копаться в себе. В городе полно студентов, для которых воскресенье станет последним днем как в университете, так и в Лос-Фелисе. Их выпустят в свободный полет. Все дороги открыты, выбирай любую. Он, Курт Холстид, прилагал все силы, чтобы подготовить их к самостоятельной жизни. Но как узнать, не пошли ли все усилия прахом. Сколько из выпускников будут потом с благодарностью вспоминать его?

Он заметил, что переезжает железнодорожный путь, рядом с которым напали на Рокуэлла. Остановил машину у прачечной, вернулся назад. Вот здесь лежал Рокуэлл. Тут стояли те, кто его бил. Подростки, вероятно, приехавшие на украденном автомобиле, обкурившиеся или пьяные. Когда читаешь о неспровоцированном насилии, обычно не думаешь, что ты сам или близкий тебе человек окажется жертвой.

Но такое случилось. В тихий, чопорный Лос-Фелис пришло насилие. Старый, зеленый «шеви», скрепя рессорами, повернул на Брюэр-стрит. Подростки, выросшие в трущобах Сан-Франциско, ищущие острых ощущений? Курт посмотрел на запад, на маленькие городки, разбросанные по склонам Берегового хребта. Выросшие в трущобах? Или в больших, ухоженных домах, выстроившихся вдоль тенистых улиц?

Курт вновь сел за руль, тронул «фольксваген» с места. «Я хочу, чтобы этих парней поймали», подумал он. «Я хочу, чтобы они понесли наказание. Паула мертва, и ее насильники не должны выйти сухими из воды. Такие слуги закона, как Монти Уорден, похоже, шпыняют всех, кроме самих хищников. Неужели в этом обществе они могут бить, не боясь получить сдачи?»

Как жаль, подумал Курт, что он сам не хищник. Поймать бы их и отделать, как полагается, за всех увечных и мертвых, что они оставляют после себя. Пусть узнают, что такое страх и безысходность.

Курт пересек деловой квартал Лос-Фелиса. Впереди высилось серое здание городской библиотеки. Короткая стычка в баре днем раньше напомнила ему прошлое. Когда он служил в армии, все споры решались кулаками, а наутро лейтенант обычно не замечал синяков, ссадин, распухших кулаков. Но происходило это в другой жизни, с другим человеком.

Во всяком случае, — не с Куртом Холстадом, доктором, профессором антропологии.

Посреди квартала Курт заметил свободный счетчик и припарковался у тротуара. Поднялся по широким ступеням и вошел в прохладный холл библиотеки. За столиком консультанта сидела девушка-подросток — вероятно, школьница, подрабатывающая во время летних каникул — в белой нарядной блузке, которая подчеркивала загар ее лица, шеи, рук.

— Подскажите мне, мисс, где найти подшивки газет?

— В зале периодики, сэр. По этому коридору, сэр… — Она показала на коридор, уходящий в глубь здания. — Третья дверь направо. Мимо вы не пройдете.

Когда она наклонилась вперед, Курт непроизвольно заглянул в вырез блузы, на уже налившуюся грудь. Торопливо попятился.

— Я… благодарю вас… мисс.

И поспешил в коридор. «Господи, подумал Курт, да она мне в дочери годится. Неужели я становлюсь похотливым старикашкой?» Он подошел к двери с табличкой: «ЗАЛ ПЕРИОДИКИ». А чего он так застыдился, спросил он себя. В конце концов ему еще нет и сорока пяти, имеет же он право на естественные физиологические желания.

В зале периодики его встретила пожилая дама. Курту она явно обрадовалась, поскольку других любителей газетного чтива в этот день не нашлось.

— Да, сэр, у нас есть апрельские подшивки местных газет. А вот январские, февральские и мартовские номера я вам дать не могу. Они на микрофильмировании.

— Мне нужна только апрельская подшивка, — заверил ее Курт.

Он пролистал номер «Лос-Фелис дейли таймс» за субботу, двадцать шестое апреля. Сержант Уорден сообщил корреспондентам, что мисс Холстид покончила с собой. В номере за понедельник он нашел некролог, сведения для которого репортер получил у него. Сан-францисские воскресные газеты уделили Пауле по одному абзацу.

Какой мазохистский импульс заставил его ворошить пыль истории? Он же ничего не мог сделать, черт побери. Но раз уж он здесь…

Курт вновь взял подшивку «Дейли таймс», раскрыл номер за девятнадцатое апреля, тоже субботу. Нападение на Гарольда Рокуэлла в отличие от самоубийства Паулы привлекло внимание. На первой странице напечатали фотографию Рокуэлла, вероятно переснятую с фотографии выпускного класса средней школы, фотографию его жены, Катерины, и фотографию Паулы. Последнюю взяли из архива газеты: ее сфотографировали, когда она и жена еще одного преподавателя выиграли первенство факультета по теннису в соревнованиях пар. Статья продолжалась на странице восемь. Там приводилась схема: Брюэр-стрит, железнодорожные пути, отмеченное крестом место, где упал Рокуэлл. О Пауле говорилось, что она «содействует полиции» в поисках хулиганов.

Не столь уж веская причина для того, чтобы подвигнуть хулиганов на второе нападение, уже на Паулу, неделей позже. Или он ошибся? Что, если изнасилование Паулы никак не связано с нападением на Рокуэлла? Вдруг они ворвались в его дом совершенно случайно?

Он вновь склонился над газетой. Передовица понедельника вышла под шапкой «ПРЕСТУПЛЕНИЯ НА УЛИЦЕ». Первые результаты полицейского расследования также попали на первую страницу. Рокуэлл практически мгновенно лишился зрения. Вновь упоминалась Паула. Цитировались ее слова о том, что она сможет опознать одного из нападавших, так как хорошо разглядела его и автомобиль, на котором приехала банда. Да, вот это уже серьезно. Они не могли не выяснить, действительно ли она сможет опознать одного из них. А если да, требовалось найти способ заставить ее молчать. Все могло начаться с простого избиения. Несколько ударов кулаком могли гарантировать молчание… потом же они возбудились и…

Курт закрыл газету. Общество, которое взращивает хищников, должно за это ответить. Должно ли? Внезапно ему опротивела вся эта социологическая галиматья, которой он потчевал студентов. Общество не виновно в ослеплении Рокуэлла и изнасиловании Паулы. Неважно, какими мотивами руководствовались хищники, но сделали это именно они, и никто больше.

И требовался другой хищник, в той же мере способный на насилие.

Курт отдал подшивки, прошел по коридору в холл. Его юная искусительница по-прежнему сидела за столиком. Но теперь он видел, что это всего лишь девушка-подросток, почитающая высшим шиком выскочить из дома, не надев под блузку бюстгальтера. Спускаясь по ступеням к «фольксвагену», Курт думал совсем не о ней.

Нужен хищник, но его нет. Значит, предсмертная агония Паулы останется неотомщенной, и та же участь может поджидать других.

Курт уже сожалел, что остановился на железнодорожном переезде, заглянул в библиотеку. Прошлое ожило с новой силой, так что несколько бессонных ночей ему гарантированы.

— Чертова дорога, — раз за разом повторял старший сержант.

Они тряслись в джипе по пустыне, направляясь к немецкому аэродрому неподалеку от побережья. Первая операция, в которой участвовал Курт. На джипе не было ни ветрового стекла, ни брезентового верха. Сзади, по бортам, даже на капоте крепились канистры с бензином и водой. Сдвоенные пулеметы «виккерс» нацелились в звездную ночь.

Джип летел по песку, а если одно из колес попадало в яму, воздух оглашали проклятья.

— Лучше бы нас сбросили на планере, — вещал сержант. — Чертова дорога. Я уже бывал на этих аэродромах, парни. — Лиц сидящих рядом Курт не различал, только смутные очертания голов. Несколько охранников, редкие патрули, колючая проволока, иногда дот…

Им предстояло разрезать проволоку, проскользнуть мимо часовых и патрулей, прикрепить взрывчатки к самолетам. Особая конструкция взрывателей обеспечивала получасовую задержку, позволяя им уйти в пустыню на милю-другую.

Чертова дорога.

Наконец джип остановился. Дальше они пошли пешком. Добрались до проволоки. Разрезали ее. В дюжине ярдов Курт увидел красный огонек сигареты часового. Всего-то от него требовалось повернуться, заметить движущиеся тени, выстрелить или закричать…

В «Руководстве по рукопашному бою» подробно объяснялось, как вывести часового из строя, чтобы он не поднял тревоги. Подходишь сзади, вгоняешь нож в правую почку, левой рукой зажимаешь рот. Затем выдергиваешь нож и перерезаешь часовому горло. Согласно «Руководству» противник в ходе этих манипуляций вел себя, как мешок с зерном.

Курт коснулся плеча сержанта и пополз к часовому. Беззвучно, неторопливо, не сводя глаз с красной точки.

Их разделяло уже восемь ярдов. До Курта доносился запах горящего табака. Пять ярдов. Нож он уже держал в правой руке.

Красная точка опустилась вниз, полетели искры: часовой загасил окурок о приклад. Теперь уже Курт различал его силуэт. Часовой вздохнул, потянулся, что-то пробормотал по-немецки. Курт метнулся к нему.

Левая рука обхватила рот и нос часового, правой он вонзил нож в его бок. Ноги их переплелись, они повалились на землю. Как того требовало «Руководство».

Но часовой пытался закричать, укусить Курта, оторвать его пальцы от своего лица. Тело его напряглось, он попытался скинуть с себя Курта. А несколько мгновений спустя казавшиеся железными, мышцы часового обмякли. Более он не отрывал пальцев Курта. Каска скатилась с его головы, и подбородок Курта уперся в голову с коротко остриженными волосами часового. Он уже не дышал, но Курт все еще не отпускал его. Остальные уже бежали к самолетам. Напряжение спало, Курта едва не стошнило.

Прошло пять минут.

Он едва не заснул. Удовлетворенный, скатился в темноте с обнаженного тела Паулы, вновь протянул руку к ее твердой груди, округлому бедру, теплому лобку.

— Паула! — чуть слышно прошептал он.

Она не шевельнулась, притворяясь мертвой. Курт хохотнул, ухватился за дальнее от себя плечо, повернул к себе. Ее голова упала на подушку, уставившись на него мертвыми глазами, точно такими же, как у того часового.

Курт выругался, его глаза широко раскрылись. Он отпрянул от Паулы и скатился на пол кабинета, больно ударившись подбородком, едва не прикусив язык. Секунду-другую полежал, приходя в себя, потом сел. Взгляд его все еще бегал по сторонам, болела челюсть. По его телу прокатилась дрожь отвращения: его член стоял как столб.

Не зажигая света, он дотащился до ванной, плеснул в лицо холодной водой. Взглянул на часы. Начало пятого. Понедельник. Курт выпрямился. Холодная вода потекла на грудь.

В этот самый момент все стало на свои места.

Он будет искать этих парней, что изнасиловали Паулу. Найдет их и уничтожит, морально и физически. Заставит их ползать у своих ног, в ужасе моля о пощаде. Если закон бессилен, придется ему становиться хищником. Почему он пойдет на это, ради себя или Паулы? Кто сможет ответить на этот вопрос? Да и надо ли? К черту мотивы.

Курт вернулся в коридор, открыл дверь, вошел в комнату и не сразу понял, что он в их спальне. Впервые после смерти Паулы. Уборщица поддерживала чистоту, перестилала кровать, но он в спальню не заходил.

Курт шагнул к кровати, отбросил покрывало, лег. Может, причина его душевных мучений в нерешительности? Не ответил он и на этот вопрос, но проспал до девяти утра.

— Нет, — покачал головой сержант Монти Уорден.

— Что значит, нет? — пожелал знать Курт.

Он медленно наливался желчью. Когда он позвонил днем раньше, после визита к Гарольду Рокуэллу, ему сказали, что Уорден в отъезде. А сегодня он ждал целый час, пока Уорден побеседует с лейтенантом, деля свое внимание между очень женственными ножками секретаря и теми фактами, связанными с самоубийством Паулы, которые он хотел уточнить. А теперь…

— Какая вам польза от того, что вы познакомитесь с материалами дела? Наше расследование подтвердило, что ваша жена покончила с собой. Более смерть вашей жены нас не интересует. Пора ставить точку, профессор.

— А мне кажется, что в этом деле остались кое-какие неясности, — Курт побагровел. — К примеру, изнасилование, нападение на ни в чем не повинного человека и…

— Профессор, на текущий момент у нас нет, повторяю, нет доказательств, подчеркну, доказательств, которые могут быть приняты судом, свидетельствующих о совершении преступления в отношении вашей жены. Что же касается Рокуэлла… мы это уже обсуждали, так что не стоит повторяться.

Курт пытался не повышать голоса. Должен же он иметь отправную точку для поисков хищников.

— Если дело закрыто, сержант, что плохого в том, что вы мне его покажете?

Уорден уперся в стол могучими руками.

— Уж не собираетесь ли вы продолжить поиски, профессор? Официально, с позиции закона, нам без разницы, что было до, во время или после самоубийства вашей жены, потому что она… покончила… с собой. — Каждое из последних слов сопровождалось ударом кулака по столу. — Официально. Но…

— А вот мне очень важно, что произошло до, во время и после, — резко произнес Курт.

— Это ваше дело. Но позвольте сказать, что учреждение, в котором я работаю, призвано собирать информацию, а не делиться ею, и давайте не будем менять заведенного порядка. — Он мерзко улыбнулся. Разумеется, вы можете пожаловаться лейтенанту…

Курт обдумал это предложение. Едва ли он чего-то добьется от лейтенанта Дорси, напоминающего пивную бочку. Курт встал, тяжело вздохнул. Но не удержался от вопроса:

— Надеюсь, я не нарушу закон, если продолжу расследование без вашей помощи?

— То есть наймете частного детектива? Это ваши деньги, друг мой, но не рассчитывайте на содействие полиции. — Он тоже поднялся. — Знаете, профессор, я послал отпечатки ваших пальцев в Вашингтон и Сакраменто. Вы нигде не засветились. Ваших пальчиков нет даже в ФБР. Это означает, что вы не служили в армии…

— Вы не хотите помочь, потому что я не служил в армии? — Уорден и не пытался скрыть, что помогать такому, как Курт, желания у него нет.

— Дело в другом, профессор. Мне представляется, что вы решили стать героем. Захотели сами найти этих подонков и воздать им по заслугам. — Он коснулся пальцем груди Курта. — Но вы не служили в армии, следовательно, у вас нет навыков, чтобы в случае чего постоять за себя. Вы не найдете их, это ясно, но будете крутиться в тех местах, где собирается молодежь, пытаясь выйти на их след, и выясните, что эти бандиты с цепями в руках совсем не паиньки. Поверьте мне, далеко не паиньки.

— Благодарю за совет, сержант.

Пятнадцать минут спустя он уже поднимался по лестнице в спортивный зал, кипя, как самовар. Черт бы побрал этого Уордена! Впрочем, он дал хороший совет: обратиться к частному детективу.

На верхней площадке он столкнулся с четырьмя тяжелоатлетами, перегородившими проход. Они специализировались в олимпийском троеборье и пауэрлифтинге, но в обычной одежде ничем особо не выделялись и, только раздевшись, превращались в глыбы мышц.

— А грудь широкая, что твой стол.

— Да?

— Да. И руки толщиной с человеческое тело, со своими сердцем и легкими. Он…

— Позвольте мне пройти. Не затруднит ли вас… Послушайте, мне надо пройти. Я…

Черт бы их всех побрал! Сначала Уорден отказал ему в помощи, теперь эти горы мускулов ведут себя как глухие… И тут один из тяжелоатлетов обхватил сзади другого за пояс, поднял его, весом в двести пятьдесят фунтов, словно десятифунтовый стул, и со смехом швырнул через площадку. Аккурат в Курта.

— Эй! Какого черта…

Тот, кого швырнули, почему-то не рассмеялся. Но схватил попавшийся под руку предмет, чтобы кинуть его в первого тяжелоатлета-весельчака. Так уж получилось, что предметом этим оказался Курт.

Но, едва громадные руки схватились за лацканы его пиджака, тело Курта отреагировало мгновенно, точно так же, как реагировало тысячи раз на занятиях по рукопашной подготовке. Его сомкнутые руки нырнули меж рук противника, отрывая их от лацканов пиджака, чтобы затем нанести удар по переносице. Разумеется, координация движений Курта оставляла желать лучшего, поэтому он лишь разбил тяжелоатлету губы и угодил в подбородок. Но этого оказалось достаточно, чтобы мужчина согнулся и его лицо оказалось в пределах досягаемости колена Курта.

Однако, прежде чем он смог ударить, чья-то мощная рука обхватила его сзади за шею. Опять же Курт отреагировал мгновенно, попытавшись схватить нападавшего за правое плечо и резким движением тела перебросить через себя.

Но каким-то чудом нападавший не перелетел через голову Курта, а оказался перед ним, на ногах.

— Холстид! — проорал он. — Немедленно прекрати!

Тут Курт понял, что перед ним Престон, и отступил назад.

— Извини, Флойд. — Я… Господи, на минуту я…

Огромный мужчина с курчавыми волосами и в испачканной кровью футболке стоял у стены, прижав руки к губам. Когда их взгляды встретились, Курт увидел в его глазах не злость, а уважение.

— Эй, парень, ты меня почти сделал.

Престон хохотнул.

— Вануччи, тебе бы лучше умыться, а не то ты зальешь кровью весь пол. А я только вчера натирал его, — он обнял Курта за плечо. — Пошли, тигр, тебе надо расслабиться.

В кабинете, посмотрев на диван, заставленный коробками с банками белкового порошка, которые распаковывал Престон, Курт вновь начал извиняться.

Престон отмахнулся.

— Курт, ты был великолепен. Где ты всему этому научился? — Курт потер лицо руками. От резких движений у него разболелась голова.

— Я… во время второй мировой войны. Я служил в частях коммандос. Совсем мальчишка. Я думал, что все забылось, но некоторые ситуации пробуждают рефлексы… А ты, Флойд? Контрприемам броска через голову не учат в тяжелоатлетических залах.

Престон широко улыбнулся.

— Меня обучали там же. В армии. Я же говорил тебе, что служил в Леонард-Вуд. Там меня отметили и назначили инструктором, сначала по общефизической подготовке, потом по рукопашному бою. Я тренировал новобранцев больше двух лет.

— Слушай… — Тут Курта осенило. — А меня бы ты не мог немного потренировать, после обычных занятий? Может, в женском зале, благо днем там никого нет, а на полу маты…

Престон глубоко задумался. Затем посмотрел на Курта.

— Значит, ты решил их найти, — в голосе не слышалось вопроса.

— В общем-то… — начал Курт, затем пожал плечами. — Да.

— А ты уверен, что тебе этого хочется, Курт?

— О, я знаю, что эти банды опасны. — Курту вспомнилось предупреждение Уордена о цепях. — Если же у меня восстановится реакция, разумеется, только для самозащиты, думаю, что мои шансы возрастут.

— Твои-то да, а вот… — Престон не договорил. — Хорошо, Курт, сегодня и начнем.

Курт уже выходил из кабинета, когда ему в голову пришла еще одна дельная мысль.

— Чуть не забыл, Флойд. А нет ли у тебя знакомого частного детектива?

— Есть. Эндрю Мэтьюз. Он занимается в этом зале. И детектив он неплохой. От клиентов отбоя нет, а берет по пятьдесят баксов в день. Так что, если хочешь…

— Скажи ему, что у меня есть для него работа.

Четвертого июля, когда Рики вез Дебби домой, в Сан-Леандро, она осознала, что влюбилась. Не на лето, а навсегда. Во второй половине дня он заехал к ней: они собирались в Сан-Франциско, посмотреть фейерверк[8]. По этому случаю она надела новые, плотно облегающие розовые брючки, белую блузку и сандалии.

— Мы встретимся с парнями у Толстяка, а потом…

— С парнями. — Какие-то нотки в голосе Дебби заставили его повернуться к ней. — Не нравятся они мне.

— Слушай, они мои друзья, Деб. И никто не должен учить меня, кого мне выбирать в друзья.

— Я и не говорю, что ты мне что-то должен, Рики…

Рик широко улыбнулся и сразу снял напряжение.

— И, пожалуйста, не зови меня Рики при парнях, хорошо? Они приехали к Толстяку и пересели с «триумфа» в старый «шеви». Толстяк, она и Рик расположились на переднем сиденьи, Хулио и Чемпена заднем. Все парни держали между колен банки с пивом, которые подносили ко рту, лишь оглядевшись по сторонам. Кому хотелось омрачать праздник общением с копами. Несколько раз и она приложилась к банке Рика, отчего заметно осмелела.

— А если твои старики застукают тебя? — спросил Хулио.

— Мой отец прикладывается к спиртному на всех вечеринках, — ответила Дебби, защищая родителей. Они ей полностью доверяли, полагая, что она не сделает того, чего не следует. — Маме пить не разрешают врачи, поэтому она отдает предпочтение этому розовому безалкогольному напитку…

— Ширли Темпл, — ввернул Рик.

— Откуда ты это знаешь? — полюбопытствовал Хулио.

— От зрелых женщин, с которыми он общается, — хихикнула Дебби. Поездка все больше нравилась ей.

— Так оно и есть, детка, — подмигнул ей Рик. — Я высаживаю тебя у общежития и еду развлекаться.

Произнося последнюю фразу, он искоса поглядывал на Дебби. Господи, неужели она прознала про Мэри Дивайс, которую он трахал уже три недели? Нет. Она бы сказала ему об этом наедине, а не при его приятелях. Она просто подначивает его, ничего более.

А вот у Хулио от слов Дебби подвело живот. Она знала, что произошло тем вечером в доме профессора! Как же ему убедить Рика, что Дебби для них смертельно опасна? Пока Рик его слушать не станет. Предчувствия Хулио он в расчет не возьмет, поверит только веским уликам. Следовательно, он, Хулио, должен их добыть. Вы только посмотрите на нее. Вырядилась в эти розовые брючки, как бы говоря им троим: смотрите, парни, какое вам не достанется угощение. Вот так и раньше. Расхаживала на парадах в мини-юбке и не дозволяла к ней прикоснуться. Что ж, он еще с ней разберется.

Толстяк быстро домчал их до Сан-Франциско. Стрелка спидометра как вкопанная стояла на отметке восемьдесят миль в час. С автострады он свернул на Франклин-авеню, улицу с односторонним движением, по которой через Пасифик-Хейтс они выехали к бухте.

— Мне бы хотелось здесь жить, — воскликнула Дебби. — В Паси-фик-Хейтс с видом на бухту.

— А как ты узнала, что это Пасифик-Хейтс? — удивился Чемп.

Он старался не смотреть на нее, потому что она была с Риком, но, когда, повернувшись, она улыбнулась ему, он подумал, что с радостью бы кое-чем с ней занялся, независимо от того, чья она девушка.

— Отец иногда привозил меня сюда. Тут живут некоторые из его клиентов.

Бросив взгляд на календарь, Курт нахмурился: половина июля позади, а он ни на шаг не приблизился к хищникам. Эндрю Мэтьюз, частный детектив, пока ничего для него не нашел. Абсолютно ничего.

Курт выдвинул средний ящик стола, достал папку с несколькими листками, на которых Эндрю Мэтьюз изложил результаты пятидневного расследования. В управлении шерифа детективу содействия не оказали, но в остальном он, вероятно, сделал все, что мог. Проверил отчеты полиции Сан-Фелиса о дорожных происшествиях в ночь нападения на Рокуэлла. Старый «шеви»-пикап не нарушил в городе правил дорожного движения. Так же, как и на автострадах. Последнее следовало из донесений дорожной полиции. Не ремонтировали «шеви» и в круглосуточно работающих гаражах.

Далее, детектив повесил объявление о награде на двери прачечной-автомата, находящейся рядом с тем местом, где напали на Рокуэлла. К нему обратилась только одна женщина. Она показала, что в тот день ушла из прачечной буквально за пять минут до происшествия. Ничего не видела, ничего не слышала, на улице не было ни души.

Мэтьюз поговорил с сотрудниками кафе, закусочных, ресторанов, автозаправок, расположенных вдоль Эль-Камино. Не видели ли они четверых парней в зеленом «шеви», закусывавших или заправлявшихся в ту ночь? Никто ему ничего путного не сообщил. Прошло два месяца, разве упомнишь такие мелочи?

Никто ничего не помнил и о вечере, когда умерла Паула. Мэтьюз вновь прошел по всему кругу: полиция, закусочные, автозаправки. Никто не помнил зеленого «шеви»-пикапа, не видел, чтобы он ехал в направлении дома Курта. Неоднократно заходил Мэтьюз в кафе, дискотеки, магазины, продающие пластинки, бары, пивные, где не слишком приглядываются к возрасту клиентов, то есть туда, где кучковалась молодежь. Смотрел (три «шеви»-пикапа подошли по цвету, но проверка показала, что их владельцы ни при чем), слушал, спрашивал, но не получал нужных ему ответов.

В конце июня он прислал Курту счет и письмо, в котором извещал, что прекращает расследование. Курт поехал к нему в контору. Располагалась она на втором этаже нового административного здания в четырех кварталах от управления шерифа.

— Я бы очень хотел, чтобы вы поймали этих мерзавцев, но, к сожалению… — Высокий, широкоплечий мужчина, курносый, с вьющимися волосами, добродушным взглядом синих глаз пожал плечами.

— Но почему вы прекращаете расследование? Я же готов вам платить…

— Я уже обошелся вам почти в триста долларов, включая расходы, но не нашел ничего нового. Я, разумеется, не отказываюсь от денег, но не могу гарантировать результатов. Более того, скорее я могу гарантировать, что результата не будет.

— Потому что Уорден отказывается показать нам дело?

Мэтьюз покачал головой.

— Напрасно вы взъелись на Уордена. Нам известно все, что есть в деле, за исключением, может быть, фамилии велосипедиста. Конечно, если б вы запомнили ее, я бы с ним поговорил. Но это же десятилетний ребенок. Ехал он в темноте, испуганный, и думал лишь о том, что дома ему всыпят за опоздание. Знаете, Холстид, если бы в деле была хоть какая-то ниточка, Уорден непременно потянул бы за нее, что бы он вам ни говорил насчет О-пи. Он довольно хороший коп и не упустил бы возможности добраться до преступников.

Курт поднялся.

— Тогда… что же получается? Мы ничего не можем сделать?

— Нет, если мы не найдем нового свидетеля, который предоставит нам дополнительную информацию. Иначе вы напрасно потратите деньги и эмоции.

Даже теперь, три недели спустя, Курт помнил охватившее его чувство бессилия. Где же найти этого нового свидетеля? Фамилия мальчишки никак не всплывала в памяти. Много раз он возвращался к той встрече с Уорденом в бюро детективов, вспоминал, как детектив говорил о звонке матери мальчишки, но только не фамилию.

Холстид отодвинул стул, резко поднялся, спустился вниз, к телефонному аппарату. Оставалось лишь одно: позвонить Уордену и попытаться узнать фамилию мальчишки. Разумеется, не впрямую.

Он набрал номер, и волею судьбы Уорден оказался на месте.

— Это Курт Холстид, сержант. Я хотел узнать…

— Какой Курт? Я… О, извините, профессор. Чем я могу вам помочь?

— Вы не слышали о несчастном случае с тем мальчиком-велосипедистом?

— Мальчиком-велосипедистом?

— Свидетелем, который видел «шеви»-пикап у nojpi для гольфа.

— Послушайте, Холстид, — взорвался Уорден, — я думал, вы угомонились, когда нанятый вами частный детектив признал, что ничего не сможет сделать. Если вы приставали с вопросами к сыну Андерсонов, я…

Курт попытался не выдать радости.

— Я никогда не видел мальчишку, сержант. Просто до меня дошли слухи…

— Слухи беспочвенные, — отрезал Уорден. — С мальчишкой ничего не случилось и ничего не случится, потому что он никого не сможет опознать. Понимаете, профессор? Никого. Мы выставим их перед ним в ряд, каждого с табличкой, на которой будут указаны имя и фамилия, и он все равно их не опознает. — Он помолчал. — Оставьте эту работу профессионалам, профессор. И не вздумайте ходить на молодежные тусовки, если не хотите, чтобы однажды вас нашли в мусорном контейнере.

Курт положил трубку. Андерсон. Ну, конечно. Он же сказал, что некая миссис Андерсон позвонила насчет своего сына. И тут его радость померкла. С точки зрения профессионалов, Уордена и Мэтьюза, мальчик не сообщил ничего стоящего. И потом, как найти мальчика по фамилии Андерсон?

Курт раскрыл телефонный справочник. Андерсонам, проживающим в округе, была отведена целая страница, четыре колонки. Что теперь? Вновь нанимать Эндрю Мэтьюза? Нет, он полагает, что мальчик не поможет, раз Уорден ничего у него не узнал. Самому объехать сотню Андерсонов?

Но ведь наверняка существует возможность сузить зону поисков. Надо лишь четко сформулировать цель.

Итак, озеро Сирс находится в пяти милях. Мальчик задержался. Заметил хищников на Лонгакрес-авеню. Рядом с Т-образным перекрестком с Линда Виста. Где он мог повернуть на север или на юг.

Если на юг, то он проезжал мимо дома Курта, затем начиналась территория университета и лишь потом жилые кварталы. Впрочем, он мог быть сыном одного из сотрудников университета, проживающим в кампусе или рядом с ним, как Курт. Он решил, что сегодня же справится в отделе кадров, есть ли Андерсоны среди сотрудников университета.

Если на север… От Энтрада-уэй ответвлялось множество улочек с частными домами. Скорее всего он повернул на север. Жилые дома начинались чуть ли не сразу после поворота. Мальчик проехал мимо хищников в восемь вечера, в тот самый час, когда ему следовало уже быть дома. Значит, его дом находился недалеко от Т-образного перекрестка.

Садясь за руль «фольксвагена», Курту приходилось сдерживать свой оптимизм. Он раз за разом повторял себе, что надежда найти мальчика невелика, а вероятность того, что мальчик скажет ему что-то важное, вообще равна нулю.

Но Курт также понимал, что и лучик надежды куда лучше бесконечной череды дней, отмеченных исключительно раздражением и бездеятельностью.

В пятницу, 18 июля, Курт остановил «фольксваген» у дома 5202 по Севиль-драйв в округе Сан-Фелис. Листья на кустах, что росли на лужайке, пожухли, трава пожелтела. Похоже, если их и поливали, то нечасто. У стены лежал трехколесный велосипед, правда, без одного колеса. Курт нажал на кнопку звонка.

Через минуту, а то и больше, дверь открыла чернокожая женщина, ростом на два дюйма выше Курта. В шлепанцах. Ситцевый халатик плотно облегал внушительные бедра.

— Вуди нет дома, — с порога заявила она. Вы насчет закладной на машину?

— Я… — Курт понял, что ему предстоит обучаться новому для него: звонить в дверь к незнакомцам и вести с ними разговор. — Нет, о закладной я ничего не знаю. Вы миссис Андерсон?

Она прислонилась к дверному косяку. Громко рассмеялась.

— Естественно.

Улыбнулся и Курт.

— Мне нужна миссис Андерсон, у которой десятилетний сын.

— Это не я, дорогой, — вновь смех. — Может, его завел Вуди, ничего мне об этом не сказав.

Свернув на Хозина-авеню, Курт остановил «фольксваген» и вычеркнул из списка чету Андерсонов, проживающих в доме 5202 по Севиль-драйв.

Далее он поехал к дому 2983 по Монтесито-Корт, где проживал Стенли Андерсон.

Монтесито-Корт, несмотря на большие номера домов, протянулась лишь на один квартал. Дома 2983 Курт не нашел. И рискнул позвонить в дом 2985. Припекало солнце, он весь вспотел.

Дверь открыла женщина лет пятидесяти пяти.

— Чем я могу вам помочь? — она тщательно выговаривала каждое слово. Чувствовалось, что с утра отдала должное шотландскому.

— Я ищу Стенли Андерсона. Вроде бы он должен жить в доме двадцать девять восемьдесят три по Монтесито-Корт, но я не могу найти этого номера. И подумал…

— Это… — Она пристально всмотрелась в Курта. Вероятно, у нее все плыло перед глазами. — Этот дом принадлежит моей дочери и ее мужу, Франки… — она рыгнула. — Креветочный коктейль, знаете ли. Я из Сиэтла.

— Да, мадам.

— Приехала в гости. — Она взмахнула рукой, отчего чуть не упала с крыльца. — Загляните к мисс… миссис Першинг. Она живет в доме двадцать девять семьдесят девять. Местная сплетница, расскажет вам все, что вас интересует. Моя дочь Магги говорит, что она знает, сколько прыщей на заднице почтальонши.

— Да, мадам. — Курт, улыбаясь, пятился. — Благодарю вас, мадам.

Он вытер с лица пот, прежде чем направиться к дому 2979. Миссис Першинг уже стояла на крыльце, поглядывая в сторону дома 2985. На вид ей было лет шестьдесят, а серые глаза за стеклами очков, похоже, ничего не упускали.

Поймав взгляд Курта, она рассмеялась.

— Теперь вы знаете, с кем имеете дело, так что прошу в дом. Эта женщина приехала к Френку и Маргарет три недели назад, и я еще ни разу не видела ее трезвой, мистер…

— Холстид. Курт Холстид. Я пытался найти дом двадцать девять восемьдесят три и…

— Там живет Стэнли. Это не дом, а коттедж. Я сдаю его в аренду. Надеюсь, Стэн ничего не натворил?

— Нет, нет, — заверил ее Курт и, вспомнив методы Уордена, добавил: — Обычная проверка, миссис Першинг.

— Зайдите ко мне на несколько минут, — пригласила она Курта в дом. — У меня отличный чай со льдом.

В просторной прохладной гостиной хватило место и кабинетному роялю и камину. Книги, что на полке, несомненно, читали. Миссис Першинг упорхнула на кухню, оставив Курта в удобном кресле. Вернулась с двумя чашками ледяного чая.

Курт пригубил свою.

— Прекрасный чай, миссис Першинг.

Она наклонилась вперед.

— Наверное, это утомительно, ходить от дома к дому в такой жаркий день, мистер Холстид…

— Разумеется. Я… э… сотрудник департамента образования Калифорнии.

Она покивала.

— Мать Стэнли — профессор Калифорнийского университета, в Лос-Анджелесе. Полагаю, потому-то вы и приехали. Я приглядываю за Стэнли, как за собственным сыном…

Курт, мысленно уже вычеркнув из списка Стэнли Андерсона, для проформы спросил, сколько ему лет.

— О, двадцать четыре, может, двадцать пять. У него очень хорошая работа в компьютерной фирме, но он постоянно запаздывает с оплатой жилья. Все потому, что слишком увлекается девушками.

Из когтей миссис Першинг Курту удалось вырваться лишь через сорок пять минут. После чего он поехал на Сан-Бенито-уэй, где в доме 438 проживал Андерсон, Кент.

Улица эта находилась к юго-западу от университета, и от озера Сирс туда вела более короткая дорога, через Аликанте-роуд. Но…

Дом с примыкающим к нему гаражом практически не отличался от тех, в которых он уже побывал. Оставалось только удивляться, что столько людей живет в домах-близнецах. На подъездной дорожке стоял новый «олдсмобил». Лужайку вовремя поливали и выкашивали. Хозяин, похоже, гордился своим домом и поддерживал в нем идеальный порядок. Дверь открыла светловолосая девочка лет семи.

— Привет, — поздоровался Курт. — Мама дома?

— И мама и папа, — ответила девочка.

Курт подождал, пока она вернется с миниатюрной женщиной, которая постоянно щурилась: ей, несомненно, требовались очки.

— Меня зовут Курт Холстид. Я хотел спросить, есть ли у вас сын лет десяти. Я…

— Да, есть. А… что-то случилось?

— Нет, мадам. Я просто хотел задать ему несколько вопросов.

— Кенни где-то здесь. Я думаю…

— Каких еще вопросов? — За ее спиной возник низкорослый толстяк в черных брюках, белой футболке, босой, с двухдневной щетиной на щеках. Он грубо оттолкнул жену и шагнул к Курту с воинственностью, зачастую свойственной недоумкам. — Не нравится мне твой вид, приятель. Ты хочешь втянуть моего сына в какое-то грязное дельце? Давай вали отсюда.

— Послушай, Кент… — Чувствовалось, что его жена привыкла к подобным сценам.

— А ты заткнись. Я знаю, как вести себя с такими, как этот. — Он вытаращился на Курта. — Ты еще здесь? Вон отсюда. Проваливай.

Курт сдержал поднимающуюся злость, мрачно кивнул и повернулся, чтобы уйти. Все-таки он находился в чужом доме. Придется приехать еще раз, когда не будет мистера Андерсона.

Андерсон, гордый победой, последовал за ним по дорожке, ведущей к улице.

— У меня большое желание дать тебе пинка. Я…

— На вашем месте я бы воздержался. — Выйдя из дома, Курт почувствовал себя куда увереннее, а потому автоматически принял защитную стойку, отработанную за месяцы тренировок с Престоном.

Андерсон сразу понял, что противник ему не по зубам. И остановился как вкопанный.

— Понятно, понятно. Ты небось хочешь прийти, когда меня не будет, — пробормотал он. — Я поставлю в известность шерифа.

— Будете звонить, спросите сержанта Уордена, — рявкнул Курт.

Андерсон разом переменился в лице.

— Вы хотите сказать… послушайте, сержант, я не догадался, кто вы. Я думал…

Так-так. Значит, Андерсон не слышал его, когда он назвал свои имя и фамилию. А копов он боится, потому что у него репутация драчуна и смутьяна.

— Я хочу знать, проезжал ли ваш сын на велосипеде университетское поле для гольфа в восемь часов вечера, когда возвращался с озера Сирс в пятницу, двадцать третьего апреля. А также, звонила ли ваша жена в управление шерифа…

— Только не Кенни. — Андерсон энергично покачал головой. — Да его с места не сдвинешь, не то что заставишь поехать на велосипеде на озеро Сирс. Для него существует только электроника. Сидит в мастерской, обложившись проводами, лампами и старыми радиоприемниками…

Курт поблагодарил его и отбыл до того, как Кент Андерсон задумался: а с какой стати помощник шерифа разъезжает по городу в небесно-синем «фольксвагене» с убирающимся верхом?

Проехав квартал, Курт остановился, вычеркнул из списка Кента Андерсона и вновь с ужасом отметил, что нынешняя профессия начисто отрезала его от окружающей жизни. Долгие годы он общался только с преподавателями, а разговаривал с умными, целенаправленными, интеллигентными юношами и девушками. И только теперь, звоня в двери разных домов, он начинал понимать, что общество, проповедующее американский образ жизни, куда более многолико.

Андерсон, Барбара. Дом 1791 по Эджвуд-драйв.

Вернувшись в окрестности университета, Курт сверился с картой. Эджвуд-драйв находилась на участке, относящемся к округу и втиснутом между Эль-Камино и Линда Виста-роуд, неподалеку от университетского Медицинского центра. По прямой эта улица расположилась совсем близко от дома Курта, отделенная от него лесом и речкой Сан-Луиза. Но ехать-то надо было вокруг, по Университетскому проспекту, больше пяти миль.

Улочка поднималась в гору. Владельцы домов явно принадлежали к среднему классу, тут и там сверкали яркими красками детские площадки. По Эль-Камино сплошным потоком шли машины, здесь же царили тишина и покой: жены суетились на кухне, готовя ужин, прибывшие с работы мужья сидели перед телевизором. Курт позвонил в дверь дома 1791, огляделся. Окна гаража закрашены. В гостиной задернуты шторы. Никаких свидетельств того, что в доме есть ребенок. Он позвонил вновь и уже поворачивался, чтобы уйти, когда услышал, как сняли цепочку, отодвинули засов. Дверь приоткрылась.

Он увидел женщину с вьющимися каштановыми волосами. Симпатичное, узкое, как у лисички, лицо, зеленоватые глаза, розовый махровый халат до пола, выглядывающие из-под него розовые мохнатые шлепанцы.

— Я ищу Барбару Андерсон, мадам.

— Я — Барбара Андерсон. — Женщина улыбнулась.

Курт дал бы ей тридцать с небольшим, то есть ее сыну могло бы быть десять лет. Маленький рот, аккуратный подбородок.

— Меня зовут Курт Холстид. Я ищу мальчика по фамилии Андерсон, который вечером, в один из апрельских дней, видел четырех парней, выходящих из старого автомобиля. Его мать позвонила шерифу…

Он замолчал, потому что Барбара Андерсон уже качала головой. Она плотнее запахнула халат, словно ей стало холодно после горячей ванны. Глаза ее затуманились.

— Полагаю, вам нужна другая Барбара Андерсон, мистер Холстид, — ровный, бесстрастный голос. — Я не замужем, и у меня нет сына. Извините.

— Это вы простите меня за то, что я вытащил вас из ванны. Я…

Он снова замолчал, потому что дверь захлопнулась. Он услышал, как Барбара задвинула засов. Пожал плечами: с чего такая спешка? С другой стороны, когда живешь одна, всякое может случиться. И все-таки она повела себя довольно странно.

Повернув на Уэстпойнт-драйв, по направлению к Медицинскому центру, Курт вспомнил про свой список и вычеркнул из него Барбару Андерсон.

В воскресенье Курт, как и всегда, позавтракал в одиночестве. Относя тарелки к раковине, взглянул на календарь. Десятое августа. Почти месяц прошел с того дня, как он начал разыскивать этого Андерсона. Да и летние каникулы катились к концу. Осенний семестр вызывал у него исключительно негативные эмоции, поскольку занятия требовали времени, которое он мог бы уделить розыскам мальчишки.

Но что еще мог он предпринять? Он обошел всех Андерсонов. Более того, по предложению Эндрю Мэтьюза просмотрел списки избирателей округа и выудил оттуда еще шестьдесят семь Андерсонов.

Курт поставил на сушку вымытые тарелки. К черту. Сегодня надо постараться обо всем забыть. Он решил, что прогуляется. Прямо сейчас, с утра, потому что днем будет слишком жарко. Память совершенно некстати напомнила ему, что в ту пятницу, когда он нашел Паулу мертвой, он планировал точно такую же прогулку. Курт надел кроссовки, джинсы, легкую рубашку, водрузил на нос солнцезащитные очки. У пересечения подъездной дорожки и улицы помедлил. Куда идти: на юг или на север? Куда ехал этот мальчик, на север или… Хватит, одернул он себя. И зашагал к университету, на юг.

Пересек Линда Виста, прошел мимо телефонной будки с распахнутой дверцей, словно приглашавшей войти и кому-нибудь позвонить. Звонить Курт никому не собирался, но вошел в будку, сунул палец в окошечко возврата монет. Хохотнул, достав десятицентовик. Хватит на две трети чашечки кофе.

Он старался заставить себя изменить отношение к начинающимся занятиям. Не получалось. В нем зрело убеждение, что никому эти занятия не нужны, ни ему, ни студентам. К примеру, Курт всегда подчеркивал, что поведение человека определяется обществом, в котором он живет. Но он не мог согласиться с тем, что хищники — не более чем роботы, действующие по заданной обществом программе. И их ответственность за творимое ими зло равнозначна ответственности урагана, проносящегося над Флоридой. Нет. Курт такой философии не принимал. Не мог принять. Если человек не несет ответственности, значит, все его действия бессмысленны.

В четверти мили от телефонной будки Курт наткнулся на тропу, рассекающую высокую траву и уходящую от шоссе. Свернул на нее. Вскоре на его брючины налипли семена сорняков. Дождей давно не было, так что земля по твердости не уступала асфальту. А протоптали ее, похоже, еще весной: молодежь всегда ищет путь покороче.

Сан-Луиза давно пересохла, так что тропа вилась вдоль ее русла, ныряя в кусты, в небольшие рощи деревьев. Поднявшись на небольшой холм, Курт вновь вышел к домам. За пересохшей речкой тянулась и полоска асфальта. Курт покачал головой. Несколько лет тому назад никаких домов тут не было.

Он пересек русло, вышел на дорогу, направился к перекрестку в сотне ярдов от него. На перекрестке выяснилось, что поперечная улица называлась Уэстпойнт, а шагал он по Эджвуд-драйв.

Подходящее название, Эджвуд[9]. Постойте, постойте.

Эджвуд. Не там ли…

Ну конечно! Барбара Андерсон. Дом 1791 по Эджвуд-драйв. Значившаяся в первой четверке. Симпатичная женщина с каштановыми волосами, которую он вытащил из ванной. Он ускорил шаг. Мальчишка жил на Эджвуд-драйв, припозднился, вернулся домой по этой тропе. Всего-то ходу пять минут.

Но она сказала, что не замужем. И детей у нее нет.

Женщины частенько лгут. Когда Курт подошел к дому 1791, он уже не сомневался, что Барбара ему солгала, а потому в нем начало подниматься раздражение. Трава на лужайке пожухла, тут и там валялись обрывки газет, оберточная бумага. Но более всего его поразила табличка с единственным словом: «ПРОДАЕТСЯ». Барбара обманула его! Нельзя же принять за совпадения тропу, внезапный отъезд Андерсонов и близость к дому Курта.

Курт огляделся. Соседи! Надо узнать, был ли у нее сын. И куда она переехала, если переехала.

На другой стороне улицы его внимание привлекли открытые ворота гаража. Автомобиль уже стоял на подъездной дорожке. Из гаража вышел мужчина, таща за собой длинный зеленый поливочный шланг. В бейсболке, белой футболке, шортах до колен.

Курт пересек улицу.

— Я ищу Барбару Андерсон, сэр. Не могли бы вы сказать мне…

— Она переехала, — мужчина задумчиво почесал нос. — Недели три тому назад, совершенно неожиданно. Только-только говорила о том, что надо выкосить лужайку, и вдруг — бах! — собрала вещи и уехала.

Три недели. Практически сразу после разговора с ним. Он опоздал на три недели!

— Она мисс или миссис?

— Миссис. Разведенка. Сначала я подумал, что она вернулась к Чарли, но на прошлой неделе приехал агент по торговле недвижимостью и поставил вон ту табличку.

Курт кивнул.

— Странно, что она так быстро снялась с места. Все-таки у нее сын. Кажется, ему лет десять?

— Джимми? Да.

Курта осенило.

— Скажите, а вы не помните, чтобы кто-то интересовался миссис Андерсон. Скажем, этой весной?

— Нет. — Тут мужчина нахмурился, поставил ногу на бампер автомобиля. — Хотя как-то в начале мая, в воскресенье утром, сразу после того, как Барб повела сына в церковь, приходил парень школьного возраста. Сказал, что ищет какого-то другого Андерсона, имени я уже не запомнил. А вот парня запомнил, потому что выглядел он как мексиканец. Вы понимаете, смуглая кожа, черные волосы… да, и длинный нос. Нос я запомнил лучше всего.

Каким-то образом они выяснили, где живет мальчик, поговорили с соседями, чтобы вызнать его имя, потом пригрозили Барбаре, вероятно, по телефону. «И угрозы эти Барбара восприняла серьезно, — подумал Курт, — иначе не сорвалась бы с места, когда он зашел к ней и задал невинный вопрос. Да, все сходится. Не просто же так она даже днем закрывала дверь на засов и цепочку. Разумеется, это все косвенные улики, но…»

— Вы, наверное, не знаете, где найти Барбару, не так ли?

— Разумеется, нет, сэр. Как я и говорил, она уехала внезапно. Не оставила ни адреса, ни телефона. Но думаю, вам не составит труда найти ее.

— Как?

— Через торговца недвижимостью. Или Чарли.

Пятнадцать минут спустя мокрый от пота, Курт входил в дом. Даже не приняв душ, позвонил в «Херитейдж риэлти компани», что находилась в доме 2101 по Армандо-роуд, чтобы узнать, работают ли они по воскресеньям. Как выяснилось, работали. Спустившись же вниз в чистых брюках и тенниске, Курт вновь позвонил в справочную. Новый номер Барбары в справочнике не значился, зато ему дали номер Чарли. Тот проживал на Хоумстид-авеню. После шестого звонка в трубке послышался недовольный голос:

— Слушаю.

— Извините, что беспокою вас, мистер Андерсон, но я хотел бы поговорить с Барбарой. Она…

— Ее номер в телефонном справочнике, черт побери! Дом семнадцать девяносто один по Эджвуд-драйв!

— Она с месяц как переехала, мистер Андерсон.

— Послушай, приятель, — в голосе слышалось нескрываемое раздражение, — мы развелись два года тому назад. Она получила все, дом, счет в банке, а мне оставила разве что левое яйцо. Я не желаю иметь с ней никаких дел, исключая алименты, которые посылаю ей по почте. Я не видел ни ее, ни парня уже с полгода. Если она должна тебе деньги, обратись к кому-то еще, — и он бросил трубку.

«Херитейдж риэлти» делило двухэтажный особнячок с булочной. Стены украшали диаграммы, схематичные изображения одно- и двухэтажных домов, выцветшие фотографии. За деревянной перегородкой стояли четыре стола, заваленные бумагами. За вторым разговаривала по телефону черноволосая, некрасивая женщина, миссис Пиннео, как следовало из таблички, стоящей на столе. Когда она положила трубку, Курт задал интересующий его вопрос.

— Семнадцать девяносто один по Эджвуд-драйв? Прекрасный дом, сэр. Три спальни, две ванные, внутренний дворик, электрическая кухня, новая…

— Я пытаюсь найти хозяйку.

Она пристально посмотрела на него.

— Миссис Андерсон уполномочила нас представлять ее интересы.

— Я понимаю. Она мне нужна по личному делу. Не могли бы вы сообщить мне ее адрес…

— Это невозможно, сэр. — Она нетерпеливо забарабанила по столу карандашом.

— Тогда, может быть, телефон. Я могу и позвонить.

— Ее телефон не занесен в справочник, сэр. До свидания.

— Но я…

— Я сказала, до свидания, сэр. Курт закрыл за собой дверь, постоял под жаркими лучами солнца, Да, к Барбаре он не приблизился ни на шаг, но еще раз убедился в том, что именно она ему и нужна. Не зря же она отгораживает себя и своего сына от кого-то или чего-то. Курт ни на минуту не сомневался, что боится она хищников. Следовало ли из этого, что она или ее сын знает что-то очень важное, неизвестное ему, полиции, Уордену?

Пора Эндрю Мэтьюзу вновь вступать в игру.

— Флойд говорит мне, что вы уже готовы к сдаче экзаменов на получение лицензии частного детектива, — улыбнулся Эндрю Мэтьюз.

— Он преувеличил мои успехи. — Курт хмурился, думая о своем. — Я уверен, что Барбара Андерсон — мать мальчишки, который мне нужен, но толку от этого нет, потому что я не знаю, как ее найти. Когда в воскресенье ваша служба ответов сообщила мне, что вы будете только сегодня, я узнал у ее мужа номер почтового ящика, на который он посылает алименты, и отправил ей письмо. Она не ответила.

В кабинет частного детектива Курт попал лишь в среду. Мэтьюз отъезжал в Ист-Бэй, вернулся двумя часами раньше, после бессонной ночи, и постоянно зевал.

— Как насчет конторы, что продает ее дом? — спросил он Курта.

— У них должен быть ее адрес и телефон, на случай, что появится покупатель.

— Я заходил к ним в воскресенье. Женщина, что сидела там, ничего мне не сказала. — Мэтьюз вновь зевнул.

— Получается, эта крошка отгородилась от всего мира. Вероятно, сняла квартиру, в стоимость оплаты аренды которой включены все услуги. То есть счета за воду, газ, электричество приходят хозяину дома, — он потянулся за телефонным справочником. — Попробуем самый легкий путь. Как звали женщину из риэлтерской компании?

— Миссис… — Курт напряг память, — миссис Пиннео.

Мэтьюз набрал номер «Херитейдж риэлти», откинулся на спинку обитого дорогой кожей вращающегося стула и уставился в потолок налитыми кровью глазами. У Курта создалось ощущение, яго в такой позе ему доводилось проводить не один час, что-то обдумывая или ожидая звонка.

Мэтьюз резко наклонился вперед.

— Да, миссис Пиннео, пожалуйста. — Голос изменился, стал резким, грубым. — Миссис Пиннео? Это Чарлз Андерсон. Я сегодня приехал к Барбаре и увидел вашу табличку «ПРОДАЕТСЯ» у ее дома на Эджвуд-драйв. — Из трубки донеслись какие-то квакающие звуки. — А какого черта меня не поставили в известность? Если бы моя бывшая жена удосужилась показать вам копию судебного решения о нашем разводе, вы бы знали, что я имею право на одну четверть суммы, вырученной от продажи… Что? Не вешайте мне лапшу на уши, мадам. Я никому не давал никаких разрешений…

Вновь в трубке заверещало. Мэтьюз поймал взгляд Курта, подмигнул, а затем продолжил, заметно сбавив напор:

— Я ничего вам не запрещаю. Просто я связался бы с ней сам, если б знал ее новый адрес. Кстати, продиктуйте-ка его мне… Что? Как это, не можете… Ладно, адрес, телефон, какая разница? После трех часов, значит?

Он записал телефон на обратной стороне какого-то конверта, положил трубку на рычаг, протянул конверт Курту.

— Ее можно найти по этому телефону, девятьсот восемьдесят два — семьдесят семь — шестьдесят четыре, после трех часов дня. Скорее всего, этого номера нет в справочнике, но она могла дать и рабочий телефон. Сейчас проверим… — Он позвонил на телефонную станцию. Разговор занял не больше тридцати секунд. — Как я и думал. В справочнике номера нет. Узнать его через телефонную станцию практически невозможно. Там не держат сотрудников, которые слишком вольно обращаются с информацией о таких вот номерах. — Он посмотрел на настенные часы. — Ничего не остается, как ждать до трех.

— Вы чертовски устали, Эндрю, — заметил Курт. — Совсем не обязательно заниматься этим сегодня. Выспитесь, а потом…

Мэтьюз в который раз зевнул, потер небритый подбородок.

— Да, я забежал в контору, чтобы просмотреть почту. И уже шел в спортивный зал, когда вы перехватили меня. Давайте мы встретимся здесь в три часа дня и…

— Если вы позволите мне оплатить вам целый день.

Детектив покачал головой.

— Перестаньте, Курт. Я и так обошелся вам в три сотни, но ничего путного не узнал. Мальчика вы нашли сами. И моя профессиональная честь требует, чтобы я чем-то вам помог. Угостите меня и нашего тяжелоатлета ленчем, и будем считать, что мы в расчете.

Попав в «час пик», Курт добрался до Эрройо Тауэрс, комплексу многоквартирных зданий, в пятнадцати милях от спортивного зала, Престона, лишь тридцать пять минут пятого. Белый «форд» занимал положенное ему место на стоянке. Когда он нажал кнопку домофона у цифры двенадцать, алюминиевая дверь с панелями из матового стекла открылась, пропуская его в холл.

Лифт поднимался на удивление медленно. Выйдя из кабины, Курт вытер ладони о брюки. Он словно вновь оказался перед раскрытым люком «локхида», рассекающего воздух со скоростью сто двадцать миль в час. Курт знал, что как только красная лампа сменится зеленой, ему не останется ничего иного, как прыгать вниз.

Курт позвонил.

Дверь открыла Барбара Андерсон.

— Мистер Драмм? Я… о?

— Курт Холстид. На этой неделе я отправил вам письмо…

Она начала было закрывать дверь, но передумала, увидев, что он не пытается воспрепятствовать ей. Оранжевое платье с белым передничком только подчеркивало ее превосходную фигуру. В квартире пахло поставленными в духовку булочками.

— Я… получила ваше письмо. — Ее зеленоватые глаза не отрывались от его лица, голос дрогнул. — Я не ответила вам, потому что… потому что мой сын — не тот мальчик, который вам нужен. Он…

— Мы оба знаем, что это не так, миссис Андерсон, — возразил Курт.

А затем шагнул через порог, и ей пришлось отступить в сторону, чтобы пропустить его. Джо Луис как-то сказал, что увидев брешь в защите соперника, надо бить сразу. Вот и до Курта дошло, что в глазах женщины ужас и она готова закричать, лишь когда он уже сидел в кресле.

— Я бы не отказался от чашки чая, — улыбнулся он. И тут же с кухни донесся гонг. — И я думаю, что вам пора вынимать булочки из духовки.

— Я… — Ужас исчез из ее глаз. — Я… конечно. Булочки.

И она упорхнула на кухню. Курт огляделся. Квартирка новенькая. Акриловый ковер на полу, сдвижная дверь на балкон.

— Где вы работаете, миссис Андерсон? — крикнул он.

— Я… в больнице. Я медицинская сестра.

Вот почему она просила звонить после трех часов. Работа по сменам, с тем, чтобы успеть забрать Джимми из школы, когда начнутся занятия.

Пять минут спустя Барбара Андерсон вернулась с полным подносом. Она успела даже подкраситься. Курт решил, что, как и Паула, она женщина самостоятельная, полагающаяся только на себя. Возможно, это и привело к разводу.

— Как я и объяснял в моем письме, мисс Андерсон, я — профессор университета Лос-Фелиса и живу на Линда Виста-роуд, рядом с полем для гольфа, у которого ваш сын видел четырех ребят, вылезающих из автомобиля.

Барбара нетерпеливо махнула рукой.

— Я знаю, кто вы. Получив письмо, я позвонила в университет. Но кто эти люди? Если они так важны, почему детектив из Управления шерифа сказал, что это «рутинное расследование»? — Она вновь взмахнула рукой. — Вы же знаете, на Джимми они даже не посмотрели. Да и он едва видел их. Он много чего напридумывал, потому что… в этом он дока, мистер Холстид.

Курт отпил чая, крепкого и ароматного. Добавил сахара, молока.

— Не могли бы вы звать меня Курт?

Помявшись, она кивнула.

— Хорошо. А вы меня — Барбара. Но вы все еще не ответили на мои вопросы, Курт.

— Я должен начать с того, что задам вопрос вам. Вы помните, как в прошлом апреле банда подростков напала на мужчину по фамилии Рокуэлл?

— Что-то не при… Ну, конечно! — воскликнула она. — Я тогда не работала в Центральной окружной больнице, но… Его изувечили или… или ослепили?

— Ослепили. Полагаю, произошло это случайно. Но дело в другом. Моя жена возвращалась вместе с ним из оперного театра Сан-Франциско. Они вместе сошли с автобуса и… — К тому времени, как Курт добрался до звонка Мэтьюза, его рубашка взмокла от пота. Выстроенная логическая цепочка событий вызвала очень болезненные воспоминания. Лицо Барбары напоминало посеревшую маску, когда он закончил рассказ и потянулся за чашкой.

— Значит, если бы Джимми мог опознать людей, которых он видел… — Она покачала головой. — Тогда становится понятен тот ужасный телефонный звонок. После развода, два года тому назад, я поступила на работу в Медицинский центр Лос-Фелиса, благо он находился в нескольких кварталах от моего дома. После того звонка Джимми перестал разносить газеты, а я устроилась в Окружную больницу, потому что в Медицинском центре не могла заканчивать работу в три часа и забирать Джимми из школы. Когда вы впервые пришли ко мне, я решила, что вы один из них, поэтому выставила дом на продажу и перебралась в эту квартиру, неподалеку от Окружной больницы.

— Я-то полагал, что меня не так-то легко принять за подростка.

— Звонил мне не мальчик, а зрелый мужчина, это чувствовалось по голосу… — По ее телу пробежала дрожь, на руках выступили мурашки. — Мой отец работал докером в порту Сан-Франциско, я много лет проработала медицинской сестрой… и думала, что слышала все ругательства. Но этот звонок… Он позвонил во вторник, двадцать седьмого мая. И такого наобещал… Я перепугалась до смерти.

— Вы думаете, он говорил серьезно или… фантазировал?

У нее перекосило лицо.

— Более чем серьезно, — Она невесело рассмеялась. — Поэтому, когда сегодня вы позвонили в дверь…

Курт подумал о том, с каким превеликим трудом, буквально по крупицам собирая информацию, ему удалось добраться до нее.

— Я думаю, вам нет нужды тревожиться из-за хищников.

— Хищников?

— Я их так называю, эту банду.

— Похоже, вы абсолютно правы. Они такие опасные, злобные. Вы уверены…

В дверь позвонили. Барбара посмотрела на часы. Поднялась. Это Джимми. Вернулся из бассейна.

Затем ее зеленые глаза встретились с карими глазами Курта. Курт выругался про себя. Не следовало ему встречаться наедине, говорить. Теперь он знал, что не сможет попросить у нее разрешения поговорить с мальчиком. Она столько пережила, столько ночей не могла заснуть, дрожа от страха. И Курт понимал, что без ее разрешения он не задаст мальчику ни одного вопроса.

Барбара отвела взгляд. В дверь вновь позвонили.

— Я хочу, чтобы вы остались на ужин, Курт. Особого угощения не ждите, но в разговоре он, возможно, вспомнит что — то такое, о чем забыл сказать детективам.

Курт кивнул, облегченно вздохнув.

Дебби сдала экзаменационную работу по французскому языку и направилась в общежитие. Занятия в летней школе окончились, да и лето доживало последние дни. Но Дебби не чувствовала грусти, которая вроде бы, если верить словам популярных песен, присуща вхождению в осень. Какая, к черту, грусть, если сегодня Дебби намеревалась ступить на тропу радости, по которой она с Риком будет идти долгие годы. Через полчаса он заедет за ней, и они вместе отправятся в коттедж его стариков на океанском побережье. Вдвоем. Ее, конечно, мучила совесть, все-таки пришлось обмануть родителей, сказав, что проведет уик-энд у Синтии в Сан-Хосе, но ведь она пошла на это ради Рика!

У нее запылали щеки, не от быстрой ходьбы, а от волнения. Этим вечером… Синтия говорила, что не так уж это и плохо в первый раз, если парень нежен.

А Рики будет нежным.

В комнате она собрала дорожную сумку: косметичка, купальник, наполовину использованная упаковка «C-Quens»[10], полученная от Синтии, отец которой был фармацевтом. Она принимала их уже десять дней, решив, что уступит домоганиям Рики и поедет с ним в коттедж.

Дебби застегнула молнию, подхватила сумку и тут только заметила записку, оставленную у нее на подушке дежурной по этажу. У Дебби перехватило дыхание. Что, если Рики не сможет?… Если она не поедет с ним сегодня, едва ли она уговорит себя еще раз сказать ему «да».

Но ее просили позвонить по внутреннему номеру. Уф. Вероятно, какая-то неувязка с экзаменационной работой или насчет первой репетиции хора в осеннем семестре. А может, из студенческой газеты. Она позвонит в понедельник, когда вернется и…

Но в понедельник будет такая запарка. Надо прибраться в комнате, потому что оставшиеся до занятий дни она обещала провести с родителями. Нет, лучше позвонить тотчас же, пока не приехал Рики. Она спустилась вниз, к телефону-автомату, установленному в небольшой нише, набрала номер университетского коммутатора, продиктовала указанный в записке номер.

— Кафедра антропологии, миссис Ривз, — услышала она.

Антропологии? С чего бы это. Антропология не входила в сферу ее интересов.

— Это Дебби Марсден. Меня попросили позвонить по этому телефону…

— Да, да, — прервала ее мисс Ривз. — Соединяю.

— Но…

Но в трубке уже послышался щелчок переключения. Антропология? Кто…

— Добрый день, мисс Марсден. С вами говорит Курт Холстид. Извините, что я послал вам анонимную записку, но я не знал, позвоните ли вы мне, увидев в ней мою фамилию.

— Что значит… не позвоню? — Дебби заметно сникла. Профессор Холстид! Жена которого переспала с Рики, а затем покончила с собой, когда тот не пришел к ней, как обещал, в ту пятницу. Но не об этом же он хочет с ней поговорить. Это невозможно. Она провалится сквозь землю, если он…

Он заговорил о другом.

— Мисс Марсден, мы с вами не знакомы, вы не ходили на мои занятия, так что я боялся, что вы просто выбросите записку в корзину для мусора. — Она вспомнила, что видела профессора на том вечере для первокурсников. Крупный, полный мужчина с приятной улыбкой. — Видите ли, недавно я потерял жену…

— Я… да, я слышала, я… — Дебби изо всех сил сжала трубку и привалилась к стене, чтобы не осесть на пол. Лицо ее цветом напоминало мел.

— Раз так, не могли бы вы зайти ко мне домой во второй половине дня? Я узнал, что вы сдали последний экзамен и…

К нему домой? Почему? Зачем? Сегодня?

— Но я… профессор, я… в этот уик-энд я…

— Вы заняты? Хорошо, мисс Марсден, тогда я жду вас к чаю в понедельник. Скажем… в два часа дня?

— Но я… я не…

— Вот и прекрасно, мисс Марсден. Дорогу вы, я полагаю, знаете.

В трубке давно слышались гудки отбоя, а Дебби все стояла, приложив ее к уху, словно ожидая, что услышит что-то еще. Гулко билось сердце. Что ему от нее надо? Она заставила себя повесить трубку. Да, странный получился разговор, но… речь же не шла о телефонной будке, вечере в пятницу, самоубийстве. Проблема заключалась в том, что она знала о супружеской неверности Паулы Холстид, а профессор — нет. Может, теперь, когда Паула мертва, ему и дальше следует пребывать в неведении?

В понедельник, в три минуты третьего, Дебби позвонила в дверь Курта. Ожидая его, она втянула и без того плоский живот и выпятила грудь. Я женщина, не без самодовольства подумала она. Рики сделал меня женщиной. И не мне, с моими женскими чарами, бояться профессора Курта Холстида, даже если он и заговорил бы о своей умершей жене.

Дверь открылась, Курт всмотрелся в нее.

— Мисс Марсден? Пожалуйста, заходите. — Курт закрыл за ней дверь. Он-то представлял ее иной. — Хотите чая… или кофе?

— Я… лучше чая.

А она нервничает, отметил Курт.

— Сейчас принесу, мисс Марсден. Или я могу называть вас Дебби?

— Разумеется, сэр.

Она села на диван, сжав колени и не отрывая взгляда от спины Курта, вышедшего в отделанную темным деревом столовую. С того вечера для первокурсников он разительно изменился. В годах, не моложе ее отца, а движения легкие, как у Рика. На мгновение ей стало не по себе: женские чары, на которые она полагалась, могли не пробить броню такого, как он.

Курт вернулся с полным подносом. Точно так же он угощал и Монти Уордена в то первое утро. Но девушка так молода, так свежа. Однако он должен узнать у нее фамилии. Фамилии хищников.

— Вода закипит через минуту, — он опустил поднос на стол и добавил тем же будничным голосом: — Когда вы вышли из телефонной будки в ту ночь? В ночь, когда Паула покончила с собой?

— Я… что вы хотите сказать… я… не понимаю…

— Вас опознал разносчик газет, Дебби. Вы должны помнить его.

Только тут Дебби осознала, что уже встала, и заставила себя вновь сесть. Увидела, что он смотрит на ее переплетенные пальцы, быстро развела руки, положила их на подушки. Разносчик газет! Естественно, она его помнила. Но как мог узнать о нем профессор? И… и… она не должна признаваться, что была в будке. Она пообещала Рики, что никому не скажет насчет него и Паулы Холстид…

И тут она услышала свой голос, доносящийся издалека, словно он принадлежал другому человеку.

— Я… примерно в половине десятого. Я…

— Паула покончила с собой незадолго до моего возвращения. Где-то без четверти двенадцать. Если б я приехал сразу после окончания семинара, она, возможно, осталась бы в живых, — голос его звучал бесстрастно. Засвистел чайник, и Курт встал. Направился к дверям в столовую, внезапно обернулся. Уорден показал ему, сколь важно застать допрашиваемого врасплох. — Что вы делали в телефонной будке?

Дебби попыталась отвести удар.

— А что… что обычно делают в телефонной будке?

— Обычно звонят. Вы же никому не звонили.

И он ушел, оставив ее одну. Дебби едва подавила желание броситься к двери. Она не должна ничего говорить. Не должна, не должна, не должна! Помни, сказала она себе, если бы жена профессора не приставала к Рики, ничего бы и не произошло. Вина ее, а не Дебби или Рика.

Курт вернулся, разлил чай, добавил молока в свою чашку, насыпал пару ложечек сахара. Дебби положила в свою ломтик лимона. Возможно ли, что она не имеет никакого отношения к случившемуся? Но ее руки, державшие чашку, дрожали, и она не решалась встретиться с ним взглядом.

— Ну? Так что вы делали в этой будке?

Дебби расплескала чай, почувствовала, что теряет контроль над собой, как бывало в средней школе, когда ее начинала распекать строгая учительница. Курт пристально наблюдал за ней.

— Я… Ри… приятель попросил меня… Пожалуйста, не смотрите на меня так, словно я… это… во всем виновата ваша жена. Если б она оставила… оставила его в покое…

— Неужели? — Он отошел к камину, облокотился на каминную доску. — Оставила в покое кого?

Дебби покачала головой, изо всех сил сдерживая готовые брызнуть слезы. Она не должна говорить!

Курт, почувствовав, что уперся в стену, предпринял обходной маневр.

— Вот мой носовой платок. Берите. Так что сделала ему Паула?

— Хорошо! — вскричала она, уткнувшись в носовой платок. — Хорошо! Ваша драгоценная жена пристала к нему в баре мотеля, завлекла в свой номер и… соблазнила его! Ему еще нет двадцати, а ей… ей было…

— Тридцать шесть. — Естественно, совсем старуха для девятнадцатилетнего. — Название мотеля? В каком месяце? В какой день?

— Я ничего не знаю. — Рики оставил ее совершенно беззащитной. Таких вопросов она не ожидала. Впрочем, виновата она сама. Она же не сказала Рики о звонке профессора Холстида. Она продолжала, уже сдержав слезы: — Но это не все. Она названивала ему домой, поджидала около Джей… около того места… где он работает. Не оставляла его в покое. Она… она была ненасытной.

Она ожидала, что после этого слова он сломается, потрясенный неверностью жены. Но он все так же внимательно слушал. Где же та боль, которую испытала бы она, узнав, что Рики… Может, в старости эмоции притупляются. А может, она его не удивила.

— Так вы оказались в телефонной будке по просьбе приятеля?

Теперь, когда худшее осталось позади, Дебби заговорила куда свободнее.

— Ри… он собирался приехать к ней в ту пятницу и потребовать, чтобы она отстала от него, но у его машины спустило колесо и…

— И Паула в отчаянии покончила с собой? — закончил фразу Курт. Если только девушка не талантливейшая актриса, она действительно ничего не знает о нападении на Паулу, подумал он. Ее дружок, назовем его Икс, чертовски умно использовал ее любовь, во всяком случае то, что считается любовью у девятнадцатилетних, к нему, скормив ей историю, в которую той хотелось поверить. Трагическую историю, которая только возвысила его в ее глазах. Слишком вычурно для девятнадцатилетнего? Пожалуй, нет, если тренироваться в детстве и отрочестве на любящей матери да на одной или двух сестрах.

— Вы были его дозорным, так, Дебби? Чтобы его не застали у нее врасплох… и не скомпрометировали?

Она кивнула.

— Только он заботился о ее репутации, а не о своей.

Курт покивал, сдерживая охватившую его злость.

— Вот что удивляет меня, Дебби. Если он собирался прийти сюда, потому что его попросила об этом Паула, зачем ему понадобился часовой? Если б кто-то позвонил в дверь, она могла бы просто не открывать ее.

— Я… не… — Дебби собралась с мыслями. — Может, он боялся, что вы вернетесь домой…

— Вы слышали, что случилось с неким Гарольдом Рокуэллом?

— Я… нет, сэр, — она действительно не понимала, о чем речь. — Он — еще один ее… я хотела…

— Еще один любовник Паулы? — Курт криво усмехнулся. Да уж, этот Икс поработал на славу. — Нет. За неделю до самоубийства моей жены Гарольда Рокуэлла избили на одной из улиц Сан-Фелиса. Да так, что в результате он ослеп. Сделали это четыре подростка, Дебби. Которые ездят в темно-зеленом «шевроле» — пикапе.

Он пристально наблюдал за ней. Этот «шеви» что-то для нее значил, тут сомнений быть не могло. Но она откинула назад голову, еще не сломленная.

— Я не понимаю, при чем тут… это.

— Паула была свидетельницей избиения. Единственной свидетельницей. Потому что ослепший Рокуэлл уже не мог опознать нападавших. Неделей позже, тоже в пятницу, когда Паула покончила с собой, в мой дом ворвались четверо подростков. Вернее, четверо хищников. В восемь вечера, когда вы сидели в телефонной будке, они припарковали темно-зеленый «шеви» — пикап к северу от поля для гольфа и перешли его. Вы держали дверь будки открытой, подавая сигнал, что путь свободен…

— Нет! — воскликнула она, начиная понимать, куда он клонит.

— Когда Паула открыла дверь, они ударили ее в живот, затем затащили в библиотеку… — Он показал на коридорчик. — Вон туда. Там есть диван.

Дебби, закрыв глаза, отчаянно мотала головой, уже понимая, что последует дальше. Курт знал, что тут бы ему остановиться, но не смог совладать с собой. Слишком часто он представлял все это, чтобы молчать.

— А потом они изнасиловали ее, один за другим. Может, и по два раза, потому что женщина она была красивая. Но один из них постоянно находился на крыльце, наблюдая за телефонной будкой.

— Прекратите, — она зарыдала. — Пожалуйста, прекратите…

— Через час, через два после их ухода, точного времени нам не узнать, Паула поднялась наверх и перерезала себе вены, — он двинулся к Дебби, бросил ей в лицо грубую фразу Монти Уордена: — Как по-вашему, почему она это сделала, Дебби? Не из-за того ли, что ей понравилось?

Он навис над ней, тяжело дыша, взмокнув от пота. Дебби сидела, обхватив себя руками. Подняла голову. Лицо ее перекосилось от ужаса.

— Если вы думаете, что я… что я помогала кому-то в…

Курт отступил на шаг, покачал головой.

— Нет, Дебби, я так не думаю. Я полагаю, что вас, ничего не подозревавшую, ловко использовали.

Но он слишком надавил на нее. Загнал в угол, откуда ей приходилось вырываться любой ценой.

— Я… — Губы ее так пересохли, что ей пришлось замолчать и облизать их, но она упрямо вскинула подбородок и смотрела ему в глаза. — Неужели вы рассчитываете, что я поверю, будто Ри… будто мой… что он может такое сделать? Я… его знаю. Я…

Курт понимал, что отбивается она автоматически, что ее разум просто отказывается воспринять эту чудовищную правду, но все-таки в его душу закралось сомнение. А если он ошибся? Если все это лишь цепь ужасных совпадений? Вдруг у Паулы действительно был роман с девятнадцатилетним дружком Дебби?

Он вздохнул.

— Дебби, все произошло, как я вам и сказал. Если вы уверены, что ваш приятель ни при чем, скажите мне, кто он. Позвольте мне переговорить с ним, чтобы я убедился в вашей правоте, — еще произнося эти слова, он знал, что проку не будет.

Дебби встала, едва вновь не плюхнувшись на диван: ноги отказывались ей служить.

— Я хочу уйти отсюда.

— Я отвезу вас в университет.

— Мне лучше пройтись.

Она уже направилась к двери, когда Курт внезапно схватил с каминной доски конверт с предсмертной запиской Паулы. Слова давно уже намертво впечатались в его память. У двери он сунул конверт в руки Дебби. Она подняла на него глаза, не понимая, что все это значит.

— Прочтите. Это ее предсмертная записка. Паулы. Если у вас возникнут вопросы, позвоните мне. Назовите его фамилию. Больше мне ничего не нужно. И скажите вашему приятелю, что насчет полиции он может не беспокоиться. Ему никто ничего не сделает, имеет он отношение к упомянутым мною событиям или нет.

Дебби, как в тумане, вышла на крыльцо, спустилась по ступеням, зашагала по подъездной дорожке, сжимая в руке конверт. И уже на Линда Виста достала из конверта записку Паулы и прочитала ее. Замерла, потрясенная.

«…Я делаю это из-за непереносимого для меня лично…»

Настроение Дебби начало меняться. Ну конечно. Старая женщина не могла жить без Рики. «Непереносимое для меня лично». Да, стыд заставил ее покончить с собой. Она вновь перечитала записку. Старые женщины, ищущие более молодых любовников, от стыда кончают жизнь самоубийством.

Что до остального, насчет Гарольда Рокуэлла, она не сомневалась, что все произошло, как и говорил профессор, но Рик или его друзья никоим боком к этому не причастны. Впрочем, она бы не удивилась, услышав такое про Хулио. Когда он на нее смотрел, его глаза бесстыдно раздевали ее. От этих взглядов ей становилось нехорошо. Как она могла даже на мгновение усомниться в Рики после проведенного вместе уик-энда?! Она ничего не скажет ему насчет сегодняшнего разговора. Иначе все будет выглядеть так, словно она ему не верит. Их любовь слишком хрупка и прекрасна, чтобы подвергать ее таким испытаниям.

Курт стоял на крыльце, провожая взглядом уходившую по подъездной дорожке девушку. Скоро она затерялась за деревьями и кустами, но он все еще смотрел ей вслед. Значит, расследование продолжается. Придется поговорить с дежурной по общежитию, с родителями Дебби, хотя те могут и не знать ее дружка. Взрослые уделяют все меньше внимания детям, как своим, так и чужим. Тогда он обратится к подругам. В крайнем случае привлечет Эндрю Мэтьюза.

Мимо подъездной дорожки проехал зеленый «рамблер», по направлению к университету. За листвой Курт не смог разглядеть водителя. Да и не особо стремился.

Все он сделал не так. Слишком сильно надавил на нее, слишком многое и сразу ей рассказал. Не оставил ей другого выхода, кроме как убеждать себя, что все это говорится не про ее дружка. Его также тревожила ее уверенность в невиновности своего приятеля. Может, ему не следовало спешить с этим разговором. Впрочем, он не сказал Дебби о телефонном звонке Барбаре Андерсон. И при следующей встрече этот аргумент поможет ему добиться содействия Дебби.

Рик глубоко затянулся, красный кончик сигареты осветил его лицо. Он и Хулио в плавках сидели у бассейна, хотя купаться никто не собирался. Зато они могли поговорить без помех, поскольку услышать их могли только на кухне, а Рик предусмотрительно закрыл окна.

— Только не Дебби, — упрямо твердил он. — Я ее знаю.

— Да, парень, Дебби, — не отступал Хулио. — Я следил за ней, а потом ждал, пока она выйдет.

— Какого черта ты за ней следил?

В темноте лицо Хулио превратилось в бледное пятно.

— Помнишь Четвертое июля? Она что-то сказала насчет тебя и зрелых женщин. Я понял, что ей все известно о Пауле Холстид, и стал следить за ней, чтобы вовремя предупредить всех, что она становится опасной, — тут он уловил невысказанный вопрос Рика. Хрипло рассмеялся. — Да, и в прошлый уик-энд тоже. Проехался за вами до коттеджа. Не думай, что Хулио глуп и готов поверить в твои россказни, будто ты с ней не трахаешься. И поверят ли тебе остальные, когда ты скажешь, что она не представляет собой угрозы?

Лес защищал дворик от вечернего ветерка, но Рику показалось, что вечер выдался холодным. По его телу пробежала дрожь. Он рассказал Дебби, что Паула Холстид влюбилась в него, а теперь Дебби побывала в доме Холстидов. Неужели она повторила его байку профессору?

Впервые он почувствовал, что под ногами начинает гореть земля. Дебби. Холстид. Толстяк с Чемпом. Хулио.

Если… Он посмотрел на Хулио, светлый силуэт на фоне сгустившейся темноты.

Если Хулио не выдумал все это, чтобы добраться до Дебби. А по какому, собственно, праву он следил за Дебби, зная, что она гуляет с ним? Или Хулио решил, что Рик больше не главный? Это проблема Рика, значит, и решать ее должен Рик Дин. Пора поставить Хулио на место, показать, кто здесь хозяин.

— Так что ты на это скажешь? — гнул свое Хулио. — Не думаешь ли ты, что остальные согласятся со мной в том…

— Я думаю, что из тебя так и прет дерьмо, — осадил его Рик.

У Хулио аж отвалилась челюсть. Вот так всегда: Рик разом меняется, берет командование на себя. А Рик продолжил атаку:

— Я попросил Дебби поговорить с Холстидом, прикинуться, что она берет интервью для очередного номера студенческой газеты, насчет смерти его жены, — не без удовольствия он отметил, как сжался Хулио. — Ты же знаешь, какие у нас с Дебби отношения. Что я ей скажу, то она и сделает, не задавая лишних вопросов. Сделает все, о чем ни попроси. Раз уж ты так перепугался…

— Я не перепугался, — просипел Хулио.

— Повторяю, раз уж ты так перепугался, я спрошу ее, что ей удалось выяснить. Только ради тебя, чтобы по ночам ты спокойно спал. Завтра у меня с ней свидание, в Сан-Леандро. Там я ее и спрошу.

Проводив Хулио, Рик вернулся к бассейну и вновь плюхнулся в парусиновое кресло. Закурил. Конечно, можно сказать Хулио, что он держит все под контролем, но он-то не посылал Дебби к Холстиду. Просто Хулио понятия не имел, как вести себя с телками. Всегда пер напролом. А телки требуют особого отношения, в них надо взращивать чувство вины, чтобы они постоянно чувствовали, что в чем-то провинились перед тобой.

Он затянулся, наблюдая, как раскаляется кончик сигареты. Завтра среда, двадцать седьмое августа. Да уж, он просто обязан выяснить, что к чему, пока дело не зашло слишком далеко. Главная опасность — этот Рокуэлл. Ладно, оттрахал он жену Холстида, так она сама этого хотела. Теперь-то она мертва, и они уже ничего не докажут. А вот Рокуэлл жив. Господи, да отец сойдет с ума, если его, Рика, арестуют за это. Он прекрасно помнил, как возил этого педика мордой по гравию.

Часы Курта показывали 7.39, когда он нажал на кнопку звонка квартиры Барбары Андерсон. Поначалу он не думал о встрече. Просто позвонил, чтобы сообщить, как идет розыск хищников. В конце концов она просила держать ее в курсе событий. Но Барбара пожелала услышать все лично от него, а не по телефону, так что они договорились пойти в какой-нибудь бар.

Дверь открылась, Барбара застенчиво улыбнулась ему. Ее нежное лицо, спокойный взгляд зеленых глаз вызвали у Курта прилив желания. Тут же он ощутил укол совести: вроде бы предавал память Паулы. Но чувства взяли верх.

— Вы очаровательны, Барбара.

Она насмешливо поклонилась, отступила в сторону, приглашая его войти. Ее короткое синее платье подчеркивало стройность ног.

— Спасибо за добрые слова, сэр. Я четыре часа приводила себя в порядок. Как насчет на дорожку? У меня есть шотландское.

— Не откажусь, — улыбнулся и Курт.

Спиртное, решил он, поможет снять напряжение. Они стояли на узком балконе, глядя на залитый светом плавательный бассейн, ярко освещенный, синий-синий и очень одинокий.

В стакане Курта звякнули кубики льда.

— А что будет с Джимми в наше отсутствие?

— Он привык к одиночеству. Мне часто приходится дежурить в ночную смену. Мы переносим телевизор в его комнату, и он смотрит его до половины девятого, как сейчас. Потом выключает свет. У него есть телефон управляющего домами, полиции, пожарной команды. Кроме того, я позвоню ему из того заведения, в котором мы останемся, — она скорчила гримаску. — Этого достаточно?

— Извините, что спросил, — Курт вскинул руки.

Да, подумал он, пикируемся, словно подростки на первом свидании.

Они не спеша ехали по Эль-Камино, пока не выбрали коктейль-холл с большими кабинками. Официантка в ажурных чулках приняла заказ. Ходила она медленно, словно у нее болели ноги.

Барбара позвонила Джимми, а вернувшись в кабинку, закурила. Посмотрела на Курта сквозь поднимающийся к потолку дым.

— Скверная привычка, но никак не могу от нее отделаться. А теперь рассказывайте, что вам удалось выяснить.

— К сожалению, хищников я пока не нашел, — Курт печально вздохнул, — но думаю, что цель близка. Помните, Джимми сказал мне, что фамилия той девушки Марсден и ее родители жили в большом особняке с каменным фасадом на Гленн-уэй? Оказалось, что улица эта всего в четыре квартала и лишь два дома соответствовали описанию Джимми.

В одном он нашел бездетную пару по фамилии Мойс, которые жили на Гленн-уэй уже восемь лет. Оставался второй дом, занятый семьей Такеров. Они въехали с год тому назад и не знали, кто жил в этом доме до них.

— Значит, вы опять уперлись в стену, — опечалилась Барбара. — Вы-то искали Марсденов…

Глядя на нее через столик, Курт почувствовал все нарастающее волнение. Какая же она красивая. Ему хотелось наклониться вперед, взять ее за руку, но он не решился.

— Просто удивительно, как много соседи знают друг о друге, — продолжил он. — Я заглянул к тем, кто жил рядом с Такерами.

Марсденов хорошо помнили. На этой улице они прожили много лет, пока в прошлом году не перебрались в Сан-Леандро. Их дочери, Деборе, было девятнадцать лет. Курт позвонил в справочное бюро Сан-Леандро, получил новый адрес Марсденов и поехал на другую сторону Залива поговорить с родителями девушки.

— Вы сказали им, почему хотите с ней встретиться? — спросила Барбара.

— Нет. Ее родители — милые люди, и я не хотел им ничего говорить… не убедившись, что мне нужна именно она. А то, что я услышал от них, еще больше убедило меня, что она никак не могла помогать банде насильников. Дебби, сказали они, отличница, а сейчас сдает экзамены за летний семестр в университете Лос-Фелиса, где, как вы знаете, преподает некий профессор Куртис Холстид…

— О, Курт! — воскликнула Барбара. — Буквально у вас под носом! Если б вы только знали. Потратить столько времени на поиски…

— Пока я не поговорил с Джимми, я понятия не имел, что в этом деле замешана девушка.

— Она замешана?

Курт пожал плечами, дал знак официантке повторить заказ.

— Вот тут полной ясности нет.

Он рассказал о том, как просмотрел списки студентов, узнал ее группу, корпус общежития, в котором она жила, перечень дисциплин, которые изучала, позвонил в общежитие, оставив свой номер телефона, договорился о встрече в понедельник, потому что она уезжала на уик-энд.

Барбара отпила из бокала.

— Если вам надоест преподавать, Курт, полагаю, вы могли бы стать частным детективом.

— Вполне возможно, что мне пора менять профессию. За это лето я узнал о людях и человеческой натуре больше, чем за двадцать лет работы в университете. Но… — он покачал головой, — …хищников я все еще не нашел.

— В понедельник Дебби не пришла?

— Да нет, пришла, — он подробно описал встречу с девушкой, закончившуюся тем, что он сунул ей предсмертную записку Паулы. — Я надеялся, что эта записка откроет ей глаза. Видите ли, Барбара, я ей поверил. Она ничего не знала о происшедшем в ту ночь и думала, что помогает молодому человеку, я назвал его Икс, который внушил ей, что у него роман с Паулой.

— Это правда? У него был роман с Паулой?

Курт почувствовал, что краснеет.

Барбара накрыла его руку своей.

— Извините, Курт. Не следовало мне задавать этот вопрос.

— Честно говоря, меня это не волнует, — к своему удивлению, Курт понял, что говорит чистую правду. Паулы нет, так чего вспоминать их взаимоотношения. Он продолжил, более чем довольный сделанным открытием. — Паула вполне могла завести любовника. В конце концов, каждый из нас жил своей жизнью. Я в это не верю, но… Дебби абсолютно не сомневалась в том, что ее дружок не способен на насилие.

— Но она не назвала вам его фамилии. Знаете, Курт, дети, даже уже вступающие в мир взрослых, могут искренне заблуждаться, особенно если они влюблены. Если… если вам так важно их найти… дайте Дебби номер моего телефона. Попросите ее позвонить мне, я расскажу, что услышала от них.

Та же мысль пришла в голову и Курту: использовать Джимми и Барбару для получения информации от Дебби. Но тут же он понял, что не может пойти на такое. Барбара очень хотела ему помочь, но он не мог ставить ее или Джимми под удар. Вдруг хищники доберутся до них раньше, чем он их найдет.

— Это невозможно, Барбара, — он покачал головой.

— Но, Курт, моего номера нет в телефонном справочнике. Даже если они узнают номер от нее, адреса им не заполучить. Если я могу хоть чем-то…

— Нет, Барбара, — он посмотрел на часы. — Почти десять. Нам пора.

Его взгляд ясно говорил, что спорить не о чем.

— Хорошо, Курт, — кивнула Барбара.

Они поехали на север, к Эрройо Тауэрс. На стоянке Курт заглушил двигатель. Барбара повернулась к нему.

— И что вы теперь намерены предпринять, Курт?

— Полагаю, вновь начну задавать вопросы. Ее родителям, учителям, дежурным по общежитию, подругам. Выясню, кто ее дружок… или дружки. Потом начну разбираться с ними.

— В полицию обращаться не будете?

Курт криво усмехнулся.

— Чтобы они похлопали меня по плечу, похвалили и отправили домой и затем не ударили палец о палец? Обойдусь без полиции.

— А если занятия начнутся до того, как вы найдете ваших… хищников, Курт?

— Тогда они начнутся без меня. Я должен довести это дело до конца, Барбара.

В ее глазах отразилась тревога.

— А вы не задумывались, что произойдет, когда вы их найдете, Курт? Вы — университетский профессор, а не… профессионал рукопашного боя. Они очень жестокие, эти подростки, возможно, у них не все в порядке с головой. Они…

— Я не всегда был учителем, — и он повернулся к Барбаре. — Видите ли, Барбара, вокруг полно людей, которым нравится калечить жизни себе подобным. Старые традиции рушатся, новые не успевают прийти им на смену. И из брешей выползают хищники. Общество в большинстве своем полагает, что заниматься хищниками должна полиция, что они — неизбежное зло происходящих в обществе перемен. Но эти хищники ударили по мне. Моей жене, моему дому. Может, я слабее других людей, может, испугался больше остальных… Испугался того, что те, кто это сделал, могут остаться безнаказанными. Не знаю. Ноя твердо уверен, что должен найти эту банду. Найти и раздавить, чтобы более они никому не причинили вреда.

По телу Барбары пробежала дрожь.

— Тогда… я все поняла. Решение принято, пути назад нет. Но… будьте осторожны, Курт. Не… совершайте поступков, последствий которых вы не можете предвидеть. Не изменяйтесь… сами.

Она пришла в его объятья, ее жаркие губы надолго сомкнулись с его. Потом выскочила из машины, наклонилась к окошку.

— Если вам понадобится помощь, Курт, я… тоже боюсь больше остальных…

Рик свернул на автозаправку. Его привлекала широкая, залитая асфальтом площадка, у дальнего конца которой стояли четыре телефонных будки. Тут их никто не мог подслушать. Когда он остановил «триумф», Дебби повернулась к нему, не заметив, что ее коротенькая бежевая юбка поднялась, открывая чуть ли не все бедро.

— Рики, я все-таки не понимаю, к чему такая таинственность.

— Я тебе говорил, Деб. Если он подумает, что коттедж снят несколькими девушками на неделю, он не станет выяснять, кто хозяин.

— Но если я просто скажу ему, что ты хочешь с ним поговорить, он…

— Он приведет с собой половину управления шерифа. И, как по-твоему, кому они поверят: мне или университетскому профессору? Надо все сделать так, чтобы у меня оставалась возможность уйти, если он мне не поверит.

Он вылез из машины, обошел ее, открыл дверцу со стороны Дебби. Она вошла в крайнюю из будок, закрыла за собой дверь. Рик встал спиной к ней. Если профессор дома, подумал он, они переходят к реализации намеченного плана. Завтра все и решится.

Как хорошо, что он не смотрит на меня, пронеслось в голове у Дебби. Иначе она нервничала бы еще больше. Она заставила себя бросить в щель десятицентовик, набрала номер, в душе надеясь, что не застанет профессора. Слишком уж быстро все завертелось. Своей глупостью она навлекла на Рика беду. И теперь должна загладить вину, позаботившись о его безопасности.

Трубку сняли на четвертом звонке.

— Профессор Холстид? Это…

— Я рад, что вы позвонили, Дебби, — приятный, добродушный голос. — Вы хотите мне что-то сказать?

— Я… да, сэр. Я… это… хотела бы с вами встретиться. У вас есть карандаш и бумага? — Курт ответил, что да. — Хорошо, вы знаете, где находится Сан-Конрадо?

— Маленький городок к югу от Бухты Полумесяца, не так ли?

— Да, сэр, — оказалось, что все не так уж и сложно. Ведь она помогает профессору Холстиду в его розысках. Он поймет, что напрасно подозревал Рики и его друзей, и переключится на настоящих преступников. — В десяти милях к югу от Сан-Конрадо, по Береговой автостраде, есть съезд направо. Усыпанная гравием дорога уходит в овраг. Она перегорожена высокими деревянными воротами, запертыми замком. В четверти мили от ворот, по этой дороге, находится…

— Ворота будут закрыты или открыты?

— Закрыты. Полагаю, вам придется оставить машину перед воротами и дальше пойти пешком. Мы можем встретиться там завтра в восемь вечера?

— Да, конечно. Но почему завтра? Почему там? Почему вечером?

Ответы на все эти вопросы она отрепетировала с Риком.

— Потому что я не хочу, чтобы мои родители знали, что я все еще встречаюсь с… моим приятелем. Он им не нравится. Мы с подружками арендовали этот коттедж до начала занятий. Едем туда завтра, вечером остальные собираются в кино в Санта-Крус. Я скажу, что у меня разболелась голова, так что в восемь часов буду одна.

— Понятно. А ваш приятель придет?

— Не знаю. Я постараюсь уговорить его… — она чуть не хихикнула: Рик предвидел и этот вопрос. — Он хочет прийти, но боится, что вы ему не поверите, что бы он ни сказал, постараетесь вызнать его фамилию и натравить на него полицию из-за того… что он не отказал вашей жене. Он говорит… О! — внезапно воскликнула она, как и учил ее Рик. — Пришла мама. Завтра, в восемь вечера. До встречи.

Она повесила трубку, распахнула дверь будки. Ее зеленая безрукавка прилипла к спине. Но она гордилась тем, что справилась. Хотя и терпеть не могла лгать.

— Все в порядке, дорогой! Завтра, в восемь вечера, он приедет туда.

— Отлично, Деб, — итак, реализация плана началась. Следующий этап — не подпускать Деб к телефону, исключить контакт с кем бы то ни было, даже с родителями. Благо, Рик знал, что для этого нужно.

— Раз нам придется ждать до завтрашнего вечера, что ты собираешься делать сегодня?

Она лучезарно улыбнулась.

— Надеюсь, ты меня куда-нибудь пригласишь.

— Давай пробудем вместе весь день, Деб. И ночь. Поедем в коттедж, прямо сейчас… только мы, как в прошлый уик-энд. Купальники у нас в багажнике, так что…

— О, Рики, а можно?.. — Ее глаза лучились счастьем. — Я… я позвоню родителям и скажу, что поеду к Синтии на автобусе и…

— …И вернешься завтра во второй половине дня. Хотя, подожди, скажи им, что пробудешь у Синтии весь уик-энд, — Рик знал, что завтра вечером Дебби в коттедже не будет, но она не имела об этом ни малейшего понятия. Утром он найдет предлог привезти ее в Лос-Фелис. Рик напомнил себе, что надо проверить, лежит ли пистолет отца и патроны в нижнем ящике бюро. — Сегодня мы повеселимся от души, дорогая…

Садясь за руль, Рик почувствовал угрызения совести. Сегодня радость и веселье, а завтра… Но иного выхода просто не было. Он посмотрел на Дебби, счастливую, наслаждающуюся жизнью. Жертва… лидер обречен приносить жертвы. Как только они отделаются от Холстида, вопрос станет ребром: они или она…

А уж с Холстидом они разберутся без труда. Хитрый-то он хитрый, но всего лишь университетский профессор, да и староват. Дебби говорила, что ему за сорок. На него плюнешь, он и рассыплется.

Положив трубку, Курт еще добрых тридцать секунд стоял у телефона. Глупость какая-то. Коттедж у океана, в тридцати милях от города… Вроде бы она хотела защитить своего дружка на случай, что Курт постарается навести на него полицию… Странно…

На крупномасштабной карте округа Курт нашел Сан-Конрадо. В десяти милях от городка, в том месте, о котором она говорила, в берег вдавалась маленькая бухта. Берега, должно быть, обрывистые…

Тихое, уединенное место. Очень похожее на западню.

А потому… А потому Курту лучше поехать туда сегодня, прямо сейчас, осмотреть местность, а потом уж делать выводы.

Впрочем, кое-что он мог сказать и теперь.

Первое: Дебби не пыталась заманить его в ловушку, голос ее звучал искренне.

Второе: этот Икс, несомненно, манипулировал ею, как марионеткой.

Третье: шестое чувство подсказывало ему: Икс — один из хищников, что напали на Рокуэлла и изнасиловали Паулу.

Четвертое: если Икс и его дружки виновны, они видят в Курте смертельно опасного врага.

Пятое: коттедж в глубоком овраге больше подходит для нападения, а не переговоров.

Шестое: нападут, с тем чтобы убить.

Но что же тогда будет с Дебби, подумал Курт. Что они задумали сделать с ней после его исчезновения? Но как он мог предугадать ход их мыслей? Подростки, детские мозги в уже созревших телах. Да кто мог знать, что они учудят? Они сами не знают, что будут делать через минуту. Эта банда, если хищники именно они, опасна, как пластиковая взрывчатка. Тем не менее он должен провести разведку.

Курт взглянул на часы. А чего, собственно, он ждет? Недели и месяцы он только и думал об этой встрече, не так ли? Перед его мысленным взором возникло обеспокоенное лицо Барбары, он услышал ее слова: «Вы же университетский профессор, а не профессионал рукопашного боя. Они очень жестокие, эти подростки, возможно, у них не все в порядке с головой…»

Курт хмыкнул, вышел из дома, сел в «фольксваген».

По Ла-Хонда-роуд выехал на Дорогу 84, которая сквозь густые леса привела его к Сан-Конрадо. По пути он внезапно понял, что, строя планы, полностью упустил из виду такую их составляющую, как собственные эмоции. И испугался. Кто бы ни были эти хищники, почувствовав опасность, они нападают первыми и бьют, не зная жалости. Если дружок Дебби один из них, вероятно, главарь, тогда завтра вечером…

Кого растопчут морально и физически? Кто уцелеет? Даже здоровяк Монти Уорден и тот заявил, что не хотел бы сталкиваться лицом к лицу с бандой разъяренных подростков.

От Сан-Конрадо он поехал на юг по серпантину Береговой автострады. Она то огибала горы, то взбиралась на склоны. Девять миль спустя он сбавил скорость, начал высматривать усыпанную гравием дорогу. Еще одна проблема волновала его: абсолютная уверенность Дебби в том, что ее дружка он подозревает напрасно. Но, как сказала Барбара, влюбленных так легко обвести вокруг пальца. А согласиться с Дебби — значит признать, что цепочка событий, начавшаяся избиением Рокуэлла, не более чем совпадения.

Курт резко затормозил, увидев с правой стороны деревянные ворота, запертые на большой замок. Затем поехал дальше. В двухстах ярдах автострада круто поворачивала. Ворота давно исчезли из виду. Курт вылез из машины, вернулся к воротам. С одной стороны автостраду ограничивал крутой склон, с другой — обрыв, уходящий к океану.

Густая листва полностью скрывала овраг, коттедж, бухту. Опасный участок, подумал Курт, особенно в туман.

На воротах висела табличка:

«ЧАСТНАЯ ДОРОГА — ВЪЕЗД ВОСПРЕЩЕН».

Курт нырнул в кусты. По обеим сторонам дороги строители предусмотрительно прорыли глубокие канавы — для стока воды. А далее вздымались заросшие кустами склоны оврага. Самое место для снайпера с винтовкой.

Спускался Курт короткими перебежками, хотя и сомневался, что найдет кого-либо в коттедже. Внизу, спрятавшись за деревом, он постоял, дожидаясь, пока не успокоится сердцебиение. Сердце стучало как паровой молот. Курт улыбнулся: нормальная реакция. Он всегда шел в бой, испуганный донельзя. И хорошо, страх обострял реакцию. Во всяком случае, ему казалось, что это так.

Он внимательно осмотрел поляну, на которой построили коттедж. Слева лес заметно редел, деревья сменяли кусты, за которыми футов на пятьдесят вздымался обрыв. Справа деревья стояли стеной.

Миновав коттедж, Курт, цепляясь за кусты, спустился вниз, к белоснежным дюнам. На пляже никого. Волны мерно накатывались на берег. Буруны белели далеко за устьем, указывая на то, что глубина невелика и дно заросло плотным ковром водорослей.

Превосходная западня. Конечно, на площадку у коттеджа можно попасть и по склону оврага. Хороший пловец мог добраться до бухты с соседнего пляжа. Но нормальный, ничего не подозревающий человек спустился бы по дороге, чтобы оказаться на мушке у снайпера…

Курт поднялся к коттеджу. Да, никого. Минут десять походил вокруг, заглянул в окна, благо занавески отсутствовали, нашел распределительный щит с пробками. Затем вернулся на автостраду. Обойдя ворота, зашагал к «фольксвагену». Привалившись к крылу, оценил ширину хребта, ограничивающего слева бухту, в которой он только что побывал, внимательно пригляделся к ее правой границе. Человек мог добраться там до океана, а затем с нужным снаряжением: маска, дыхательная трубка, гидрокостюм, ласты — доплыть до песчаного пляжа. В конце концов, в коммандос готовили и к операциям на воде.

Но завтра-то придется спускаться по дороге. Рискованно, но…

Риск, однако, существенно уменьшался, если б его прикрывал напарник.

Настроение Курта улучшилось. Он же сможет нанять Эндрю Мэтьюза! Постой, постой. У Метьюза лицензия. Он наверняка откажется, узнав, что Курт намерен лично разделаться с хищниками. Тогда остается Флойд Престон. Престон, бывший инструктор рукопашного боя, с радостью согласится.

Проезжая мимо ворот, он не заметил следы шин «триумфа» Рика, перекрывающие отпечатки его ботинок. Рик и Дебби разминулись с ним на какие-то пять минут.

Хулио закрыл ворота гаража и заложил их деревянным брусом. Его глаза алчно сверкнули. Толстяк, склонившийся над раскуроченным мотором «форда», поднял голову, посмотрел на него. Автомобиль стоял посреди гаража, без капота, над лужей темного масла. Толстяк вытер руки ветошью, под светом свисающей с потолка лампочки тускло блестел его перстень с черепом и скрещенными костями. Чемп поднялся со стула у верстака.

— Едут, — объявил Хулио.

Они прислушались. Заскрипел гравий под колесами поворачивающего на подъездную дорожку «триумфа», все громче слышалось урчание мотора, скрипнули тормоза, мотор заглох. Хлопнула дверца, вторая. Голос Дебби. Заскрипев, повернулась ручка. В открытую дверь хлынул поток света.

— Как тут темно! — воскликнула Дебби.

Она была в той же одежде, что и вчера: бежевая мини-юбка, зеленая безрукавка, сандалии. Голос Рика звенел, как натянутая струна.

— Господа, представляю вам мисс Дебору Марсден![12]

— Глупый, — Дебби хихикнула. — Я же их всех знаю.

Но Рик продолжал ломать комедию.

— Справа от меня, у верстака, мистер Эрнест «Чемпион» Матер, у которого самые сильные руки и самый маленький мозг во всей Северной Калифорнии. Чемп, поздоровайся с дамой.

Хулио ему все растолковал, но Чемпу все еще казалось, что Дебби — девушка Рика. Однако… он плотоядно улыбнулся, оглядывая ее с головы до ног, поиграл гигантскими бицепсами.

— Рядом с «фордом» не бочка с маслом, а Делмер Толстяк Гандер. Мы находимся на земле, принадлежащей его старику, но этот уик-энд он посвятил рыбалке. Толстяк, поклонись.

Вместо поклона Толстяк, обильно потеющий, громко рыгнул. Хулио залился истерическим смехом. Рик указал на него.

— А это Хулио Эскобар, который заявляет, что из всех парней, учившихся в средней школе Лос-Фелиса, он — единственный, кто не залезал к тебе под юбку. Он говорит…

— Рик, это же ложь! Я… — Дебби замолчала, покраснев как помидор. Она решила, что Рик подначивает ее, но заметила испарину, выступившую на лице Рика, и внезапно ей стало не по себе. Так что Дебби услышала совсем не то, что имел в виду Рик. — Послушай, возьми нужный тебе инструмент да поедем обратно… если мы хотим провести этот день…

Она не договорила, потому что Рик остановил ее, когда она хотела повернуться к двери, чтобы уйти.

— Задержимся еще на минуту, Деб.

— Но… почему? — Она переводила взгляд с одного лица на другое, в предчувствии неладного.

— Потому что ты якшаешься с профессором Холстадом! — воскликнул Хулио, шагнув к ней. — Потому что из-за тебя нам грозит опасность!

— Из-за меня… опасность… — она уже перепугалась по-настоящему. Может, они накурились травки или нанюхались какой-то дряни, о чем иной раз рассказывали девочки в общежитии. И тут ее осенило. — Так это вы! — выкрикнула она в лицо Хулио. — Вы трое, ты, Толстяк и Чемп, вы… изнасиловали ее? Как профессор и…

— Нам пришлось, Дебби, — ответил ей Рик, не Хулио, и на мгновение он и Дебби застыли, глядя друг на друга, не видя остальных. И выражение глаз Дебби заставило Рика продолжить: — Она видела меня, когда я пинал этого гомика. А в ту ночь она… сама этого хотела…

Дебби метнулась к двери, застав их врасплох. Ей даже удалось открыть ее, но крикнуть она ничего не успела.

Рик схватил девушку и затащил обратно в гараж.

— Видишь? — прошипел Хулио. — Видишь, какая она? Теперь ты понимаешь, почему ей надо заткнуть рот?

Дебби смотрела на Рика, в его налитые кровью глаза. Мир для нее рухнул. А Рик отшвырнул ее Чемпу. Его пальцы сомкнулись на ее руках, как стальные кандалы.

— Рики… — взмолилась Дебби. — О Господи, пожалуйста, Рики, не…

— Вам бы лучше… сначала заткнуть ей рот, — лицо его стало белым, как мел, в двенадцать секунд он постарел на столько же лет. — И не забудьте связать ее после того… как закончите. Я… буду ждать вас в коттедже.

Горящая рука Толстяка зажала рот Дебби. Ее глаза выкатились из орбит, как у оказавшейся в огненном кольце кобылы, когда она увидела, что Хулио вытаскивает из-под верстака старый матрац. Он бросил его на пол рядом с «фордом» и начал снимать штаны.

— Я — второй, — донесся из-за спины голос Чемпа.

Она услышала, как за Риком закрылась дверь.

Чьи-то руки грубо швырнули ее на матрац, ей в рот засунули пахнущую маслом ветошь, жадные пальцы расстегнули пояс юбки, сдернули ее, потом трусики…

И прошло много времени, прежде чем она провалилась в небытие.

В тени деревьев, неподалеку от коттеджа, Чемп Матер встал и потянулся, наслаждаясь игрой могучих мышц. Фосфорисцирующие стрелки часов показывали 8.45. Этот Холстид опаздывал чуть ли не на час. Еще немного, и станет так темно, что он не увидит Холстида, если тот появится на дороге. Жаль, Рик так хорошо все спланировал. Чемп — у коттеджа, Хулио — наверху, у ворот. Толстяк — за дверью, готовый открыть ее на стук Холстида.

Чего же он не идет?

Легкий скрип гравия заставил Чемпа присесть. За «триумфом» он с трудом разглядел приближающуюся человеческую фигуру… Ну и умен же этот Рик, оставил «триумф» на виду, а «шеви» велел спрятать за коттедж.

Холстид наверняка решит, что в коттедже лишь Рик и Дебби, и прямиком направится к двери. А уж внутри они с ним разберутся.

Чемп облизал губы, вспоминая прошедший день. Дебби-то оказалась получше старухи, которую они трахнули весной. Особенно понравился ему ее взгляд. Совсем как у кролика с перебитыми дробью задними ногами — когда подходишь к нему, берешь в руки и начинаешь медленно сворачивать голову, чувствуя, как одна за одной ломаются косточки и хрящи.

Эта Дебби, она с неделю не сможет сдвинуть ноги. Он залезал на нее четырежды. Хулио только раз. Толстяк — два, раздавливая ее своей массой.

— Хороший же ты часовой? Хулио стоял в шаге от него. Черт! С этими воспоминаниями он позабыл, что надо следить за дорогой.

— Эй, Хулио, профессор еще не появился?

— Я думаю, он и не появится. Чего ты смеялся, Чемп?

— Вспоминал, как мы долбили сегодня Дебби.

— А-а, — протянул Хулио. — Пойдем в дом. Уже так темно, что ему понадобится фонарь, чтобы не сбиться с дороги.

— Скоро должна взойти луна.

Хулио повел Чемпа к двери черного хода. «Вспоминал, как мы долбили Дебби». По его телу пробежала дрожь, он едва не перекрестился. Да уж, он никогда этого не забудет. Чудовищная ошибка. В каком-то смысле он завидовал Чемпу. Чемп просто не понимает, что они натворили.

Он постучал. Мгновение спустя из-за двери показалась жирная, испуганная физиономия Толстяка. Его губы блестели от жира: на столе лежал нарезанный хлеб, сыр, стояли открытые банки майонеза и ветчины. Толстяк готовил сандвичи.

— А, это вы, — в голосе его слышалось облегчение. — Думаете, он не придет, так?

— Тебя, похоже, это только радует, — фыркнул Хулио.

Он прошел в гостиную, борясь с приступом тошноты, вызванным внезапно возникшими перед его мысленным взором огромными бледными ягодицами Толстяка, колышущимися между колен Дебби. Рик привалился к стене у двери, сжав рукой автоматический пистолет. Ударить Холстида рукояткой по голове, затем, отключившегося, отнести в бухту и утопить. Все лучше, чем застрелить. Рик и Толстяк, отличные пловцы, отбуксировали бы тело к устью бухты, где и отправили бы на дно. Если б его и обнаружили, все бы решили, что он упал с обрыва. Такое случается сплошь и рядом. Простенько и без затей. Для реализации плана не хватало самой малости: Холстида.

— Почему вы здесь? — резко спросил Рик.

Может, подумал Хулио, он допустил ошибку, отдав Рику предсмертную записку Паулы, которую нашел в сумочке Дебби.

— Слушай, Рик, он не придет. Во всяком случае, сейчас. А если и придет, мы…

— Он должен прийти! — отрезал Рик. — Не может не прийти!

Хулио пожал плечами.

— Значит, он струсил. Мы все равно доберемся до него. Найдем другой способ.

— Он должен прийти этим вечером! — Рик возвысил голос: — Чемп! Возвращайся на свой пост. — Чемп кивнул.

— Хорошо, Рик. Только сделаю себе сандвич и…

— Иди немедленно! Толстяк принесет тебе сандвич.

— Хорошо, — Чемп признавал за Риком право отдавать приказы. Он знал, что Рик куда умнее его.

Хулио наблюдал, как Рик сел на диван, положил пистолет, кольт тридцать второго калибра[13], рядом с собой. Достал из кармана предсмертную записку Паулы, развернул, вновь перечитал. Хулио охватил страх. Ну почему он не оставил записку в сумочке Дебби? Почему остальные послушались его? А если она сойдет с ума, связанная, с кляпом во рту, с глазами, как у актеров в фильмах ужасов, когда кого-то из них суют в раскаленную печь?

Хулио откашлялся.

— Рик, если этот Холстид не появится, не следует ли кому-то из нас съездить в Лос-Фелис и развязать Дебби? Она все равно никому ничего не скажет, так что…

— Дебби? — По тону чувствовалось, что Рик начисто вычеркнул из памяти Дебби, загнал воспоминания о ней в самые дальние уголки сознания. — С Дебби мы допустили ошибку.

— Об этом я и толкую, Рик. Мы должны…

Нога Рика задергалась.

— Напрасно мы оставили ее в гараже. Следовало привезти ее сюда и утопить вместе с Холстидом.

— Утопить… — у Хулио перехватило дыхание. — Слушай, в кого… в кого мы превращаемся? С каждым шагом мы все глубже увязаем в трясине, вместо того чтобы…

Свет погас.

Курт миновал устье бухты при последних лучах заходящего солнца, отражающихся от воды, и наблюдателю заметить что-либо на ее поверхности было крайне затруднительно… Заплыв дался ему нелегко: мешали водоросли, густым слоем устилавшие дно и тянущиеся вверх. Без маски, трубки и ласт, позаимствованных у Престона, он, наверное, не доплыл бы до берега. Гидрокостюм надежно предохранял его от довольно прохладной воды.

Впрочем, за морем никто и не наблюдал. Полоску песка Курт преодолел ползком, хотя никто не выглянул из освещенных окон. Добравшись до кустов, снял гидрокостюм, переоделся в сухую одежду, лежавшую в водонепроницаемом пакете, который он тоже взял у Престона. Черный свитер под горло, черные джинсы, горные башмаки, окованные по ранту металлом. Нож висел у него на поясе за спиной.

Медленно, осторожно поднялся он на поляну, ловя каждый звук. У усыпанной гравием дороги присел, вглядываясь в темноту. Первое дело: обнаружить вражеских снайперов, более всего тревожащих его. Почему они не следили за берегом? Причин могло быть две: или они уже засекли его, или проявили непростительную беззаботность. Впрочем, волнения не отвлекали Курта от главного: определиться с часовыми, а потом вывести из строя «триумф», припаркованный на самом виду, и второй автомобиль, наверняка спрятанный где-то за домом.

Услышав скрип гравия, Курт замер, словно статуя. Хулио прошел от него так близко, что при желании он мог бы протянуть руку и сбить его с ног. Он этого не сделал. Зато выслушал весь разговор Хулио и Чемпа, скрипнув зубами, когда Чемп весело вспоминал о том, как они «долбили» Дебби. Теперь он знал не только, кто они — Рик, Толстяк, Хулио, Чемп, но и где находятся в данный момент. И туг Чемп и Хулио исчезли за углом, предоставив ему возможность заняться «триумфом».

Он подбежал к автомобилю. Не успела еще закрыться дверь кухни, а он уже проткнул одну шину. Он пропорол все четыре, затем обошел дом с другой стороны. Тут, за елями, он обнаружил «шеви»-пикап. Осторожно поднял капот, перерезал все провода.

Если только Рик, несомненно главарь, не полный идиот, часовой должен вернуться на прежнее место, подумал Курт. И действительно, открылась дверь кухни, из коттеджа вышел Чемп. Курт мог бы тут же перерезать ему горло, но по плану следовало вырубить свет.

Низко согнувшись, чтобы его не увидели из окон, он подобрался к распределительному щиту. Открыл дверцу металлического ящика, выдержал долгую, с минуту, паузу, прокручивая в памяти последующие действия. Луна могла вот-вот выйти из облаков. К тому времени ему хотелось уже укрыться в кустах.

Зажав нож зубами, он сунул в карман запасные пробки, лежавшие на дне ящика. Затем быстро вывернул пробки со щита. В доме тут же погас свет, послышались громкие голоса. Засунув в карман и эти пробки, Курт дважды полоснул ножом по уже обесточенным проводам, вырезав кусок в два фута.

И побежал мимо кухонной двери, через поляну к «триумфу». В двух ярдах от автомобиля упал на землю и откатился в сторону. Теперь «триумф» был между ним и Чемпом. В кустах он выкинул пробки и затаился.

Чтобы принять решение, Чемпу понадобилось шестьдесят секунд. Он подошел к автомобилю, начал оглядываться. Вероятно, на открытой местности хищники чувствовали себя не столь уж уверенно. Курту пришлось потрясти куст, чтобы привлечь внимание Чемпа. После этого он побежал к обрыву. Да, похоже, подъем не вызовет особых проблем. Он услышал, как Чемп позвал Рика, и начал карабкаться наверх. Опасно, конечно, если у них есть оружие, но Курт знал, сколь сложно целиться в обманчивом лунном свете. А он должен увлечь их за собой, заставить броситься следом.

Курт был уже у самого гребня, когда Рик открыл огонь. Восемь выстрелов, по звуку, из пистолета тридцать второго калибра, ни одна пуля не просвистела поблизости. На гребне он обернулся. Парень с пистолетом стрелял с дальнего края поляны, с расстояния больше чем в пятьдесят ярдов. Стоило ли удивляться, что пули улетели в небо.

Курт посмотрел вниз, преследователь приближался. Здоровяк, которого звали Чемп. Четыре минуты, и он поднимется на гребень. Остальные, сбившись в кучку, направились к коттеджу. Просто невероятно… хотя, возможно, они хотели перезарядить пистолет. Потом свернули к «триумфу». Фонариком осветили спущенные шины, на время потеряв способность видеть в темноте.

Курту стало не по себе. Хищники. Он готовился встретить леопардов, а наткнулся на гиен. Разумеется, опасных, особенно, если их загнали в угол, но… хищники ли они? Скорее пожиратели падали. Какая, впрочем, разница, сказал он себе. Все равно он убьет их одного за другим, чтобы каждый знал, что расплата неотвратима, и со страхом ждал, когда же придет его черед.

Чуть левее от него огромный валун сужал идущую по гребню тропу до фута с небольшим. Чтобы обогнуть валун, Курту пришлось красться, прижимаясь к нему спиной. Он сразу понял, как использовать валун в своих целях.

Передвижения Чемпа он отслеживал по звукам: скрип подошвы по камню, тяжелый вздох, сдавленное ругательство. Неужели Чемп думал, что поднимается бесшумно и может захватить Курта врасплох? Или, уверенный в своих силах, плевать он хотел, слышит его Курт или нет? По наступившей тишине Курт понял, что Чемп уже на гребне и ждет, когда же он выдаст себя. Значит, Чемп полагал, что Курт не подозревает о его присутствии! Выждав две минуты, он шевельнул ногой, сбросив вниз камушек.

И приготовился к встрече.

Две минуты спустя из-за валуна показалась левая рука Чемпа. Он повторил маневр Курта, огибая валун спиной к нему.

Пора.

Ударом правой ноги, обутой в подбитый металлом башмак, он раздробил левый локоть Чемпа. От этого удара едва ли не любого сбросило бы с гребня.

Но Чемп обладал рефлексами животного, поэтому метнулся не вперед, а вбок, вскрикнув от боли. Он не свалился вниз, но оказался лицом к лицу с Куртом на пятачке шириной с ярд.

— Ты… ты сломал мне руку! — в изумлении воскликнул Чемп.

И прыгнул на Курта. Тот не ожидал столь резкой атаки и ударился затылком о стену. В глазах потемнело. Голова Чемпа оказалась у него под подбородком, правая рука обхватила талию, кулак уперся в позвоночник.

Широко расставив ноги, Чемп одним движением развернул их обоих, и теперь уже Курт оказался спиной к обрыву. Его левая рука была зажата между телами, правая не находила цели, потому что Чемп втянул голову в плечи. Курт застонал. Чемп так перегнул его в поясе, что лицо Курта было обращено в небо, а плечи оказались над пропастью. Дважды грудь пронзила боль: треснули два ребра.

Боль привела его в чувство. Все кончено? Ну нет.

Курт ударил левым коленом между ног Чемпа. Здоровяк задрожал всем телом, попытался хоть как-то уберечь яйца от второго удара, но не ослабил хватки.

Курт ударил вновь. Чемп застонал, повернул голову влево, еще сильнее надавил черепом на челюсть Курта. Но одновременно открыл для удара лицо. Как заправский каратист, Курт сжал правую руку в кулак, выставив вперед фалангу среднего пальца, и со всей силой ударил туда, где, по его расчетам, был левый глаз Чемпа.

Он не ошибся.

Чемп громко вскрикнул, поднес правую руку к глазу. Курт с трудом удержал равновесие и едва не свалился вниз. И тут же Чемп, словно раненый бык, бросился на него, ослепленный болью и яростью. Курт вновь воспользовался кованым железом башмаком. На этот раз удар пришелся в пах. Здоровяк рухнул на колени, словно пораженный в сердце буйвол, и Курт ударил ребром правой ладони по открытой шее, чтобы перебить позвонки. Ударил он на три дюйма ниже, по лопатке, но так сильно, что Чемпа сбросило с пятачка.

От боли в ребрах Курт согнулся. Он едва дышал, приходя в себя от медвежьих объятий.

Первые несколько футов Чемп падал головой вниз, но затем ухватился правой рукой за скальный выступ и держался за него. Он не разжал пальцы и висел над пропастью на одной руке.

Когда Курт перегнулся через край, он увидел перед собой перекошенное от страха лицо.

— Я… — от ужаса Чемп осип. — Мистер… пожалуйста…

Вот и Дебби простонала в телефонную трубку: «Пожалуйста». Курт наблюдал, как намертво впившиеся в выступ пальцы начинают распрямляться.

— Пожалуйста.

Он не мог не откликнуться. Курт улегся на живот, протянул руку, схватил Чемпа за запястье.

— Попробуй упереться ногой. Попробуй подтянуться…

Пальцы Чемпа распрямились, теперь его удерживала только рука Курта. Но его тело вновь пронзила боль, он вскрикнул и понял, что рука свободна. От боли его пальцы разжались, выпустив запястье Чемпа.

Чемп перевернулся в воздухе и летел теперь вниз головой. Он даже не вскрикнул. Тяжелое тело пробило ветки кустов и рухнуло на камни у подножия обрыва.

Воцарилась тишина, нарушаемая лишь урчанием далекого прибоя.

Курт поднялся, с посеревшим лицом привалился к валуну. Хищники? Пожалуй, он узнал кое-что и про себя. Хладнокровно он бы этого не сделал. Победа его не радовала. Что же касалось остальных…

Снизу донеслись не стоны: тишину прорезали крики, громкие, резкие. Курт подошел к обрыву, всмотрелся в темноту. После такого падения человек не может остаться в живых, не может…

Ему вспомнился случай, когда они два дня пролежали в пустыне под вражеским огнем. Одного из них, в передовом окопе, ранило, и он девять часов кричал без перерыва. Трое солдат погибли, пытаясь добраться до него. Так что он кричал, пока не умер.

Значит, надо спускаться, подумал Курт. Надо что-то делать. Но… путь вниз оказался невозможным. Во всяком случае, для человека со сломанными ребрами. Тогда вверх? Невозможно. Оставалось только одно: идти по гребню, пока он сольется с оврагом, а уж потом по усыпанной гравием дороге добраться до умирающего.

Курт уже двинулся с места, но остановился как вкопанный. Глаза его обежали поляну. Остальные так и не появились! Свет керосиновой лампы пробивался сквозь зашторенные окна. Они же слышали шум падающего тела, слышали крики. Но ни один не вышел из дома.

По телу Курта пробежала дрожь. Видать, у них совсем нет сердца. И, превозмогая боль, он зашагал вдоль гребня.

Они сидели в гостиной, когда тяжелое тело шмякнулось о камни. Рик вскочил, сжимая в руке пистолет, и побледнел как полотно.

— Что это? — хрипло прошептал он.

Вскочил и Толстяк, кровь бросилась ему в лицо.

— Чемп сбросил его с обрыва!

Хулио направился к двери, но Рик остановил его.

— Если упал Холстид, мы все узнаем по возвращении Чемпа.

— А если это Чемп? Если…

— Тогда мы уже ничем ему не поможем.

Ну и черт с тобой, подумал Хулио. После изнасилования Дебби он как бы начал пробуждаться от кошмарного сна, начавшегося в апреле с избиения Рокуэлла… Сна, в котором он делал не то, что хотел, а то, что ему навязывали извне. Что ж, больше он не будет во всем следовать за Риком.

Еще шаг к двери, и Хулио услышал щелчок предохранителя. Обернулся. Рик целился в него. Безумный взгляд заставил Хулио вернуться к креслу.

И тут начались крики.

Хулио вздрогнул.

— Это голос Чемпа. Он ранен, ему требуется…

— Возможно, это ловушка.

Пистолет по-прежнему смотрел ему в грудь. Хулио застыл. Прошло пятнадцать минут, крики не прекращались. Толстяк, усевшись на диване, ел сандвич. Рик устроился в кресле-качалке у газовой плиты, перебросив правую ногу через подлокотник. Рукоятка пистолета упиралась в его колено.

— Рик, пожалуйста, прислушайся… Чемп…

— Заткнись.

Крики продолжались с час, словно раненому делали операцию без наркоза. Толстяк ел, ел, ел. Заталкивал в рот хлеб, сыр, ветчину.

— Ты пойдешь со мной? — обратился к нему Хулио. — Я больше не могу выносить этих криков.

Толстяк уставился на него, затем громко рыгнул. По подбородку потек жир от ветчины.

— Не… гу, Хул… Ри… ска… ждать.

— Сначала прожуй, паршивая свинья, а потом разевай пасть! — взорвался Хулио.

Толстяк прожевал, проглотил еду, снова рыгнул.

— Рик говорит, что мы должны подождать, — он стрельнул взглядом на Рика, который вновь развернул предсмертную записку Паулы. — Я не трус, кто бы что ни говорил, но я и не дурак. «Триумф» выведен из строя, «шеви», готов спорить, тоже, и я не собираюсь чинить их в темноте. Так что отсюда нам не выбраться. И чего выходить из дома?

Хулио мерил комнату шагами, словно загнанное в клетку животное, вздрагивая при каждом крике Чемпа. Его так и распирало от ярости. Это все Холстид, он сбросил Чемпа с обрыва, он что-то сделал с Риком, как-то воздействовал на него, и в итоге они сидят здесь, а Чемп кричит там…

Что происходит с Риком? С ними всеми? Рик же не такой трус, как Толстяк, но сегодня его словно ударили мешком по голове. Сидит и смотрит на записку мертвой женщины ее мужу. А может, он тронулся умом, когда передал им Дебби. Такое у него было лицо… Или все началось раньше, весной, с Рокуэлла. Тогда они были группой, единым целым, превосходившей мощью отдельные части. Но Рокуэлл, потом Паула Холстид, Дебби, наконец…

Все равно, что в парке аттракционов сидишь на центрифуге, которая крутится все быстрее и быстрее и, как бы ты ни стремился удержаться на середине, тебя сносит на периферию.

Он должен выбраться отсюда. Хулио остановился перед Риком.

— Ты можешь сидеть, качать ногой и притворяться, что ничего не боишься. Но ты боишься. Ты боишься даже выстрелить, — он повернулся и зашагал к двери, остановился, оглянулся. — Даже в меня. Даже мне в спину.

И двинулся дальше. С побледневшим лицом, посеревшими губами, Рик медленно опустил пистолет на колено. Его левая нога начала непроизвольно подергиваться.

Толстяк потянулся за очередным сандвичем.

Сидя на жалобно поскрипывающем под его тяжестью старом диване, Толстяк гадал, почему так долго не возвращается Хулио. Да, крики смолкли, но от тишины стало еще страшнее. Доносящиеся снаружи крики означали, что там есть кто-то живой. Живой! Круглую физиономию перекосило. Толстяк громко рыгнул.

— Слушай, Рик, как ты думаешь, когда вернется Хулио?

Рик медленно повернулся к Толстяку. Его левая нога по-прежнему дергалась.

— Ты знаешь не хуже меня, что он мертв.

Толстяк заерзал на диване, вновь рыгнул. Потянулся за сандвичем, но тарелка уже опустела. Хулио мертв? Или ловит на Береговой автостраде попутную машину?

— Э… я хочу сделать несколько сандвичей. Ты есть будешь?

Рик наблюдал, как Толстяк поднимается с дивана.

— Делай сандвичи, набивай живот. Здесь он нас не достанет.

Толстяк потопал на кухню, при свете двух свечей начал резать хлеб. Что творится с Риком? Он уж подумал, что Рик застрелит Хулио. Возьмет и застрелит. Он намазал ломти толстым слоем майонеза, открыл банку ветчины. При свете он бы выпотрошил «триумф», чтобы привести «шеви» в рабочее состояние. Но он и сейчас мог в темноте прокрасться на автостраду или вплавь добраться до следующей бухты к югу…

Он застыл над банкой с ветчиной.

— Слышь, Рик, а я знаю, как этому Холстиду удалось пробраться сюда незамеченным. Он приплыл сюда из бухты, что примыкает с юга. Всего-то полмили…

— Заткнись! — рявкнул Рик. — Он проскользнул мимо Хулио и Чемпа, прямо по дороге. Эти трусливые тупицы…

Спасаясь от гнева Рика, Толстяк ретировался на кухню. Да, у Рика определенно поехала крыша. Он вновь занялся сандвичами. Если б у него был пистолет, как у Рика, он бы точно пошел к автостраде… Но тут он представил себе извилистую дорогу, усыпанную гравием, стоящие впритык деревья с толстыми стволами, за каждым из которых мог притаиться Холстид. Нет, пожалуй, к автостраде идти не стоит. А вот будь он сейчас на берегу, то мог бы уплыть отсюда. Правда, дверь заперта, а ключ у Рика. Разумеется, можно открыть окно, но…

Толстяк задумался. Туман скроет его как от Рика, так и от Холстида, если тот все еще бродит поблизости. Быстро открыть окно, сбежать к воде, выплыть из бухты. Отправиться в Мексику, где никто его не найдет… Старик по нему тосковать не будет, да и он обойдется без…

Толстяк влез на раковину, через плечо глянул в гостиную. С кресла-качалки Рик не мог видеть, что он делает. Толстяк рывком открыл окно. Холодный воздух ворвался на кухню, загасил свечу.

— Толстяк! Что ты там учудил, Толстяк?

Охваченный паникой, Толстяк сиганул в окно, покатился по земле. Его штаны лопнули на заднице по всей длине. Он вскочил и побежал. Вслед трижды выстрелил пистолет, но он уже несся вниз, надежно укрытый густым туманом. Отбежав на тридцать ярдов, Толстяк оглянулся. Рик закрывал окно. Он в безопасности!

От холодного тумана по коже побежали мурашки, ветер гулял в порванных штанах. Он потрусил к воде. Песок набился в ботинки, гниющие водоросли пахли йодом.

У кромки воды Толстяк остановился. Очень не хотелось ему плыть в темноту, где невидимые волны бились о скалы. Может, лучше подняться к автостраде и попытаться поймать попутку? Но по дороге туда его могла поджидать смерть!

Он скинул ботинки и носки, вздрогнул, когда голые ноги коснулись ледяного песка. Потом снял брюки, рубашку и остался в трусах и футболке. Одежду свернул в узел, положил на голову и закрепил ремнем, пропустив его под подбородком. Сухая одежда наверняка понадобится ему, когда он доплывет до южной бухты.

Он не вошел в воду и по пояс, как от холода у него застучали зубы. Когда же вода достигла шеи, он не спеша поплыл, держа голову высоко над водой, чтобы не замочить одежду. Поначалу только шум волн, разбивающихся о скалы, указывал, где находится устье. Потом он начал различать буруны, переваливающие через черные скалы. Увлекаемый отливом, через несколько минут он уже доплыл до устья.

Теперь осторожнее, сказал он себе. Лишь бы не потащило на скалы…

Громадная волна отбросила его на черный гранит, невидимый в темноте, протащила спиной, раздирая кожу, по камням. Толкайся сильнее, приказал он себе, толкайся сильнее! От скал ему удалось отплыть, но уже без одежды: в какой-то момент узел соскочил с головы, только ремень остался на шее. Толстяк отбросил его в сторону.

Надо бы возвращаться, подумал он, до южной бухты не доплыть.

Еще одна волна накрыла его, заставив наглотаться соленой воды. Он уже было повернул назад, но отлив вынес его из устья в открытый океан.

Нечего паниковать, решил Толстяк, раз выплыл, надо добираться до берега… И тут же отчаянно замахал руками, яростно борясь за жизнь, потому что склизкие щупальца ухватились за его ноги.

Это же водоросли! Уф. Всего лишь водоросли. Волна подняла его, освободив ноги. И все-таки страх не уходил. Под ним сто футов воды, лес водорослей, в котором водятся бог знает какие чудовища.

Вновь водоросли облепили ему ноги, вновь он вырвался, и тут его тело свело судорогой. Словно гигантский кулак со всего маху врезался ему в живот, и каждая мышца отозвалась болью. Толстяк ушел под воду, вынырнул, но очередная волна накрыла его с головой.

Тело опять свело судорогой, в отчаянии он забарабанил по воде руками, но мышцы отказывались слушаться: Толстяк пошел ко дну.

Кровь, попавшая в воду из порезов на спине, привлекла из открытого океана акулу. Она кружила среди водорослей, осторожно плывя на запах крови. Кровь означала, что кто-то в беде, а следовательно, ей могло перепасть что-то съестное. Она не атаковала, несмотря на дурманящий запах крови. Акулы — хищники осторожные. Именно осторожность помогла им выжить, нисколько не изменившись за последние триста пятьдесят миллионов лет. В конце концов она, разумеется, приступила к трапезе.