1 мая 1660 года от Рождества Христова. Биржайский замок. Дворецкий Богуслава Радзивилла, Ян из Течина, шляхетского герба Топор, снова подошел к окну. С третьего этажа нового дворца Биржайского замка окрестности были видны как на ладони. Плац напротив был пуст. Только мастеровые, которые закончили белить стены казармы, отдыхали в тени. За приземистой казармой темнели стены «голландского» бастиона, низкая предвратная башня, трубы домов предместья. Казалось, небольшой обитаемый остров затерялся в бескрайнем лесном океане. На самом деле замок стоял на берегу озера. Покойный Христофор Радзивилл по прозвищу Перун, дед нынешнего владельца, приказал перекрыть плотиной место слияния двух небольших речушек. Образовавшийся водоем теперь надежно прикрыл крепость с севера. Но из небольшого окна башенки на одном из ризалитов замка этого не было видно: только колышущееся зеленое море с застывшими холмами-волнами, подсвеченное косыми лучами заходящего солнца.

Ян прислонил лоб к стеклу. Оно приятно холодило горячий лоб поляка. Ян тяжело вздохнул и снова стал мерить шагами небольшую комнату. Семь шагов в одну сторону, поворот, семь в другую. Вчерашняя попойка давала о себе знать ноющей головной болью и тяжелым похмельем. А тут еще Богуслав Радзивилл, хозяин замка, не спешил возвращаться с охоты. Ян обернулся и бросил взгляд на своего спутника. Высокий мужчина в тяжелом дорожном плаще с надвинутым на лицо капюшоном не выказывал никаких признаков нетерпения. Не меняя позы, он замер у стены, покрытой узорами и изображениями гербов семейства Радзивиллов и их родни.

Ян остановился и еще раз тяжело вздохнул. В этот момент человек в капюшоне чуть заметно кивнул в сторону окна. Ян оглянулся. Над лесом поднялась огромная стая птиц. Издалека их можно было принять за ворон, но это были галки. Стая кружила над верхушками деревьев и садиться не спешила.

— Ну наконец-то! Едут, — с облегчением сказал Ян.

Через пару минут копыта лошадей гулко простучали по мосту над рвом, оглушительно прогремели под сводами проездной башенки и неторопливо зацокали по выложенному камнем плацу. Процессия спешилась. Богуслав Радзивилл бросил взгляд на башенку. Ян, сам не понимая почему, отпрянул от окна и буркнул:

— Черт…

Военная привычка не попадаться на глаза начальству работала безотказно. Хотя сейчас был явно не такой случай. Ян еще раз посмотрел на человека в капюшоне. Тот как ни в чем не бывало продолжал стоять, погруженный в свои мысли.

Радзивилла пришлось ждать еще полчаса. Чуть слышно скрипнули невидимые петли, массивная дубовая панель в дальнем углу комнаты отошла в сторону. Из темного провала появился невысокий мужчина с тонкими подстриженными усиками и бородкой. Его Высочество, бывший князь Священной Римской империи, бывший магнат и Великий хорунжий Великого княжества Литовского, бывший Великий конюший литовский, бывший староста барский, бывший депутат коронного сейма Речи Посполитой. А теперь шведский фельдмаршал, генеральный наместник герцогства Пруссия. Изменник и предатель, ненавидимый всей Польшей и половиной Литвы. Спаситель Отечества и защитник лютеранской веры, по мнению другой половины литвинов. Ян склонился в низком поклоне, голова человека в капюшоне тоже опустилась и тут же поднялась. Радзивилл легко кивнул на приветствие и сел на единственный стул, стоящий в помещении. Воцарилась тишина. Ян мялся, не решаясь начать. Наконец он откашлялся и произнес давно заготовленную речь.

— Ваша светлость, верные люди из Московии прислали к нам этого человека. Дело у него к вашей светлости очень необычное, но должно сослужить великую службу и принести великую славу.

— Прошу к делу, — голос магната звучал жестко и нетерпеливо.

— Говори, — Ян обратился к человеку в капюшоне.

— Ваша светлость, — заговорил, вновь склонивши голову, незнакомец, — я буду краток. Я могу дать вашей светлости инструмент, который сокрушит его врагов и вернет все то, что было у вашей светлости несправедливо отнято.

Незнакомец говорил по-польски свободно. Слова произносил безошибочно и четко, немного по-книжному и с легким, чуть слышным русским акцентом. Радзивилл недобро улыбнулся. Он уже все понял. Очередной авантюрист с Востока. Болтун, дурак или, хуже того, Дон Кихот.

— И что же ты мне предложишь?.. Солдат, пушки, испанское золото или татарскую орду… — произнес он с издевкой, — дай догадаюсь. Ха! Секрет греческого огня.

— Почему испанское? Просто золото.

Радзивилл хохотнул.

— Золото? И много?

— Согласно весу книги, — незнакомец никак не отреагировал на крик Радзивилла.

— Подожди, подожди… Какой книги? — Радзивилл уже начал терять терпение.

— Книги нашей богини Мары. Я знаю, она хранится у тебя.

— Что?.. Какой?.. Мары… — Радзивилл удивленно посмотрел на человека в капюшоне. Как будто в первый раз его увидел. Такого варианта магнат явно не ожидал. Безумец, дурак и болтун одновременно.

Человек в капюшоне кивнул.

— Да ты, да… — магнат вскочил со стула.

— Кого ты притащил сюда? — Радзивилл подскочил к Яну. Он говорил тихо, но отчетливо выговаривал слова, — ты, собака, совсем мозги пропил? Или ты решил переметнуться… прощение за мою душу получить?

Ян испуганно попятился от приближавшегося к нему магната.

— Золото в обмен на книгу, которая хранится в капище Перуна.

Незнакомец в капюшоне не успел закончить фразу, как Радзивилл резко остановился и быстро повернулся в его сторону.

— Что ты несешь! Какая книга? Какое капище!

Голос Радзивилла звучал угрожающе. Ян замер, ошарашенный услышанным.

— Что ты не-се-шь! — снова повторил магнат. Он чеканил слова, как будто выковывал их из стали. От его тона повеяло холодом и дыбой.

— Твой дед не просто так носил прозвище Перун. Когда он взял Старую Ладогу, то освободил трех волхвов, которые ждали суда в Спасовом монастыре. Он их привез сюда, в Биржу. С ними была книга. С их помощью он стал кем стал. Великим Радзивиллом Перуном. Книга по-прежнему здесь. Я хочу ее получить в обмен на золото.

— Я-я-я-н!!! — рявкнул Радзивилл. — Взять его! И в кандалы!

Ян, до этого стоявший будто завороженный словами незнакомца, ожил, подобрался и медленно начал вынимать саблю из ножен. Внезапно что-то ударило в стекло. Радзивилл бросил быстрый взгляд в сторону окна. За стеклом на подоконнике сидела галка. На секунду магнату показалось, что голубой с черным зрачком глаз внимательно смотрит на него. Галка отвернулась, заплясала на подоконнике, перебирая ногами, а потом резко ударила клювом в стекло. Отодвинулась и ударила еще раз. И еще. В помещении все замерло. На подоконнике появилась еще одна галка и тоже ударила клювом. Третья, четвертая.

В помещении потемнело. За стеклом кружили галки, закрывая вечернее солнце. Одна за другой они пикировали на стекло и бились в него клювами. Какие-то птицы тут же падали вниз, оглушенные или со сломанными шеями. От ударов на стекле начали появляться небольшие трещинки и кровавые следы. Уцелевшие галки отлетали и снова бросались на прозрачную преграду. Слышались только шум десятков крыльев и резкие удары о стекло. Мертвые птицы беззвучно падали в бездну.

Все это заняло меньше минуты. Стекло с резким звуком треснуло и осыпалось вниз. Несколько галок, сновавших по подоконнику, было разрезано падающими осколками. Ян, стоявший ближе всех к окну, отпрянул в сторону. Его ноги с хрустом скользили на окровавленном стекле. Стая вмиг наполнила собой небольшое пространство тайной комнаты. Черные птицы носились под потолком, с криком кружились, натыкаясь на стены и людей. Вдруг, как по команде, они бросились на Яна. Он несколько раз успел взмахнуть саблей, потом выронил ее. С надсадным криком боли пытался отбиваться и одновременно закрывать руками лицо, в которое его норовили клюнуть птицы. Ян взмахивал то одной, то другой окровавленной рукой — и, поскользнувшись на луже своей или птичьей крови, упал на спину. Птицы налетели на него.

— Остановитесь!

Незнакомец произнес эти слова по-русски. Развел руки в стороны, потом свел их. И так несколько раз. Его движения были медленными, завораживающими.

— Во имя Мары, летите прочь! — наконец произнес он.

Движение птиц начало успокаиваться, полет стал более плавным и размеренным. Те галки, что клевали тело Яна, оставили его в покое. Взмыли вверх, под самый потолок, и образовали что-то похожее на живое движущееся кольцо, с легким шумом кружившее над стоявшими в молчании Радзивиллом и человеком в капюшоне. Незнакомец махнул рукой — и переливающаяся различными оттенками черного стая вылетела через разбитое окно.

Радзивилл обвел взглядом комнату. Сделал шаг по направлению к лежащему Яну — и тут же отступил назад. На полу лежала крупная жемчужина, видимо, оторвавшаяся от кафтана во время борьбы с птицами. Магнат чуть не раздавил ее и теперь решил поднять. Он нагнулся и потянулся за жемчужиной — но тут же резко отдернул руку. На полу лежал глаз несчастного Яна.

— Я отдам тебе книгу.

Голос внука Христофора Перуна Радзивилла звучал спокойно и твердо. Только правая рука сжимала золоченую рукоять сабли так, что побелели костяшки пальцев. Незнакомец чуть заметно улыбнулся и откинул капюшон. А мертвый Ян смотрел в потолок пустыми глазницами, которые постепенно наполнялись кровью.

— Но мне не нужно золото. Принеси мне перстень твоей богини… Мары. Я от отца слышал о нем! Я хочу его в обмен на книгу!

Незнакомец из Московии давно ушел, труп несчастного Яна лежал в подземелье замка, а Богуслав Радзивилл не находил себе места. Уже стемнело, а он все мерил и мерил шагами свой кабинет. И постоянно поглядывал на портрет деда, который висел прямо напротив его рабочего стола. После очередного круга сел, наконец, в кресло. Взял в руки серебряный колокольчик. Еще немного помедлил, а потом резко встряхнул его. Дверь почти мгновенно открылась.

— Вызови Кремского! Жи-и-во!

16 октября 7171 года от сотворения мира (25 октября 1661 года)

Кушликовы горы.

Кампания против польско-литовских войск, так удачно начатая год назад, грозила закончиться полным разгромом царского воинства под командой князя Ивана Андреевича Хованского. В ночь с 22 на 23 октября наседавшая на русские войска армия маршалка Жеромского и полковника Кмитича соединилась с отрядами воеводы Стефана Чарнецкого. 24 числа к ним подошла польская и немецкая пехота. После этого польско-литовская армия получила подавляющее превосходство над армией князя Хованского. Потерявшая казну, обоз, чудотворную икону Богоматери, обескровленная голодом и холодом армия за две недели отступления уменьшилась почти вдвое. Части, набранные из монастырских служек, вольных людей и городских казаков, таяли на глазах. В одном из полков начальных людей осталось больше, чем рядовых. Нижегородский полк рейтарского строя, где в гусарской роте служил сын боярский Николка Силин из Егны, не был исключением. Но его рота, набранная из дворян и детей боярских, которые «служили по отечеству», осталась в строю почти в полном составе. Возможно, именно по этой причине гусарам было доверено Государево знамя.

Не видя возможности разбить превосходящие силы противника, князь Иван Андреевич в ночь на 25 октября попытался скрытно отвести свою армию за Двину в направлении Полоцка. Но этот план не удался. Пропускная способность переправы не смогла обеспечить своевременный отвод войск. А когда до рассвета оставалось еще два часа, кавалерия Чарнецкого начала обходной маневр, чтобы окружить лагерь отступающей армии противника.

Силин смахнул латной рукавицей капли воды, повисшие на краю шлема. Конь под ним дернул шеей.

— Тихо… тихо…

Силин успокаивающе провел рукой по мокрой гладкой коже. Конь фыркнул и нетерпеливо перебрал ногами. Застоялась и замерз. Силин тоже замерз. Мелкий, нудный дождь, зарядивший с самого утра, не прекращался ни на мгновение. Осень 1661-го года выдалась на редкость дождливой и холодной.

— Курва… Тихо, пан Николка!

Литвин Василь, два года учивший выбранных из рейтаров гусар правильному строю, пригрозил Силину кулаком. Василь был на пару лет моложе Силина. Его, как одного из сведущих в военном деле, перешедших на русскую сторону пленников, Хованский назначил пестовать создаваемую им русскую гусарию. Друзьями Силин и литвин не были, но сошлись довольно тесно. Силин быстро поднаторел в польском и даже малость в немецком языках. Из-за этого он стал чем-то вроде толмача для своих, не так искушенных в языках подчиненных. А учителя, что гусарские, что рейтарские, были или литвины, или немцы… Фряжские, но большей частью скотские и свейские.

В рядах прятавшихся в лесистом пригорке гусаров воцарилась тишина. Силин смолчал и еще раз погладил коня по шее. Хотя через минуту звона металлических частей конской упряжи никто все равно бы не услышал. Вся рота, как один человек, всматривалась в начинавшееся на их глазах сражение. На дальний край широкой равнины, расстилавшейся перед переправой, как-то разом вылетели всадники. Рейтары и драгуны скакали молча, отчаянно подгоняя своих уставших, взмыленных коней. Некоторые то и дело оглядывались назад, а другие неслись вперед, прижавшись к лошадиным шеям. До гусар, стоявших на опушке небольшого леса, доносился только мерный рокот копыт и хриплое дыхание загнанных лошадей.

Заметив всадников, солдатские полки, ожидавшие своей очереди на переправу, пришли в движение. Забегали начальные люди. Полковники, поручики, ротмистры и десятники разворачивали солдат спиной к переправе и лицом к невидимому еще неприятелю. Команд Силину не было слышно. Он только видел, как вытянутые вдоль раскисшей дороги колонны начали медленно разворачиваться. Видимо, воевода, князь Хованский, решил преградить полякам и литовцам Жеромского дорогу к переправе. И дать, таким образом, хотя бы части армии перебраться на другую сторону Двины.

Внизу, у самой переправы, загремели, отбивая ритм, полковые барабаны. Движение колонн пошло четче и увереннее. Казалось, еще чуть-чуть — и полки встанут на свои позиции. Но в этот самый момент на плечах разбегающейся конницы на равнину вылилась лава польских гусарских хоругвей.

Силин весь подался вперед, чтобы лучше видеть битву, которая разворачивалась перед ним. Выйдя на равнину, гусары замедлили ход коней, приводя в порядок свое построение. В первые шеренги начали выходить самые опытные и хорошо вооруженные товарищи, а в задние — их почтовые. Силин не слышал команд, но прекрасно знал, что сейчас выкрикивает их ротмистр, в накинутой на плечи шкуре леопарда и с плюмажем из орлиных перьев на шлеме.

— Шапки надвинуть… Сомкнуть ряды…

Губы Силина шевелились, повторяя чуть слышно слова команд.

— Сабли на темляк…

Всадники взяли в руки длинные пики с небольшими бело-красными прапорами на концах и шагом двинулись вперед. Русская кавалерия обошла законтрившие посторонние пехотные полки и скрылась где-то на флангах.

— Вперед…

Польская хоругвь, выстроенная в четыре ряда, перешла с шага на медленную рысцу. Когда к сомкнутым построениям солдат и стрельцов было пройдено половина пути, гусары с боков начали потихоньку сдвигаться ближе к центру, сильнее уплотняя передние ряды. Скоро до русских посторонних осталось чуть больше ста шагов.

— Зложьте копье… Пики к бою…

Слова Силина слились с принесенным ветром криком гусарского поручика. Пики в руках всадников двинулись вниз, и конная масса перешла на полный галоп. Крылатая волна хлынула вперед, грозя разметать тонкие линии пехоты. Силин затаил дыхание. Когда до ощетинившейся копьями лавы осталось меньше ста метров, грянул залп. Ряды пехотинцев заволокло дымом, и сразу грянул второй залп. Какое-то время ничего не было видно в белом молоке, которое накрыло поле боя. Но потом из него стали выскакивать всадники, которые, развернув коней, галопом выходили из схватки. Силин, сам не замечая этого, не дышал все это время.

Первый натиск гусарии был отбит. Это было похоже на маленькое чудо. Пехотинцы не дрогнули. Видимо, бегство дезертиров положительно сказалось на боевом духе стрельцов и бойцов солдатских полков. Силин прекрасно понимал, насколько трудно было удержать натиск лучшей тяжелой кавалерии Европы без гуляй-города, испанских козлов, свиных рогаток и железных ежиков-чесночен. Хоругвь оттянулась обратно к краю поля и стала перестраиваться для повторной атаки. Стрельцы с пехотинцами тоже выровняли свои ряды. Между их построениями и польскими гусарами на земле лежал десяток человеческих и конских трупов. Один из раненых поляков заковылял в сторону своих, но его свалил одинокий пистолетный выстрел.

Тем временем крылатые гусары построились и ринулись во вторую атаку. Все повторилось, с тем отличием, что в левый фланг гусаров выехали рейтары и дали один нестройный залп. Хоругвь снова откатилась. Трупов и раненых на земле стало еще больше. Силин уже подумал, что вряд ли гусары пойдут в новую атаку, но в этот момент из-за леса вышли еще две гусарские хоругви. Силин изо всех сил сжал кулаки. И хотя эти гусары были литовские, а не польские, удар сразу трех хоругвей потрепанная пехота вряд ли смогла бы выдержать.

Всадники с крыльями за спиной вскакивали по центру построения, а обе литовские хоругви с крыльями, притороченными к седлам, разместились по бокам. И снова:

— Сомкнуть ряды… Сабли на темляк… Вперед… Пики к бою…

Удар трех закованных в железо крылатых хоругвей был страшен. На этот раз пехотинцы успели сделать только один залп. Не помогли подоспевшие на помощь пехоте рейтары и драгуны. Стальная волна смела первые ряды, снесла не успевших выйти на первую линию пикинеров. Издалека казалось, что это не люди, а дикие звери, перепоясанные ремнями, укутанные рысьими и медвежьими шкурами, скачут на крылатых конях, сметая все на своем пути.

Силин повернулся к Василю.

— Пора?

Литвин молчал, не отрывая взгляда от сражающихся.

— Пора?

Силин с нажимом повторил вопрос и придвинул своего коня ближе к лошади советника. Тот поправил на голове свой шлем-бургонет и бросил быстрый взгляд на поручика. Расходившаяся к низу металлическая переносица закрывала половину рта, и поэтому, когда литвин ответил, его и без того тихий голос звучал еще глуше:

— Пан Николка, пан воевода должен дать сигнал.

Силин нетерпеливо привстал на стременах. Ни самого князя Хованского, ни его знамени видно не было. Силин перевел взгляд туда, где поляки и литовцы неумолимо продавливали солдатский полк. Русские рейтары крутили на флангах вражеских хоругвей свой «караколе», но с каждым новым заходом их залпы звучали все реже. Наконец натиск гусарии ослаб. Часть из них уже начала разворачивать своих коней, чтобы отойти на следующий заход. Силин облегченно выдохнул. В радостном порыве он хлопнул ладонью по нагруднику Василя.

— А-а! Сдюжили!

Литвин ничего не ответил. В этот момент знамя полка Томаса Даниеля, золотой двуглавый орел на желтом фоне, упало на землю и скрылось из вида. По рядам польских гусар пронесся гулкий, полный ярости клич:

— Руби их в песи-и-и!

Ряды русской пехоты начали поддаваться назад. Началась бойня.

Силин с яростью сжал пику. Ударил шпорами коня. Сейчас или никогда! Еще миг — солдаты окончательно побегут, и будет поздно. Он увидел удивленные глаза Василя.

— Команды не бы-ло-о-о!

Литвин хотел остановить его, но было поздно.

— Стой, пан Николка!!!

Силин уже выехал из леска. Он глянул на Василя, на мешанину сражения около переправы, на застывшие в ожидании ряды гусар. Еще один шаг — и ничего нельзя будет изменить. Силин махнул рукой и двинул своего коня, серого в яблоках Баяна, вперед. Загремели конские сбруи. С мокрых, пропитавшихся водой, притороченных к панцирям крыльев слетели капли воды. Зафыркали лошади. Рота Силина сдвинулась с места и стала выходить на опушку. На глазах Василя творилось невообразимое. Выпестованные им воины без команды воеводы выходили на бой. Цена поражения — это жизни почти десятка тысяч людей, отрезанных переправой на левом берегу Западной Двины.

Осознав, что этого уже не остановить, литвин развернулся в седле и вместо принятых команд заорал во все горло, мешая русские и польские слова:

— Опущено гусарское копье!

Проткнув врагов немало!

Василь орал свои стихи, которые позже лягут в основу Песни о защите Вены. Но это потом. А пока под эти слова выпестованные им русские гусары выходили на залитые кровью склоны Кушликовых гор. Чтобы у их подножия сразиться не на жизнь, а на смерть со своими учителями! С непобедимой гусарией польской!

— Их так страшило, и ужасно било

Неумолимое, стремительное острие.

Жестоко был сражен, в кого попало!

Гусары Новгородского разряда быстро вытягивались из леса и выстраивались в ряды. В отличие от поляков, у них не было ни «товарищей», ни «почтовых», ни капралов, ни прапорщиков. Только гусары и их поручики. Три роты на три хоругви врага. Дистанция до ближайшей литовской хоругви была такая, что Силин, возглавлявший свою роту, сразу выкрикнул приказ:

— Вперед!

Роты начали разгонять свой бег, и уже через сотню саженей Силин заорал во все горло, отчаянно и мощно:

— Пики к бою!

Он обернулся и увидел, как за ним несется лавина всадников с опущенными вперед пиками. И тут же, без перехода, бросил в удивленные неожиданным ударом с фланга лица врагов боевой клич:

— Цар-е-е-в!!!

И за его спиной несколько сотен глоток дружно подхватили:

— Ца-а-ар-е-е-в!!!

И только один Василь скакал вперед с стиснутой в руках опущенной пикой и кричал свой собственный родовой боевой призыв:

— Нагода-а-а!!!

Увязшие в битве с солдатскими и стрелецкими полками польские и литовские гусары не могли оказать должного сопротивления. Три роты русской гусарии фланговым ударом смели ближайшую литовскую хоругвь. Гусары с крестом на панцирях десятками гибли под ударами гусаров с двуглавым орлом на доспехах. Воспрянувшие от нежданной помощи солдаты остановились и начали медленно, но верно перемалывать зажатых в тиски врагов. Воспрянувшие духом драгуны и рейтары ударили в сабли. Недавние победители, зажатые с трех сторон, умирали под ударами сабель, бердышей, секир и шестоперов. Умирали сами, дорого продавая свои жизни.

Силин, который умудрился сбить пикой аж двух противников, развернул коня вокруг себя, чтобы лучше увидеть происходящее на поле боя. Скоротечный бой подходил к концу. Совсем недалеко Силин видел Василя. Тот стоял и не отрываясь, с радостным восторгом наблюдал, как переученные им непутевые рейтары разносят в пух и прах покрытых славой и воспетых в легендах польских гусар. Только немногим из врагов удалось вырваться живыми из этой бойни. Он видел их изрубленные, поломанные крылья, посеченные доспехи и разорванные звериные шкуры. И главное — спины! Бегущих с поля боя врагов. Василь так увлекся этим торжеством русского оружия, что не заметил, как сбоку на него несется гусарский пахолик. Он потерял в бою свою пику, и в руке у него был зажат только кончар. Бедный шляхтич, у которого не хватило денег на полноценный гусарский доспех, в схватке с закованным в полную броню Василем мог рассчитывать только на внезапность. И она у него была. Противник летел к литвину на полном ходу, а тот его по-прежнему не видел. Силин с досады ударил себя по боку и попал рукой на притороченный к седлу чехол от бандолета. Хотя Силин не любил этот укороченный аналог мушкета, в данной ситуации это было лучшим оружием. Он быстро достал его из чехла, вскинул и прицелился. В этот самый момент Василь повернулся в его сторону и увидел нацеленное на него оружие. В его глазах промелькнуло удивление. Грянул выстрел. Пахолик, не доскакав до Василя с пяток саженей, вскинул руки и откинулся на спицу. Василь с благодарностью кивнул головой Силину, пришпорил коня и бросил его в погоню за еще одним беглецом.

Силин убрал мушкет в чехол и снова огляделся в поисках добычи. Он заметил еще одного пытающегося убежать неприятеля. Пожилой, потерявший шлем, седовласый гусар во весь опор гнал своего скакуна прочь от торжествующих московитов. Но в руках у него, вместо обычной пики, было знамя его хоругви. Белый орел распластался на красном фоне, зажав в лапах саблю и крест, изо всех сил хлопал крыльями, чтобы улететь побыстрее с места гибели своих птенцов. Силин, не раздумывая, дал шпоры коню и бросился в погоню за знаменосцем.

Тот быстро заметил преследователя. Силин видел, как его рука схватилась за седельную кабуру в поисках пистоля. Но та была пуста, и гусар только сильнее прижался к лошадиной гриве. Конь Силина был явно бодрее, и он быстро нагонял врага. Силин достал свой пистоль и, дождавшись, когда поляк снова обернется, нажал на курок. Выпущенная почти в упор тяжелая пистолетная пуля ударила прямо в незащищенное лицо знаменосца. Тот не успел даже вскрикнуть, как рухнул вперед на шею своей лошади. Та от неожиданности резко рванула влево, и знамя выпало из мертвой руки. Силин проскочил мимо него совсем чуть-чуть. Резко осадил своего скакуна, выпрыгнул из седла на землю. Споро подхватил вражеское знамя и с радостным криком замахал им над головой! Его гусары радостно заревели ему в ответ:

— Ца-а-аре-е-в!!!

Силин, радостный и улыбающийся, взмахнул еще раз вражеским штандартом.

— Ца-а-аре-е-ев!!!

Клич русского воинства гремел со всех сторон. И Силин еще раз подхватил его, надрывая глотку:

— Ца-а-ар-е-ев!!!

Силин опустил красно-белое знамя, ткнув его наконечником в грязную, раскисшую землю. И в этот момент улыбка исчезла с его лица. Прямо на него, тяжелой рысью, несся с саблей в руках всадник с крестом на панцире, в накидке из леопарда и орлиных перьях на шлеме.

Времени на раздумья не было. Силин поднял вражеское знамя и упер древко в землю, выставив вперед небольшой наконечник и направив его прямо в грудь стремительно приближавшегося коня. Хотя кого он хотел обмануть. Шансов остановить тяжелого гусарского коня деревянной палкой у него не было никаких. Неожиданно и для Силина, и для поляка справа, на покрытом хлопьями пены скакуне, вылетел Василь. Он, как ни пытался, не мог уже совладать с обезумившим конем. Все, что у него получилось, — это пронестись прямо перед самой мордой огромного черного коня, сбивая его с курса. Так и вышло. Конь поляка мотнулся вправо, и как ни старался польский гусар, его сабля только напрасно рассекла воздух, даже не задев Силина.

Как только черная тень пронеслась мимо него, Силин, не выпуская вражеского знамени, бросился к Баяну. Пока поляк разворачивался для повторной атаки, Силин влетел в седло, сорвал знамя с древка, сунул его за пазуху под панцирь. Но самое главное — он успел взять в руку притороченный к седлу шестопер. И очень вовремя. Подлетевший к нему поляк снова рубанул саблей, и Силин смог принять рубящий удар на окованную железом рукоять. Сталь с искрами ударила о сталь. Поляк, не разворачиваясь, нанес обратный удар. Силин не успевал выставить против него свое оружие. Он успел пригнуться к шее своего коня, и клинок вражеской сабли срезал только перья с плюмажа его шлема.

Уйдя от удара, Силин выпрямился. В этот момент Баян грызнул черного коня за шею. Тот громко заржал от боли и отклонился в сторону. Поляк натянул удила и не дал ему выйти из схватки. Но этой небольшой паузы хватило Силину, чтобы перейти из обороны в атаку. Силин занес шестопер над головой и нанес удар. Он вложил в него всю свою силу и ярость. В отчаянной попытке спастись поляк выставил для защиты саблю, клинком под прямой удар. Но удержать его не смог. Ощетинившееся стальными перьями оружие со звоном столкнулось с саблей. Сабельный клинок с громким хлопком разлетелся пополам. Почти не ослабленный, удар пришелся на голову поляка. Шлем выдержал, но всадник без единого звука вывалился из седла под ноги лошадям.

Черный конь, несмотря на то что потерял наездника, попытался укусить Силина. Тот снова махнул шестопером, но животное легко уклонилось от удара и, заржав, отбежало в сторону. В этот момент Силину показалось, что убитый им поляк зашевелился. Добить его с коня было несподручно. Силин быстро выскочил из седла. Но тут нога его неудачно подвернулась, и Силин припал на одно колено. Раненый поляк как будто только этого и ждал. Он повернул в сторону Силина залитую кровью голову. Соскальзывая со шлема, одна из лопастей шестопера прошлась по лицу польского гусара. Она сломала ему нос и вдавила прямо в лицо стальной наносник вместе с полумаской. Силин даже не понял, как поляк был еще жив с такой раной. Но враг, видимо имевший на это свое мнение, выбросил вперед руку с зажатым в ней обломком сабли.

Удар пришелся в боковую пластину панциря. Он был такой слабый, что Силин поначалу не обратил на него никакого внимания. Он просто занес шестопер для нового удара, но тут же опустил его. Лежавший у его ног поляк испустил дух. Силин на всякий случай ногой выбил у поверженного противника из рук обломок сабли.

Силин огляделся по сторонам. Бой закончился, и роты русских гусар собирались вместе. На польской стороне, у самого края равнины, откуда шли на пехотные полки гусарские хоругви, неподвижно застыли серые ряды немецкой пехоты. Пора и мне. Силин хотел позвать Баяна, но тут, в тусклом дневном свете, в траве что-то блеснуло. Силин наклонился и поднял сломанное оружие поляка. Протер остатки клинка рукавицей. На металле был запечатлен образ Богоматери. Не нашей, польской. Силин знал его. Матка Боска Ченстоховска. С шрамами на лике. Черная Мадонна. Силин, поддавшись неожиданному порыву, благоговейно приложился губами к образу. И тут увидел прежде незаметную надпись. Кириллицей.

— Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Сим победим…

Надпись обрывалась. Силин еще раз протер клинок, уже голой рукой. Ему показалось, что от металла шло какое-то волнение, как будто внутри него сидел невидимый шмель.

— Сим победим…

Губы прошептали слова неоконченной фразы, а глаза уже рыскали по притоптанной пожухлой траве. Вот! Силин увидел вторую часть клинка. Подошел к ней, поднял с земли. Сложил обе части. Они подошли друг к другу, словно и не было между ними никакой трещины. Силин повертел их в руках. Бросить обратно на землю обломки со святым образом рука не поднималась. Силин еще раздумывал, что ему делать дальше, как почувствовал неожиданное тепло в боку. Опустил взгляд и с удивлением увидел, что из щели в пластинах кирасы течет кровь. И, судя по всему, вытекло ее уже немало. Силин запустил руку под панцирь и вынул оттуда густо пропитанное его собственной кровью трофейное знамя. Глядя на окровавленные когти и клюв благородной птицы, Силин горько усмехнулся. Перед глазами поплыли кровавые круги. Пространство вокруг начало вертеться. Силин попытался сделать шаг. Его ноги подкосились, и он рухнул на землю, как стоял, в полный рост. Боли от падения он не почувствовал. Только металлический привкус крови во рту. Сознание начало уходить, и только окровавленные губы прошептали фразу, которая сложилась, когда Силин соединил две части сабли.

— Сим победим врагов наших!

Несмотря на то, что рана была незначительная, Силин никак не мог прийти в себя, не говоря уже о том, чтобы вернуться в строй. Вообще Силину повезло. Причем несколько раз. После битвы на Кушликовых горах находившиеся в плачевном состоянии полки Хованского встали на постой в Полоцке. Остановись они в полевом лагере, Силин бы давно лежал в общей могиле, присыпанный копьями мерзлой земли. Его подвиг, как и проступок, не ускользнул от воеводы. Доброжелатели не упустили повода нашептать про самовольные действия ротмистра первой гусарской роты. Иван Андреевич Тараруй Хованский человек был опытный и взвешенный, и с выводами спешить не стал. С одной стороны, нарушение приказа несомненно было, и ослушника следовало покарать. Но с другой — именно атака Силина спасла положение и не позволила вражеским хоругвям смять пехотные полки и уничтожить переправу. Да и геройство сын боярский Николай Порфирич Силин, сын боярский из Егны, проявил немалое. Одолел в поединке польского гусарского ротмистра и добыл вражеское знамя. В Москву воевода отписал следующее: «И учал быть бой жестокий, а неприятельские люди стали наступать на ратных пеших людей, чтобы их разорвать и побить, и пешие люди стали твердо и не уступили неприятелю места, бились, не щадя голов своих, а мы, взяв гусар и что было с нами всяких чинов твоих ратных людей, скочили на польских людей и польских людей сорвали, а пешим людям вспоможенье учинили». Про Силина вести не подал. Ни плохой, ни хорошей. Князь Хованский рассудил, что пока Силин не мертв, но и особо не жив, решение не принимать. Ни казнить, но и не миловать. До поры до времени.

В Полоцке Силина поместили на постой в небогатый дом местного купчишки. Затяжная война, называемая поляками Русским потопом, не могла пройти незамеченной для приграничного города. Количество жилых дворов уменьшилось вдвое, так что выбирать, куда определить раненого гусарского поручика, особо не приходилось.

Больше месяца Силин лежал на выделенных ему палатях, измученный и исхудалый. Его тело казалось почти прозрачным под тусклым светом, проникающим через запыленные слюдяные оконца. Он заметно похудел за время болезни, плечи и грудь обмякли, а кожа натянулась на костях, как будто сама жизнь медленно ускользала от него. Борода его, отросшая и спутанная, густо обрамляла осунувшееся лицо. Слипшиеся от пота волосы, длинные и неухоженные, падали на лоб, закрывая половину лица.

Небольшая с виду рана на боку, которая на первый взгляд казалась незначительной, теперь была источником невыносимой боли. Она не отпускала Силина ни на мгновение, проникая внутрь, словно раскаленное железо. Она то гудела, то вспыхивала огнем, пульсируя как пламя в горне. Каждый ее толчок заставлял тело Силина вздрагивать. Ночами рана мучила его так сильно, что перед его глазами вспыхивали видения. Он видел странные образы — горящие поля и избы, образы врагов, их лица, искаженные в яростном боевом кличе, тени ушедших товарищей и их страшные предсмертные крики. Врагов было гораздо больше. Часто они были в странных, как будто древних доспехах, в причудливых шлемах на головах. Хотя иногда враги были вообще бездоспешные, одетые в медвежьи шкуры здоровяки с длинными прямыми мечами в руках. Но всех их объединяли налитые кровью, с пылающими в них злобой и ненавистью глаза! Эти кошмарные видения превращали его сознание в мучительное блуждание между сном и явью. Силин метался в бреду, то корчась от боли, то зовя кого-то невидимого. Его руки порой сжимали пустоту, а губы шептали бессвязные слова.

Но иногда кошмары отступали. В эти моменты Силин видел перед собой зиму. Ее холодный покой остужал горячечный бред. Бой замолкал и погружался в снежное небытие. Все вокруг было укрыто снежной пеленой, белым одеялом, накрывшим землю и спрятавшим под собой следы прошедших бед. Сгоревшие избы, замерзшие руины были покрыты снежным одеялом. Снег не просто укрыл их. Он словно стер боль утрат, горечь пожара, принеся с собой тишину и забвение. Покрытые снегом поля простирались куда хватало взгляда, сливаясь где-то вдали с серым безоблачным небом. Морозный воздух был кристально чист, он щекотал ноздри и наполнял грудь свежестью, словно каждый вздох дарил новую жизнь. Этот зимний мир был тихим, безмолвным, полным особого спокойствия, но в этой тишине скрывалась непреодолимая сила холода.

Иногда в этом снежном мире появлялась женщина. Казалось, она сама была соткана из самого снега. Ее лицо было безупречным, словно вырезанным изо льда, с холодными, ясными глазами, отражающими белизну зимы. Ее волосы, легкие и прозрачные, словно морозный иней, колыхались на ветру, а легкое платье плавно едва касалось земли, не оставляя следов на снегу. Но было нечто тревожное в ее холодной красоте. Само ее присутствие приносило с собой невыносимый холод. Силин чувствовал, как мороз проникает внутрь его тела, а воздух вокруг становится настолько холодным, что невозможно сделать вздох. Однажды она протянула руку, изящную и белую, словно сделанную изо льда. Когда ее пальцы, легкие и холодные, коснулись его кожи, сердце Силина замерло. Холод пронзил его насквозь, словно само время остановилось, и с каждым ударом тишина становилась все глубже. Ее прикосновение было как смерть.

— Идет Мара-Маревна, прекрасная королевна.

Лик свой открыла, снегом все покрыла…

Заморозит теперь сердца злые, заморозит сердца добрые…

Мара! Даже погруженный в видения, Силин понимал, что этот мир, такой красивый и безмятежный, прячет в себе смертельную опасность. Завораживающая ледяная красота замораживала все живое, и в этом мире вечной зимы даже дыхание застывало в холоде.

Время от времени его навещал Василь. После того как Силин спас его в битве при Кушликовых горах, убив зашедшего с тыла пахолика, литвин не мог оставить раненого на произвол судьбы. Настоящих лекарей в Полоцке не осталось, поэтому он нашел еврейского врача из ближайшего местечка. Раз или два в неделю старый еврей осматривал Силина, озабоченно качал головой, шептал какие-то заклинания на неизвестном языке, заваривал отвары и уходил, взяв одну или две мелкие монеты. Приставленный к Силину слуга поил его этим варевом. После таких посещений Силин погружался в долгий, изнуряющий сон, полный темноты и беспамятства. Его тело, обездвиженное, лежало неподвижно, словно затихло в ожидании конца. Грудь его еле приподнималась с каждым редким вдохом, а руки были безжизненно разбросаны вдоль туловища. Силин словно уходил в себя, прячась от боли и мучений. Его состояние не улучшалось. Хотя и не ухудшалось тоже. Часы полубредового бодрствования сменялись беспокойным сном, кровавые кошмары — видениями снежного мира. И так день за днем.

В один из вечеров вместе с лекарем Василь привел другого человека. Немолодой мужчина был одет прямо на голое тело в грубую шерстяную власяницу. Одного взгляда на него было достаточно, чтобы понять — днем этому старику могло бы очень не поздоровиться на улицах города, занятого православным воинством. Под ревнивым взглядом лекаря пришелец внимательно осмотрел Силина. На спокойном, отстраненном лице промелькнула волна волнения. Он отошел от ложа, где лежал больной, и подошел к Василю.

— На этом человеке печать смерти.

Лекарь за его спиной ехидно хмыкнул, всем своим видом показывая, что это и так понятно, без высокопарных речей и задумчивого вида. Но вместо него ответил литвин:

— Но… это и так ясно.

— Нет, пан не понял, — старик тяжело вздохнул, предчувствуя тяжелый разговор. — Я имею в виду не буквальный смысл. Он отмечен этой печатью. Из-за ранения. Но не из-за самой раны, а из-за оружия, что его ранило. Его отметила ваша… — тут он сделал паузу, подбирая слова, — ваша богиня нижнего мира… Я… Я не знаю, как ее зовут. Но от нее веет холодом.

Он замолчал. Обернулся, бросил взгляд на молча лежащего Силина и направился к выходу.

— Стой, жид! — голос Василя прозвучал грозно и требовательно. — Мне не нужны твои загадки. Ариэль, — он кивнул в сторону лекаря, — уже месяц не может поставить его на ноги. А ты мне толкуешь про какие-то печати, оружие, рану…

Старик обернулся.

— Я толкую тебе о печати высших сил.

— Каких сил?!

Василь резко вскочил со своего места. Порывисто подошел к небольшому сундуку, стоявшему около ложа больного. Достал оттуда сверток, завернутый в тряпицу. Резко развернул его прямо на полу.

— Вот, смотри. Это просто сабля. Обычная каравела!

Старик отшатнулся. В глазах его промелькнул неподдельный ужас.

— Убери это от меня! Прочь! — Он постарался успокоиться и продолжил: — Его жизнь уходит через сломанный клинок. Соедините лезвие, и все. Он поправится.

— Что?!

Голос Василя сорвался на крик. Он подскочил к старику, схватил его за ворот власяницы так, что затрещали нитки. Тот стоял неподвижно, глядя литвину прямо в лицо:

— Я здесь по воле Господа Иисуса, который оставил меня в этом мире, чтобы я жил, пока Он не придет на землю второй раз. Я жду того Господа, который является источником счастья, и по воле Его живу по ту сторону горы. И я знаю, что говорю!

Василь замолчал, отпустил ворот и опустил голову. Не оборачиваясь, старый еврей толкнул скрипучую дверь. Остановился, еще не перешагнув через порог.

— Найди способ соединить клинок, и твой друг будет жить.

Он бросил взгляд на лежащего под шкурой Силина.

— Хотя, может, ему лучше умереть.

Он произнес это очень тихо, так что ни Василь, ни лекарь его не слышали. Вышел наружу и пропал в темноте переулка. Как будто его и не было.

Найти кузнеца, который взялся бы за это, оказалось непросто. Все городские кузнецы и оружейники наотрез отказывались браться за работу. Они считали, что перековать сломанный клинок не имеет смысла, особенно принимая во внимание лик Богородицы, запечатленный на нем. Ни у одного христианского мастера не поднялась бы рука даже случайно ударить по священному изображению. И тогда Василь снова отправился в местечко, откуда до этого приводил лекаря к Силину, и нашел кузнеца.

В небольшой кузне, которая стояла на отшибе, за стенами городского посада, горела одинокая толстая свеча. Ее тусклый свет бросал отблески на земляной пол, остывающий багровыми углями кузнечный горн, инструменты, развешанные на стенах.

— Ты Айзенштайн?

Кузнец кивнул и согнулся в поклоне. Выходило это у него не очень хорошо. Привыкшая к тяжелой работе спина гнулась плохо. Василь по-хозяйски прошел внутрь кузни. На деревянном верстаке, под низким закопченным потолком, на чистой тряпице литвин разложил обе половины клинка. Молодой крепкий кузнец, в фартуке из грубой кожи, внимательно их осмотрел. Взял в руки, повертел с разных сторон, потом положил обратно на место.

— Сиятельный пан! Прошу прощения у Вашей милости, я не возьмусь за эту работу.

Василь молчал, ожидая продолжения. Кузнец аккуратно прикрыл клинок тряпицей.

— Это нехороший клинок. Большая удача, что кто-то смог переломить его.

— Почему?

Кузнец посмотрел на литвина исподлобья, стараясь не поднимать головы, чтобы не встретиться взглядом.

— Его… его ковали очень давно. Над ним творили злую магию. Многобожники…

Кузнец подошел к верстаку, с опаской протянул руку к обломкам, так, как если бы перед ним лежала впавшая в зимнюю спячку змея. Он дотронулся до металла кончиками пальцев и тут же отдернул руку. Скривился, как от ожога.

— Я чувствую кровь…

Услышав это, Василь усмехнулся кончиками губ. Еще бы… боевая гусарская карабела. Но то, что он услышал дальше, вмиг стерло улыбку с его лица.

— Его закаляли в крови… человеческой крови.

Последние слова кузнец произнес тихо, чуть слышно.

— И? — Ни один мускул не дрогнул на лице Василя. — Я слышал о таких. Их делали в поганьские времена. Язычники.

— Да, да… вельможный пан говорит правду. Значит, пан меня понимает. Пусть клинок останется как есть. Такое оружие живет кровью. Оно само ведет владельца по пути смерти…

Кузнец начал заворачивать обломки обратно в тряпицу. Но не успел поднять ее со стола, как подошедший Василь положил на нее сверху свою руку.

— Нет! Ты срастишь клинок снова. Богоматерь и молитва помогут тебе справиться с этим.

— Их нанесли сюда, чтобы совладать с его силой…

— Я знаю.

Василь похлопал кузнеца по плечу. При этом он бросил взгляд на его шею и увидел на ней тонкую бечевку. Литвин усмехнулся, довольный своей наблюдательностью. Кузнец увидел его улыбку и, не очень понимая, чем она вызвана, осторожно, тщательно подбирая каждое слово, произнес:

— Но я еврей, я… я не верю в вашего Христа…

Василь улыбнулся еще шире:

— Это не важно. Он поможет тебе независимо от того, веришь ты в Него или нет. Потому что Он есть! И я тоже помогу тебе.

Василь достал из сумки небольшой, но тяжелый кошель и положил поверх ткани. Кузнец молчал. Потом отрицательно покачал головой. Василь снова усмехнулся. Правда, уже совсем не по-доброму. Неуловимым движением он схватил кузнеца за горло. Не успел тот опомниться, как Василь дернул его за веревку, висевшую на крепкой шее, и в руке у него оказался небольшой амулет. Литвин поднес его поближе к глазам. Пораженный кузнец стоял молча, не в силах пошевелиться.

— Так, так… что там у нас! — Василь улыбался. — Ага! «Да благословит тебя Господь и охранит тебя!»

Василь резко дернул амулет на себя и потянул его в свою сторону. Кузнец, как агнец на заклание, пошел за ним. Вместе они подошли поближе к свече. Василь пригляделся. Текст под молитвой был написан особым письмом. На концах каждой буквы были выбиты крючки и кружочки.

— Тайнопись. Чтобы демоны устали читать, вместо того чтобы навредить тебе…

В полной тишине, воцарившейся под сводами кузни, Василь услышал, как кузнец облегченно выдохнул.

— А может, нет? Может, наоборот, чтобы наслать порчу на честных людей? Ну да ладно! Воевода разберется, кто порчу на лошадей наводит.

Литвин резким движением сорвал медальон с шеи кузнеца и положил плоский, отполированный до блеска кусочек металла к себе в сумку. Туда же отправил кошель с монетами. Не произнеся больше ни слова, пошел к выходу. Он ни на мгновение не сомневался, что у порога его окликнут. Поэтому, когда он услышал, что кузнец согласен взяться за работу, он спокойно вернул кошель на место. Кузнец вытянул руку, чтобы принять амулет, но Василь отрицательно покачал головой.

— После, после…

— Мне не надо денег, отдайте его… Я… — его голос сорвался, — я не справлюсь без него.

— Хорошо, — Василь опустил амулет на широкую, покрытую мозолями ладонь. — Денег обратно не возьму. Отнеси в Святую Софию. Глядишь, зачтется тебе!

Кузнец молча кивнул. Подошел к столу, где все еще лежали части сабли. Свернул их обратно в тряпицу и понес к горну. Василь усмехнулся. Только сейчас он заметил, что кузнец сильно припадает на одну ногу.

В кузнице, затерявшейся на окраине местечка, погруженной в полумрак, под низким закопченным потолком, работал кузнец. Кроваво-красные угли, разогретые горном, бросали на его лицо багровые отблески. Выступившие на лбу капли пота в этом свете были похожи на кровь. Кузнец с силой раздувал меха, разгоняя угли еще сильнее. С каждым толчком рукояти кованые легкие горна выбрасывали поток воздуха в топку. Угли вспыхивали с новой силой. Красные и оранжевые отблески плясали на стенах, отражаясь от массивных деревянных балок и железных крюков. Остро пахло горящими углями и раскаленным металлом.

А за городскими стенами, в доме на Кожевенной улице, на мокрых от пота простынях Силин метался в горячечном бреду своих видений. Лицо его тоже было покрыто потом, из груди вырывалось тяжелое и рваное дыхание. Он погружался в привычный уже зимний мир. Дремучий лес, укутанный снегом, на окраине бесконечных, сливающихся с небом полей. Стволы деревьев, покрытые инеем. Ветви, сгибающиеся под тяжестью снега, тянули к нему свои омертвевшие руки. Ледяной ветер пронзал насквозь, как острые иглы. Силин чувствовал, как холод сковывает тело, заставляя его дрожать мелкой дрожью.

Но вместе с холодом неожиданно пришел огонь. Не теплый и согревающий. Пламя вырвалось из самых глубин его естества. Оно охватывало его — яростное и неумолимое. Пожар, пожирающий все вокруг. Его руки и грудь горели. Казалось, что сам воздух вокруг плавился, искривляясь в причудливых бликах. Огонь, струящийся по его венам, смешивался с холодом, сковавшим его снаружи. Силину захотелось броситься прочь с этого места. Но ноги не слушались его. С огромным напряжением сил он попытался сделать шаг. Он уже собрался сделать второй, но не удержался на ногах и упал прямо в снег. Попробовал встать, но почувствовал, что не сможет даже пошевелиться. Его словно зажали в тиски, чтобы он не мог никуда из них вырваться. Заснеженные руки деревьев склонились над ним, прикрывая от его мечущегося взгляда и без того тусклое небо.

Кузнец оставил свой горн. Вытер тряпкой с лица пот. Взял саблю за рукоять и внимательно посмотрел на нее. Металл раскалился до почти белого цвета, огибая слова молитвы и образ Богоматери. За свою жизнь он повидал многое, поэтому сила христианской молитвы его не очень удивила. Его гораздо сильнее беспокоило в этой сабле совсем другое. Кузнец схватил щипцами также раскаленную до бела вторую половину клинка. Быстро отнес обе части к наковальне. Соединил их вместе. Занес над головой тяжелый молот и сделал первый удар.

Кузнец опустил молот. Долго ковать не пришлось. Две части сошлись как заговоренные. Хотя… кузнец мрачно усмехнулся. Они же и были такими. Он сунул лезвие в деревянное корыто с водой. Пар окутал его облаком, а воздух наполнился резким запахом закаленного металла. Лезвие шипело, остывая и твердея. Он снова отправил клинок в огонь, снова раздувал меха и подправлял форму.

Боль разрывала Силина изнутри и грызла его снаружи. Очертания белого леса стали размываться, а потом и вовсе пропали. Вместо них вставало видение огненной бездны. Силин попробовал закрыть глаза. Огонь на миг отступил. Снова вернулся зимний мир. Безмолвный и равнодушный. Но стоило Силину приоткрыть глаза, как пламя вновь возвращалось. Лед и пламень снова начинали рвать его на части. Так, как если бы огонь и холод соединились, чтобы утянуть его в беспощадную пустоту.

Неожиданно в огненном свете на снегу появились тени. Призрачные фигуры в балахонах, подсвечиваемые алыми отблесками. Взгляд Силина метался между ними и силуэтами уплывающих вдаль черных стволов заснеженного леса. Боль понемногу отошла. Силин осознал, что сам находится среди этих теней. Даже не среди них, а внутри одной из этих постатей в грубых шерстяных балахонах. Так, словно видел мир ее глазами. Шесть фигур стояли на высоком недавно насыпанном кургане. Свежая рыхлая земля не успела еще смерзнуться под ногами. На самой вершине был разведен огонь, и дюжий коваль раздувал угли с помощью ручного горна. Из пламени торчала рукоять. Коваль взял в руки щипцы и вынул заготовку из огня. Силин сразу узнал этот клинок. Почувствовал его, хотя он был совсем другой формы. Прямой, массивный. Меч, только что выкованный в кузне. Он горел ровным багровым пламенем, с темными следами в тех местах, куда приходились удары молота.

Около пустой кадушки на коленях стоял человек, а за ним маячила призрачная фигура в балахоне. Блеснул нож, и кровь из перерезанного горла хлынула в бочку. Откуда-то снизу, из подножия кургана, раздался восторженный рев невидимой толпы. Обескровленный труп упал куда-то в сторону, а освободившееся место жертвы тут же занял другой человек. Силин закричал, чтобы предупредить его. Но ни один звук не вырвался из его широко открытого рта. Мужчина, лет двадцати, безропотно опустился на колени. Бледная рука стоящего за ним волхва вынырнула из складок балахона. Резко задрала голову. Силин видел, как судорожно дернулся кадык на натянутой, побелевшей коже. Мелькнуло лезвие…

Кровь. Кровь. Кровь. Тени убивали людей, пока кадка не наполнилась наполовину. Тела молодых, старых, совсем еще юных мужчин и женщин падали вниз и скатывались по осыпавшимся под весом склонам кургана. Потом одна из теней подошла к кадке. Силин увидел, как из складок балахона снова показалась обнаженная бледная рука. В очередной раз блеснуло лезвие. Рука опустилась вниз, и по ней потек кровавый ручеек. Каждый из людей в балахоне подходил к кадке и резал себе вены, давая свою кровь. И Силин, который все это видел глазами одного из этих волхвов, проделал то же самое. Быстрая боль резанула по руке, и теплая кровь побежала вниз, стекая по пальцам.

Волхвы, взявшись за руки, тихо запели. То ли молитву, то ли заклинание. Толпа внизу подхватила его. Силин поначалу не мог разобрать слов. Они пели вроде по-русски, но звучание было странное, непривычное. Потом все разом смолкло. Один из волхвов выпрямился во весь рост, вознес руки к небу:

— Есть море-океан, на том море-океане есть мост железной, сидит князь железной, от востоку до западу подпершись своим посохом железным…

И тут же, одновременно с этим речитативом, остальные волхвы стали тихо, чуть слышно произносить имя:

— Рюрик, Рюрик, Рю-рик…

Звучание этого имени нарастало. Толпа внизу подхватила его, и через минуту уже везде гремело:

— Рю-рик! Рю-рик!

И только один волхв, с поднятыми к серому небу руками, не сливал свой голос с другими:

— Заповедывает своим детям железным, каленому и красному железу, булату и синему, стали, и стрелным железницам. Выйди железо от своей матери, от земли, войди в него, в его зраку, а древо в лес, а перья в птицу, а птицы в небо, клей в рыбу, а рыба в море и в реки…

— Рю-ю-ю-ри-и-ик! Рю-ю-ю-ри-и-ик! — неслось отовсюду.

— Защити и помилуй, мать-земля, сырое железо его от мечей, от сабель, от бердышей, от топоров, от синатолов, от ножей, от копий, от рогатин, от шестоперов, от тысячи сулиц, от тысячи стрел, от тысячи синаполов, от тысячи луков и от всякого разного оружия. Ибо он есть Рюрик!

Крики разом оборвались. Силину показалось, что все сотни, даже тысячи глаз смотрят на него. Так, как если бы он и был Рюрик. Эта дикая мысль вихрем пронеслась в голове. Нет! Это чересчур даже для бреда! Нет! Силин закричал что есть сил. Крик так и остался в горле, как будто он пробовал кричать через водную толщу. Нет! Нет!

— Не-е-е-ет!

Силин открыл глаза. Вместо заснеженного леса, серого неба над высоким курганом, над ним нависал темный, в широких трещинах деревянный потолок. За стеной ворчал разбуженный его криком хозяин дома. Где-то под полом пискнула мышь. Силин повернул голову на мокрой от пота подушке. За окном светало. Солнца не было видно, но его отблески мерцали на хрусталиках слюды. Силин вздохнул. Что-то изменилось. Неуловимо, чуть заметно. Боль в боку, которая неотступно его преследовала все это время, казалась отступила. Она была еще там, он чувствовал ее. Но прежней, сильной, как удар ножом, рези не было. Как будто кто-то или что-то сточило ей острые, хищные зубы. Силин отбросил мокрое одеяло. Приятная прохлада остужала разгоряченное тело. Он лежал и не видел, как на правой руке затягивается кожей тонкая полоска, проходящая прямо по венам.

На окраине, за городскими стенами, утро уже вступило в свои права. Кузнец в маленькой еврейской кузне закончил работу. Он отложил наточенное до холодного блеска лезвие сабли. Поднял ее в руке, любуясь красивым хищным изгибом. Хотел проверить заточку, но тут же спохватился и быстро одернул руку.

После того как Василь принес поправленную саблю, дела Силина не шатко, ни валко, но пошли на поправку. Тем временем боевая служба всего Нижегородского разряда и гусарских рот подошла к концу. Последствия зимней кампании были для разряда близки к катастрофе. Из четырехтысячного отряда солдат и стрельцов не осталось почти никого. Конница, в том числе и гусары, была выбита на треть. После январского смотра Хованский велел остатки гусар и рейтаров отправить на усиление Брестского гарнизона. А получивших ранения, из тех кто самовольно не уехал раньше, отправить по своим имениям на лечение. К тому же ходили упорные слухи, что после неудачного похода Новгородского разряда князя Хованского грозились отозвать в столицу. В такой ситуации казнить или миловать Силина стало еще сложнее. Никто не мог знать, как это дело может повернуться после прибытия нового воеводы. Поэтому, недолго думая, Хованский приказал выдать Силину две ефимки и спровадил его в родную Егну на лечение и окончательное выздоровление. А Василя, нужда в котором отпала вместе с расформированием гусарских рот, наказал отправить вместе с ним.

17 января 7174 года от сотворения мира (27 января 1666 года), Железный Устюг.

На соборной площади, освещенной ярким зимним солнцем, было немноголюдно. Стражники отогнали зевак подальше, и на утоптанном снегу площади остались только служилые. Из самой Москвы, по приказу царя Алексея Михайловича, прибыл ведавший призывом и военными делами разборщик Разрядного приказа. Вместе с писарем они расположились за длинным деревянным столом, поставленным прямо на снег. За спиной у них стояли, маясь от яркого солнца и ответственности, выборные окладчики из местных. Служилые, дворяне и дети боярские стояли в полном вооружении, но без коней.

Писарь глянул в списки:

— Силин, Николка, из Ёгны, что из детей боярских, есть здесь?

Силин откликнулся.

— Ну так давай, сюды.

Силин быстро, но в то же время без лишней суеты подошел к столу и стал перед разборщиком. Тот бросил на Силина изучающий взгляд. Перед ним стоял молодой высокий мужчина, с аккуратной русой бородой, в справном снаряжении, лет двадцати пяти от роду. О Силине он уже слышал. И слухи эти были разные. Разборщик потянулся к бумагам, которые писарь услужливо подвинул в его сторону. Быстро пробежал глазами по исписанным затейливым почерком листам. Про битву на Кушликовых горах в бумагах не было написано ни слова.

— Ну, смотрю, заслужен ты не по годам. Успел и с крымчаками, и с ляхами повоевать.

Силин стоял молча, а разборщик снова вернулся к чтению.

— В гусарах, значит, был… Так… И был, значит, ранен. Хм…

Силин молча кивнул.

— Немецкий знаешь, польский. Не поручик, а прям книжник.

Разборщик усмехнулся и продолжил, обращаясь к писарю, но достаточно громко:

— Вот так скоро ты, чернильная душа, да сотоварищи твои, толмачи, без работы останетесь.

По толпе собравшихся пронесся легкий смешок. Писарь обиженно и сконфуженно стал перекладывать бумаги уже прошедших разбор служилых. Не зная, как себя повести, Силин переступил с ноги на ногу, размышляя, рассматривать ли это как похвалу или как чуть прикрытую издевку. Заметив его реакцию, разборщик быстро переменил тон и широко улыбнулся:

— Ну что, молодЕц! Да и сам мОлодец.

Разборщик снова усмехнулся, довольный своей шуткой. Встал, тяжело опершись руками на стол, низкий и кряжистый.

— И науки знаешь, и царю служишь справно. В высший разряд его. Надобны царю-батюшке такие воины.

По окладчикам пронесся одобрительный шум. Разборщик поднял руку, и шум тут же умолк.

— Ну и, как положено теперь по разряду, вотчину еще надо добавить служилому.

Любому другому на месте Силина было бы уместно обрадоваться такой нежданной удаче. Собираясь к смотру, Силин действительно не думал, что такое случится. Но и скакать от радости молоденьким жеребенком Силину охоты не было. А тем временем разборщик назидательно и веско продолжил:

— Высший разряд — это тебе не просто так, ему соответствовать нужно. Теперь не только сам по призыву пойдешь, но и десяток холопов боевых должен выставить… конно, бронно и оружно. Так ведь? Так!

Толпа снова одобрительно зашумела.

— А ну, подь сюды.

Силин подошел поближе к разборщику. Тот, поднявшись на цыпочки, зашептал ему в ухо:

— Ты погодь радоваться. Ты думаешь, просто так вот тебе надел дали? Нет, брат. Поганые в тех краях оживились. Да еще казачишки с Яика забредают. Озоруют. Язычники поганые повылазили, как грибы апосля дождичка. Так что это тебе, считай, служба. Давай, чтобы не баловали они у тебя там. Усек? А то Мару кличут, говорят, придет скоро… Тьфу… Прости, Господи!

Разборщик быстро трижды перекрестился и обернулся к писцу. Он не заметил, как по лицу Силина пробежала бледная тень.

— Следующий кто там у нас?

Горница в усадьбе Силина была полна гостей. За длинным столом, заставленным едой и напитками, сидели силинские соседи — служилые люди из детей боярских, старосты деревень, принадлежащих Николке, пара купчишек из Устюжны и самого Великого Новгорода, которые оказались здесь по торговым делам. На почетном месте, в голове стола, рядом с хозяином, сидели пятеро окладчиков, присутствовавших на недавнем разборе.

Василь скромно устроился на самом краю стола между старостой из Омутищ — одной из деревень, с которой кормился Силин, и попом из Нечаевки. Четыре года назад литвин попал в плен, потом перешел на московскую службу. Он служил в том же гусарском полку, что и Николка, и являлся по чину его «товарищем». Был Василь среднего роста, на пару годков старше хозяина дома. Пил немного, говорил еще меньше. И с легким акцентом. Он периодически отодвигал от себя сидевшего рядом с ним старичка, который приставал к нему с нескончаемыми вопросами о житье-бытье в Польше и Литве. Староста плохо слышал, поэтому так и норовил притиснуться к литвину поближе, обдавая Василя винным духом и запахом лука, которым он активно закусывал.

Гуляли уже третий час кряду, так что все собравшиеся были веселы и изрядно пьяны. Обмывали новую вотчину Силина и его скорый отъезд. Окладчик из Заливов, Сенька Артемов, поднялся, слегка пошатываясь, хотел было что-то сказать. Он потом глянул в кубок и, увидев там пустоту, протянул руку в сторону суетящихся вокруг стола служек. Быстро подскочивший парнишка наполнил порожнюю посуду мутноватым хлебным вином. Сенька удовлетворенно крякнул и стал уже садиться, но спохватился, прокашлявшись, начал тост.

— Ну что, други мои! Скажу, что наш Николка герой! Все ж слыхали, как разборщик вчера сказывал! Под Челядью вон как, знамя польское взял. Да и сам посечен изрядно был, а знамя взял! Так что… за Николку!

Гости пьяно подхватили, с шумом поднимаясь с мест.

— За Николку! За Силина!

Все дружно выпили и начали садиться, как тут Гордей Дурдин, известный забулдыга, пустомеля и задира, негромко, но в то же время достаточно четко, чтобы слышали не только ближние соседи, пьяно улыбаясь, произнес:

— Да на Кушликовых горах он не только знамя взял, да еще и Васильку-литвина. А тот так прижился на Николкиных харчах, что в Литву свою силой теперь и не загонишь!

Гордей обвел немного притихших гостей взглядом и поднял чарку.

— За хлебосольство! За Николку!

Служки засуетились, подливая торопливо в призывно поднятые бокалы, чарки и кубки. Гордей, довольно улыбаясь, высоко поднял руку, расплескивая из чарки недопитое, и ткнул ею в сторону Василя.

— О-о-о-о-о! Смотри! И ты тут, Василька, сын приживалкин!

Василь подскочил со своего места. Безразличное, немного скучающее выражение вмиг слетело с его лица, как отброшенная скоморошья маска. Рука рванулась к висевшей на боку сабле. Если бы не староста и поп, повисшие на Василе, он был бы уже около Гордея. Сосед Дурдина резко дернул того за рукав, и Гордей шумно опустился на свое место.

— А что не так сказал-то? — бубнил Гордей, но снова подняться не решался.

Тем временем Василь, который скинул с себя соседей, все-таки вышел из-за стола. Если бы не его красное от злости лицо, можно было подумать, что ничего не происходит, просто гость вышел размяться после долгого сидения. Василь шел неторопливо, мягкой пружинистой походкой.

Гордей, стряхнув с плеча руку соседа, также встал, по-прежнему улыбаясь. Он с трудом перенес ногу через лавку и отошел от стола, слегка пошатываясь и держа руку на рукояти сабли.

— Что пан хочет? — Василь говорил подчеркнуто спокойным тоном.

Гордей смерил противника взглядом и усмехнулся:

— Вот, ведь… па-а-а-ан. Па-а-ан хо-о-очет?

Василь молчал.

Улыбка слетела с губ Гордея, он сморщился и заговорил сквозь зубы:

— Пан хочет, чтобы ты, сучонок польский, сдрыснул отсюдова побыстрее. Хорош тебе девок наших портить!

Гордей был выше Василя, поэтому литвин вынужден был поднять голову, чтобы посмотреть ему в глаза. На лице Василя заходили желваки, но было видно, что он еще сдерживается. Зато Гордей не унимался и распалялся все больше и больше:

— Что? Что вылупился на меня? Маркела дочку кто спортил? А у Феофана сестра сохнет по тебе, черт окаянный! У-у-у-ух я тебя…

Рука Василя плавно охватила рукоять сабли. Гордей, с неожиданно резкой для пьяного прытью, выхватил свою саблю из ножен, но появившийся рядом Силин поймал его руку.

— Ну ты, Гордей Савелич, ну и ты, Василь, ну что ругаться! Ну все, хватит уже. Хорош, хорош…

Силин крепко нажал на руку Гордея, вдавливая его саблю обратно в ножны. Дурдин пробовал сопротивляться, но потом сдался. Сабля с шумом зашла в ножны, Гордей скинул руку Силина, бормоча что-то себе под нос.

— Гордей, не порть мне праздник. Го-о-ордей?

Силин хлопнул Дурдина по плечу. Тот только нервно передернулся, но Силин оставил руку на плече буяна.

— Гордей! Ты слышишь? Знатный день у меня! Хорош, понял?

Гордей недовольно скривился и пробурчал:

— Понял, понял…

Он таки скинул руку Силина и выпрямился. Василь, до этого момента стоявший молча, удовлетворенно кивнул и двинулся мимо стоявших мужчин. Он проходил так близко, что Дурдин не удержался. Он хотел задеть литвина плечом, да так, чтобы это выглядело непреднамеренно и случайно. Василь же совершил незаметное, неуловимое глазом движение, и Гордей, промахнувшись, потерял равновесие и под смех собравшихся сделал несколько быстрых неуклюжих шагов вперед, чтобы не упасть.

Он таки устоял на ногах, быстро развернулся и с перекошенным от злости лицом двинулся в сторону Василя.

— Гордей!

Голос Силина звучал веско, не со скрытой, а уже с явной угрозой.

Гордей зыркнул на Силина, пристально посмотрел на обернувшегося в его сторону Василя, махнул рукой и тихо, чуть слышно, прошипел:

— Сучонок… Раздавлю тварь. — И громко добавил: — Ну ты что, Николай Парфеныч, мы ж не со зла. Так балуемся…

Речь Дурдина снова стала пьяной, как будто язык, точно по волшебству, опять начал чуть заплетаться. Силин подошел к Гордею, обнял и повел к месту за столом, за которым тот недавно сидел. Василь еще постоял, потом развернулся и вышел из горницы.

Пока Николка усаживал Дурдина, вновь оживился изрядно захмелевший окладчик из Заливов.

— Николка! Николка-а-а-а!

Силин поднял голову и посмотрел в сторону Сеньки.

— Николка, саблю свою покажь нам. Ту, которую под Кушликами отбил… Заговоренную.

От неожиданности Силин немного растерялся.

— Ну скажешь тоже, заговоренная. Только если с чЕсной??? молитвой, так это может. А так… Сабля как сабля.

— Ну уважь общество! Покажь саблю!

Обернувшись к соседям, Сенька понизил голос до громкого шепота, слышного, впрочем, и на дальнем конце стола, зашептал:

— Лях, тот, чья сабля до этого была, вот злющий был. Чистый аспид! Николку-то крепко посек тогда. Да…

Сенька многозначительно кивнул и принялся задумчиво что-то чертить на столе недоеденной куриной ножкой.

— Да… аспид!

Тем временем Силин начал снова отнекиваться, но потом махнул рукой и подошел к большому сундуку, стоявшему недалеко от красного угла. Он поднял тяжелую, окованную широкими железными полосами крышку и достал завернутый в ткань продолговатый предмет. Силин аккуратно, как будто боясь потревожить содержимое, развернул слои плотной фряжской ткани и вынул саблю в простых потертых ножнах.

Староста Омутищ, которого все знали как Антипыча, через оставленное Василем место пододвинулся поближе к нечаевскому попу отцу Сергию и горячо зашептал, обдавая батюшку волной перегара:

— О… смотри-ка, отче, даже брать ее в руки боится! А говорит, не заговоренная. Как же! Клинок-то басурманский. Крови християнской хочет. А не дашь ему кровушки-то, так и хозяйскую кровь возьмет. Как ляха того.

Отец Сергий недоверчиво глянул на говорящего, одновременно пытаясь от него отстраниться. Но староста, не замечая движения священника, придвинулся к нему еще ближе.

— Да застрелил Николка ляха того… Бах! И усе!

— Да нет! Распластал надвое! Да вот те крест!

Староста перекрестился быстрым мелким движением.

— Не богохульствуй! — зашептал в ответ Сергий густым басом, но Антипыч продолжал, как будто не замечая слов собеседника.

— Мне Савка наш, с Омутищ, Палашки сын, ну, который при Кушликовых горах с Силиным был… Так вот, он сказывал, ну, Савка этот, что только лик святой Богоматери, ну, который на клинке, да молитва эту диавольскую саблю и сдерживают… Чтоб кровь хозяина не взяла.

Поп снова отстранился и взглянул на старика. Недоверие в его взгляде сменилось на удивление. Отец Сергий явно ждал продолжения истории, но староста отодвинулся на свое место, а затем важно произнес:

— О-о-о как!

Тем временем Силин вынул саблю и бережно, как ребенка, придерживая одной рукой за рукоять, другой за край лезвия, дал в руки одному из гостей. Тот внимательно, с явным уважением, оглядел оружие и передал его дальше.

Когда очередь разглядывать боевую реликвию дошла до Сеньки, он быстро обтер руки о кафтан и благоговейно принял оружие. Он поднес лезвие поближе к глазам, беззвучно зашевелил губами, читая вытравленные на металле буквы. Грамота давалась окладчику из Заливов гораздо хуже боевых навыков, но и тут Сенька смог справиться. Удовлетворенно хмыкнув, он поднялся со своего места, взял саблю за рукоять, поднял ее так, чтобы не терять из виду текст молитвы, и торжественно произнес:

— Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Си…

Силин не дал ему закончить. Он порывисто подошел к Сеньке, мягко, но в то же время решительно взял саблю из его рук.

— Не нужно всуе…

В воцарившейся тишине слова Силина прозвучали особенно значительно. Он вложил саблю в ножны. Крестовина негромко клацнула, заходя в верхний наконечник ножен.

Силин обвел собравшихся взглядом. Гости настороженно молчали. Силин махнул рукой одному из служек, которые стояли вдоль бревенчатых стен. Ближний к Силину сметливый парень подскочил к нему с полной чаркой.

— Ну что, други мои! Под саблю!

Сам поднял саблю, вложенную в ножны, высоко над головой и крикнул:

— Под саблю… Под саблю!

Гости возбужденно, с каким-то неосознанным облегчением зашумели, сдвинули чарки и кубки, выпили и загалдели, обсуждая силинскую саблю, Василя-литвина, который испортил дочку Маркела, цены на воск и мягкую рухлядь, новости из Новгорода, дела московские и тревожные вести из Литвы и Крыма.

Силин еще раз обвел взглядом пирующих. Парнишка, который принес ему чарку, хотел было принять у Силина саблю, но тот отрицательно мотнул головой, подошел к сундуку и очень тщательно принялся заворачивать ее в тяжелую, вышитую неведомыми гербами ткань. Завернул, бережно положил в сундук, опустил тяжелую крышку и с чувством выполненного долга вернулся к гостям.

Уселся на свое место в верхнем конце стола, окинул взглядом горницу, где гудела шумная ватага гостей. Знакомые с детства лица, родные стены. Вот только родные ли? За годы службы Силин успел отвыкнуть от всего этого. От размеренной, неторопливой помещичьей жизни, строгих и не очень постов, семейных выходов в церковь по праздникам, охоты и рыбалки по будням… По тому, как быть хозяином, мужем, отцом… Отцом. Он тяжело вздохнул. Настя… Настенька… Единственный его кровный человек. Другого такого у Силина и не будет. Но… нужно ехать. И сердце вдруг защемило от набежавшей тоски-печали.

Пир еще гудел, когда Силин вышел из горницы, прошел сенями и зашел в одну из кладовок, которую использовали как оружейную. Василь сидел на лавке и задумчиво натирал медную бляху с перевязи сабли. Силин обнял литвина. Тот не пошевелился, продолжая свою работу.

— Ну что ты в голову берешь эту чушь, Василь. Ты же знаешь, ты как брат мне, — с сердечным теплом заговорил Силин. — Гордейка напился и глупость несет. Ну, Василь…

Силин потряс Василя за плечи. Тот отложил перевязь, посмотрел на Силина, откинул голову и посмотрел на небо. В его глазах мелькнула тень грусти, но он кивнул, признавая слова друга.

— Да я знаю… Спасибо, пан Николка… Спасибо, друже, — сказал он с легким акцентом.

Силин улыбнулся.

— А что, правда и Натаху слюбил? — спросил он, пытаясь перевести все в шутку.

Василь засмеялся в ответ, уже собираясь что-то сказать, но промолчал.

— Василь, — Силин снова похлопал литвина по плечу, — а давай завтра велю баньку истопить, попаримся! А?

Василь молча кивнул и снова начал натирать бляху.

— Пойдем?

— Ты иди, пан Николка, я потом… подойду.

Силин недоверчиво посмотрел на литвина, но ничего не сказал. Еще раз похлопал его по плечу и пошел обратно к гостям.

С утра в баню все-таки не пошли. Затопить, конечно, затопили, но вот ни Силин, ни Василь туда не спешили. Голову ломило от похмелья, а горло было похоже на сухие крымские степи. Похмелились пивом, кислыми щами и послеобеденным сном. Солнце уже давно перевалило за полдень. Петляя по узкой тропке, Силин и Василь пришли, наконец, в стоящую неподалеку от усадьбы баню. Быстро разделись и заскочили в парилку. Пар еще держался, но хватило его всего на пару заходов.

Силин плеснул кваса на угли. Они зашкворчали, и пар медленно заполнил небольшую парилку. Василь охнул и опустил пониже голову.

— Хорошо! Хорошо же. А, Василь?

Литвин не отвечал. Силин втянул ноздрями обжигающий терпкий воздух. Хлебный и пряный. Действительно, как же хорошо.

— Все, пан Николка, не могу более.

— Да ты погодь…

Договорить Силин не успел. Василь ужом проскользнул между ним и печкой и выскочил наружу.

— Дверь, дверь прикрой… Черт не русский! Весь пар выпустишь.

Но литвин не слышал. Силин с неохотой поднялся с лавки и прикрыл дверь в парилку. Вернулся на свое место. Расслабленно опустил руки вдоль тела. Снова вдохнул воздух. Нет… Уже не то. Горький запах подгоревшего хлеба уже висел в воздухе. Силин ударил ладонями по мокрым от пота коленям и пошел на выход.

Василь сидел на лавке с пивным кубком в руках и смотрел в небольшое оконце, как большое красное солнце клонится к закату.

— Хорошая баня. Лучше, чем здесь, в Ёгне, да и нет, пожалуй, нигде. Жаль, самый жар упустили.

Василь, не поднимаясь с места, оглянулся.

— Тебя, пан Николка, послушать — в Ёгне все лучше, чем где-то!

Силин налил себе пива, отхлебнул глоток.

— Ну не все… Вот пиво на Литве у вас хорошее было… В монастыре, голодранцев этих… ну как их?

Василь улыбнулся:

— Босых кармелитов.

— Точно!

Василь привстал и заглянул в окно.

— Пан Николка, солнце садится.

Силин, казалось, не обратил на эти слова никакого внимания. Потом усмехнулся сам себе, повернулся к окну и сказал приглушенным голосом:

— Знаешь, Василь, когда мальцом был, кто-то из дворовых сказал, что солнце в озеро Овсяниковское садится… Ну там, где болото Большой мох. — Замолчал, а потом отпил еще пива. — Ну и я пошел проверить… Хорошо, на полдороге косцы меня приметили. Подумали — барчонок заблудился. А то там и сгинул бы. В болотах тех.

— Что, так и не узнал, где солнце садится?

— Нет. Да и на кой-оно мне. Главное, чтобы всходило.

Василь усмехнулся.

— А ты знаешь, пан Николка, солнце никуда не садится. Это Земля вокруг него вращается.

— Да знаю я эту вашу ученую глупость. Скажешь тоже. Всякой блажи учат вас там, в университетах.

— Почему глупость? Nicolaus Copernicus это сто лет назад доказал.

— Ну вот. Начал каркать на своей латыни. Даже немец тебя сейчас не всякий поймет, — Силин махнул рукой. — Давай еще зайдем. Пока пар есть.

Василь глянул на Силина, потом поднялся с лавки и заглянул через запотевший бычий пузырь на небо. Солнце медленно погружалось в облака, окрашивая их в глубокий красный оттенок. Словно пропитанные кровью, они, казалось, пожирали опускающееся светило.

— Нет, хватит. Нужно заканчивать.

Силин обернулся с порога.

— Это почему?

— Солнце скоро совсем сядет, — Василь улыбнулся, — в баню нельзя ходить.

Силин засмеялся.

— Ты банника, что ли, испугался?

Василь встал. Покрывало осталось лежать на скамье. Сообразив, что встал неприкрытым, выругался. Потом немного суетливо поднял кусок материи и быстро завязал ее на поясе.

— Почему боюсь? Просто лазник, банник по-вашему, не любит, когда в бане до темна засиживаются. Ему самому попариться надо. Нужно оставить свежий веник и кусочек мыла. И все.

Силин широко улыбнулся.

— Это тебя в твоей академии в Краковии обучили?

— Да. Я не только о баннике знаю…

— Так все… Заболтаешься с тобой — последний пар уйдет. Не хочешь, значит, один пойду.

Силин зашел в предбанник, потом выглянул оттуда:

— А ты пока это… Веничек приготовь. Ну, для лазника своего.

Улыбнулся и скрылся за дверью.

Богуслав Радзивилл поднялся с колен и еще раз перекрестился. В часовне было тихо и прохладно. Он любил здесь уединяться. Только он и Бог, распластанный на простом черном кресте. Можно было не только помолиться, но и спокойно подумать. А подумать ему всегда было о чем. Особенно сейчас. Рокош Любомирского — разрешенное законом восстание шляхты против тирании короны — давало ему шанс. Реальный шанс вернуться в Речь Посполитую не пленником и преступником, а победителем и героем. Но высокие ставки требовали не просто размышлений. Нужны были решительные действия. Возможно, такие, какие он никогда до этого не делал.

Богуслав подошел к невысокой входной двери и закрыл ее. Потом двинулся вдоль правой побеленной стены, ведя по ней рукой. Он так редко пользовался потайным ходом, что мог найти его дверцу только наощупь. Вот здесь. Незаметная взору, но ощутимая под ладонью выпуклость камня. Радзивилл тяжело вздохнул, быстро перекрестился и всем своим весом надавил на стену. В кирпичной глубине что-то глухо опустилось, и одна из плит на полу сдвинулась в сторону. Из черного провала пахнуло сыростью и повеяло холодом. Радзивилл еще раз перекрестился, взял в руки большую толстую свечу и начал спускаться по крутой, резко уходившей в темноту лестнице.

Спустившись вниз, Богуслав поднял свечу повыше и огляделся. Давно он тут не был. Отец пару раз водил его сюда, пытался объяснить ему, как вести себя с древними богами. Но воспитанный во Христовой вере мальчик старался не слушать запретные речи, но, к сожалению, не мог просто заткнуть уши. Отец считал обращение к древним богам делом очень важным и полезным, как крайнее средство в исключительных обстоятельствах. В те далекие времена маленький Богуслав старательно делал вид, что внимательно слушает, а сам беспрестанно молился. Про себя. А теперь, когда такие обстоятельства наступили, Радзивилл подумал, что напрасно он так невнимательно слушал родителя.

Три небольших каменных идола стояли в самом дальнем углу и тонули в полумраке. Перун, Свентовит и Сварог. Пространство за идолами было завалено черепами быков и баранов, принесенных в жертву еще дедом Богуслава. Перед идолами стоял низкий алтарь с большой книгой в грубом кожаном переплете. Первым желанием магната было как можно быстрее уйти прочь от этого гиблого для любой христианской души места. Он уже понял, что не справится, что зря спускался в этот забытый Богом и людьми подвал. Радзивилл начал разворачиваться в сторону выхода, но остановился. Ему показалось, что в книге лежит закладка. Странно. Последний раз он спускался сюда с тем непонятным московитом, прятавшим свое лицо под капюшоном. Путником, как он себя назвал.

— Песья кровь!

Радзивилл негромко выругался, когда вспомнил разочарование от своей надежды на этого человека. Все было хорошо до того момента, когда пришелец взял в руки книгу. Он так трепетно держал ее, так бережно перелистывал страницы, что Радзивилл сразу понял: Путник не знает, как с ней обращаться. Все же он, Богуслав, сын Януша Радзивилла и внук самого Христофора Перуна, хорошо разбирался в людях и в движениях их душ. Неуверенность — вот что он увидел в глазах и прочитал в действиях пришельца. Страх ошибки и отсутствие веры в себя. Радзивилл, конечно, не стал испытывать судьбу. Он помнил о мертвом Яне, оплакивавшем свою судьбу кровавыми слезами из пустых глазниц. Он осознал, что мелькнувшая было надежда на чудо угасла. Пропала, как будто ее и не было. Человек из Московии не сможет добыть для него перстень всемогущей Мары. Он, Богуслав Радзивилл, не станет вторым Радзивиллом Перуном. Точка! На прощание Богуслав разрешил взять пришельцу один из медальонов, которые остались от давно умерших волхвов. Тех самых, которых дед привез со Старой Ладоги вместе с книгой. Московит просил все, но Радзивилл милостиво разрешил взять только один. Два из них так и остались лежать здесь. Так и лежат до сих пор, запыленные и никому не нужные.

Радзивилл наклонился, поставил свечу на алтарь. Осторожно взял один из оберегов в руку. Медальон серый от пыли. Магнат достал из кармана платок и протер его. В колеблющемся свете свечи было видно женское лицо, окруженное клубком змей. По краям — неразборчивые надписи. Радзивилл знал язык московитов и умел на нем читать. Как и на польском, на немецком, и на латыни. Но в этих нечетких расплывчатых буквах не было никакого смысла. Как и в книге.

Богуслав положил оберег на место и взял в руки древний фолиант. Несмотря на небольшой размер, книга была очень тяжелая. Оно и понятно — пергамент. Радзивилл усмехнулся. Хорошо, что не деревянная. Или берестяная. Он откинул тяжелый переплет и перешел сразу к заложенным закладкой страницам. Усмехнулся еще раз. Так и знал. Веточка с засушенными листьями была заложена на странице, просто пестревшей именем Мары.

Магнат поднес книгу поближе к свечам и попробовал читать. Буквы были блеклые, нечеткие и от этого неразборчивые. Радзивилл начал чтение, но потом недовольно хмыкнул. На кириллице была написана только часть текста. Большая часть страниц была заполнена непонятными буквами. Теми же, что были и на медальоне. Глаголица. Радзивилл хотел выругаться, но удержался. Древней азбуки глаголицы он не знал. Богуслав начал закрывать книгу и тут невольно охнул от боли. На веточке, служившей закладкой, были шипы. И об один из них он неосторожно уколол палец. Капля крови упала на пергаментную страницу. Растеклась по плотному материалу и вдруг пропала.

Богуслав не поверил своим глазам. Он хотел закрыть книгу — и, к своему удивлению, не смог. Руки его онемели и перестали слушаться. Он не мог ни сдвинуться с места, ни пошевелить даже пальцем. Только глаза повиновались ему. Кровь понемногу сочилась из ранки и тут же впитывалась в страницу. Не просто впитывалась. На глазах Богуслава буквы начали обретать яркость. Они как будто наполнялись кровью, приобретали объем и смысл. Да, смысл. Радзивилл невольно пробежал глазами по строкам. И даже не понял, а скорее осознал, что понимает все написанное. И витиеватые завитки с кружочками глаголицы, и рубленые штрихи кириллицы.

— Идет Мара-Маревна, прекрасная королевна. Лик свой открыла, снегом все покрыла… Заморозит теперь сердца злые, заморозит сердца добрые…

Вначале Радзивилл шептал слова, едва шевеля губами, но потом голос его стал звучать все громче и громче. По мере того как он продолжал чтение, силы покидали магната. Глаза начала застилать мутная пелена. Свет свечи постепенно слабел. По углам подземелья сгустилась тьма. Она была такой плотной, что, казалось, ее можно потрогать. В то же время буквы становились все более четкими и яркими. Богуслав прикрыл глаза, но кровавые символы как будто отпечатались у него на внутренней стороне закрытых век.

— Прими, Мара, жертву нашу, потому что мы чтим тебя и молимся тебе! — сам не желая этого, громко читал Богуслав. — Идет Мара-Маревна, прекрасная королевна. Лик свой открыла, снегом все покрыла… Заморозит теперь сердца злые, заморозит сердца добрые…

Жертву. Эта мысль обожгла погружающееся в спячку сознание Радзивилла. Какую жертву? Здесь никого нет. Кроме него. Не-е-е-ет… Нет!!!

Ему захотелось отбросить книгу подальше от себя, спрятаться от этих букв, гремящих в ушах жуткими словами, которые складывались в страшную молитву прямо у него в голове. Не в силах пошевелить даже пальцем, Богуслав нашел в забивавшем его мозг потоке слов лазейку и попробовал вставить в открывшийся промежуток другую молитву:

— Отец наш, который есть на небе, да святится имя твое…

Кровавые буквы замерли и, казалось, повисли в воздухе.

— Да будет воля твоя на земле и на небе…

Тьма чуть подернулась, воздух наполнился напряжением, как будто под сводами подземного капища столкнулись две невидимые силы. Книга выпала из рук Радзивилла и с грохотом упала на пол. Но Богуслав не слышал этого. Он не молился, он просто орал «Отче наш» во все горло, бросая привычные слова молитвы как камни в сторону трех грозных идолов, стоявших в полумраке у стены.

Молитва оборвалась. Радзивилл стоял посередине капища, тяжело дыша. По его лицу лил пот, руки и одежда были в крови, кровь капала на пол. Взгляд Радзивилла метался по стенам, пробегал по суровым лицам идолов, по валявшейся под алтарем книге. Свеча полностью оплавилась. Огненный язычок затрепетал, задергался. Легкий ветерок пригнул его, почти задул. Еще чуть-чуть и…

Генеральный наместник герцогства Пруссия Богуслав Радзивилл не стал больше медлить. Как ребенок, испугавшийся своей тени, он схватил еле тлеющий огарок и опрометью бросился прочь из подземелья. Ветерок легко заскользил вслед за ним вверх по лестнице и успел вырваться наружу, прежде чем тяжелая каменная плита навсегда запечатала вход в подземелье. Радзивилл упал на колени перед распятием.

Ветерок влетел в часовню, резко повернул около фигуры на кресте, растрепал волосы коленопреклоненного мужчины, сложившего руки в молитвенном жесте, и выпорхнул наружу через узкое стрельчатое окно. На воле он рванулся вверх, сделал прощальный круг над Биржайским замком и помчался на восток в далекую холодную Московию.

Ветер чуть слышно шумел в верхушках деревьев, которые окружали поляну с тщательно утоптанным снегом. Три деревянных идола, старательно очищенные от снега, нависали над зажатым сосновыми стволами пространством. Самым высоким и мощным был старый, потемневший от времени, суровый, с обезображенным огромной трещиной ликом, идол Перуна. Рядом с ним возвышался четырехглавый Свентовит. Одна сторона массивного столба была обугленной и закопченной.

Лет двадцать назад оба великана были низвергнуты монахами Кирилловского монастыря и сброшены в Леший овраг. Расколотый Перун и так и не поддавшийся огню Свентовит. Старые боги не сдаются так просто. И вот снова грозный Перун, стянутый металлическими скобами, возвышается над толпой пришедших ему поклониться крестьян. А рядом с ним всматривается в людей почерневшими в пламени глазами четырехликий Свентовит.

Третий идол был совсем новый. Женщина. Красивое, но суровое лицо в обрамлении тяжелых кос, с большими, широко раскрытыми глазами. Свежий тес сочился смолой так, что из одного глаза вытекала тонкая нитка янтарной слезинки. Так, как если бы Мара, богиня жизни и смерти, хотела оплакать судьбу лесного края, отданного во власть креста, принесенного на славянскую землю византийцами.

По краю капища теснились крестьяне из окрестных деревень в рваных и грязных тулупах и куцых шубейках — мужики, бабы и несколько детей разного возраста. На их фоне десяток казаков из ватаги атамана Болдыря выглядели настоящими красавцами. Под грубыми походными суконными зипунами на них были надеты кафтаны. Пусть не из бархата и парчи, но добротные: ярких, порой даже крикливых расцветок.

Сам Болдырь, крепкий плечистый мужик лет сорока, с аккуратно подстриженной бородкой, стоял чуть в отдалении от крестьян и своей ватаги. Одет он был на польский манер: желтый жупан, красный кунтуш с прорезными рукавами и небрежно накинутая на широкие плечи волчья шуба. В отличие от казаков, опоясанных яркими кушаками, Болдырь был подпоясан богатым слуцким поясом из серебряных и золотых нитей. На поясе висела тяжелая гусарская сабля.

— Мара-Моревна, снежная Госпожа! К тебе взываем мы. Ты, идущая в ночи, несущая пургу и бурю, снег и хлад, смерть и ночь. Смилуйся над нами, молящимися тебе. Приди не смерти ради, а для возрождения жизни. Нет жизни без смерти и смерти без жизни. Прими жертву нашу, потому что чтим тебя и молимся тебе!

Из-за спин крестьян на капище вышел высокий, лет сорока пяти, старик с длинной окладистой бородой. Толпа зашумела и заволновалась.

— Радослав… Радослав…

Крестьяне возбужденно зашептали, но стоило Болдырю бросить на них строгий взгляд, как все дружно замолчали.

Семенящий за Радославом отрок подвел к нему белого ягненка. Жрец достал из-за пояса небольшой нож в простых черных ножнах и попробовал пальцем лезвие на остроту. Животное, видимо, предчувствуя скорую гибель, тихо заблеяло. Радослав наклонился к нему, ласково погладил по головке, а потом резким движением задрал ягненку голову и полоснул ножом по горлу. На белой шкуре мгновенно появилась тонкая красная полоска, которая быстро набухла и засочилась кровью.

Отрок чуть замешкался подставить небольшую плошку под кровавый ручеек, бивший из перерезанного горла. Пролитая кровь тут же запарила на снегу, уходя в него, как вода в рассохшуюся от летнего зноя землю. Радослав бросил строгий взгляд на мальчика, и тот быстро исправился — придвинул почерневшую от долгого употребления плошку к самой шее животного.

Сосуд стал быстро наполняться. Кровь шла толчками, которые слабели с каждым новым ударом угасающего сердца. Глаза ягненка покрылись поволокой и потеряли яркость. По телу пошли судороги. Ягненок несколько раз дернулся в крепких руках Радослава, а потом затих. Когда отрок наполнил миску жертвенной кровью, волхв бережно опустил труп животного на снег. Потом выпрямился, принял из рук мальчика наполненный дымящейся на морозе кровью сосуд.

Толпа замерла. Радослав подошел к идолу Мары, окунул пальцы в еще не остывшую кровь и провел ими по губам Богини.

— Прими, Мара, жертву нашу, потому что чтим тебя и молимся тебе!

Все притихли. Болдырю, до этого момента спокойно и отстраненно наблюдавшему за обрядом, передалось общее напряжение. Он поднял голову и бросил обеспокоенный взгляд на кроны деревьев. Те стояли не шелохнувшись. Ветер, трепавший их с самого утра, незаметно стих. Затихли, замерли в тревожном ожидании и люди. На поляне воцарилась тишина.

Радослав еще раз провел окровавленной рукой по губам идола. Потом сделал шаг назад и замер в молчаливом ожидании. Толпа по-прежнему безмолвствовала. Только пар от дыханий людей поднимался вверх.

Неожиданно в воздухе появилось небольшое завихрение из невесть откуда взявшихся снежинок. Вихрь быстро набирал силу. Толпа как будто проснулась, пришла в движение. Люди пригнулись, заслоняя лица руками от острых снежных комочков. Даже невозмутимый Болдырь наклонил голову, прикрывая глаза рукавом. Вихрь кружился все сильнее в тесном пространстве между высокими соснами, окружавшими капище. Какая-то баба в толпе испуганно запричитала, какой-то малец заплакал — вначале тихо, потом, расходясь, все громче и громче. Его отец пытался зажать ему рот рукой, но мальчик вырвался и бросился прочь с поляны. Убежать ему не удалось. Поток воздуха сбил мальчугана с ног, потом кинулся вверх и, пройдясь напоследок по кронам деревьев, исчез, как будто его и не было.

Радослав стоял молча, не шевелясь. Когда вихрь стих, он поднял взгляд на губы божества, которые минуту назад он сам покрыл густой теплой кровью. Они были сухие и чистые. Радослав упал на колени перед идолом и закрыл глаза: Мара услышала его молитву и приняла жертву.

Какое-то время люди стояли молча. Только отец сбитого ветром мальца бросился к лежащему на снегу сыну, подхватил его на руки и принялся тормошить, пробуя привести в сознание. Остальные не обращали на него никакого внимания. Все взгляды были прикованы к фигуре Радослава, замершей около идола Мары.

Но вот Болдырь махнул рукой, и толпа стала потихоньку расходиться. Люди шли, не оглядываясь, старательно обходя мужика, стоящего на коленях и прижимавшего к себе притихшего сына. Один из казаков подхватил тело ягненка и легко закинул себе на плечи, не побоявшись испачкать кровью дорогую одежду.

Болдырь двинулся было за всеми, потом остановился и бросил взгляд на Радослава. Тот по-прежнему стоял на коленях. Болдырь хотел было подойти к волхву, но передумал, резко развернулся и решительно пошел за казаками.

В голове Радослава голосом матери звучал напев-молитва, который он так часто слышал в детстве.

— Идет Мара-Маревна, прекрасная королевна. Лик свой открыла, снегом все покрыла… Заморозит теперь сердца злые, заморозит сердца добрые…

Надрывный крик, полный отчаянья и горя, вывел Радослава из оцепенения. Волхв поднялся с колен и двинулся в сторону кричащего. Мужик, все так же стоя на коленях, прижимал к груди сына. Лицом мальчика было обращено к небу, с которого падали редкие снежинки. Одна рука безжизненно свисала вниз. Рукавичка отлетела в сторону, и в сжатых пальцах медленно таял грязноватый снег.

Увидев подходящего к нему Радослава, мужик развернулся к нему, и голова мальчика откинулась назад, так что меховая шапка упала на снег.

— Как же… Как же? Как… Вот…

И без того глухой голос мужика срывался.

— Это ж мой… Мать-то померла… Как же?

Радослав подошел поближе, наклонился, заглядывая в застывшие незрячие глаза ребенка. Потом провел окровавленной рукой по холодному лбу мальчика, рисуя указательным пальцем волнистую линию. Молча отстранился и, не произнеся ни слова, направился вслед за остальными в сторону деревни.

Мужик хотел что-то сказать ему вдогонку, но отвлекся, поудобнее перехватывая ставшее неожиданно тяжелым тело ребенка. Он молча посмотрел в спину удаляющейся высокой, чуть сутуловатой фигуре. Потом в отчаянии мотнул головой и попытался подняться с колен.

— Тятя, тятенька… Озяб я, тятенька.

Мужик еще не до конца осознавая, что слышит голос сына, перевел на него удивленный взгляд. Малец тер лоб рукой, размазывая кровавую полоску, начертанную волхвом, по всему лицу. Отец порывисто прижал ребенка к груди, не разжимая объятий вскочил на ноги и хотел броситься вслед за волхвом, но того на поляне уже не было.

На пологом берегу Мологи, недалеко от старой Духовой церкви, раскинулся Масленичный городок. Жители Железного Устюга — посадские и запосадские: гвоздари, котельники, сковородочники, замочники, угольники, молотничие, — пьяные и веселые, лезли на высокие столбы, на верхушках которых висели подарки, под девичий визг раскачивались на качелях, уплетали калачи, блины, пироги и прочую снедь, продаваемую шумными крикливыми торговками. Крестьяне из окрестных деревень немного пугливо жались по краям ристалищ и площадок. Немногочисленные купцы с семействами чинно прогуливались, резко выделяясь богатыми шубами и яркими кафтанами среди серой одежды простолюдинов.

Основное действие, вернее, подготовка к нему, разворачивалось на самой середине реки. На небольшом островке тридцать или сорок мужиков лепили здоровенную снежную крепость. На этот раз защищать твердыню предстояло левобережным. Славившиеся своим упрямством и трудолюбием, под смешки правобережных, кряхтя и потея, они возводили уже девятый ярус из снежных шаров. На левом берегу народу жило поменьше, поэтому надежда удержать крепость была связана больше с высотой стен, а потом уже с упорством защитников.

Николка Силин, несмотря на молодость, степенно шел среди галдящей толпы. Он только недавно вернулся с западного порубежья. Одет он был в необычный для этих мест кафтан польского покроя. Молодки и девки тайком, нет-нет да оглядывались на него. Подобные наряды были в Устюге в диковинку. А тут еще такой справный и ладный парень.

Молодец этого внимания, казалось, не замечал. Он с удовольствием и даже с наслаждением вдыхал холодный воздух, крепко сдобренный ароматами дыма костров, подгоревшего масла, горячего хлеба. Рядом с ним шла худенькая, немного угловатая девочка-подросток — его дочь Настя. Она крепко держала отца за руку. Силин то и дело опускал на нее взгляд, любуясь яркими голубыми глазами и раскрасневшимися на морозе щечками.

За Силиным и Настей шла молодая женщина, одетая в дорогую парадную шубейку, отороченную беличьим мехом. Анна, жена Силина, была стройна и по местным меркам даже худа, особенно по сравнению с крепко сбитыми устюжачками. Из-за худобы она выглядела моложе своих лет, хотя с мужем они были почти ровесники. Темные волосы то и дело выбивались из-под шапки с меховым околышком. Анна в который раз поправляла их, стараясь сделать это быстро и незаметно. За женой Силина двигалась дородная ключница Матрена с большим коробом, куда складывались покупки, сделанные хозяйкой.

Анна постоянно отставала, то и дело узнавая цену на ярмарочные товары. Что-то покупала и отдавала покупки Матрене. Силин несколько раз оглядывался на жену, но та старательно отводила глаза. Лед отчуждения, скопившийся за годы разлуки, не хотел таять. Василь посоветовал Силину дать денег Анне на покупки. Мол, это женщинам придает ощущение счастья и благодарности к дарителю-благодетелю. Но, похоже, заграничные штучки с Анной не работали. Ни особой радости, ни теплоты, ни тем более благодарности в ее темно-карих глазах Силин не заметил.

Семья подошла к одному из высоких столбов, стоявших прямо около масленичного рынка. Как раз в этот момент невысокий жилистый холоп под разочарованные и насмешливые возгласы толпы съезжал вниз. Его сменил молоденький отрок, совсем еще мальчишка. Он быстро скинул засаленный, весь в латках и дырах сермяжный зипунчик, поношенные валенки и запрыгнул на столб. Парнишка лез ловко и быстро, и толпа замерла, задрав головы.

— Вон, смотри, полез. Достанет? Как думаешь?

Силин бросил взгляд на дочь, как и все, смотревшую вверх. Ему захотелось прижать девочку к себе, но та отстранилась, продолжая молча наблюдать за пареньком.

— Пойдем! — Анна подошла к Силину и несильно дернула его за рукав кафтана.

— Ну что ты, как малое дитя.

— Залезет? — проговорил Силин, не отрывая от столба взгляда. — А… Ну, подожди.

Анна не остановилась, молча пошла вперед. Силин хотел ее догнать, но в этот самый момент нога парнишки проскользнула. Наблюдатели ахнули, предчувствуя падение, но парень чудом удержался. Силин приставил ладонь ко лбу. Парнишка был уже на самом верху. Дорогие красные сафьяновые сапоги висели уже совсем рядом, почти над его рукой. Отрок сделал попытку их схватить. Он уже почти дотянулся до богато расшитого голенища, но смог только скользнуть по нему пальцами. Хватка его ослабла. Парень с видимым усилием подобрался, с трудом удерживаясь на самой вершине столба, и тут за спинами зрителей раздался пронзительный девичий крик. Настин!

Силин развернулся и бросился на голос, расталкивая баб и мужиков, по-прежнему стоявших, задрав головы. Сразу за толпой глазевших на столб, с громкими радостными криками кружился хоровод. В его кольце стояло несколько ряженых — в звериных личинах и вывернутых наизнанку тулупах. Ряженые пытались вырвать кого-то из хоровода, и один из них, одетый в медвежью шкуру, держал в своих руках-лапах орущую во весь голос Настю.

Силин разорвал хороводный круг, протолкнув одного из его участников в снег, и подскочил к ряженым. Медведь тут же отпустил Настю, а та бросилась к отцу, прижимаясь к меховой оторочке кафтана. Силин обнял ее и стал гладить по головке.

— Ну что ты, что… Успокойся, маленькая моя. Медведя испугалась? Ну ладно тебе. Все хорошо.

Ряженый поднял упавшую с головы девочки шапку и протянул ей. Та резко дернула ее из рукавиц с намалеванными на сукне когтями и исподлобья зыркнула на медведя, не отрываясь от отца. Из-под маски раздался приглушенный смех. Ряженый снял личину, взял медвежью голову под мышку и стоял, улыбаясь доброй открытой улыбкой, чуть сощурив глаза от яркого солнечного света.

— Савелий?

Анна, чуть запыхавшаяся, стояла теперь рядом с Силиным и удивленно глядела на ряженого. Савелий хотел что-то сказать, но тут недалеко от толпившихся у хоровода людей пронеслись сани со здоровенной куклой Масленицы. Молодой возница, раскрасневшийся на морозе, в распахнутом зипуне, со свистом и залихватским гиканьем подгонял лошадей.

Толпа и хоровод вмиг ожили. Кто-то затянул песню, кто-то бросился за санями. Один парень поскользнулся и, падая, задел Силина и чуть не сбил его с ног. Силин с трудом устоял, резко обернулся и подошел к упавшему. Его охватила непонятная злость. То ли на неуклюжего пьяницу, то ли на Анну — за ее улыбку Савелию. Силин уже занес было руку для удара, но остановился. Парень пытался встать на ноги и при этом пьяно лыбился, щеря выбитые передние зубы.

Злость исчезла так же быстро, как появилась. Силин протянул упавшему руку, и бедолага, наконец, оказался на ногах. Резким движением дернул пьяницу за ворот зипуна, приводя в чувство. Тот крякнул, хмыкнул, покрутил головой, оторвал от себя руки Силина, улыбнулся и неуклюжей трусцой побежал за санями.

За спиной Силина Анна суетливо поправляла шапку на голове недовольной, нахмуренной дочки. Савелий, с медвежьей маской, зажатой под мышкой, улыбался и смотрел на женщину. Потом он заметил, как Силин, отряхивая снег, двинулся в их сторону. В этот момент ряженый снова надел свою личину, бросив перед этим еще один взгляд на Анну.

— Бежим за Масленицей! — крикнул Силин, схватил Настю за руку и, не оглядываясь, бросился вслед за толпой, спешащей за санями.

Недовольная Анна хотела крикнуть что-то мужу вдогонку, но махнула рукой и оглянулась на неподвижно стоящего Савелия. Тот сделал движение в направлении к ней. Но Анна подхватила подол тяжелого зимнего сарафана и побежала догонять семью. Она пробежала мимо мужчины, быстро перебирая ногами в небольших вышитых валенках.

— Николка, Настя… Подождите!

Василь приехал вместе с Силиным в Устюжну. Но он не стал бродить вместе с его семейством по шумной праздничной толчее. Еще на подходе к масленичному гульбищу он уловил знакомый до боли аромат. Пьянящий запах меда и душистого пива. Гжанец. Горячее пиво со специями. Тепло, уют, долгие посиделки в сельской господе, позабытые уже лица родных и друзей… Дом… Родина.

Наскоро простившись с Силиным, Василь заспешил на запах. Протолкнувшись через веселую и хмельную толпу, подошел к небольшой палатке, где краснощекая крепкая девка щедро разливала из парящего котла ароматный напиток по глиняным кружкам. Не торгуясь и не охая на высокую цену, Василь отсчитал девке 5 копеек. Получив свою долю жидкого «хлеба», отошел в сторону. Окунул нос в клубившийся на морозе пар. Первое, еще легкое разочарование кольнуло сердце. Нет. Не то. Запах был другой, непривычный. Осторожно, чтобы не обжечься, отхлебнул немного тягучей, темной жадности. Тепло, сдобренное специями, разлилось по небу, потом — приятной, теплой волной пошло внутрь. Василь даже закрыл глаза от удовольствия. И хотя питное пиво на гжанец было похоже весьма отдаленно, Василь быстро прикончил первую кружку и заспешил за второй.

Эту он уже пил не спеша, роскошествуя над каждым глотком. Жмурился, как кот на яркое солнце, только что не урчал от удовольствия. Пока кто-то не окликнул его по имени.

— Василь! Василь!

Литвин нехотя обернулся на голос. Рядом с ним стоял улыбающийся мужичок. Тот самый любопытный староста из Омутишь, который так живо интересовался заграничным житьем на застолье у Силина. Дождавшись, когда литвин обратит на него внимание, старик раскрыл объятия:

— Здорово-о-о, Василюшка!

От старосты густо пахло чесноком и перегаром. Василь пробовал отстраниться, но не вышло. Старик крепко, как родного, прижал его к пропахшему дымом тулупу. С трудом Василь высвободился из пьяных объятий и с грустью посмотрел на пролитое в снег пиво. Староста перехватил его взгляд и, махнув рукой в сторону палатки, бросил:

— Угощаю!

Правда, услышав, сколько стоит напиток, его пыл немного поугас. Но, увидев усмешку, мелькнувшую в глазах литвина, староста решил не ударить в грязь — или, вернее, в снег — лицом и идти до конца. Гулять — так гулять! Поняв, что от старика ему не отделаться, Василь смиренно принял из его рук свою кружку и приготовился к новой порции расспросов.

Но тут на гульбище показались сани. На них, прямо за возницей, стояла Масленица. Кукла, возвышаясь над толпой, смотрела на народ широко раскрытыми, нарисованными углем глазами. Ее скрученное из сухой соломы тело казалось живым. Множество тряпичных лоскутов и ярких лент, которыми она была украшена, шевелились на ветру. Голову украшал повязанный по-бабьи платок, а над ним — венец из прутьев и засушенных трав. Рот, вычерченный углем, как и глаза, улыбался. Но улыбка эта показалась Василю не веселой, а угрожающей. Руки из прутьев и соломенных жгутов раскидывались в стороны, будто приглашая всех к пляске, к веселью… или к прощанию. Зима — хозяйка холода и мрака — уходила в прошлое.

— А! Лепота! — староста по-панибратски хлопнул Василя по плечу. — Нет у вас там, в Литве, такого! А? Ну нет же!

— Почему нет, есть.

— Как? — старик удивленно захлопал глазами. — И Масленица есть?

— Есть. Из соломы так же делают. И хороводы водят. Только не сейчас, а на Купалу.

— На Купалу, — староста разочарованно протянул слова. — Чудно, правда. А что на Купалу-то? Зима-то уж кончится. Что жечь-то ее? К чему?

— Так и не жгут.

— Это как?

Василь улыбнулся, глядя, как захлопали от удивления глаза старосты.

— Да просто. Топят ее! Относят на речку и топят!

Старик был так удивлен, что не нашелся, что сразу сказать. А когда собрался с мыслями и отрыл было рот, около телеги высокий бабий голос затянул:

— Прощай, Масленица, прощай, весёлушка,

Случайная встреча Савелия и Анны на Масленице не прошла просто так для обоих. В душе Анны всколыхнулись уже давно позабытые чувства. Все годы замужества за Силиным она искренне старалась загнать их в самый дальний, самый сокровенный уголок своей души. Ей даже начало казаться, что у нее это получилось. Хотела быть его женой, матерью. Но… Бог не дал. Родила Настю — и все. Кончилось ее материнство. Рожала так тяжело, что уж не думала, что выживет. А после, как пришла в себя, повитуха сказала, что детей у нее больше не будет. Лишила ее дочь семейного счастья. Какая же семья без детей, а муж без сыновей-наследников? Поначалу боялась, что Силин узнает о ее беде и выгонит со двора. Но он ушел на очередную свою войну. А она… Лучше бы выгнал тогда! Не рвала бы она сейчас так душу, увидев Савелия. Как только приметила своего Савелушку, его глаза, широкую открытую улыбку, где-то внутри Анны, под самым сердцем что-то оборвалось. екнуло — и все. В один миг, старательно возводимая Анной плотина дала трещину. И готова была рухнуть под напором вновь вспыхнувшей страсти.

Она еще надеялась, что сможет справиться с загоревшимся в груди огнем, как-то затушить его. Но когда в ее открытое окно залетел камень, обернутый в бересту, она поняла, что вряд ли сможет справиться. Дрожащими от волнения руками она развернула необычную записку. Савелий. Да она и не сомневалась. Еще в детстве они с Савелием подавали друг другу весточки подобным образом. Дядька Анны был против ее общения с сыном однодворца. Все мечтал пристроить сироту-племянницу в семейство побогаче. Когда пришли сваты от отца Савелия, выставил их. Да не просто так, а с позором. Выгнал взашей, с обидой, чуть не собаками затравил. Анна тогда не знала, что он уже сговорился с Силиными. Хотя, если бы знала, то что? Что она смогла бы сделать? Наивная сирота пятнадцати лет от роду.

Слезы подкатились к глазам Анны. Она быстро развернула записку. Савелий. Савелушка. Анна пробежала глазами коротенькую записку еще раз. «Коли не забыла меня и люб я тебе, приду завтра, как стемнеет, под окно твое». Анна нервозно скомкала бересту. Прижала ее к груди. Сердце затрепетало еще сильнее. По телу пробежало томление, голова закружилась. И тут Анна услышала шаги в коридоре. Заметалась, засуетилась, не зная, куда деть любовное послание, которое держала в руках. Шаги были все ближе, а Анна все еще стояла, не в силах пошевелиться. Потом бросилась к кровати и сунула бересту под горку подушек. Метнулась к двери — и наступила на камень, который остался лежать на полу. Не обращая внимания на боль в ноге, она подхватила его. Шаги были у самой двери. Анна уже ничего не могла сделать и так и стояла, сжимая камень в руке, и…

Силин прошел дальше по коридору к Насте. Анна услышала, как отворилась дверь и радостный голос дочери, встречавшей отца. Раздался глухой удар. Камень выпал из ослабевшей руки и снова упал на пол. И в этот момент Анне стало страшно. А что если бы Силин увидел записку Савелия? Анна бросилась к кровати, вытащила кусок бересты, подошла к горевшим над кадкой с водой лучинам. Береста весело затрещала. Огонь быстро съедал запретные буквы одну за другой. Анна не могла оторвать глаз от пламени, пока его язычки не обожгли кончики пальцев. Охнула от неожиданной боли. Остатки бересты и пепел упали в воду, разогнав по воде круги. Небольшие волны отбились от бортов кадки и начали находить друг на друга. Скоро вся поверхность воды внутри кадки покрылась мелкой рябью. Свет лучины отразился от нее. В одночасье показалось, что сама вода вспыхнула ярким огневым заревом. Анна отпрянула, прикрыв глаза руками.

Да нет, этого быть не может. Опустила руки и осторожно заглянула в кадку. Рябь на поверхности воды почти прошла. Отражение горящей лучины с каждым мгновением становилось все более четким. Анна облегченно выдохнула. Привидится же такое. Нужно прилечь. Пошла к кровати и остановилась на полпути. Увидела лежащий на полу камень. Подобрала его, открыла тяжелую неподатливую створку окна и выбросила его наружу. Воздух с улицы холодными острыми коготками пробежался по покрасневшим щекам Анны. Женщина закрыла глаза и вдохнула холодный вечерний воздух. Завтра под этим окном ее будет ждать Савелий. Ее Савелушка!

Смеркалось. В тени, у дальней стороны длинного усадебного дома Силина, стояли двое. На дворе было тихо. Анна как бы невзначай велела привязать собак, мол, мешают выспаться своей брехней. Савелий придвинулся к женщине почти вплотную. Анна прикрыла его рот ладошкой.

— Не надо, замолчи!

— Люба ты мне! Что тебе этот Николка? Знаю ведь — и ты меня любишь!

Савелий сделал порывистое движение, пытаясь прижать женщину к себе, но Анна остановила его.

— Люблю, люблю, Савелушка. Знаешь же, неволею отдали меня. Но не время сейчас. Потерпи. Николка уедет скоро…

Савелий, преодолев слабое сопротивление, все-таки обнял Анну. Та попробовала отстраниться, упираясь руками в грудь мужчины.

— Ну, не время сейчас. Не надо здесь.

— Давай уедем отсель. На Сибирь охочих людей кличут. Там никто не спросит, кто мы и откуда. Не будет дела никому там до нас. Аннушка! Давай…

Савелий хотел еще что-то сказать, но в этот миг яростно и грозно прозвучал голос Силина:

— Ах ты сука!

Савелий отпрянул от Анны, та вскрикнула и прижалась к стене дома. Силин бросился на Савелия. Савелий выглядел выше и крепче противника, да и к тому же был опытным кулачным бойцом. Но Силин не зря столько лет провел на войне. Именно поэтому, вступая в схватку, он хотел не просто победить противника, а убить своего врага. Как делал уже не раз и не два в своей жизни. И когда мальцом вместе с отцом был в первый раз на Засечной черте, и потом, когда служил на западных рубежах ротмистром Новгородского гусарского полка его светлости князя Хованского.

Видя надвигающегося Силина, Савелий без колебания ударил первым. Силин пригнулся, уворачиваясь от размашистого удара противника, чуть зашел за него и сделал подсечку по ногам. Савелий коротко вскрикнул от боли, потерял на секунду внимание, пытаясь удержать равновесие, и тут же получил сокрушительный удар кулаком сбоку по голове. Савелий было развернулся в сторону противника и снова пропустил тычок по колену. Ноги Савелия подкосились, и тут Николка со всей силы двинул головой противнику в нос. С неприятным хрустом носовые кости — хрящи — сломались, и Савелий рухнул на спину.

Силин запрыгнул на поверженного противника и принялся наносить удар за ударом, повторяя:

— Су-у-ука! Су-у-у-ука!

Анна даже не пыталась разнять дерущихся. Она стояла, вжавшись в стену, и сквозь слезы повторяла:

— Оставь его, оставь, Христом Богом прошу, оставь…

Савелий уже не защищался. Он лежал, раскинув руки, а Силин раз за разом поднимал окровавленные кулаки.

— Тятенька, тятенька! Не надо!

Настя подбежала к дерущимся и бросилась отцу на спину. Замахиваясь перед очередным ударом, Силин чуть не задел ее локтем, обернулся, увидел дочь — и замер. Девочка прижалась к мокрой от пота спине отца. Силин еще раз занес над Савелием кулак и медленно, через силу, опустил руку.

Тяжело встал, придерживая дочь. Потом поставил ее на землю перед собой. Погладил по волосам окровавленной рукой со сбитыми костяшками пальцев. Бросил взгляд на лежащего без движения Савелия, взял дочь за руку и тяжело пошел в сторону дома, даже не посмотрев на жену. Как только они прошли мимо, Анна бросилась к раненому.

— Савелушка, Савелушка…

Она приподняла его разбитое, окровавленное лицо, прижала щекой к своей груди — и в этот момент Савелий застонал. Анна радостно улыбнулась сквозь слезы, подняла голову, как будто хотела поделиться этой своей радостью, и в этот момент Настя, шедшая за руку с отцом, обернулась. Мать и дочь встретились взглядами. Девочка резко отвернулась и крепче прижалась к Силину. Так они и шли, пока не повернули за угол.

Анна выпрямилась, поправила растрепанные волосы, пачкая их и размазывая кровь Савелия по своему лбу, и позвала слуг на помощь.

После драки с Савелием Силин не находил себе места. Ярость быстро ушла, осталась пустота и раздражение. На всех и вся, но прежде всего на Анну и на себя. Дворовые при виде хозяина прятали глаза и находили неотложные дела подальше от него. По окрестным поместьям поползли было липкие слухи. Но, зная крутой нрав Силина, вслух об этом судачить боялись. Василь пару раз пробовал с ним поговорить, но Силин не хотел обсуждать с ним семейные проблемы. Говорить отказался, но по-прежнему молчал, бычился и был зол на весь свет. Единственное, что отвлекало Силина — это подготовка поездки в новый надел. Снег уже начал сходить. Дорога до Шабановой горы была неблизкая. Да и сама усадьба была в запустении. Прежний хозяин умер несколько лет назад, и хозяйство было без особого присмотра. Но сборы сборами, а душа требовала чего-то другого. И Силин быстро понял, чего именно.

Весна уже начала вовсю вступать в свои права. Снег таял, дороги развезло, но воздух был наполнен радостной весенней свежестью. Яркой и терпкой. Ночью подморозило. Силин покинул усадьбу рано, почти с рассветом. Наст был, но тяжесть коня выдержать не мог. Ноги Баяна проваливались, увязая в снежном плену. Когда Силин вышел к берегу Званки, там, где в нее вливалась Медведка, конь под всадником уже изрядно выдохся. Силин наскоро вытер его от пота и привязал к засохшей березе. Чуть подумав, он повесил перед мордой жеребца сумку с сеном. Пусть полакомится.

Оставив коня, Силин пошел к берегу. За березами начинался сосновый бор, который заканчивался крутым обрывом. Снега под деревьями было меньше, чем в поле, и Силин довольно быстро добрался до берега. Осторожно подошел к самому краю. Остановился. Поднял торчащую из снега ветку и ткнул ею перед собой. Нужно было понять, где заканчивается земля, а где начинается снежный нарост. Убедившись в безопасности, Силин сделал еще пару шагов вперед. И снова остановился.

Под ногами гремел ледоход. Толстые ледяные плиты, ослабленные потоками воды, плыли по течению, сталкиваясь друг с другом с громким треском. Под солнечными лучами ледяные глыбы мерцали, отражая блики света, словно тысячи алмазов, плывущих по водной глади. Недалеко от места, где стоял Силин, Званка делала поворот. Прямо перед ним из воды торчало несколько больших валунов. Летом они казались просто огромными, но сейчас едва торчали над поверхностью воды. Некоторые льдины наталкивались на них и останавливались. На них тут же находили другие, и через пару мгновений на камнях уже громоздились настоящие торосы. Потом все это срывалось с камней и с грохотом неслось вниз по течению.

Здесь. Или нет? Силин обвел взглядом берег реки, камни, поворот. Вроде тут. Хотя нет… Той сосны, которая тогда нависала над Званкой, уже не было. Силин сделал несколько шагов вдоль берега. Остановился и закрыл глаза.

Они сидели вот здесь. Николка Силин, совсем еще мальчишка, и она — девочка с туго заплетенной длинной косой и яркими голубыми глазами. Такими яркими, что иногда ему казалось, что они ярче неба в солнечный день. Иногда с ней был зверек. Маленькая юркая ласка. Она была совсем ручной, но в то же время свободно убегала в лес. Надолго. Силин хорошо знал эту ласку, с небольшой отметиной между ушками. Как-то раз во двор усадьбы собака принесла в зубах маленького зверька. Задушить не успела, как на нее набросилась другая. Началась свара, а маленький Николка, поддавшись какому-то неожиданному порыву, бросился в ее гущу. Выхватил зверька из самой собачьей пасти, за что был основательно покусан. Отец тогда в качестве лечения всыпал ему плетей, чтобы был поумнее. Но ласку Николка все-таки спас и выходил, кормя из блюдечка молоком. Он уже думал, что она так и останется жить у него в доме, но как только ранки затянулись, ласка исчезла.

Николка погрустил, попечалился, но недолго. Через пару месяцев он встретил на берегу Званки девочку. Он даже иногда думал, будто бы ласка ему ее и привела. Так они стали дружить. Но дружили странно — только тут, на берегах речки. Откуда была эта девочка, куда она уходила и откуда приходила, Николка не задумывался. Он знал только, что если сесть у сосны на краю обрыва, зажмурить глаза и загадать, чтобы она пришла, то девочка непременно появлялась. Но зажмуривать глаза нужно было сильно-сильно, чтобы появились красные круги. По-другому не получалось.

Силин усмехнулся невольно и попробовал зажмурить глаза, как тогда, в детстве. Начал было, а потом мысленно одернул себя. Вот здоровый дурень! Заветной сосны давно уже не было. Пока Силин был, как новик, в своем первом походе, берег подмыло, и сосна рухнула вниз. Он еще застал торчащий из воды корень. Как руки тонущего, высунутые на поверхность в тщетной мольбе о спасении. Потом и их не стало. Снесло по весне, очередным ледоходом. Таким, как сейчас.

Силин застыл в задумчивости. Вокруг был снег, под ногами гудела ледяная река, а перед его взором на миг появились глаза. Яркие, чистого голубого цвета. Но в то же время теплые, полные нежности… А может, любви… И тут он провалился в голубой, бездонный омут. Сердце зажалось в груди, защемило от нежной сладкой тоски. Почему? Ну почему не она… Почему Анна? Зачем он согласился… И тут видение, если оно было, вмиг растаяло, растопилось. Как будто и не было его. Не было этих глаз. Остался снег, уже почерневший на солнце. И грохот ледохода под ногами.

За спиной послышался какой-то легкий звук. Он терялся на фоне гула реки, но Силин его услышал. Как будто царапанье острых коготков по коре. Хрш-хрш. Силин резко обернулся. Прислушался. Черт. Показалось. Он сделал только один шаг в сторону от берега, как снежный гребень, на котором он только что стоял, с грохотом рухнул вниз.

Задерживаться в Ёгне Силин больше не хотел. Как только дороги немного подсохли и стали проездными после весенней распутицы, Силин дал распоряжение готовиться к отъезду в новую вотчину, на Шабанову гору. Сборы были быстрые, расставание — спорым. Анна даже на дорожку с ним не присела. Так и не вышла из своей спальни, сказавшись больной. После стычки Силина с Савелием вместе они не спали. Будить дочь Силин не стал. Перед самым выходом из дома заскочил к кормилице. Только приоткрыл дверь и услышал, как сорокалетняя старушка причитает у иконы:

— Подите, Бог с вами, благослови, Господи,

На всех путях, дороженьках,

Пресвятая Богородица, спаси и сохрани

От всяких напастей, от злых людей,

От воинских боев, от судов,

От гроз, от пожаров, от болезней,

Спаси, сохрани, Господи!

От этой искренней, наивной молитвы Силину стало так грустно, что он тихо затворил дверь и вышел, не попрощавшись. Не на войну же…

Двор усадьбы был пустой. Груженых подвод, еще вечером теснившихся у сарая, уже не было. Собаки устали лаять и лежали на траве, около тына. Небольшой караван, под началом Василя, ушел еще затемно. Только следы колес в грязи, да оброненный кем-то и втоптанный в землю кушак. Силин запрыгнул на подведенного отроком коня. Одним махом осушил поднесенную Потапом стременную. Эх, залетная! Дал Баяну в бока и выскочил со двора, лихо пронесся по улице, среди домов дворни и боевых холопов. Собаки тут же сорвались с места и громким лаем просились провожать уезжающего хозяина Ёгны. В домах уже начали топить печи, и густой дым стелился из дымовых окошек по-черному. Разгоняя серые клубы, Силин пронесся мимо уже поделенных на грядки огородов, выскочил за околицу и проскакал среди зазеленевших, засеянных еще с осени полей.

Родная Ёгна осталась позади. Силин резко осадил коня. Справа от дороги виднелась небольшая березовая роща. Почки деревьев набухли и местами дали первые, едва заметные листочки. Силин спешился и направился в сторону деревьев по примятой прошлогодней траве. Каждый раз, отправляясь в поход, он посещал это место. И хотя ехал он сейчас не на войну, а в свою новую вотчину, что-то потянуло Силина остановиться, сойти с коня и подойти к березкам.

Он остановился у первых деревьев. Как же все изменилось всего за несколько лет! Силин немного растерянно огляделся, затем шагнул было вправо. Сделал еще пару шагов, засомневался и снова остановился. Нет, не туда. Точно. Вернулся назад, взял теперь уже влево. Через десяток шагов, у обугленного молнией ствола, свернул вглубь рощи. Где-то здесь!

Силин огляделся. Залома нигде не было видно. Силин не был особо суеверным, но в этот момент под сердцем похолодело. Лет десять назад, перед его первым боевым походом, он пришел сюда с родителями. Мать пригнула к земле вершину небольшой березки. Сделала залом, связав ветви с травой у корня. Так часто делали, провожая мужчин на войну. Как оберег, защиту ратнику. Если дерево выживало — значит, и тот, на кого ставили этот оберег, вернется домой живым. А если нет… Нет, значит, нет. От своей судьбы не уйдешь.

Силин еще раз огляделся. Сделал несколько неуверенных шагов. Да вот же! Силин невольно охнул. Береза была сломана почти у основания. Даже не сломана — кто-то надрубил ствол топором, а потом свалил его вниз. Ствол почти лежал на земле, скрытый подросшим кустарником. Держался только на кусочке коры. Силин присел, провел рукой по коре мертвого дерева. Коснулся места сруба. Били пару раз. Рука была нетвердая, неуверенная. Мужчина бы перерубил тонкий ствол одним махом.

Силин тяжело вздохнул. Кто-то ведь специально срубил березу с заломом. Не побоялся навлечь на себя лихо. Обычно такие деревья не то что рубить, трогать боялись. Из посторонних никто ведь не знал, зачем и кто сделал залом. А таким образом и колдуны свои дела справляли. И горе было тому, кто рискнул тронуть такую березу. Силин сжал зубы с такой силой, что на скулах заходили желваки. Чему быть, того не миновать, ничего не поделаешь. Все мы умрем. Вопрос только — раньше или позже.

Силин выдохнул и выпрямился. Но что-то необычное бросилось ему в глаза. Он быстро наклонился, торопясь раздвинул рукой спутанную пожухлую траву. И тут же облегченно выдохнул. У самого корня от ствола тянулся вверх живой отросток. На нем уже зеленела пара листочков, а остальные почки должны были вот-вот раскрыться. Силин осторожно провел рукой по нежным листочкам. Так-то лучше. Жива, значит, береза! Силин снова выпрямился. Уже уверенно и спокойно. Постоял немного в задумчивости, не отрывая взгляда от тоненькой веточки. Пора. Резко развернулся и решительно зашагал к коню. Привычно запрыгнул в седло, лихо свистнул и погнал Баяна догонять караван.

Минул третий день пути. Караван из пяти подвод со всем необходимым для обустройства в новом месте растянулся метров на двести. Телеги то и дело застревали, и возницы с помощью боевых холопов вытягивали их из грязи. Угрюмые леса, еще не зазеленевшие яркой весенней листвой, луга, темневшие прошлогодней травой, черные квадраты полей и грязный, раскисший, еще не езженный никем в этом году тракт на Луковец. Только переправа через Суду внесла разнообразие в размеренную череду похожих друг на друга дней. Медленный путь по еще не просохшей с зимы весенней дороге тянул из Силина душу. Он в который раз пожалел, что не послушал Потапа и не задержался в Ёгне еще на пару недель. Но видеть опухшее от слез, вечно недовольное лицо Анны у Силина не было сил. Сразу на память приходил Савелий, стоящий рядом с женой, и его улыбка. Открытая, смелая. При других обстоятельствах быть бы им хорошими друзьями, но… жену не выбирают. Отец Силина, Поликарп сын Матвея, сделал выбор за него.

Неожиданно впереди замаячил одинокий всадник. Только раз за все время обоз обогнал попутчиков. Поп с семейством ехал в новый приход. Встречных не было вообще. Рано. Слишком рано они выехали. Силин хлестнул коня. Вороной жеребец коротко заржал, скосил взгляд на хозяина, чуть затанцевал, перебирая ногами. Потом резко рванул вперед, выбрасывая комья грязи из-под копыт.

Завидев Силина, всадник остановился. Молодой крестьянин, в добротной, почти неношеной одежде. Снял шапку и слез с лошади. Не лихо, как казак или гусар, а неторопливо, с осторожностью.

— Доброго здоровьичка, Николай Поликарпыч. Я Тишка буду, управляющий с горы.

Силин удивленно посмотрел на говорившего. Молодой, лет двадцати пяти, с широким открытым лицом.

— Ждал твою светлость на постоялом в Ботове, как уговаривались, но вот решил встретить тута вот.

— Управляющий горой, значит?

Парень согласно кивнул и заулыбался.

— Тишка. Тихомир, значит? А по-православному как крестили?

Парень смутился:

— Трифиллием… Выпало по святкам.

— По святкам, говоришь! — Силин и Василь переглянулись, а потом засмеялись. — Эка твои родители батюшку разозлили! Ну да ладно. А откуда про нас узнал? Ну что подъезжаем? Не было ж никого…

— Вестями земля полнится, вот и узнали, барин.

Тихомир сдержанно улыбался, видя озадаченный вид Силина.

— Небось дозорные передали? Те, что вчера через трактир в Войново проезжали?

Тихомир снова кивнул и широко разулыбался. Силин перевел взгляд с одного на другого.

— А ты-то что, ночью не спал?

Силин спросил Василя, а сам тут же вспомнил неравнодушные взгляды, которые дочка трактирщика бросала на литвина. Не дожидаясь ответа, Силин протянул:

— По-нят-но.

Силин оглянулся на обоз. Передняя телега в очередной раз застряла. Все попытки выехать своим ходом привели к тому, что она встала боком, перегородив дорогу следующей за ней. Крестьяне, боевые холопы спешились и, после бурного обсуждения матери непутевого возницы, впряглись в работу.

— Ну что, Тишка. Слышал я на дворе в Войнове, что в нашу Шабанову гору короткий путь есть?

— Правду говорят, но обоз-то там не пройдет.

— Да обоз и не нужен. Они так и пойдут в сторону Кириллова. А мы срежем мальца.

— Ну так-то можно. Через Тыханку перейдем бродом, там через Дедов остров — и считай на месте.

— Остров? — Силин удивленно поднял брови.

— Ну да, село было такое. А-а-а, — Тихомир понял удивление собеседника. — Да нет, то не остров, чтобы остров. Хотя… на болотах он. Может, и поэтому остров. Сам увидишь, барин!

— Ну, посмотрим…

Силин двинулся вперед. Тихомир начал прилаживаться, чтобы сесть в седло, но его окликнул Василь.

— А что, правду говорят, что нехристи у вас шалят?

Тихомир уже поставил ногу в стремя и замер. Повернулся в сторону литвина:

— Ну, не без этого, но слава Богу, — тут он быстро и мелко перекрестился, — монастырь недалече, монахи им спуску не дают. Щас… щас…

Крякнув, Тихомир залез в седло. Поерзал, устраиваясь поудобнее. Василь усмехнулся. Было видно, что всадник из управляющего не ахти какой. Наконец, Тихомир развернул коня. Когда Василь поравнялся с ним, Тихомир продолжил:

— Поганые-то полбеды, барин. Бог, как говорится, им судья, сковороды в аду для них уже нагреты, а вот нечистые — это да… Житья бывает не дают… Вот это-то беда… да…

Василь хотел продолжить расспрос, но тут отъехавший уже на десяток саженей Силин остановился и нетерпеливо махнул им рукой. Тихомир дернул поводья и заспешил к нему.

Они проехали вместе с обозом еще с версту. На распутье остановились и подождали обоз. Силин определил старшим Никодима, одного из боевых холопов. Тихомир объяснил грузному бородачу, где нужно свернуть на Шабанову гору. После короткого разговора телеги двинулись дальше торным шляхом, а трое всадников свернули налево, на боковую дорогу.

К вечеру три всадника приблизились к заброшенной в Шекскинских лесах деревне. Казавшиеся бесконечными еловые леса закончились. Вместо них по сторонам дороги торчали низкие скрюченные березы. Тихомир ехал впереди, по чуть заметной среди пожухлой травы гати. Кочки, кривые стволы скрученных берез, почерневшие, как от пожара, остовы мертвых сосен. Пройдя через небольшую рощицу, дорога резко повернула вправо. И тут все три всадника разом остановились. С небольшого бугра были видны все окрестности. Гать, прямая как стрела, вела через огромное болото. Тонкая линия, рассекающая зелено-коричневое море. Поросшие редким лесом берега терялись в вечернем тумане. А перед путниками, на холме, стояла, освещенная лучами заходящего солнца, деревня. Дедов остров.

— Ну что, я намет здесь поставлю?

Не дожидаясь ответа, Тихомир вылез из седла и стал развязывать притороченный сзади баул с палаткой.

— Да зачем, Тишка? В деревне заночуем.

— Барин шутит?

— С чего это?

— Да в деревне уж сто лет никто не живет. А сами знаете, как в таких местах ночевать. Чего и кого там только нет.

Тихомир сплюнул и добавил веско:

— Вот то-то и оно!

Посчитав, что разговор закончен, Тихомир еще раз дернул за веревку.

— Стой! — голос Силина звучал требовательно и властно. — А чья это земля будет?

— Та, — Тихомир махнул в сторону черных поникших домов, — ваша. А здесь, — он топнул ногой, — монастырская.

Он помолчал, а потом добавил, подразумевая, что это важно:

— Не Феровопонтого, Белозерского монастыря-то…

Силин усмехнулся. Повернулся в седле к молчавшему Василю.

— Вот так дело. Он думает, что я, Николка Силин, сын боярский и поручик гусарский, буду ночевать не на своей вотчине, а под монастырским кустом.

— Тебе, пан Николка, только вирши писать. Сын боярский и поручик гусарский…

Василь усмехнулся беззлобно, потом чуть опустился в седле и легонько ткнул Тихомира рукоятью плети.

— Смотри, никто не живет там, говоришь.

Все обернулись в сторону деревни. В окне одного из крайних домов загорелся свет.

— Ходь за мной!

Силин легко тронул бока коню, и через пару шагов ноги жеребца зашлепали по воде, покрывавшей гать сверху. Василь тронулся за ним. Тихомир с досадой затянул мешки на седле, три раза перекрестился и тяжело залез в седло.

Дом, так манивший себя теплым уютным огоньком, путники нашли не скоро. Издалека казалось, что он стоит на краю деревни. Только дорога к нему, если и была, то давно уже поросла быльем. Тут и там проезду мешали бревна от разрушенных строений, основания давно сгнивших столбов, поваленные заборы, не видимые в лежащей спутанной траве. Чтобы не покалечить коней, всадники спешились и пошли в поводу.

Путники обогнули дом, от которого осталась одна стена, и остановились. Огонек, маячивший уже совсем близко, пропал. Тихомир растерянно закрутил головой.

— Да как же… Так ведь…

Василь молча указал плеткой, которую держал в руке, куда-то направо. Точно. Огонек светил там. Ярко и четко.

— Пошли.

Силин махнул рукой. Все трое двинулись вперед. Спустились в небольшой овражек. Пересечь его не получилось. На противоположной стороне, среди колючих кустов, виднелись остатки забора. Идущий первым Тихомир взял правее и, когда вышел из низины, снова остановился.

— Да чтоб тебя!

Силин подошел к нему. Тихомир нервно вздрогнул и ткнул рукой в сторону.

— Как же так… вот ведь опять слева.

— Давайте я пойду впереди.

Не дожидаясь ответа, Василь обогнул стоящих перед ним попутчиков и вышел вперед. Неторопливо достал из седельной сумки небольшой пузырек, вылил несколько капель на руку и скинул их на дорогу перед собой. Молча убрал пузырек обратно, протер лицо оставшейся влагой. Обернулся и широко улыбнулся, увидев озадаченные лица Силина и Тихомира.

— Что? Вода святая… Идемте!

Ничего не сказав, Силин двинулся за ним. Тихомир замыкал процессию. Идти в конце ему явно не нравилось, но обогнать Силина он не решился. Зато старался от него не отставать, время от времени нервно оглядываясь за спину. Обогнули еще пару домов, потом спустились в очередной дол. Силин уже пожалел о своем решении искать ночлег в деревне, но тут яростный лай собак обозначил, что они, наконец, пришли на место.

Два здоровенных пса, больше похожие на волков, скалили пасти через редкие слеги забора. Тихомир громко позвал хозяина, но никто не отвечал. Он несколько раз крикнул, но его слова тонули в собачьем лае. Из дома никто не выходил. Если бы не отблеск из окна, выходившего на другую сторону, можно было подумать, что внутри никого нет. Тихомир начал терять голос, а Силин — терпение. Вдруг за их спиной раздался пистолетный выстрел. Собаки шарахнулись от забора, поджав хвосты. Силин резко обернулся. За ним стоял улыбавшийся Василь с дымящимся пистолем в руках. Силин уже собрался бросить ему что-то резкое, как за забором громко скрипнула дверь, и полоска света упала на двор.

— Кто там?

Женский голос звучал спокойно и уверенно.

Тихомир было начал говорить:

— Госпо…

Но тут Силин зажал ему рот и продолжил:

— Господь привел нас сюда. Паломники мы. Ехали в монастырь, сбились с дороги…

— Паломники? — Голос звучал насмешливо. — Ну раз паломники, значит, милости просим. Только больше не палите, а то аж в ушах заложило. Погодьте, сейчас собак привяжу.

Через пару минут ворота открылись. В проеме появилась статная простоволосая женщина лет сорока. На длинную простую рубаху была надета душегрейка, в руках — большая свеча. В ее отблесках взгляд хозяйки дома казался дерзким и насмешливым.

— Стойло в дальнем углу, за псарней. Сена немного, но есть. Если не хотите спать на сеновале, милости просим в дом.

Она говорила деловито, как будто была хозяйкой постоялого двора, принимавшего гостей каждый день, а не приземистого покосившегося дома в забытой Богом и оставленной людьми деревне.

Пригнувшись, Силин переступил порог дома вслед за хозяйкой. Внутри избы было бедно, но чисто. Узкие сени были завалены крестьянским скарбом. Они вели в большую просторную горницу. Утоптанный земляной пол, белая громадина печки, занимавшей половину помещения, длинный стол, лавки по стенам, сундук, покрытый тряпичным покрывалом. Силин по привычке развернулся к красному углу и хотел перекреститься, но не увидел ни одной иконы. Хотел было поинтересоваться, где они, но спросил о другом:

— А где хозяин?

— Хозяин? Да отошел хозяин ненадолго, да и прилег тут недалече. На погосте.

— А не боишься здесь одна?

— А кого бояться? Людей бояться-то надо, так они здесь не ходют. А на зверей у меня свои звери есть.

— А нечисти не боишься?

Василь подошел незаметно. Водилась у него такая привычка. Не то чтобы специально, просто ходить умел литвин — мягко и тихо.

Женщина повернула голову в его сторону. Слегка покачала головой.

— Нечисть она как… ты ее не трогай, не ходи в места заповедные, обычаи соблюдай, да не просто, а с уважением… Она-то и не тронет тебя, нечисть эта.

— С уважением, значит…

— Так заболталися мы, вы есть будете? — и, не дожидаясь ответа, добавила: — Я хлеб сегодня пекла, да и каша еще осталась.

Силин утвердительно кивнул. Хозяйка улыбнулась и добавила:

— Ну и медовуха тоже найдется.

Ели молча. Тихомир начал было прислуживать за столом, но Силин сказал, что «в пути чинов нет» и усадил его за стол. Хозяйка принесла хлеб, кашу, моченых яблок, кувшин с пенным напитком и ушла на холодную половину готовить гостям постель. К моменту, когда гости выпили и поели, она появилась снова. Силин поблагодарил Ольгу, так звали хозяйку, за гостеприимство и пошел спать.

Дальняя дорога, хорошая еда и добрая медовуха быстро дали о себе знать. Силин лег на спину и закинул руки за голову. Хотел подумать о своем житье-бытье, но сон пришел раньше. Бревенчатые стены расступились, потолок ушел куда-то вверх, и Силина поглотила ночная тьма. Обычно он спал очень чутко, но не в этот раз. Сейчас он просто провалился в темноту, которая укрыла его с головой теплым обволакивающим одеялом.

Неожиданно в глухой темноте чуть слышно скрипнула половица, и через мгновение под одеяло юркнуло гибкое женское тело. Женщина притулилась к Силину всем телом, так что он со смущением почувствовал ее груди, прижатые к своей руке. На незнакомке была только тонкая нательная рубаха. Сам не зная почему, Силин не отстранился. Он продолжал лежать неподвижно, затаив дыхание. Вначале подумал грешным делом, что это хозяйка пришла его проведать. Но тут же отмел эту мысль. Ольга была крепко сбитая, с грубыми, задубевшими от работы по хозяйству руками. А те пальцы, которые легко скользили по его груди, чуть-чуть царапая кожу, были совершенно другими. Мягкие и нежные.

Женщина молчала. Силин чувствовал ее дыхание на своей шее и запах, необычный, но приятный. От нее легко пахло травами, чуть терпкими и горьковатыми. В какой-то момент Силину показалось, что он уже где-то слышал этот запах. Когда-то давным-давно, возможно, даже в детстве. Ему показалось, что еще чуть-чуть, и он все вспомнит, но тут женщина приподнялась на локте и чуть слышно начала что-то шептать ему на ухо. Вначале слов было не разобрать, но потом стали различимы отдельные слова, а дальше стал понятен весь смысл сказанного.

— Николка, не надо тебе на Гору, вернись в Ёгну. Не найдешь ты здесь счастья, а что имел — потеряешь. Свою жизнь погубишь, людей и себя погубишь, всех, кого любишь, потеряешь. А если и найдешь, то лучше уж потерять их было.

Слова падали сухо, жестко. Голос шелестел, как осеняя листва, гонимая холодным ветром. И этот ветер выдувал из Силина силы, сковывал волю, отнимал надежду. Женское тело рядом с ним стало вдруг чужим и холодным. Мужчина попытался оттолкнуть его, но руки затекли, сделались ватными и не слушались его. Женщина быстрым движением оказалась над ним, навалилась с неожиданной тяжестью на грудь. Она продолжала шептать страшные слова: то ли проклятия, то ли предсказания, а Силин лежал под ней, не в силах ни вздохнуть, ни пошевелиться.

— Короткая дорога коротко тебя к погибели приведет. Смерть идет за тобой по пятам, и сам ты смерть с собой несешь. Печать на тебе ее, печать…

Силину стало не хватать воздуха, он задвигал ртом, как рыба, выкинутая на берег. В глазах потемнело, скопившийся в легких воздух разрывал ребра. Сердце пронзило острой режущей болью, а потом вмиг все отпустило.

Силин резко выдохнул и открыл глаза. Низкий закопченный потолок, грубо струганные стены. На его груди сидел небольшой пушистый комочек. Ласка. Буро-коричневая с белой грудкой. Она была неподвижна, но в то же время ее тело колебалось в такт судорожным вздохам Силина. Зверек смотрел на него пристально, не отрывая взгляда от его глаз.

Постепенно дыхание Силина успокаивалось. За перегородкой звучно храпел Тихомир, посапывал Василь, хозяйка гремела посудой — видимо, готовила завтрак. За окном вставало солнце. Силин успокоился, и ласка неподвижно замерла перед ним, чуть подергивая хвостиком. Он еще раз глянул на нее и заметил затерявшуюся в плотной шерсти веревочку. Ему показалось, что к веревочке что-то прикреплено. Силин поднял руку, чтобы посмотреть на это поближе, но ласка мягко и беззвучно спрыгнула с его груди на пол, встала на задние лапки, а потом бросилась к двери и протиснулась в щель под дверным полотном. Силин ринулся за ней и услышал грохот падающей посуды и гневный крик хозяйки.

Силин пронесся через сени и ворвался в закуток, откуда донесся шум. Хозяйка стояла на коленях на полу и собирала разбитые черепки. Глиняные осколки лежали в луже воды вперемешку с травами и кореньями. Ольга подняла голову, взглянула на Силина и, предваряя его вопрос, ответила:

— Отвар вам готовила, силы с утра поправить. Да вот… безрукая стала.

Силин удивленно проговорил:

— Я думал, это ласка.

— Какая ласка? Не было тут никаких таких ласок.

Голос Ольги звучал зло и раздраженно. Она отвела от Силина взгляд и вернулась к своей работе. Николка хотел вернуться обратно к своим спутникам, но тут увидел кровавые полосы на руке женщины. Ольга перехватила его взгляд, резко одернула рукав.

— Что смотришь, изодралась маленько. Доля наша такая… крестьянская. Работаем мы.

Силин хотел осечь хозяйку за дерзкий тон, но в благодарность за предоставленный для ночлега кров смолчал. Женщина, сама сообразив, что сболтнула лишнего, потупила голову, принялась выискивать на полу завалявшиеся осколки. Силин развернулся и пошел будить товарищей.

Путники, к неудовольствию Тихомира, выехали не позавтракав. Молоко, собранное на утренней дойке хозяйкой, неожиданно прокисло. Жевать голый хлеб Силин и Василь не захотели. До Шабановой горы было совсем недалеко.

Только они вышли за ворота, Ольга выпустила псов, проводивших незваных гостей оглушительным лаем. Ехали молча. Силину хотелось рассказать Василю свой сон. Не просто так литвин пять лет провел в Кракове на факультете теологии и экзорцизма, пока не забросил науку и не сбежал в приватную армию Михаила-Казимира Радзивилла. Но рассказать товарищу о полунагой женщине, которая явилась ему во сне, было срамно и неудобно.

— Тпру-у-у…

Василь, ехавший за Тихомиром, остановил коня, натянув поводья. Удивленный Тихомир повернулся в седле.

— Пан ТихОмир, говорил, что тут никто не ездит!

Литвин кивнул головой в сторону. Дорогу, по которой они возвращались с Дедова острова, пересекала тропа. Узкая, но явно хоженая и хорошо утоптанная.

Силин подъехал к Василю.

— Тишка, кто здесь бродит?

Тихомир быстро заморгал глазами и покраснел.

— Не знаю, Николай Поликарпыч, отродясь здесь никто не ходил. Наши шабановские сюда не ходют. Не любят они здешних мест. Да и делать тут нечего. Ни грибов, ни пчел, ни зверья. Пустой лес. У красновского старосты надобно спросить. Или умлядского Никодима спытать. Может, ихние шастают.

— Где ж их здесь взять, старост твоих? — риторически спросил Силин и, не дожидаясь ответа, развернул коня с дороги в направлении тропы.

Тихомир тем временем подъехал поближе.

— Фь-ю-ють, — он присвистнул, — да где там ходют. Мурава-то выше меня. Что там искать-то? Потом съедим, барин. Дом-то рядом уже.

Тихомир говорил быстро. Силин внимательно посмотрел на него. Управляющий замолк под пристальным взглядом.

— Айда за мной! — выкрикнул Силин, двинул коня вперед, по чуть видной в траве стежке.

Тихомир округлившимися от страха глазами смотрел, как Силин достал саблю из ножен и положил лезвием на переднюю луку седла. А Василь, ехавший за поручиком, вынул из кобуры пистоль. Оружия у Тихомира не было, и он тихо читал «Отче наш», периодически крестясь.

Кони шли почти шагом. Лес стоял вдоль дороги сомкнутыми рядами мохнатых елей и еще голых, без листьев, берез. Удары копыт о землю отдавались от деревьев глухим эхом. Изредка в чаще щебетали птички и в такт ходу лошадей долбил где-то одинокий дятел. Лес становился все гуще, деревья подступали все ближе и ближе к всадникам, стало темно, как в вечерних сумерках перед закатом. Голоса птиц смолкли. Всадники в полной тишине погружались в лесное море.

Прав был Тихомир. Пустой лес. И недобрый. Силин резко остановился. Густой лес, грозивший поглотить чужаков, неожиданно кончился. Впереди был небольшой холм, за которым поблескивала сталью открытая вода болотного озера. На самом краю холма, немым хороводом выстроились старые, почерневшие от времени идолы. Лики были стерты и покрыты густым слоем мха. Местами в рядах деревянных истуканов зияли прорехи. Упавшие божки лежали вытянутыми темными тенями. Один накренился, но продолжал стоять, отчаянно удерживая хрупкое равновесие. Силин спешился. С трудом продираясь через густую траву, пошел к шеренге безликих божеств. Ближе к капищу трава стала реже, а у подножия идолов вообще не росла. Как будто древние божества выпили из нее все соки в отчаянной попытке подпитаться хоть какой-то силой. Люди сюда не ходили уже много-много лет.

Силин подошел совсем близко к одному из истуканов. Ему показалось, что он разглядел женские черты в изрезанном трещинами дереве. Поддавшись внезапному порыву, он протянул руку, чтобы убрать мох с лика. Силин успел только притронуться к столбу, как тот с оглушительным треском рухнул. Высохшее дерево оказалось не тверже тонкой лучины. Идол глухо упал на землю, а где-то далеко в лесу шумно взлетела птичья стая.

У основания соседнего столба сидела ласка. Силин замер, пораженный. Та самая, которую он видел утром на Дедовом острове. Разум отказывался понимать увиденное. Без всякого сомнения ласка была та самая. Белая грудка, коричневый мех на спине, отметина между ушками и веревочка, прятавшаяся в густой шерстке. Силин растерянно огляделся по сторонам. Потом его взгляд вернулся к притаившемуся зверьку. Ласка быстро поднялась вверх по идолу, потом спрыгнула на землю и снова замерла. Маленькие бусинки глаз, казалось, пристально смотрели на Силина. Зверек царапнул передними лапками землю раз, потом еще. И тут Силин заметил у самого основания упавшего идола, под лапками ласки, какой-то металлический блеск. Он осторожно опустился на колено. Ласка отскочила в сторону, обратно к своему идолу и продолжала оттуда смотреть на Силина. Тот поднял с земли небольшой запачканный грязью медальон. Полуистлевший обрывок кожаной веревки, на которой он висел, торчал грязной ниткой из ушка. Силин протер рукой поверхность. На белом металле была выцарапана зигзагообразная линия. Больше ничего. Силин еще раз протер медальон. Напрасно. Только один грубо начертанный штрих зубчатой змейкой — и все.

Силин хотел подняться, но тяжелая рука Василя опустилась на его плечо.

— Пан Николка, не надо здесь ничего брать.

Силин сжал руку, пряча в кулаке находку. Неожиданно по руке прошла приятная прохлада. А вместе с ней — какое-то уверенное спокойствие.

— Окстись, Василь.

Силин крепче сжал кулак. Потом мягко стряхнул с плеча руку Василя и выпрямился. Тут он вспомнил о ласке, завертел головой в ее поисках, но нигде ее не увидел. Василь озабоченно взглянул на товарища.

— Пан тоже видел панну ласку?

Василь выглядел обеспокоенным и говорил очень серьезно. Силин кивнул и деланно улыбнулся.

— Прям панну? Ха… Видел, да!

— Пан Николка тем паче не должен ничего здесь брать. Панна ласка никогда не дает находку, — Василь запнулся, — клад, просто так.

Силин понемногу приходил в себя.

— Заладил, панна, панна. Это ж зверек просто. Постой, — Силин усмехнулся, — наш езуитский учень истуканов испугался, что ли?

— Я их не боюсь. Но уважаю… — Василь тут же поправился, — нет, не так. Считаю, что чужая вера достойна уважения, и не нужно брать то, что дано не тебе… А панна — ну, потому что мы так ее называем… панна ласка.

Он хотел продолжить, но Силин обнял его и с улыбкой сказал:

— Вот ты, как Ольга сейчас, правда… с уважением. То человек ему не брат, а тут ласка панна. А что до веры… — Силин обернулся к Тихомиру, — Тишка, завтра чтобы этого капища поганого здесь не было. Усек?

Тихомир, который так и остался стоять на границе леса, опустил голову и буркнул угрюмо:

— Наши не пойдут, побоятся.

Силин выпрямился и улыбнулся:

— Ну ты к монахам тогда пойди. Эти-то с радостью!

Он посмотрел на серьезного Василя, на озадаченного Тихомира и нарочито громко и оптимистично произнес:

— Так, братья мои путники, давай веселей. Дом скоро. Кого-то жена поди заждалась. Хорош шляться по лесам. Давай домой!

Тихомир смущенно заулыбался и довольно развернул лошадь обратно по направлению дороги. Только серьезность Василя никуда не делась. Силин похлопал его по плечу и с улыбкой сказал:

— А может, это меня как раз и ждало?!

Василь так и не улыбнулся, только покачал головой.

— Так, трогаем. А то за полдень уже. Пора уже и Шабанову гору навестить!

Шабанова гора стояла на равнине, верстах в сорока от Кирилловского монастыря. Болота Дедова острова остались позади. Копыта лошадей поднимали быль из подсушенного весенним солнцем проселка. Но когда невдалеке уже показались деревенские крыши, погода мигом испортилась. Ветер пригнал невесть откуда тяжелые свинцовые тучи. Вмиг стало прохладно и неуютно.

— Тишка!

Управляющий ударил пятниками в бока своему коню и поравнялся с Силиным.

— А почему деревня так называется? Кто такой этот Шабан был? А?

— Раньше-то Крутово звалась. Жил тута мастер, по прозвищу Шабан. Знатный каменщик был. В Кирилловом монастыре работал. Много там чего поставил. Ну и дали ему от монастыря землицы. Вона тама, — Тихомир махнул плеткой в направлении небольшой возвышенности. — Ну вот и стала она зваться Шабанова гора.

— Подожди, а деревня-то тут при чем?

— Ну как это при чем? Деревня-то на предгорье стоит, вот и стали все так и кликать — Шабанова гора, да Шабанова гора… Про Крутово и забыли.

За разговором не заметили, как въехали в деревню. Тихомир чуть сдержал коня, пропуская Силина и Василя вперед. Бабы, полоскавшие белье в запруде небольшого ручейка, Ключа, как его называли местные, оставили полоскание. Все как по команде выпрямились, вглядываясь в незнакомца. Потом одна из них, видимо, приметив Тимофея, догадалась, что это едут их новые хозяева. Засучив спадающие рукава, она согнулась в неуклюжем поклоне. За ней остальные.

Силин чуть заметно кивнул им головой. Василь, ехавший за ним, направил лошадь поближе к крестьянкам. Выбрав одну из них, помоложе и посимпатичнее, проезжая мимо нее, приподнял с головы шапку.

— День добрый, пани.

Улыбнулся и проследовал вслед за Силиным. Девушка вся мигом вспыхнула и зарделась, подруги хохотнули. Но тут ехавший замыкающим Тихомир нахмурил грозно брови, и смех мигом оборвался. Но как только он повернулся к ним спиной, девки засмеялись в полный голос.

Процессия проследовала вдоль деревенской улицы. Мимо низких приземистых домов, небольших, недавно вспаханных огородиков. Богатой деревней назвать ее было нельзя, но вопиющей бедности заметно тоже не было. Босоногий беспортошный мальчонка лихо обогнал всадников.

— Едуть, едуть, новый бари-и-ин… едуть!

Его крик замер за старыми покосившимися воротами. Силин оглядел старый, местами сгнивший, с прорехами забор и с грустным сердцем проехал под почти черной балкой над распахнутыми настежь вратами.

Обогнавший их мальчонка принял у Силина повод.

— Как звать тебя?

— Алексашка.

Малой ответил степенно и важно, что совершенно не вязалось с улыбающейся рожицей и длинной замызганной рубахой, в которую он был одет.

— Так, Алексашка. Оботри сперва Баяна, а потом сена дай.

Силин обернулся к Тихомиру.

— Сено-то есть тут?

— Как нет, есть конечно!

— Ну и то хорошо.

Силин размял ноги, подбоченился и стал рассматривать свои владения. «Новая» усадьба была очень старая. Господский дом отличался от обычной крестьянской избы разве что большими размерами, торчащими над тесовой крышей печными трубами и маленькими, но застекленными окошками. Двухэтажная почерневшая от времени громадина стояла среди пустыря, окруженного невысоким тыном. Перед самым домом стоял здоровенный камень-останец, наполовину скрытый прошлогодней травой. Хозяйственные постройки были большей частью заброшены. Часть из них, видимо, стараниями Тихомира была подлатана, поправлена и обновлена. Но несмотря на все усилия, ощущение запущенности и обреченной неустроенности просто витало над Шабановой горой.

— Да уж…

Сделал пару шагов и чуть не вляпался в коровью лепешку, лежащую рядом с «парадным» входом. Выругался себе под нос.

— Тишка, давай в дом веди!

Силин понемногу осваивался на новом месте. Мужики и боевые холопы, приехавшие с обозом, включились в устроенное по приказу Силина поновление усадьбы. Стук молотков и веселый визг пил только на время разгоняли мрачную тишину заброшенного на несколько лет поместья. Но все усилия местных крестьян и пришедших с обозом работников из Енгы, казались, тонули как капли в море непочатой работы.

На месте Силину не сиделось. Вместе с Тихомиром он объездил деревни, с которых должен был теперь кормиться: Большое и Малое Красново, Горка-Заречье, Умлянда, Верхний и Нижний Аньгобой, Петрово и Угрюмово. Название последней деревни полнее всего характеризовало впечатления Силина от новых владений. Приземистые домишки, стелющийся дым от курных изб, болота, мрачные леса вдоль узких, тонущих в грязи дорожек и гатей.

Только в Теринском урочище была жизнь. Там добывали и переплавляли болотную руду. Чтобы улучшить технологию, старый хозяин отправил Тихомира и еще пару наиболее смышленых крестьян в Вологду за наукой. Посланные необходимыми знаниями овладели. Они начали было перестройку производства на современный манер, но смерть бездетного хозяина и последовавшая за ней неопределенность не позволили воплотиться планам в жизнь.

Тихомир неустанно зазывал Силина в Терино, убеждал его заняться обновлением производства. Но Силин не спешил принимать решение. Денег лишних у него не было, да к тому же все в Железном Поле и Устюжне знали, что местная руда богата ненужными примесями. Но домна, которую убеждал Силина построить Тихомир, как раз и должна была решить эту проблему. В отличие от сыродутных печей, которые использовали в Терино, металл должен был быть лучшего качества. Но постройка пусть и небольшой домны «стоила казны», как сказал бы Василь. Поэтому Силин не спешил с решением.

В пятницу Силин спровадил Тихомира, приставшего с разговорами о Терино, домой, к беременной жене. Василь под благовидным предлогом отправился навестить вдову мельника. Прямо он об этом, конечно, не сказал, но вся дворня только и обсуждала его очередные похождения. Силин пробовал поговорить с ним, но без результата. Перспектива встречи с ревнивым мужем или рассерженным отцом Василя не пугала.

Поэтому в этот день Силин сидел в пустой горнице усадьбы в одиночестве. Погруженный в свои мысли, далекие от литейного дела и амурных дел товарища. Сидел, пил и думал. Думал он о Анне и Насте, крутил обрывки воспоминаний о боях и походах, родителях и о сегодняшнем его житье-бытье. Обиды на Хованского не было. Силин бросил гусар в атаку и потом рубился за знамя не за почести и награды. Просто так должно было, и все тут. Досадно было на то, что из-за немилости князя списали его, боевого гусара, со службы. Дали эту ненужную ему вотчину, чтобы отпарить его с глаз долой. Отослали бы на Восток, за Каменный Пояс. Нет же! Взяли и запихнули его в самое сердце забытых Богом болот. Даром что гора. Все здесь было ему чужое, все вокруг нагоняло безнадежную тоску. Даже церковь в Воскресенском, соседней деревне с Горой, была уже второй год без священника. По большим праздникам служил отец Серафим, который приезжал аж из самого Луковца. А в его отсутствие все дозволенные требы, в том числе и отпевание усопших, отправлял пономарь Степан, или Степашка, как его кликали в народе.

Но ни брага, ни медовуха, ни польское хлебное вино тоски не разгоняли. Глубоко за полночь Силин на нетвердых ногах пошел в опочивальню, но остановился почти в самых дверях. Ему показалось, что где-то в самом дальнем углу комнаты блеснул желтый огонек. Силин подумал, что ему уже начинает мерещиться спьяну, но присмотрелся и убедился, что огонек точно есть. Он задул свою свечу. Неприметный огонек в темноте стал еще ярче. Силин подошел поближе. Тихо чертыхнулся, задев невидимый в сгустившейся тьме сундук. Замер. Из щели между бревнами, там, где выпала старая пакля, было видно, что в помещении за стеной горел свет. Свеча или лучина.

Силин задумался, припоминая, что может быть там, за тесанными бревнами стены. Кладовая с запасами была в другом конце дома, помещения прислуги тоже. Что там? Коридор, да несколько пустых комнат и… Точно! Чулан, забитый кучей старого хлама. Глаза уже привыкли к темноте, и Силин, не зажигая света, прошел через горницу, свернул в темный коридор и остановился. Из-под прикрытой двери чулана пробивалась светлая полоска. Стараясь не шуметь, Силин быстро подошел к двери и резко рванул ее.

Свет масляной лампы на мгновение ослепил Силина, а когда глаза чуть пообвыкли, он увидел сгорбленную фигуру, копошащуюся у самого пола. Первая мысль была, что он опрометчиво потревожил Домового, и быть теперь беде. Но когда косматое чудище обернулось и поднялось с колен, Силин с облегчением понял, что это всего-навсего человек. Простой тать. Нет, не простой. На лбу мужчины из-под всклоченных засаленных волос было видно выжженное клеймо. ВОР. Тот, увидев Силина, поначалу растерялся, потом весь подобрался, быстрым движением сунул руку за пазуху и вытащил здоровенный нож. Желтые отблески заиграли на клинке. Мужик криво усмехнулся, обнажив редкие темные зубы. Потом молча, как подброшенный пружиной, сделал резкий выпад вперед. Силин с трудом увернулся, сместившись в сторону. Тать этого и ждал, промчавшись мимо Силина вглубь коридора. Тот рванулся за ним, но бок неожиданно отозвался болью. Силин посмотрел на себя и увидел распоротый край рубахи и небольшой разрез на теле, из которого начала сочиться кровь. Вот черт. Силин глянул в темноту коридора. Шаги убегавшего вора уже стихли. Где-то у конюшен залились лаем псы. Ушел.

Силин еще раз глянул на рану и пошел к лампе, оставленной грабителем. Опустился, как тот, на колени. Пол в этом месте был разобран. Узкая лестничка вела вниз в небольшой подпол. Силин взял в руки лампу, еще раз огляделся по сторонам и начал спускаться вниз.

Помещение было маленькое и низкое, так что невозможно выпрямиться в полный рост. Силин пригнулся пониже и выставил вперед руку с лампой так, чтобы она поменьше слепила глаза. На небольшой полочке что-то стояло, прикрытое запыленным рушником. Под полочкой были свалены несколько здоровенных мешков из просмоленной холстины.

Силин аккуратно, чтобы не поднимать пыль, стащил рушник с полки. Под ним были свалены несколько чуров, похожих на идолов на капище. Чуры лежали вперемешку с засохшими травами, перекрученными кореньями, обгоревшими свечками и сломанными стрелами. Кумирня. Силин озадаченно вздохнул. Потом взгляд его упал на лежащие под полкой мешки. Силин поставил лампу на полку, аккуратно подвинув бородатого чура с молнией в руке, потом ухватился за один из мешков и с неожиданной легкостью поднял его наверх. Рванул веревку, не обратив внимания на скреплявшую ее печать. Запустил руку в мешок. Замер, не веря своим ощущениям. Поднял мешок повыше и буквально выплеснул его содержимое на пол. Мягким, переливающимся в свете лампы потоком из мешка лилась река мягкой рухляди. Соболя, горностаи, чернобурки… Мягкое золото.

Силин забыл о ране. Он стоял, отирая рукой пот с вмиг вспотевшего лба. Сделал шаг назад. Под каблуком хрустнула восковая пломба, сорванная Силиным с мешка. Простая зигзагообразная линия. Три гребня вверх, три вниз.

Вернувшись из чулана, Силин осушил полкувшина медовухи и уснул мертвецким сном. Проспал он почти до полудня. Разбудил его шум за дверью. Тихомир с кем-то громко спорил. Потом дверь с шумом распахнулась, и в спальную вломился здоровенный монах, опоясанный саблей и с пистолем за поясом.

— Ты, значит, барин тутошний. Собирай тогда людишек своих.

Силин непонимающе посмотрел на него, потом перевел взгляд на стоявшего за широкой спиной монаха взволнованного и перепуганного Тихомира.

— Мы с Кириллова монастыря. Сам же просил капище поганое жечь, — пробасил монах. — Ну вот, побили нас проклятые. Хрестьяне-то разбежались, а брата Илью, царство ему небесное, порубили, да брата Никодима тоже, но не до смерти. Наить надо безбожников. И покарать.

Под его тяжелым взглядом Силин встал с постели. Ему неудобно было показаться перед черноризником в портках и рубахе. Голова гудела от вчерашней выпивки, бок саднил от ночных приключений, холодный пол неприятно морозил босые ноги. Монах это заметил и усмехнулся. Силин увидел эту пренебрежительную усмешку даже через густую чернявую бороду воинственного инока, но ничего не ответил. Бросил Тихомиру резко:

— Давай, Тишка, клич Василя и холопьев боевых сюды!

Тихомир опрометью бросился выполнять приказ. Монах удовлетворенно хмыкнул, пошел за управляющим, потом развернулся и произнес, улыбаясь:

— Богоугодное дело делаем! Поторапливайся только.

Силин перекрестился и поклонился. Инок даже не обернулся. Силин подождал, пока монах уйдет. Глянул еще раз на его широкую удаляющуюся спину и пошел к брошенной на лавке одежде. Поверх кафтана, тускло отливая золотом, лежал медальон, подобранный им на лесном капище. Силин остановился и на секунду задумался. Он совершенно четко помнил, что оставил его в сундучке в кладовке. Не просто положил, а закрыл на ключ, который висел у него на шее рядом с нательным крестиком и ладанкой. Силин машинально проверил, на месте ли ключ. На месте.

В этот момент в сенях зашумели голоса и забухали тяжелые шаги. Собирались боевые холопы Силина. В покой вошел Василь. Уже облаченный в доспехи и при оружии. Когда только успел. Силин окинул его ироничным взглядом:

— Что, Василь, вооружился так? Али муж какой вилами тебя пощекотать захотел, как ты его жену пощупал?

Василь на шутку не отреагировал. Поправил саблю на поясе. Тут заметил потрепанный вид Силина.

— Давай, пан Николка, помогу сброю надеть… Вооружиться-то нужно как следует! А?

Силин бросил взгляд на лежащий поверх одежды медальон. Сам не отдавая себе отчета, он подумал, что не хочет, чтобы Василь его видел.

— Вот разакался, черт нерусский, сам я как-нибудь… Лучше воинов поди проверь.

Василь кивнул и молча вышел. В дверях остановился.

— Ты, пан Николка, не шути с погаными. Там не только хлопы. Там и казаки, и солдаты беглые. Нешуточное дело.

— Да иди давай уже… То же мне нянька нашлась.

Василь вышел. Силин молча подошел к лавке и взял в руки медальон. Покрутил его в руках. Снова, как тогда на капище, по руке пробежала теплая успокаивающая волна. И тут он понял. Это оберег. Силин слышал о таких. Отклики стародавних часов. Поганых времен, когда Русь не приняла крест. Силин хотел уже положить его куда-то подальше от себя, но остановился. Ну конечно. Оберег же на то и нужен, чтобы о-бе-ре-гать! От тех самых злых поганых божков! Точно!

Обрадованный, быстро, как будто боясь передумать, Силин снял с шеи небольшой кожаный мешочек с землей из Ёгны. Мать дала ему его, когда он отправлялся новиком в свой первый поход. Она тогда насыпала серой, похожей на пыль, землицы из-под порога. Всегда на своей земле стоять будешь! Силин с трудом развязал затянутый много лет назад узел и засунул внутрь металлическую пластинку. Заправил мешок за рубаху и замер. Ведь только что своими руками он развязал узел, который завязала мать… Покойница, упокой Господь ее душу. Вот же… Но что сделано, то сделано. За окном заржал конь, за ним другой. Отряд был уже в сборе. Ждали только его. Силин откинул сомнения и накинул тяжелый стеганый тягиль. Привычно застегнул кованые застежки, подпоясался и пристегнул к боку саблю. Проверил, легко ли она выходит из ножен. Удовлетворенный результатом, хлопнул по ножнам рукой.

Ну, за дело!

Облава, устроенная Силиным вместе с монахами, ничего не дала. Язычники как будто растворились в окрестных лесах и болотах. Идолов, оставшихся стоять на капище, опрокинули, сложили в большой костер и сожгли. Силин думал, что сухое, полуистлевшее дерево быстро прогорит. Но древние боги не хотели умирать. Мох на ликах сгорел, как порох, но они долго смотрели сквозь пламя на устроивших их казнь людей. Многим было не по себе от этого огненного взгляда. Древесина трескалась и трещала. Из трещин вытекал тонкий дым, скользил по округлым бокам идолов и потом поднимался к небу. Лики божков, украшенные символами и узорами, чернели, искажались и теряли очертания. Древние боги на глазах людей обращались в прах и пепел.

Силин отослал своих холопов обратно на Шабанову гору, а сам, вместе с Василем и монахами, остался у кострища. Огонь стал затухать, и скоро от идолов остались только тлеющие останки. Монастырские побросали оставшиеся головешки в болото. Местами от недогоревших бревен вода вскипела и запузырилась большими бурыми пузырями.

— Порубили, сожгли и утопили.

Василь удивленно вскинул на Силина голову. Тот чертыхнулся. Вслух начал мыслить. Хорошо, что монахи не слышали, занятые своим делом. Они засыпали место капища солью и окропляли святой водой.

— Поехали домой. Завтра в Тимохой поедем угодья дальние смотреть. Ты с нами?

Василь улыбнулся.

— Если пан Николка не против, я здесь побуду.

Силин покачал головой и тоже улыбнулся.

— Эх… Василь, погубят тебя бабы, ох погубят.

— Не каркай, так же у вас говорят, пан Николка.

— Так, так… Собирайся давай, не ночевать же здесь.

Распрощавшись с монахами, двинулись в обратный путь к Шабановой горе. Ехали молча, обдумывая каждый свои планы на завтрашний день.

Объезд дальних владений затянулся. Силин вместе с Тихомиром подъезжали к стоящей на краю леса, у самого болота деревеньке с говорящим названием Горка-Заречье. Она так и стояла — за рекой, на небольшом холме. Дорога к деревне была не такая мрачная, как к Угрюмово, но радости особой не доставляла. Разбитая телегами колея, грязь по самые бабки лошадей, темный еловый лес по сторонам дороги, редкие заболоченные поляны. И комары. Вездесущие, жадные до крови, настоящие упыри.

Деревенские домики открылись неожиданно, сразу за очередным поворотом дороги.

— Ну вот, приехали.

Тихомир отмахнулся от очередного кровопийцы и с силой ударил себя по искусанной шее.

— Зараза!

Силин слегка ударил пятками по бокам своего коня Баяна и неторопливо поехал по деревенской улице. Двигались в полной тишине. Деревня как вымерла. Ни единой живой души. Даже Тихомир перестал махать руками и ругаться на комаров. Неожиданно неподалеку послышалось протяжное размеренное пение и звук гуслей. Даже не пение, а неторопливый размеренный речитатив. Тихомир хотел что-то сказать, но Силин остановил его.

— Тс-с-с!

Осторожно, стараясь не шуметь, спешился и двинулся вдоль покосившегося забора в сторону, откуда звучала мелодия.

— В давние времена, в Руси святой,

Рюрик, богов страж, почитался чтой.

Обычаи древние, веру он блюл,

Народ вел к свету, к судьбе благой.

Но время неумолимо, менялось все,

Христиане с крестом явились на Русь.

Забыты были боги с молитвой,

И беды посыпались, словно грозы.

Болезни, несчастья, печаль и горечь

Следовали за людьми, как верные слуги.

Отвернулись боги, их лики поблекли,

Забвенье имен их во мраке укрылось.

Голос певца-сказителя был глухой и сиплый. Прикрытый кустами сирени, росшей за забором, Силин продвинулся еще на несколько шагов вперед. Кусты стали реже, и Силин увидел, наконец, старика. Тот сидел на завалинке, в окружении деревенских мальчишек и баб. Рядом с ним стоял высокий худой отрок. Силин пригляделся. Ну точно. Отрок — это поводырь, а сказитель слепой.

— Пускай в могиле тьмы глубокой

Рюрик, воин с дружиной своей,

Ждет своего часа, воскресения дня,

Чтоб Русь спасти от злых сил тьмы.

Но Мара, богиня тьмы и ночи,

Стала оплотом в нашей земле.

Она обещает вернуть из мертвых Рюрика,

Чтоб великой была доля его.

Он разрушит храмы и монастыри,

И изгонит монахов и попов.

Вернет идолов капищам народа,

Чтоб вновь засияла светлая звезда.

Силин не удержался и вышел к завалинке. Какая-то баба охнула от неожиданности. Несколько мальцов пустились наутек. Поводырь хотел остановить старика, но тот не понял и торжественно закончил:

— Так земля Русская вновь оживет,

Под защитой Рюрика и древних богов,

И пройдет новый век, где мир и справедливость

Воцарят среди людей навеки вечные.

— Ты, старый, ополоумел совсем?! Что несешь-то!

Силин говорил зло и резко. Старик, не понимая, кто говорит, опустил гусли и судорожно закрутил головой.

— Ты кто? Кто здесь?

Голос старика звучал испуганно. Поводырь наклонился к нему и что-то быстро зашептал ему на ухо. Тем временем Силин подошел к сказителю. Бабы стали расходиться, стараясь не привлекать внимания Силина резкими движениями, увлекая за собой детей.

— Я тебя спросил, что ты тут поешь!

— Я, я… сказку пою, байку…

— Байку, говоришь? — Голос Силина звучал насмешливо. — А ты знаешь, что за такие сказочки бывает? Знаешь?

Старик замотал головой.

— На костер можно попасть. Не знал?

Поводырь глянул вначале на старика, потом на Силина. Быстро, так что Силин даже не успел что-то сделать, бухнулся ему в ноги, охватил колени и запричитал:

— Прости нас, барин! Дед слепой, совсем плох стал, а поет, что люди хотят послушать. Нравится им про Рюрика! Нам-то что… жить же надо! А они поесть дают, кров тоже… не все под небом-то спать! Я-то могу, а дед старый… Прости-и-и, барин!

Малый заплакал протяжно, размазывая слезы по грязному запыленному лицу. Старик растерянно водил головой. Силин отодвинул поводыря от своих ног. Тот все никак не хотел отцепиться, продолжая завывать и плакать.

— Ну хватит, хватит уже!

Силин нагнулся, с трудом разжал его руки и откинул, наконец, малого в сторону.

— Быстро отсель! Чтобы духу вашего тут не было!

Малый закинул гусли себе за спину, подхватил валявшуюся у ног небольшую котомку, поднял старика и потянул его с завалинки. Торопился, пока Силин не передумал. Проводив их взглядом, Силин обернулся к Тихомиру.

— Ну что, Тишка. Совсем от рук отбились деревенские! Ишь, про Рюрика им подавай! А ты что, тоже заслушался? К старосте веди давай!

Тихомир кивнул растерянно, потом огляделся:

— Так вот же, мы у старосты аккурат. Это ж его завалинка.

— Ну дела…

Силин сделал несколько быстрых шагов, дернул за калитку так, что чуть не сорвал ее с петель.

— Я щас устрою ему Рюрикову могилу!

Силин, пригнувшись, вошел в горницу. Быстро и порывисто. На шум выскочила испуганная хозяйка. Рукава рубахи были засучены, лицо и руки перепачканы мукой.

— Староста где?

Она заморгала глазами, переводя взгляд с Силина на подошедшего Тихомира. Узнала того и немного успокоилась.

— Всеволод Петрович… Так на лугах он, сено косим обществом. По росе еще ушли.

— Сено — это хорошо.

Тихомир за спиной Силина жестом показал, чтобы баба принесла воды. Та кивнула головой:

— Я мигом!

Силин непонимающе посмотрел на нее, потом оглянулся на Тихомира. Тот виновато улыбнулся. Силин недовольно покачал головой, но ничего не сказал. Когда женщина принесла прохладной колодезной воды, выпил первым, с видимым удовольствием. Отер рукавом губы. Подошел к лавке и сел. Хозяйка так и осталась стоять с пустым кувшином в руках.

— Как звать тебя?

— Вера.

— Вера… Вот что, Вера. Ты передай своему Всеволоду Петровичу, — когда Силин произносил имя старосты, тон его был полон желчи, — что не гоже тут поганых привечать. Поняла?

Баба стояла молча, опустив голову, перекладывая кувшин с одной руки в другую. Потом вскинула голову и спросила неожиданно твердым голосом:

— Позволь, барин, сказать.

Силин кивнул, разрешая.

— Вот ты, барин, далеко, на Шабановой горе, монахи в своем Кириллове еще дальше, а тут у черта на рогах… — она замолчала, подбирая слова, — Меня вот матушка в вере хорошо наставляла: на праздники и в выходные — в церковь, исповедь, причастие, все чин по чину! А тут попа, отца Серафима, уж год как не видели, часовня была — и та сгорела… А волхвы так и ходют, народишко прельщают. Есть один у них, за главного видать. Важный такой, степенный… А за спиной у них разбойники, что по лесам сидят…

— А ты его видала?

— Кого его?

Женщина не поняла вопроса.

— Волхва того, главного.

— Не-е-е… — потом подумала и добавила: — Ну только издалеча. Он как-то проходил через Горку. Я-то не поняла сперва, а потом бабы-то шушукались… мол, эттот, который за главного у них был.

Вера замолчала, потом продолжила, понизив голос:

— А еще болтают — нечистые ожили. Раньше так, токмо разговоры одни больше о них были, а щас: то леший детей закрутит в лесу, то волколак корову задерет, то русалка кого на дно утащит… Жуть просто.

Силин до этого момента слушавший серьезно, когда Вера дошла до нечисти, не сдержался и улыбнулся.

— А что, барин, смеется?! Сейчас мужики на сенокосе в полдень в лесу сидят. А знаешь почему?

Силин, улыбаясь, отрицательно покачал головой.

— То-то… В прошлом годе пришла полудница. Я сама не видала, но говорють: высокая, худющая, как жердь, и в белом вся. Все как увидели ее, так и побегли. А Матвей, Карпов сын, не успел. Махнула серпом — Матвей в одну сторону, а голова его в другую. Вот те крест!

Женщина неторопливо и размашисто перекрестилась.

— А ты вот смеешься!

Силин махнул рукой.

— Ладно, хватит байки мне рассказывать. Наслушался сегодня. То про Рюрика, то про полудницу твою. Муж как вернется, скажи, что я велел ему на Шабанову гору приехать. И пусть не тянет.

Силин встал с лавки, пошел к выходу.

Хозяйка засуетилась:

— Ой, позабыла совсем! Что ж я обед-то не предложила, я мигом!

Силин остановился в дверях.

— Благодарствую, поедем мы, — пригнулся, чтобы пройти в дверном проеме, но тут же вернулся назад в горницу. — Я поговорю с отцом Серафимом. Не гоже так паству забывать. Прощай!

После возвращения из Заречья прошла пара дней. Силин был угрюм и невесел. Разговор с женой старосты никак не выходил у него из головы. Ситуация с набиравшими силу язычниками требовала действий, но каких — Силин в одиночку решить не мог. Хотел посоветоваться с отцом Серафимом, да тот уехал к Вологодскому архиерею.

— Тишка! Тишка! Да чтоб тебя!

Силин звучно ударил кулаком по столу. Начал было вставать, но дверь в горницу шумно открылась, и в покой ввалился запыхавшийся Тихомир.

— Мы обедать сегодня будем?

— Помилуйте, барин, не ждали вас так скоро… Уже несут.

Трапеза была небогатой. За любимыми Силиным кислыми щами последовала запеченная целиком дикая утка, жареный сиг под маковым взваром, мясные и рыбные пироги, оставшиеся с зимы соления и свежий хлеб.

Силин закончил с едой довольно быстро. Заедая венгерскую мальвазию лесными орешками, он смотрел, как Василь сосредоточенно и методично обгладывает утиную ножку. Силин с шумом поставил кубок на стол. Василь оторвался от еды и поднял голову.

— Что?

— Да ничего.

Силин покрутил в руках металлическую ножку кубка. Поднес к губам, сделал большой глоток и с шумом поставил обратно.

— Тяжело мне здесь, друже. Домой тянет. Мочи нет. Тоска смертная. Болота, болота, леса — елки одни, да еще капища… идолища… Волхвы… Ты понимаешь? Поганые то тут, то там… Уже и не прячутся особо.

Литвин поднял на Силина взгляд и кивнул.

— Я слов таких раньше и не слыхивал…

— Ну, еретиков, вообще-то, огонь хорошо очищает…

Силин удивленно посмотрел на Василя — уж не шутит ли он. Но литвин был сама серьезность.

— Ну ты скажешь, Василь. Жечь! У нас так как-то не принято. Носы порвать, в Сибирь отправить — еще куда ни шло… Но вот так на костер — это только в Хишпании, я слыхал, любят делать… А у нас ты чего! Не успеешь глазом моргнуть — усадебку-то с четырех сторон запалят, и поминай как звали… Нет, брат, тут не Литва твоя…

— На Литве тоже не жгут…

— Ну а чего тогда советуешь! В книжках, небось, своих вычитал…

Василь хотел ответить, но не стал. Снова было взялся за кость, потом глянул на Силина и положил кость обратно в миску. Старательно вытер руки о тряпицу.

— Пан Николка…

— И сны тревожные. Отродясь таких не было у меня. Как предчувствие какое… Гложет и гложет… — Силин в задумчивости вертел кубок в руках, пока не поставил его на стол.

— Пан Николка, послушай меня. Отнеси то, что взял, обратно на капище. Так нельзя делать. Панна ласка — это… это, — Василь замялся, подбирая слова, — Я слышал предание о голах: это когда панна ласка может пить кровь, раскапывать могилы и пожирать мертвецов.

— Я ему про одно, а он мне опять за свое!

Силин замолчал. Лицо его застыло, превратилось в маску. Ободренный его молчанием, Василь продолжил:

— Еще у нас говорят, что панна ласка, когда ластится к пригожему человеку, может указать ему клад. Как тебе, пан Николка? А еще я читал, что укус этого зверя может быть смертельным, и что слюна ее ядовита. Если отнять у нее детенышей, то она может плюнуть в глаз и…

Лицо Силина исказилось гримасой, рот перекосился, он быстро зажал его рукой. Не удержался и захохотал:

— Плюнет… ласка… в глаз!!!

Василь удивленно захлопал глазами, совершенно не ожидая такой реакции.

— Да, именно так… В Кельце так было… Панна ласка думала, что косцы или пахари похитили ее детенышей. Она плюнула в пищу, чтобы их убить. Но увидела своих детей живыми, залезла на дерево, перегрызла веревку, корзина с едой упала, она оттащила ее в реку… Не смейся, пан Николка… оттащила, чтобы люди не умерли.

— Уф-ф-ф, — Силин вытер слезы рукавом, — ну потешил, спасибо, друже…

Василь замолчал. Снова взялся за утиную ногу, но есть не стал. Повертел ее в руке и с сердцем бросил обратно в тарелку. Силин это заметил. Еще раз протер глаза, усмехнулся, но тут же принял серьезный вид.

— Ну не серчай, прости меня дурака, что над твоей ученостью потешился… Ну ладно, друже. — Встал со своего места с кубком в руке. Подошел, обнял Василя за плечо. — Ну ты же мне как брат, ну… не серчай. Прости.

Василь похлопал его по руке, которая лежала на его плече.

— Добже, добже…

Силин сел рядом. Василь повернулся к нему, глянул в глаза и сказал серьезным тоном:

— Ты, пан Николка, можешь в это верить, можешь не верить. Только нечистый мир есть. И там, где нет Бога, Христа царя нашего небесного, там их больше. В смутные времена демоны оживают. Погане силу всей этой нечисти придают. Вот у тебя в Ёгне тишь да гладь. А тут… Сам же все видишь.

Василь замолчал. Какое-то время сидели молча. Потом Силин вздохнул тяжело, одним махом опрокинул в себя напиток.

— Да с вами поди, не поверишь. Кто про ласку, кто про полудницу… Как сговорились все.

Отер усы. Окинул взглядом стол.

— Тишка! Тишка! Еще вина тащи!

Силин вместе с Василем стояли на крыльце. Выходили, болтая и шутя, чтобы холодным вечерним воздухом выгнать хмель. Но когда вышли, разговор сам собой оборвался. В дальний лес садилось солнце. Огромное красное светило медленно опускалось за зубчатую черную стену леса. Медленно и неторопливо. Казалось, что это не солнце садится, а верхушки деревьев поглощают его последние лучи, погружая все вокруг в мягкий, мистический полумрак. Огненный диск солнца слегка дрожал в туманной дымке, наполняя воздух легким, почти неуловимым мерцанием.

Силин дернулся от неожиданности. Где-то совсем рядом, за забором усадьбы, запела женщина:

— Где твой конь? — За воротами стоял,

Где ворота? — Миколка унес,

Где Миколка? — По воду пошел,

Где вода? — Быки выпили,

Голос был сильный и звонкий, но чувствовалось, что поющая девка старается его приглушить.

— Где быки? — Быки в гору ушли,

Где гора? — Черви выточили,

Где черви? — Гуси выклевали…

Где гуси? — В лес улетели.

Простой мотив, бесконечная череда следовавших друг за другом вопросов и ответов тянули за собой, завораживали, успокаивали и убаюкивали… Тем временем солнце уходило за лес. Отблески его последних лучей исчезали среди густых ветвей. Небо медленно тускнело, а багряный свет сменялся прохладой синевы, обещая скорый приход ночи.

— Где лес? — Мужики вырубили,

Где мужики? — Мужики примерли,

Где те могилки? — Травой поросли,

Где та трава? — Трава выкошена.

Василь хмыкнул. Силин обернулся к нему. Литвин стоял молча, напряженно прислушиваясь. На его лице читалось беспокойство. А может, просто так ложилась тень заходящего солнца.

— Где та коса? — Коса выломана,

Где те обломки? — В кузнецу снесены,

Где тот кузнец? — На погосте живет.

Голос замер. Песня оборвалась. Небо вдали уже потускнело. Багряный свет сменился холодной бледной синевой, обещая скорый приход ночи. Закат потухал. Темнота обволакивала все вокруг.

— На погосте живет, колокольчики кует, на поличку кладет…

Песня, вновь ожившая, разорвала вечернюю тишину своим напором. Вместо привычного речитатива она вихрем ворвалась в засыпающий мир. Девка пела во всю мощь своего голоса, задорно и даже отчаянно.

— Поличка упала — хрясь! Колокольчики сломала — в грязь!

Он ковал-ковал-ковал… Себе голову сломал!

Песня оборвалась. Воцарившаяся тишина ударила по ушам своей пустотой. Василь стоял бледный, вцепившись руками в перила. Силин обеспокоенно посмотрел на него.

— Ты что, друже?

Василь не отвечал, и Силин повторил вопрос. На этот раз литвин ответил:

— Плохая песня. Нет, не так, — Василь мотнул головой, — вещает плохое.

— Да что она вещает? Забава же одна. Колядка. Было-не ту.

— Пан Николка. Кузнец — это бог, кует светила, создает мир. Он умрет, разобьются обереги… В мир придет смерть.

Оба молчали.

— А коса, как сабля?

Василь удивленно вскинул голову. Луна едва светила, но даже в ее слабом свете было видно изумление на лице литвина.

— С чего ты взял?

Его голос стал хриплым. Он даже забыл добавить свое неизменное «Пан Николка».

— В Полоцке, бредил когда. Видел, как саблю мою, а может, не мою… ковали. И в крови закаляли. Но мне кажется, мою…

— Пан Николка…

Голос Василя дрожал от волнения. Он хотел продолжить, но Силин не дал ему договорить.

— Все, хватит, друже. Поговорили — и будя. Смерть, она в мире всегда была. Не деться от нее никуда, — Силин похлопал Василя по плечу. — Я почивать.

Он развернулся и по скрипящим под ним ступеням поднялся наверх. Тяжело хлопнула входная дверь. Василь проводил Силина взглядом. Потом обернулся в сторону далекого леса. Туда, где зубастая, ощетинившаяся острыми вершинами елок пасть недавно поглотила солнце.

Как только Силин уехал в свою новую вотчину, первое, что хотела Анна, — это тотчас же проведать Савелия. Уже велела подать кибитку, как приметила, что кормилица Силина постоянно крутится возле нее. Вроде невзначай, а нет-нет, да и оказывается рядом. Анна быстро сообразила, что это неспроста. Видимо, уезжая, муж решил оставить за ней присмотр. Поездку Анна тут же отменила и тихо порадовалась, что не успела сказать вознице, куда едет.

Уйти из-под контроля помог случай. Двоюродная тетка Анны заехала к ним, проезжая на богомолье в Николо-Моденский монастырь, что стоял в 35 верстах от Устюжны. В монастырь она, конечно, не поехала. Придумала, что нужно заехать к заболевшей подруге. Тетка не очень поверила в рассказ Анны, но выручила. Дала кучера и одну из своих кибиток. И, напоследок, посоветовала быть поосторожнее.

Проблема возникла там, где Анна совсем не ждала. Сердобольная сиделка, опекавшая Савелия, сразу поняла, кто перед ней. Баба уперла руки в боки и преградила ей путь в дом. Не пущу, и все! Мол, из-за тебя, змея подколодная, барин теперь мается и с жизнью может проститься. Не помогли ни льстивые посулы, ни угрозы, ни слезы. Сиделка грозила поднять шум и ославить Анну на всю округу. Отчаявшаяся женщина попыталась даже прорваться силой. Но куда ей было против дородной крестьянки! Та быстро угомонила непрошеную гостью и вытолкала Анну со двора чуть ли не взашей! Так и не увидев любимого, Анна поехала к тетке. Чтобы не выдать себя, ей пришлось неделю провести в монастыре, а потом вместе с теткой вернуться обратно в Ёгну. На обратном пути, проезжая мимо поворота к усадьбе Савелия, Анна и думать не могла, что он лежит при смерти.

Под низкими сводами небогатой усадьбы, на простых крестьянских полатях, Савелий вторую неделю метался в бреду. На теле раны, полученные в драке с Силиным, уже зажили. Но что-то внутри Савелия оборвалось. И уже второй месяц жгло нестерпимой болью и разливалось по всему телу непроходящим жаром. Жар только изредка ослабевал, чтобы на следующий день вернуться с новой силой. И тогда раненый звал свою последнюю надежду — Анну.

— Анна… Анна… Аннушка моя…

Сухие, разбитые губы уже который день повторяли одни и те же слова. Сиделка вынула из ведра тряпицу, отжала ее и положила на пылающий лоб хозяина.

— Панкрашка…

Никто не отозвался, и старуха крикнула еще раз, громко и раздраженно:

— Панкрашка! Где тебя черти носят?

Панкрашка, здоровенный детина, зашел, пригнувшись в низком дверном проеме. Сделав внутрь помещения один шаг, он тут же остановился, прислонившись к притолоке и широко позевывая.

— Панкрашка. Барин-то плох совсем. За батюшкой бы сбегать. А то так и преставится без покаянья-то…

Панкрашка еще раз зевнул, широко и с видимым удовольствием потянулся.

— Да ты вчерась так говорила. Барин вон и живой еще… Да и поп в ночь не пойдет. Скажет, лошадей подавай. А я вот Сивку только в стойло завел.

Тут в голосе детины промелькнули неожиданные ласковые нотки:

— Помыл, почистил… Она же, скотина, чистоту любит.

Сиделка сначала раздраженно сплюнула, а потом начала уговаривающе и просительно:

— Ну отойдет барин сегодня, не жилец он… преставится бедный. Панкрашка… ну сердешный…

В этот момент Савелий приподнял голову и прохрипел:

— Зовет… зовет меня кто-то… зовет…

Его и вправду звали. Около одного из окон, которые были в горнице усадьбы Савелия, стояла Змора. Одетая во все черное, сущность, больше похожая на сбежавшее из огорода пугало, держала в руках свою голову. Черные, вздувшиеся губы постоянно шевелились, повторяя зловещим речитативом:

— Савелий, Савелий, час умереть, Савелий, Савелий, час умереть…

Змора стояла, раскачиваясь в такт этим словам, которые ее голова повторяла снова и снова.

Сиделка в сердцах бросила тряпку в ведро.

— Панкрашка, Христом Богом прошу, езжай. Был бы барин в силах, мигом бы полетел…

Панкрашка нагло ухмыльнулся:

— Да ладно тебе. Че разнылась. С утра съезжу.

Старушка вскочила со своего места.

— Слышь, не зли меня… Давай быстро…

Выхватив тряпку из ведра, она подскочила к не ожидавшему такого поворота верзиле.

— Да ладно, старая, — Панкрашка натянуто улыбнулся, — еду, еду…

Панкрашка вышел на крыльцо, передернул плечами и плотнее закутался в драный зипун. Ночь стояла глухая и темная. Луна спряталась за облаками. Тихо. Казалось, что деревья вокруг застыли, затаив дыхание. Он постоял еще немного, прислушиваясь. Ветер шевелил солому на крыше, где-то вдалеке ухнула сова. В избе, за неплотно прикрытой дверью, сиделка бормотала молитвы.

Панкрашка вздохнул. Очень уж не хотелось ему ехать за попом. Но раз согласился — значит, нужно все-таки за слово держаться. Вдруг барин и не умрет? Хотя… явно не жилец. Может, не ехать? Эх! Панкрашка сплюнул через плечо и пошел к хлеву. Отворил тяжелую дверь, шагнул внутрь. Сразу запахло сеном, теплом конского тела, терпким духом навоза, покоем и уютом. Лошадь стояла в дальнем углу, тихо поводя ушами. Подошел к ней, похлопал по боку.

— Ну, пойдем, пойдем, не упрямься.

Сивка вздрогнул, замотал головой, словно почуял что-то. Панкрашка начал запрягать. Лошадь дернулась, но он держал крепко. Быстро и привычно подстегнул хомут, приставил оглобли. Сивка, нет-нет, да косил глазами в сторону выхода.

— Чего ты? — буркнул Панкрашка, бросая взгляд в темный проем ворот.

Конь словно понял его и коротко заржал.

— Ну-ну… спокойно!

Панкрашка погладил лошадь по шее и продолжил запрягать. Собрал вожжи и закинул их в телегу. Взял Сивку под узду и повел к выходу. Неожиданно тот уперся.

— Давай!

Лошадь фыркнула, переступила ногами, но с места не тронулась. Панкрашка потянул сильнее. Конь поднял голову, запрядал ушами, дернул оглобли, но шагу вперед так и не сделал. Стоял и перебирал ногами на месте.

— Ну! Давай же, Сивка! Давай!

С силой рванул за уздечку, но конь уперся, будто его пригвоздило к земле. Как ни любил Панкрашка Сивку, он уже не на шутку на него разозлился. Потянулся к плети, но тут, неожиданно для себя, почувствовал холод. Пока Панкрашка возился с упряжью, он немного вспотел, и теперь мокрая рубаха неприятно захолодила спину. Еще недавно теплый, уютный хлев словно выстудили, стал холодным и чужим. Как будто все тепло вытянуло через черный зев открытых ворот. Лошадь еще дернула головой. Потом захрипела, белая пена выступила у нее на губах. Она мотала головой, упираясь всеми четырьмя копытами. В ее широко раскрытых, налитых кровью глазах был только страх.

Панкрашка отпустил повод. В его груди что-то екнуло, неприятное, холодное. Он медленно отступил назад, чувствуя, как на руках выступил липкий пот.

— Ну его…

Быстро бросился к воротам и одним махом закрыл тяжелые створки. Заложил засов и тут же отскочил от двери. Заскочил за Сивку и забился в сено, в самом дальнем от входа углу. Он так и сидел всю ночь, крестясь и обливаясь потом от страха. А в это время в избе сиделка с трудом разогнула спину и, причитая и охая, подошла к Савелию поменять ему тряпку на лбу. Подошла, глянула в устремленный в потолок невидящий взгляд и заголосила:

— Ой-й-й, батюшки-и-и мои… Преставился-я-я!

Мокрая тряпка упала на пол. Старуха заломила руки и заплакала.

А под окном голова, невидимой никем Зморы, протяжно затянула:

— Снарядился да во путь дороженьку,

Зов. Суженый, ряженый… Приди ко мне!!! Он пронесся по всему телу и ударил в голову. Яркая вспышка. Вначале свет. Яркий и обжигающий. Су-жен-ый!!! А потом боль. Она выкручивала жилы, выворачивала суставы, рвала в клочья легкие и разрывала сердце. Ноги и руки Савелия затряслись в судороге. Он пробовал вздохнуть, но саван тут же забил рот. Хотел сорвать его руками, но ударился о что-то твердое. В испуге рванулся всем телом, но не смог даже толком двинуться. Со всех сторон были грубые деревянные доски. Гроб.

Суженый, ряженый… Приди ко мне!!! Зов звучал в голове. Паника нахлынула мощной волной, смывая боль, не оставляя ничего, кроме страха и ужаса. Савелий рванулся изо всех сил, пытаясь разжать деревянные тиски, которые его сжимали. В одном месте вбитые в крышку гроба гвозди не выдержали. Чуть-чуть. Крышка гроба приподнялась, и внутрь хлынул поток сухой земли. Основная тяжесть легла на грудь, лишая сил и всякой надежды. Савелий задергался, и новая порция земли упала прямо на лицо. Он закричал, вложив в свой крик всю боль и отчаяние. Земля полезла в открытый рот, скрипела на зубах, забилась в горло. Савелий смог только захрипеть, выбрасывая из легких остатки воздуха.

Савелий снова умирал. Втянул через саван и землю остатки воздуха — и замер. Попробовал сделать вдох и не смог. Пару раз дернулся и затих. Пока снова в голову не ударил Зов. Суженый, ряженый… Приди ко мне!!! Мощный, требовательный. Которому нельзя, просто невозможно было перечить. Анна… она звала его!

Савелий выбросил руки вперед. Ударил что было силы. Сам удивился тому, что просто разметал крышку гроба. Земля потоком, словно вода, хлынула внутрь. Савелий, как пловец, который поднимается из толщи воды, стал отбрасывать землю руками в стороны. Могила была неглубокая. Панкрашка и тут поленился. Ночной воздух ворвался в легкие. Обессиленный, Савелий по пояс в земле сидел в разрытой могиле. Деревянный крест с его именем лежал рядом с ним.

Савелий сорвал с себя остатки савана. Удивленно огляделся по сторонам. Посмотрел на свои грязные руки со сбитыми костяшками и сломанным ногтем. Шумно вдохнул воздух, как будто пробуя его на вкус. От ночных ароматов закружилась голова. Он никогда не думал, что окружающий мир настолько полон запахов. Прислушался к себе. Внутри была тишина. Савелий снова запаниковал. Приложил руку к сердцу. Оно молчало. Не двигалось, не билось. Он замер. И перестал дышать. И ничего не произошло. Он по-прежнему сидел в могиле, с рукой, прижатой к груди.

Где-то негромко хрустнула ветка. Савелий весь подобрался. Быстро вылез наверх. Огляделся. Снова прислушался. Рядом никого не было. Но нет… Он даже не увидел, а осознал, почувствовал, что кто-то идет. Даже не идет, а осторожно пробирается вдоль кромки леса. Савелий снова втянул воздух. Ягненок. Отбился от отары и заблудился. От него пахло овном, молоком и… Савелий напрягся. Кровью. Да, да… он почувствовал запах крови. Ароматной и пьянящей. И в этот самый момент Савелий ощутил Жажду. Она была похожа на Зов. Ей так же невозможно было сопротивляться. Можно было только подчиниться. Савелий вылез из могилы. Еще раз принюхался, с силой втягивая в себя воздух. Потом пригнулся, подобрался и легкой, бесшумной походкой двинулся туда, где его ждала первая жертва.

Анне не спалось. Она поплотнее закуталась в одеяло. Обряд в бане отнял все ее силы. Но тревога и беспокойство, охватившие ее после того, как она увидела отражение Савелия в зеркале, не покидали ее. Да еще, как назло, в спальне было жарко и душно. Звать домовых девок не хотелось, поэтому окно Анна открыла сама. Ночная прохлада поначалу освежила, и она наконец уснула. После обряда на суженого в бане сон стал избегать ее. Она лежала почти до рассвета, сложив руки на одеяле, и смотрела в потолок. Трещинки и сучки на досках были едва видны во тьме. Ей иногда казалось, они оживают. Кругляшки сучков превращаются в настоящие водовороты. Трещинки расходятся и становятся глубокими темными провалами. Водовороты подхватывают ее, увлекают за собой. И тянут, тянут ближе к черным бездонным пропастям. В эти моменты Анне хотелось остановиться, отвести взгляд. Но у нее не получалось. В самый последний момент, когда тело, казалось, уже срывается в пропасть, она с криком вскакивала в постели, не понимая, что это было. Сон, явь или видение.

Нет, так уже нельзя. Холодно. Анна отбросила одеяло и села на кровати. Поставила босые ноги на пол. Тут же отдернула. Холодно. Коврик, обычно лежащий под ногами, сбился. Анна пошарила ногой. Нигде нет. Снова, уже медленно и осторожно, опустила ноги. Б-р-р-р. Но постепенно кожа привыкла, да и доски пола не были совсем уж ледяными. Быстрыми шагами подошла к окну и с шумом его закрыла. Вот теперь хорошо. Обернулась — и замерла. Застыла, как жена Лота. Прикрыв рот рукой, чтобы не закричать.

В углу спальни стоял Савелий. Живой.

Он быстро подошел к Анне, отнял ее руку от губ и поцеловал. Губы Савелия были холодные, почти ледяные. Анна попыталась сопротивляться, уперлась ему руками в грудь, пробуя оттолкнуть. Но тут же сдалась. Сопротивление ее ослабло, руки безвольно вытянулись вдоль тела. Не прерывая поцелуя, Савелий сильно прижал ее к себе. И тут руки Анны — сначала робко, потом смелее и крепче — обняли его шею.

Прикосновение женских рук было для Савелия как удар молнией. Он приглушенно рыкнул, легко поднял Анну и положил ее на кровать. Анна замерла. Лунный свет падал на лицо Савелия, искажая знакомые и любимые черты. Темная фигура нависала над Анной. Несмотря на то что Савелий был совсем рядом, она не чувствовала его дыхания.

Холод пробежал по спине женщины. Он же не живой. И запах. От Савелия пахло, как в склепе. Его сопровождал легкий, чуть уловимый запах тлена! Он не- жи-вой! Ее Савелушка, ее любимый, не живет уже на этом свете. Он нежить! Не от этого мира он! Слезы навернулись на ее глазах. Са-ве-луш-ка! Это он… ее Савелушка. Вернувшийся к ней, несмотря ни на что. Пришедший в этот мир на ее зов! Это она вызвала его, подняла из небытия! Не упокоила его! Незаметно для себя Анна тихо, чуть заметно шевеля губами, повторяла уже вслух:

— Савелушка, Савелушка… Прости меня, прости меня, любимый!

Савелий замер. Как будто он тоже на что-то решался. Потом резко придвинулся к Анне. Та негромко охнула. И прежде чем она пришла в себя, сильная рука рванула на ней ночную рубаху, обнажая тело. Она попыталась прикрыть руками грудь, но он с усилием развел ее руки. Одной рукой прижал их над головой Анны, другой прикоснулся к ее губам, потом прошелся ими по шее, задержался на мгновение на груди, а потом прикоснулся к лону. Анна, против своей воли, негромко охнула. Ее женское естество истосковалось по мужской ласке. Савелий ослабил хватку и приблизил свои губы к ее губам. Снова замер. И тут Анне снова стало страшно. Он не дышал. Она дернулась, попыталась выскользнуть из-под его тела. Но в этот самый момент Савелий поцеловал ее. Требовательно и настырно. Она попыталась оттолкнуть его, но не смогла. Вместо этого она закрыла глаза и ответила на его поцелуй. Ей уже было все равно, кто перед ней.

Анна спала почти до обеда. Девки не решались ее будить. Настя, несмотря на протесты Палашки, только раз украдкой заглянула за дверь. Спит. На самом деле Анна уже не спала. Она лежала, не в силах осознать, что же все-таки произошло ночью. Водовороты и трещины на потолке застыли. Но у Анны было ощущение, что всю ночь водовороты били ее о камни, а потом она падала в бесконечную глубокую пропасть. Внутри была пустота, а каждое движение тела отзывалось ноющей болью. Но вместе с тем была сладкая, позабытая уже истома. Она смягчала муку, наполняла опустевшую душу любовным томлением, заставляя сердце чаще биться в груди. Полная любви ночь лишила ее всяких сил.

Ночной сон был настолько реален, что Анна не сразу поняла, что она уже не спит. Сон был явно непростой. С кем же она любилась всю ночь? Чьи руки ласкали ее? Савелий, ее Савелушка… НО КАК? И тут она вспомнила, что посчитала Савелия умершим. Анне сразу же стало не по себе. Сердце застучало чаще, отдаваясь в висках боем маленьких барабанчиков. Голова закружилась. Ноги похолодели, а на лбу появилась испарина. Нет, нет… с чего она взяла, что он умер? Он жив, жив конечно. Болен, да, но жив. А если нет? Тогда кто? Кто был с ней? Кто любил ее этой ночью? Анна ахнула. Страшная догадка пришла ей в голову. Огненный змей! Это был он. Принял образ Савелия и любился с ней всю ночь. Анна знала, что такое бывает. Вслух, понятно, о таком стараются не говорить, но она сама видела одержимых этим чудищем. Змей этот, всегда принимал образ или возлюбленного, или покойного мужа вдовицы. Девки, а чаще всего вдовы, таяли просто на глазах, замученные любовью ночного демона. И ни отчитки, ни отговоры, ничего не помогало.

Как не помогли Маринке мельничихе. Баба та пару лет назад похоронила мужа. Несмотря на то, что вдова, многие мужики ее сватали. Но она всем от ворот поворот давала. Дородная, цветущая Маринка легко управлялась с хозяйством, работниками и делами. А потом раз — и занемогла. Анна помнила ее. Ей было лет восемь, когда она увязалась с дядькиными холопами, которые поехали забирать муку с мельницы. Обоз приехал, а никто не встречает. Зерно, как привезли, так и в мешках осталось. Зашли в дом. Анна вместе со всеми тогда зашла. Барчонке никто перечить не стал. Да и не до нее было, чуяли люди недоброе. В избе, за входной дверью, за каждой ставней на окне — ножи да серпы воткнуты. Весь пол полынью сухой завален, и кресты угольные на стенах начертаны. И у печи мельничиха лежит. Мертвая. Только сразу и не признали ее — так исхудала да высохла. А бабы тут же давай шептаться, что вот, не убереглась-то несчастная от мужа покойника. Мол, это он, Огневиком, к ней через трубу залетал, там, где железа заговоренного не было. И болтали так спокойно, будто труп перед ними не лежал. А Анна глянула только раз один в темное окно шестка. И почудилось ей, что кто-то есть внутри печи. Затаился от людей, спрятался и смотрит на нее из-за загнетки. Анна даже вскрикнуть не успела, просто молча сомлела на месте. Бабы заохали-закудахтали и так притомную отвезли домой. По дороге отошла, но как приехали, так и слегла почти на месяц. Встать не могла, просто лежала в кровати, словно вытянул тот взгляд из нее все силы.

Воспоминание всколыхнуло Анну. Она вскочила с кровати. Даже не обратила внимания на разорванную рубаху, которая лежала у самых ног. Просто перешагнула через нее. Не одеваясь, заспешила к кадке с водой, стоящей в углу. Быстрее. Сполоснуть лицо, смыть ночное наваждение. У кадки на полочке всегда стояли оплывшие свечные огарки. Анна и не помнила, что палили свечи ночью. Хотя… Она любила их мерцающий теплый свет и запах. Запах. Анна остановилась. В комнате пахло не так, как обычно. В воздухе витал терпкий, немного сладковатый запах. С чуть заметной нотой сырости и тлена. Это был тот самый запах, что был вчера от Савелия. Тот запах, который так напугал ее ночью.

Она же знала этот запах. Ноги подкосились, и Анна медленно опустилась на пол. В детстве, когда они с подружками ходили по грибы, Анна набрела в лесу на маленькую покосившуюся избушку. Она только заглянула внутрь — и чуть не умерла со страху. Внутри лежал свернувшийся калачиком высохший труп старика, в давно истлевшей одежде. Запах. Он пах точно так же, как Савелий. Смертью и тленом. Как тогда Анна не умерла на месте от испуга, она и сама не поняла. Бежала, куда глаза глядят, пока случайно не наткнулась на своих подружек. Они, конечно, ей не поверили. Но потом Анна слышала, как отец говорил матери о древнем народе, о чуди, которая когда-то жила в этих краях, и о могиле их волхва, которую он видел в лесу.

И вот теперь снова этот запах. Ноги стали ватными. Но Анна собралась с силами, поднялась с пола и сделала один шаг к кадке. Хотела зачерпнуть воды, чтобы освежить лицо, но остановилась. Из серого, чуть подрагивающего зеркала водной глади на нее смотрело знакомое и в то же время чужое лицо. Волосы были растрепаны и спутаны. Черты как-то обострились, стали резче. Но Анне так даже больше понравилось. Вот только глаза… Они как будто чуть запали внутрь, темнотой глубоких кругов-омутов.

Анна провела по лицу рукой. Опустила ее ниже, на грудь, потом на шею. Ойкнула. Придвинулась ближе к кадке. На шее, около пульсирующей вены, были две красные язвочки. С темными, почти черными пятнышками посередине. Анна отступила на шаг — и как подкошенная рухнула на пол.

Не свет ни заря, Анна бросилась в церковь. Растолкала кучера, приказала отвезти в Покровскую церковь, что стояла на окраине села. В этот утренний час в маленькой деревянной церкви прихожан почти не было. Пара беременных молодух, десяток старух, пара стариков и зевающая детвора. Мужики и бабы все были на утреннем покосе. Пока роса — лезвие косы легко скользило по блестящей на лучах восходящего солнца траве. Через узкие оконца внутрь церкви проникал мягкий, бледный свет, окрашивая деревянные стены в теплые золотистые тона. Анна встала с левой стороны, у самого входа. В воздухе витал знакомый с детства запах свечей и легкий аромат ладана от кадила, которое неспешно раскачивалось в руках священника. Сизый дым поднимался вверх, растворяясь под потолком. С потрескавшихся от старости стен на Анну смотрели старые закопченные иконы. На их потемневших ликах отражались отблески пламени свечей. От этого взгляды выведенных краской глаз казались теплыми и живыми.

Анна стояла в полумраке, вдыхая этот запах. Она закрыла глаза, и ее сознание уносилось в воспоминания. Когда-то, маленькой девочкой, она приходила сюда вместе с матерью, и эти запахи казались ей чем-то волшебным, таинственным. Теплый, спокойный свет свечей, мягкий треск фитилей, величественные лики на иконах — все это было таким же, как и тогда. Голос священника был таким же, как и в ее детстве. Ровный, спокойный, наполненный умиротворением. Он лился по церкви, касаясь каждого пришедшего в святую обитель. Успокаивал, проникая в самые глубины души. Анна слушала его, снова почувствовала себя той маленькой девочкой, для которой церковь была волшебным местом, где она обретала покой и умиротворение.

Запахи, тени и свет, голоса и воспоминания — все слилось в один поток, где прошлое и настоящее встретились. Анна стояла, как тогда много лет назад, и на какое-то время душа ее снова оказалась в том же теплом и знакомом мире. На душе неожиданно потеплело. Это ощущение было поначалу почти незаметным, словно мягкое, едва уловимое прикосновение. Словно луч света пробился сквозь ее внутреннюю тьму. Оно согревало ее изнутри, осторожно разливаясь по груди. С каждой секундой тепло становилось все сильнее, будто оживляя давно угасшие чувства.

Оно шло дальше, струясь по ее телу, как река, разливаясь в руках, пока, наконец, не достигло плеча — того места, где находились ранки, сделанные Савелием. Внезапный жгучий огонь словно обжег ее изнутри. Ранки, которые давно казались затянувшимися, внезапно ожили, вспыхнув невыносимой болью. Она схватилась за плечо, пытаясь загнать эту боль обратно, не дать ей вырваться наружу. Но все напрасно. Боль становилась лишь сильнее, обжигая, словно раскаленное железо.

Анна почувствовала, как ее разум затуманивается. Мир вокруг нее начал расплываться. Рана на плече пылала, вытягивая из нее все силы. Боль была такой острой и жгучей, что каждый вздох давался с трудом, а глаза наполнились слезами. Она уже не могла справиться с этой мукой и застонала. Голос священника оборвался, все лица, стоящих в храме, повернулись в ее сторону. Ноги сами понесли Анну к выходу. Она выбежала из церкви, словно спасаясь от невидимого пламени, сжигающего ее изнутри. Холодный воздух снаружи резко ударил ей в лицо, но это не принесло облегчения. Плечо по-прежнему горело, оставляя ее в плену невыносимой боли. Она охнула. Бог отказался от нее! От этой мысли внутри у Анны что-то оборвалось. Голова закружилась, ноги подкосились, и она упала прямо на покрытую утренней росой траву.

Телега, подпрыгивая и отчаянно скрипя на кочках, медленно ехала по давно не езженой лесной дороге. Возница, рано поседевший мужик лет сорока, давно уже слез с облучка и вел лошадь в поводу. Только детское тело, завернутое в драный саван, перекатывалось по грязной соломе от одного борта телеги до другого.

— Бай да бай,

Поскорее помирай!

Помри поскорее!

Буде хоронить веселее.

С села повезем,

Да святых запоем,

Захороним, загребем,

Да с могилы прочь уйдем.

Мужик шел, мерно переставляя ноги. Старый еловник был все ближе и ближе. Верхушки вековых елей уже маячили над березовым карьком. На душе было пакостно и тревожно. Все внутри него отчаянно не хотело приближаться к заброшенному в лесной глуши потаенному кладбищу.

— Спи, вороти —

Мне недосуг!

Сегодня усни,

А завтра помри!

На погост повезут,

Вечну память пропоют,

К сырой земле предадут.

Лошадь встала. Мужик дернул поводья. Даже скотина, и та не хотела приближаться к поляне. А она вот уже. Заросшие, расплывшиеся холмики терялись среди травы и небольших елок. Кресты, если и были, давно сгнили. Уже никто не помнил и названия деревни, которая здесь когда-то была. Пока там жили люди — и кресты ставили. А как деревни не стало, так стали просто зарывать нехороших покойников. Самоубийц, некрещеных… Да и лихие люди повадились туда своих жертв прикапывать. Мужик тяжело вздохнул.

— Бай, бай да люли!

Хошь сегодня помри.

Хоть сегодня умри.

Бай, бай да люли!

Завтра мороз,

Снесут на погост,

Мы поплачем, повоем —

В могилу зароем.

Мужик остановился. Мелодия смертной колыбельной, которую пела жена неожиданно свалившейся на их голову племяннице, не выходила у него из головы. Хорошо хоть Катька, так звали дочку брата, оказалась слабая и хоробная. Их недолго мучила и сама не страдала. Отошла быстро и тихо.

— Ну, хотя не без помощи.

Мы поплачем, повоем —

В могилу зароем.

Возница дернул поводья, останавливая лошадь.

— Тпру-у-у…

Мужик взял с телеги лопату, отошел чуть в сторону, выбрал подходящее место, поплевал на ладони, быстро и сноровисто принялся рыть яму. Весенняя земля была тяжелая, пронизанная корнями травы и растений. Мужик быстро сопрел. Он хотел было скинуть шапку, но потом передумал, засунул ее за пояс и расстегнул пошире зипун.

Могила получилась неглубокая. Мужик сдернул легкое тело с телеги и небрежно опустил в землю. Мелко перекрестился и быстро начал кидать землю на худое, как будто сломанное тело девочки, с первыми комьями земли проступившее через саван. Крестьянин не был робкого десятка, но сейчас ему хотелось поскорее закончить с этим делом и оказаться как можно дальше от заброшенного лесного кладбища. Ему казалось, что кто-то невидимый смотрит ему в спину из притихшего весеннего леса. Мужик перестал копать и с опаской обернулся. Только легкий ветерок беззвучно шевелил кроны сосен. Тишина. Никаких звуков.

Мужчина бросил еще пару лопат земли на небольшой могильный холмик и с облегчением выдохнул. Закинув на плечо лопату, мужик заспешил к телеге. Бросил лопату в телегу, быстро развернул лошадь, запрыгнул на облучок и дернул поводья. На первой же кочке лопата глухо ударилась о деревянный борт. Мужик оглянулся через плечо и увидел замызганную соломенную куклу девочки, которую жена наказала похоронить вместе с племянницей. Он зло выругался, остановил телегу, хотел было вернуться, но потом вспомнил тревожно притихший лес за своей спиной. Мужик на секунду задумался, потом, преодолевая непонятно откуда появившееся отвращение, брезгливо взял куклу в руку и зашвырнул ее, особо не глядя, куда-то в сторону могилы.

— Э-э-х, залетная!

Возница дернул поводья. Звук собственного голоса вернул ему силы и уверенность. Телегу немилосердно трясло на ухабах, но мужик с радостью и облегчением чувствовал, что молчаливый лес и кладбище со свежевырытой могилой с каждой минутой все дальше и дальше.

Кукла не долетела до свежего холмика всего пару метров. Она повисла на ветке раскидистой ели, зацепившись за нее рыжими соломенными волосами. Игрушка быстро закрутилась вокруг своей оси, и если бы кто-то мог видеть ее в этот момент со стороны, то казалось бы, что глаза куклы ожили и то открываются, то закрываются.

Насте было скучно. Мать была, как обычно, занята какими-то своими делами, приставленная к ней Прасковья до смерти надоела своими нравоучениями. Настя без дела слонялась по усадебному двору, когда увидела толпу деревенских ребятишек, которые гуськом шли в сторону леса. Отлично! Пока никто не заметил, Настя прошмыгнула в открытые ворота и бросилась вдогонку. Вообще-то с деревенскими ей играть запрещали. Но не просто так говорят, что охота пуще неволи. Вначале Настя следовала за детьми на небольшом отдалении. На самой околице Ёгны, там, где огороды подходили почти вплотную к лесу, она их догнала.

— Стойте, стойте… Возьмите меня с собой.

Деревенские остановились. Недоверчиво и внимательно оглядели Настю. Они ее, конечно, знали. Вперед вышел вихрастый паренек в латаной-перелатаной рубахе.

— Тебе с нами нельзя.

Петька, сын портного, стоял, выпятив грудь колесом.

— И вообще! Мать наказывала, чтобы мы с барчуками не водились. А то, говорит, случится что с энтой, с нас три шкуры барин сымет. Так шо, сиди дома.

— Ну пожалуйста, — Настя скривила жалобную рожицу. — Пожалуйста, я никому-никому не скажу.

— Нет! — Петька был неумолим. — Пошли, робяты.

Мальчишки гурьбой бросились в лес, следом за Петькой. Только Пашка, сын кузнеца, обернулся на ходу. Он шел последним и незаметно для других махнул Насте рукой. Та уже собралась плакать. Но, увидев знак, поданный Пашкой, подобрала длинную юбку и побежала следом.

Петька вел друзей по тропинке, ведущей на Дальние Полдни. Туда, где днем в небольшом леске прятались от зноя деревенские коровы. До Полдней оставалось совсем немного. Настя уже расстроилась, что ничего интересного не случится. Но тут шедший за вожаком Петькой резко свернул прямо в лес. Не задержись Пашка на месте поворота, Настя бы ни в жизнь не догадалась, где он свернул.

Тропка была еле заметная. Настя спешила, чтобы не отстать от ребят. Но в то же время боялась оказаться замеченной. Светлая рубашонка шедшего последним Пашки какое-то время мелькала среди деревьев. А потом пропала. Настя пошла быстрее. Но Пашка не появлялся. Тонкая полоска вытоптанной земли исчезла. Под ногами Насти зашуршали прошлогодние листья. Густая, спутанная трава цеплялась, замедляя движения. Как будто хотела остановить, задержать. Не ходи туда. Тебе не надо.

Настя остановилась и огляделась. Березовый лес сменился густым осинником. Поваленные стволы здоровенных деревьев терялись в буйных зарослях молодняка. Настя нерешительно пошла вперед. Обошла несколько упавших стволов и окончательно потеряла направление. Заблудилась. Присела на темный влажный ствол. Ей не было страшно. Леса она не боялась. Солнце стояло высоко, бояться особо было нечего. Маменька, вечно занятая своими делами, ее отсутствия еще долго не заметит. А вот от Матрены ей точно влетит. Настя тяжело вздохнула. Нужно идти.

Настя встала. Прошла совсем немного. Вот же. Местность пошла под уклон. Ноги скользили по влажной, набухшей водой земле. Впереди был глубокий дол. Настя улыбнулась. В окрестностях Ёгны дол был один. Волчий. Он тянулся почти от Полдней до самых Карьков. Настя бодро спустилась вниз и через пару минут выбралась на другую сторону. Некогда чистое платьице было заляпано грязью, руки и ноги тоже. Но Настя была довольна. Местность вокруг она уже знала.

Ну как знала… Пару раз с отцом они проезжали через этот ельник по дороге от Ёгны к тракту. Ей тогда казалось, что мрачные темные ели так и тянут к ней свои мохнатые лапы. Хотят схватить ее и затащить вглубь леса. К лешему. Но отец был рядом, и зеленые великаны не были такими уж страшными. Сейчас он был далеко, но зато Настя знала, что тут где-то рядом должна быть дорога. Должна быть! Или нет? Настя заколебалась.

— Ребята! Петя! Пе-тя-я-я!

Никто не ответил. Настя постояла еще немного и, наконец, решилась. Она шагнула под тень вековых елей. Зашла и остановилась. Вокруг стало сразу темно и сумрачно. Длинные силуэты деревьев уносились куда-то далеко ввысь. Они смыкали ветки над головой, и Насте почудилось, что она находится не в лесу, а в огромном зале. Величественные стволы стояли, как колонны, подпиравшие свод из переплетенных где-то высоко ветвей. Было тихо. Ни переклички птиц, ни треска веток, ни звуков шагов. Густой слой упавших иголок, казалось, вбирал в себя все звуки. Только изредка глухо падала шишка. И снова тишина. Настя невольно даже дышать стала тише. Она медленно шла по лесному дворцу, подавленная мрачной магией этого места.

Лес кончился неожиданно. Настя стала обходить очередную свисавшую очень низко еловую ветку. Отодвинула ее, и солнце резко ударило ей в глаза. Еловник кончился. На опушке росло несколько маленьких елочек вперемешку с чахлыми березами. Кочки, заросшие травой холмики. А впереди, совсем рядом, рыжее полотно дороги. Уф!

Насте захотелось побыстрее оказаться дома. Получить заслуженный нагоняй от Матрены. А потом умыться чистой прохладной водой. Она заспешила. Подобрала юбку и побежала к дороге, стараясь огибать заросшие травой кочки. Девочка не добежала до дороги совсем чуть-чуть. Ноги запутались в траве, и она со всего маху упала на землю. Хотела быстро подняться, но не получилось. Правая нога ныла и предательски подгибалась, когда Настя попробовала на нее встать.

Слезы сами брызнули из глаз. Настя осторожно встала, стараясь не опираться на больную ногу. Огляделась. Прямо перед ней, рядом с небольшой елкой, был небольшой холмик. Только в отличие от других, земля на нем была свежая. Посеревшая, растрескавшаяся, но еще не заросшая травой.

Было тихо. За спиной ветер чуть слышно шевелил ветками елей.

— Бай да бай,

Поскорее помирай!

Помри поскорее!

Насте стало не по себе. Ей показалось, что это ветер напел ей эту жуткую песню. Но нет. Ветер просто шевелил еловые лапы и чуть-чуть пригибал головки высоких трав. Слова смертельной колыбельной звучали у Насти в голове.

— Буде хоронить веселее

С села повезем

Да святых запоем,

Захороним, загребем,

Да с могилы прочь уйдем.

Настя закричала во весь голос.

— Не-е-ет! Не надо-о-о!

Подскакивая на одной ноге, она заспешила к дороге. Ей казалось, что там, на запыленном дорожном полотне, она будет в безопасности. Она снова упала. Встала на корточки. И тут, прямо перед глазами, увидела куклу. Тряпичную, в выцветшем на солнце сарафанчике. Она запуталась в ветках небольшой елки. Нарисованное лицо почти стерлось. Остались только выведенные углем глаза. Да и они были уже нечеткие, размытые. Так, как будто кукла плакала.

Порыв ветра снова зашевелил ветки елочки. Кукла задвигалась вместе с ними. Казалось, она призывно машет разведенными руками. Зовет. Приди ко мне. Я здесь одна. Мне так страшно тут. Спаси меня. Настя смотрела на куклу, как завороженная. Сердце сжалось от жалости. Настя заплакала вместе с куклой. Схватила ее, прижала к груди.

— Я не брошу тебя, не брошу. Не плачь.

А сама не могла сдержать слез. От боли, жалости и отчаяния. Не выпуская куклу, Настя взялась за ветку ели. Схватилась за нее покрепче. Поднялась, не обращая внимания на боль от острых иголок. Нужно идти. К дороге. Быстрее. Страшная мелодия перестала звучать, но солнце уже начало спускаться за верхушки деревьев.

Настя вышла на дорогу. Огляделась. В какую сторону идти, она не знала. Вздохнула. Нужно решаться. Посмотрела на куклу. Погладила ее по головке, приглаживая грязные соломенные волосы. Прижала ее к груди. Крепко. Так, что солома кольнула ее через сарафан. Повернула направо и сделала неуверенный шаг, потом еще. Нужно идти. Быстрее, пока не потемнело.

Через неделю нога стала понемногу отходить. На улицу Настя пока не выходила. Поначалу Прасковья приносила ей кашу и воду в комнату, но уже через три дня Настя, прихрамывая, сама приходила на кухню. Иногда доходила до крыльца и сидела там в одиночестве, прижимая к груди куклу. Только раз смогла доковылять до яслей, где оягнилась овца. Насте понравилось смотреть на недавно родившегося ягненка. Гладить его нежную шелковистую шерсть. Ощущать на кончиках пальцев легкую мелкую дрожь. Смотреть, как он делает первые шаги, пытаясь удержаться на трясущихся ножках.

Все остальное время Настя проводила в своей комнате. С Беляночкой. Так она назвала куклу, которую нашла в лесу. Прасковья хотела поначалу ее выкинуть. Но Настя отстояла находку. Сама помыла ее, высушила бледные соломенные волосы. Ну точно Беляночка. Прижала куклу к груди, к самому сердцу. Покачала ее в объятиях. Милая. Потом поставила у изголовья кровати и, вздохнув, пошла, чуть прихрамывая, к выходу.

Внезапно Настя остановилась. Ей почудился какой-то звук за спиной. Наверное, кукла снова упала. Обернулась.

— Ой! А ты кто?

На Настиной кровати, на самом краешке, сидела девочка. На вид чуть старше Насти. Худенькая, с длинными волосами. Почти белыми. Простенький, из грубой ткани сарафан. Явно крестьянский. Круглое лицо, осыпанное веснушками, чуть вздернутый носик. Вот только ее портили тонкие, чуть заметные, плотно сжатые губы. Они придавали лицу девочки какой-то недовольный, даже злой вид.

— Я Беляна. А я тебя знаю! Ты Настя.

Беляна подошла к Насте и взяла ее за руку. Погладила. Ее пальцы были неожиданно холодные. Настя осторожно отняла свою руку.

— А откуда ты знаешь, как меня зовут? И как ты здесь оказалась?

Беляна улыбнулась.

— Так я давно здесь. Ты же хотела подружку? Ну вот и я.

Настя удивленно и недоверчиво посмотрела на Беляну.

— Ну ты же сама меня привела! Не помнишь?

Настя покачала головой.

— Нет… Я тебя не видела… Ни в усадьбе, ни в деревне…

Беляна молчала, покачала руками, как будто не знала, куда их деть.

— А ты прясть умеешь?

— Прясть… нет.

— Пошли, научу.

Не дожидаясь ответа, Беляна взяла Настю за руку и потянула за собой. Они прошли в коридор, быстро прошли по нему и заскочили в чулан.

— Сюда же нельзя. И прясть мне нельзя. Матушка не велела. Да и Прасковья заругает.

— Давай, не бойся.

Она подвела Настю к стоящей в углу прялке. Беляна взяла веретено и умело начала мотать на него нить. Потом передала веретено Насте. Та нерешительно взяла веретено. Подержала его в руках, вздохнула и попробовала намотать нитку. Сделала пару оборотов, но тут веретено выскользнуло из ее рук и упало на пол. Покатилось, разматывая пряжу с каждым новым оборотом. Настя пыталась его поймать, присела на корточки, уже схватила его, как в этот момент дверь в кладовку открылась.

— Настасья! Ну что ты! Барыня запретила тебе за пряжу садиться! А то ты не знаешь!

Прасковья нависла над ней, уперев руки в бока.

— Да это… это не я вовсе. Это Беляна.

Прасковья усмехнулась.

— А кто такая Беляна?

— А это подружка моя.

Прасковья снова усмехнулась. Обвела взглядом пустую комнатку Насти и продолжила, поддерживая ее игру:

— И где эта Беляна? Под лавку забралась или за печкой спряталась?

Настя удивленно посмотрела на улыбающуюся Беляну, которая сидела совсем рядом на лавке и болтала ножками. Настя перевела взгляд на Прасковью. Та прошла мимо нее, подобрала веретено и стала наматывать нить. Нитка запуталась и отказывалась ложиться ровно. Девка надорвала ее зубами и оторвала запутавшийся конец. Обернулась, вопросительно глядя на растерянную Настю.

— А… ну как же. Так вон она…

— Так, Настенька! Хватит тут байки мне плести! Все, быстро в комнату. А то барыне скажу!

Настя изумленно посмотрела на Беляну, которая просто заливалась от смеха на лавке, в двух шагах от не на шутку раздосадованной Прасковьи.

— Ух я тебе…

Прасковья погрозила Насте пальцем.

— Ну как же, вот же она сидит.

— Настенька, поиграла — и хватит. Сама балуешься, а теперь какую-то Беляну выдумала, чтобы на нее все свалить…

Настя готова была расплакаться от обиды. На глазах уже появились слезки. Ничего не понимая, она развернулась и опрометью бросилась обратно к себе.

Настя забежала внутрь комнаты и с удивлением увидела Беляну, которая сидела на лавке, болтая ногами.

— Ой, ты здесь уже?

Беляна улыбнулась и кивнула головой.

— А как так получается, что тебя никто не видит?

Беляна обернулась к Насте. Улыбнулась и покачала головой. От одного плеча да другого. Смешно тряся растрепанными волосами.

— А вот так!

Она встала с лавки, подошла к Настиной кровати и села на край.

— Ты же веришь в сказки?

Настя кивнула.

— Ну вот. А взрослые не верят. Поэтому ты меня видишь, а они — нет. Только куклу видят и все.

Настя сидела спиной к двери и не заметила, как вошла Анна. Вообще, за последнюю неделю Настя почти не видела мать. К еде Анна не выходила, спала целыми днями у себя в комнате. Настя ела с Прасковьей на кухне, а барыне подавали в опочивальню. Пару раз Настя замечала, как Анна гуляет по саду или сидит под старой кривой яблонькой. Один раз она хотела подойти к матери, но Прасковья ее удержала. Барыня не велит беспокоить!

Анна возвращалась к себе, когда, проходя мимо комнаты дочери, у нее кольнуло под сердцем. Непокой. Опасность. Остановилась. Взялась за ручку, не решаясь открыть. Потом осторожно, стараясь не шуметь, открыла дверь. Настя сидела спиной. В руках у нее была кукла. Старая, в сшитом из тряпок сарафане, с растрепанными, выгоревшими соломенными волосами. Кукла. Или нет? Не кукла.

Нечто отделилось от соломенного тела и возникло перед Анной, глядя ей в глаза. На расстоянии вытянутой руки от нее из ниоткуда возникла темная изломанная, закутанная в лохмотья фигура. Больше похожий на обтянутый бледной кожей скелет, чем на человека. Огромные глаза с бесцветными белесыми зрачками. Существо ощерилось, обнажая ряд мелких острых зубов. Кикимора.

— Пошла прочь, упыриное мясо.

Анна невольно прикоснулась рукой к ранкам на шее. Подняла глаза. Кикимора была рядом. Анна даже не заметила, как та подскочила к ней вплотную.

— Не вздумай нам мешать…

Кикимора шептала ей в самое ухо. Зловеще. Угрожающе.

— Пошла про-о-о-чь…

Внутри Анны все оборвалось. Что с ней? Почему она видит эту нечисть? Ей же это не мерещится! Она видит!

Хлопнула дверь. Настя обернулась. Она даже не заметила, как Беляна оказалась у двери.

— Кто там?

Беляна открыла дверь, выглянула в коридор.

— Никого. Ветер.

С разгромленного капища до Шабановой горы Силин и Василь ехали в полном молчании. Не доезжая до усадьбы, на подъезде к Воскресенскому, Силин увидел у церкви подводу. Дверь в храм была приоткрыта.

— Зайдем?

Василь отрицательно мотнул головой.

— Ждут меня, — добавил извиняющимся тоном.

— А я зайду, пожалуй.

Силин подъехал к подводе, спешился и привязал коня рядом, к привязи. Оглянулся и махнул вслед удаляющемуся в сторону Шабановой горы Василю. В храме было тихо и сумрачно. Горело только несколько свечей, создавая немного мистическую атмосферу. Приехавшего на подводе человека нигде не было видно. Силин перекрестился. Скрипнула дверь алтарной преграды, и оттуда появился незнакомый Силину священник — щуплый, невысокого роста.

— Отец Феофил?

Священник удивленно и даже настороженно посмотрел на Силина. Потом отрицательно качнул головой.

— Отец Александр, — неожиданно пробасил он, потом внимательно посмотрел на Силина, оглядел его всего с ног до головы, — а ты барин что ли новый? Сын Силина… ээээ…

Не дожидаясь ответа, добавил:

— Если помолился, выходи, поговорим.

Вышли вместе. Священник не стал закрывать церковь, присел на небольшую завалинку около стены, жестом пригласил Силина сесть рядом. Помолчали.

— Отец Феофил-то преставился, Царство ему небесное. Не сдюжил с погаными местными. Извели они его, окаянные.

Отец Александр зло сплюнул, пробурчал: «Прости, Господи», — и замолчал. Силин удивленно посмотрел на него. Священник это заметил.

— Прости, отче, не пойму. Как извели?

— Да знамо как. Он за души их боролся аки лев. От сана епископского отказался! В епископы его прочили! А он из смирения отринул назначение это, — отец Александр поднял указательный палец вверх, — так хотел веру Христову в наших краях вернуть.

Отец Александр тяжело вздохнул.

— Но силен дьявол и слуги его. Искушает он самых лучших и твердых в вере. Не удержался отец Феофил. Власти возжаждал. Уже сам в епископы. Но уже не было туда дороги ему. Вот тогда отверг он Христа и Богородицу. Отрекся… Пошел к волхвам. А они его на капище привели. Так о сам Маре и служить стал…

Священник умолк. Силин тоже молчал, не зная, что сказать.

— А почему тогда Царствия ты ему небесного просишь?

— Потому что суть веры — прощение и любовь. Осознал он свою вину. Потому как не ведут пути диавольские к счастию. Раскаялся искренне и через молитвы к Богородице прощение получил. Не сразу, конечно, — отец Александр вздохнул, — заперся в церкви, сорок дней постился и молился, с колен не вставая перед образами. Ну, тогда Богородица и смилостивилась. Приняла искупление его.

— А умер отчего?

— Да просто зарубили его топором, и все. Вот так. Вышел из храма — и убили. Вон там, — старик махнул рукой в сторону уходящей в направлении деревни дороги. — Не все во Христе-то ноне. Времена такие. Отпали слабые, искушаются сильные. Волхвы снова силу взяли, прельщают людишек. А народ-то темный, ему вот эти премудрости и духовные лепоты, — он кивнул в сторону церкви, — сложны. А с идолищами-то попроще все, попонятнее. Жертву принес — и греши себе дальше.

Священник сделал паузу, потом придвинулся к Силину и продолжил, понизив голос так, как будто кто-то мог их подслушать:

— Старый барин, поговаривают, сам из этих был, переметчиков. Они-то тут и прижились. Может, он и подослал кого. А может, и сам, — отец Александр перекрестился, — есть там один Радослав, прельщает людей аки змий-искуситель. Вещает, что Мара вновь вернется, что жизнь по-старому начнем.

Отец Александр сбился, пару раз кашлянул и замолчал. Потом начал с новой силой:

— Без Христа, понимаешь, с идолищами ихними погаными! Так что, — он ударил себя по коленям, — надобно тебе, как доброму хрестьянину, порядок тут навести. Хоть приход сделай постоянный. Чтобы людишек окормлять. Отбились они, заплутали. А то… пономарь, он что? Степашка и есть. Ты вот…

Священник хотел продолжить, но Силин уже встал.

— Ты прости, отец, мы с дела только. Капище как пожгли. К товарищам нужно. Мне бы пора уже. Не обессудь…

Священник тяжело вздохнул. Его энтузиазм иссяк. Он встал, перекрестил Силина, сунул руку для поцелуя и пошел обратно в церковь. Потом вдруг спохватился.

— Я ж забыл совсем. Батюшка ваш Нечаевский письмецо велел тебе передать! Погодь, принесу.

Он зашел в церковь и через пару минут вернулся. Несколько суетливо развернул тряпицу и достал оттуда бумаги.

— Вот, — он сунул письмо в руки удивленному Силину, — заглянул ему в глаза, глядя снизу вверх, и добавил, — ну ты подумай, что я тебе говорил. Подумай…

Силин кивнул головой и пошел к привязи, где стоял его конь.

В горнице господского дома в Шабановой горе было темно. Силин осторожно вынул лучину из стены и подошел к столу, где сидел литвин с письмом в руке. Зажег свечи, которые стояли на столе в медном подсвечнике. В помещении стало заметно светлее. Василь благодарно кивнул головой.

«Чадо мое христолюбивое, Господин Николай сын Поликарпа, здрав будь. Прости меня, грешного, за беспокойство, но кому, как не тебе, знать это полагается. Жена твоя, Анна, зело чудно вести себя стала. Как ты уехал отсель, на святые праздники не ходит, пост не блюдет, таинства причастия не принимает, на исповедь не приходит. Зато на кладбище ее видать часто. Даже вечерами. Бледна, худа стала.

А дочь твоя, Настенька, болеет, но не телом, а душою. Тайну исповеди открыть тебе не могу, но вельми смущен я был. Болеет дитя твое головой. Дома одна сидит, как затворница. И говорит сама с собой. Я, когда у вас был, сам слыхал.

И еще. Пропали у нас две девки: с Нечаевки и девица с Ёгны. Искали, да так и не нашли. Вот. Людишки твои ропщут, что демон-де в обличии упыря у нас объявился. Я в чушь эту не верю, но народ честной боится зело. Христом Богом нашим, прошу тя, возвернись немедля!

Раб Божий отец Борис.»

Василь отложил письмо. Силин сидел на лавке, схватившись за нее руками.

— Ну что думаешь, друже?

Силин вопросительно посмотрел на товарища. Тот еще раз пробежался по неровным, налезающим друг на друга строкам.

— Думаю, пан Николка, нужно ехать.

— А… — Силин молча кивнул в сторону стены, за которой был чулан, — с рухлядью-то что делать?

— Пусть Тихомир ее в Шексну отвезет. Думаю, и на домну, и на мастеровых там хватит. Да еще и останется. Хлопцев с ним оставь. Пусть Панкрат за этим приглядит. Человек бывалый, разберется что к чему.

— Ну да… — Силин задумчиво почесал подбородок. Он с детства недолюбливал отца Бориса. Было что-то в нем неискреннее, заискивающее. Вначале перед отцом Силина, Поликарпом, теперь перед ним самим. Но уж больно странные вещи описывал священник. Очень странные. И тревожные.

— Давай, Василь, едем! Тишку позови-ка сюды.

Силин резко встал с лавки. Василь быстро вышел. Силин замер в нерешительности. Обвел взглядом помещение. Подумав еще немного, подошел к сундуку и вынул длинный сверток, обернутый дорогой тканью. Развернул его, достал саблю в ножнах, взялся за рукоять, подошел поближе к окну и осторожно вынул клинок.

Образ Богородицы, выбитый тонкой золотой насечкой, был хорошо различим даже в неверном предвечернем свете. Лик был строг и скорбен. Глаза — глубокие, наполненные безмолвной печалью и силой, свойственной только горнему миру. На голове — плат, ниспадающий на плечи. Черты лица, хоть и вырезанные скупыми штрихами, сохраняли удивительную мягкость, словно она смотрела не с холодного металла, а из самой вечности. Вокруг головы сиял нимб. Он был вытравлен так тонко, что казался лишь отблеском, рожденным в глубинах стали.

Силин поднес саблю к самому окну. Свет заката, переливающийся на слюдяных ячейках, заиграл на золотых линиях. На мгновение ему показалось, что лик Богородицы ожил и проступает сквозь пламя и кровь. Как будто она вглядывалась в его душу, ожидая ответа. Не выпуская из рук сабли, Силин присел на лавку, стоявшую недалеко от окна. Он прислонился спиной к теплой бревенчатой стене и медленно водил пальцем по выгравированным на сабле линиям.

Он впервые задумался, зачем на боевом оружии изображение Пречистого образа. Чтобы она могла благословить руку, держащую клинок? А может, лик Богородицы нужен, чтобы остудить ярость, не дать зверю, что живет в каждом воине, взять верх над человеком? Силин провел рукой по остро отточенному лезвию. Кто ты? Оружие или крест? И то и другое можно было держать в руках, но можно было и нести. И, как крест, она могла спасти, а могла погубить.

От этих размышлений Силину стало еще беспокойней. Нет, не сейчас! Он решительно вложил саблю в ножны. Перекинул плетеный шнур, привязанный к ним, через плечо, пристроил оружие поудобнее, одернул кафтан и выдохнул. Все. Готов.

Без обоза обратная дорога из Шабановой горы в Ёгну пролетела заметно быстрее. Все те же двести верст. Но вдвоем ехалось споро. Остановились только на ночлег. Изредка делали короткие привалы, чтобы дать немного отдохнуть лошадям, да и всадникам размаять ноги. На пятые сутки Силин с Василем были уже меньше чем в десяти верстах от Ёгны. Чем ближе было к дому, тем Силин больше нервничал и спешил. Хотя виду старался не подавать. За Нечаевским урочищем он свернул с наезженного тракта на лесную дорогу. Василь недоуменно посмотрел на съезжающего в сторону товарища. Силин, не оборачиваясь, бросил:

— Тут короче.

Но, как часто бывает на Руси, короче — не значит быстрее. То тут, то там поваленные деревья перегораживали путь. Объехать получалось не всегда. Несколько раз приходилось спешиваться, чтобы разобрать завалы. Силин раздражался все сильнее.

— Вот черти. Стоит уехать, как все забросили. Приеду, задам старосте.

Он обернулся к Василю.

— Здесь Дубравинские за дорогой следят? Не помнишь?

Василь равнодушно кивнул головой, всем видом показывая, что не знает. Силин чертыхнулся, раздраженно ударил коня в бока и буркнул себе под нос:

— Да точно Дубравинские. Ох, задам им жару.

Дорога пошла под уклон и повела по краям небольших болот, перемешанных с заболоченными лугами. В отличие от болот около нового поместья, здешние не производили такого унылого зрелища. Жаль только, гати тут не было. Копыта лошадей звучно месили темную жижу, разбрызгивая грязную воду в стороны. Зато был туман. Он неторопливо поднимался с болот и стелился понизу, у самой воды. Солнце пробивалось через молочную белизну, придавая окрестностям мистический и таинственный вид. Мягкие приглушенные полосы от солнечных лучей прочерчивали золотистое марево, на фоне которого выделялись почти черные, причудливо переплетенные силуэты деревьев.

— Странное место, — задумчиво произнес Василь за спиной Силина. — Красивое, но какое-то… нехорошее. Не знам… не знаю.

Силин, не оборачиваясь, ответил:

— Знам, не знам! Ты что, русский язык забыл?

Он усмехнулся. Остановил коня и оглядел окрестности.

— Ну а с чего ему быть хорошим! При Гришке-самозванце был тут помещиком Сукин, из тушинских. То ли казак, то ли беглый — в общем, не знает никто точно. Изгалялся над народом, как мог только. Ну и когда ляхов и изменщиков скинули, люди ему все и припомнили. Была тут усадебка у него, недалеко отсюда, — Силин махнул рукой влево, — где-то там… Он, наверное, отсидеться там хотел, но нашли его… да живьем спалили…

Силин обернулся к собеседнику:

— Со всем семейством. И с женой, и с детками. С тех пор и считается это место недобрым. Нечисть, говорят, по ночам к Сукину в гости ходит… — Силин деланно усмехнулся, — на ассамблеи.

Солнце поднялось выше, и туман довольно быстро пропал. Дорога вильнула вправо, и тут Силин с Василем остановили коней. Мост через реку был разрушен.

— Вброд давай здесь, — Силин махнул рукой чуть в сторону от торчащих из воды быков и сваленных около них бревен.

Он легонько ударил в бока коня, но тот неожиданно заартачился. Конь начал нервно храпеть, перебирать ногами, отказываясь заходить в воду.

— Да чтоб тебя! Давай…

Силин замахнулся было нагайкой, но остановился с поднятой рукой. На другом берегу реки стоял Савелий.

— А его-то как сюда неладная принесла… — Силин тихо выругался. Не торопясь, слез с коня, взял его под уздцы.

— Спокойно, Баян, спокойно…

Силин успокаивающе погладил коня по лбу.

— Здрав будь, Николка.

— Да и тебе не хворать… Савелушка.

Силин не удержался, и «Савелушка» прозвучало издевательски. Но Савелий как будто не заметил тона Силина. Он продолжал стоять, весь какой-то наряженный и сосредоточенный.

— Зря ты уязвить меня хочешь. Ибо сам уязвлен есть.

Силин удивленно посмотрел на говорящего. У Савелия дернулось плечо, и тут же скривились губы. Как будто скрутило мышцу, и боль отдалась в голову.

— Ты в попы, что ль, заделался? За ум взялся? Книжки читать стал, по женам чужим бегать перестал?

Василь выехал из-за спины Силина. Спешился. Литвин, не отрываясь, смотрел на стоящего на другом берегу мужчину. Савелий дернулся еще раз. Видимо, злость на Силина, которую он и так с трудом сдерживал, искала выхода. Щеки его залил яркий румянец, белки глаз покрылись кровавыми прожилками. Он зло, не по-хорошему, улыбнулся, обнажая крупные, местами почерневшие зубы. Василь перевел взгляд с Савелия на нервничающих коней, потом осторожно подошел еще поближе к Силину.

— Это не Савелий. Ты посмотри на него. И речь его… Это заумь, это… Люди так не говОрят… ГоворЯт.

Василь говорил медленно, с непривычным уже для слуха Силина акцентом. Силин удивленно оглянулся на Василя, потом перевел взгляд на Савелия. Тот стоял спокойно, чуть улыбаясь. Нервные подергивания прошли. От былой напряженности не осталось и следа. Савелий выглядел уверенным и даже расслабленным.

— Да брось ты, Василь…

Силин хотел еще что-то добавить, но тут снова заговорил Савелий:

— Путь твой есьмь лежит назад, Силин, в нову вотчину… не езжай в Ёгну… Не ожидаем ты там бысть. Проклят бысть еси, коли сею реку пересечешь, ибо она твой Рубикон есть…

Силин вмиг вспыхнул:

— Да что ты Лихо-то из себя Одноглазое корчишь! Пророк нашелся! Скажи еще: налево пойдешь — коня потеряешь, направо…

Силин зло дернул коня за уздцы, чтобы пойти вперед, но конь неожиданно заартачился, заржал и попытался встать на дыбы. Силин уперся ногами, всем телом повис на уздечке, сдерживая животное. В это время Василь молча достал пистоль и прицелился в Савелия.

— Ну, пся крев, сука ты, тварь подзаборная, курва…

Силин ослабил хватку, ошарашенно обернулся на друга, потом отбросил узды, рванулся к Василю и отбросил его руку вверх. Освобожденный конь рванулся в сторону, а над рекой оглушительно грянул выстрел.

— Ты что, Василь, ты что?! Ты сбрендил, что ль?! Ты что несешь!

Василь резко выдернул свою руку из руки Силина, с досадой втиснул пистоль обратно в кобуру. Потом повернулся к Силину и встал перед ним лицом к лицу.

— Это не человек. Не Савелий это.

Он говорил жестко, чеканя слова. Силин вспомнил о Савелии, оглянулся на берег, но там никого уже не было. Силин замер, удивленный, а потом начал смеяться. Набычившийся Василь непонимающе посмотрел на товарища и, не ожидая такой реакции, отступил на шаг назад.

— Ну как же? Даже кони его почуяли. Ты же сам видел, как он от мата сбежал… Нечистая мата не любит… Ты что, не слышал? Рубикон есьмь, не ожидаем… Это заумь… язык заложных, неупокоенных…

Силин перестал смеяться, улыбнулся открыто и широко:

— Ну да… На ассамблею к Сукину пошел… Да брось ты! От мата? Да он от пистоля твоего убежал! Ну ты, Василь, даешь! Не очень хороший ты экзорцист, видать! Чуть человека мимоходом не забил… Это не в Литве у тебя. Тут у нас законы есть… А этот небось к дьяку прямиком побежал… Савелушка.

Силин опять произнес это имя, передразнивая Анну. Сплюнул. Подошел к остановившемуся недалеко коню, снова взял его под уздцы и уверенным шагом пошел через брод.

— Пан Николка… Николай…

Силин шел, не оборачиваясь. Речка была неглубокая, по верхний край сапог. Но в одном месте под водой была ямка, и холодная вода залилась за голенище, неприятно нахолодив ногу. Силин выругался, остановился и обернулся назад.

— Ну… что застыл? Идем!

Василь стоял молча, погруженный в свои мысли. Он смотрел прямо на Силина. Пристально, что тому показалось, будто друг смотрит куда-то за него. Туда, где пару минут назад стоял Савелий. Силин даже одернулся — на пустом берегу никого не было.

— Ладно…

Силин махнул рукой и решительно повел коня дальше вброд через речку Звану, совершенно не похожую на протекающий тысячи верст отсюда Рубикон. Василь легко запрыгнул на коня и тоже вошел в эти воды.

Тихомир сидел за грубо сколоченным столом, сложив руки на груди, когда дверь распахнулась. В проеме появился Панкрат, крепкий, широкоплечий десятник боевых холопов Силина.

— Здрав будь, Тихомир, — проговорил он, отряхивая с плеч дорожную пыль. — Барин велел с тобой ехать. И парней моих взять.

Тихомир медленно поднял голову, всматриваясь в десятника из-под нависших бровей.

— Не нужно мне сопровождения, Панкрат. Думаю, сам управлюсь.

Панкрат удивленно посмотрел на управляющего. Потом шагнул ближе, уперев руки в пояс.

— Ты думай поменьше. Ладно? Мне велено, и я должен выполнить. Так что вместе отправляемся.

— Ты меня лучше, Панкрат, послушай, — Тихомир откинулся на спинку стула. Взгляд его был решительным и серьезным. — Хозяина здеся нету! А значится, я тут за главного.

— Да поди ж ты! — Панкрат зло сощурился, снял с головы шапку и хотел поклониться в пояс, но остановился. — Как это я нового барина и не приметил?

— Не ерничай, а садись и поговорим!

— Да нет уж, спасибо, мы как-нибудь постоим.

Тон десятника был едкий и злой, но Тихомир старался оставаться спокойным, не обращал на него внимания.

— Воля твоя. Значится, так. Обоз должен выйти днем, как полагается. На телегах, с охраной. Мешки загрузим. Все честь по чести. Его ты и поведешь. Возьмешь свой десяток. Может, еще и от Серого пару человек. Со сброей, пистолями и мушкетами. Пойдешь прямо по тракту.

Панкрат прищурился.

— Только рухляди в нем не будет. Я ее сам повезу. По-тихому. Лиходеи, да воры нынче больно резвые. Обоз не спрячешь — они о нем узнают. Если нападут, кто знает, сколько их будет. Может, с десятком твоим и не сдюжим.

Десятник стоял молча. Лицо Панкрата еще имело недовольное выражение, но возражать он не спешил.

— У воров глаза и уши везде. О нас они по-любому узнают. Поэтому идти будете только днем. Заночуете в постоялом дворе Яганово. Там и караул есть, но забор, считай, как палисад. А там уж до Щексны рукой подать. Думаю, — тут Тихомир сказал с нажимом, — ума у них хватит на тракте не напасть? А? Ну а если нападут, то и бросить пустышку не жалко. Отступите да и все. Главное — самим уберечься.

Панкрат тяжело выдохнул.

— Ты садись, Панкрат, в ногах правды нет.

Тихомир повторил приглашение как мог дружелюбнее. Десятник бросил на Тихомира недоверчивый взгляд, но все-таки сел на лавку, стоявшую около стола. Откашлялся в кулак.

— Резон есть. Спорить не буду, — Панкрат снова откашлялся. — А сам-то не боишься? Одному-то?

— Боязно, что скрывать, — кивнул Тихомир. — Но сам посуди, так лучше будет.

Панкрат помолчал. Затем сжал зубы, покачал головой и только потом согласно кивнул.

— Будь по-твоему. Пойду людей собирать да шум подымать!

Он развернулся и пошел к выходу.

— Ты, Тихомир, парень неплохой. Жаль будет, если что не так пойдет. Может, все-таки обозом пойдем? Отобьемся, если что. Парни все боевые, стреляные. Чай, воры, не ляхи — справимся!

Тихомир усмехнулся.

— Спасибо на добром слове.

Все шло, как он задумал. Пока обоз с охраной будет неторопливо собираться, привлекая к себе внимание, он сам, без лишнего шума, отправится в путь еще до рассвета. Без охраны, без свидетелей. Так будет вернее.

Но был у него еще и свой интерес. Жена Тихомира, Марфа, после их долгих стараний и беспрестанных молитв наконец забеременела. За две недели до отъезда Силина Тихомир отправил ее в Горицкий монастырь воздать благодарность за будущее дитя. А сейчас решил самолично забрать ее и отвезти в Щексну, прикупить гостинцев да одежки. Крюк был немалый, но дорога езжая и спокойная. Паломников в монастырь почти не трогали, так что лишние версты были даже для дела на руку. Никому и в голову не должно прийти, что кто-то из Шабановой Горы ценный груз через монастырь повезет. Забрав Марфу, Тихомир рассчитывал пройти правым берегом Щексны и перехватить обоз на подъезде к городу. Был бы в Шабановой Горе Силин, Тихомир даже не заикнулся бы ему о своем плане. Но в его отсутствие управляющий действительно чувствовал себя почти полноправным хозяином и мог сделать все по-своему.

Сорок верст, отделяющих Шабанову Гору от монастыря, Тихомир проехал спокойно и не спеша. Приехал засветло и без спешки расположился в странноприимном доме. Успел сходить в монастырь и уладить дела с Марфой. Утром, после службы, забрал жену и вот теперь они вместе готовились к отъезду. Марфа хлопотала у телеги, размещая поудобнее свои вещи, а Тихомир пошел к монастырской экономке прикупить овса, побаловать коня. В овсе ему отказали, но и это не испортило Тихомиру хорошего настроя. Бог с ним, с овсом. Зато пока все идет по плану. До монастыря добрался, Марфа с ним, до Щексны осталось не больше двадцати верст…

— Тихомир… Тихомир!

Тихомир удивленно закрутил головой, не понимая, кто его зовет. Ранним утром двор Горицкого монастыря был пуст. Черная маковка новопостроенного Воскресенского собора не отражала солнечных лучей. Только на побеленном известью барабане, под самым куполом, появились красноватые всполохи восходящего солнца.

— Тихомир!

Высокий худощавый инок появился из тени лестницы, ведущей в нижний теплый храм. Тихомир удивленно присвистнул, тут же осознал свою ошибку и быстро перекрестился. Вот кого не ожидал он увидеть в женской обители, так это брата Иону из мужского Кирилловского монастыря.

— Отец Иона! А как это вы…?

— А вот так, — монах, казалось, был рад произведенному эффекту. — Я-то по делам, а ты-то как тут оказался?

Тихомир потупил взгляд, не зная, как лучше ответить, но Иона продолжил сам:

— А… погодь, погодь… Марфа в тЯже? Зачали, значит! Здесь у матушек сейчас?

— Ну да! Не зря молились. Вот решила заехать, отблагодарить. Ей-то сюда нельзя. Она там, — он кивнул в сторону стены. — Я-то вот уже с матушкой-экономкой закончил. А теперь уж и ехать надо…

— Значит, молились хорошо, раз Господь услышал, — Иона похлопал Тихомира по плечу. — Давненько ты к нам в Кириллов не захаживал.

— Да, отче. Дела все, суета…

— Ну, суета — это и есть жизнь ваша мирская. Не тужи…

Монах ободряюще похлопал Тихомира по плечу.

— Ты же на подворье идешь? Давай провожу.

Тихомир кивнул. Вместе с Ионой они вышли через входные ворота, прошли немного вдоль монастырской стены и свернули к нескольким большим избам, предназначенным для странников и паломников. Одинокая телега Тихомира стояла у привязи. Марфа, довольная, цветущая девка лет двадцати, хлопотала около нее. Живот еще не был особо заметен, но движения были размеренны и осторожны. Увидев мужа, женщина радостно бросилась к нему, но, заметив шедшего с ним монаха, разом остепенилась.

— Отец Иона!

Она опустила голову. Монах осенил ее крестным знамением. Марфа хотела поцеловать ему руку, но он смущенно ее остановил.

— Наш владыка отменил целование.

Но Марфа все равно прижала его руку к губам.

— Ну и тебя благословляю на путь, — Иона осенил Тихомира знамением. — С Богом, Тихомир. Ты нас не забывай, заезжай.

Монах уже развернулся обратно к монастырю, как обратил внимание на роскошную соболиную накидку, которой Тихомир заботливо накрывал уже сидевшую на возе Марфу.

— А дела у тебя в Горе в гору пошли!

Монах улыбнулся в густые усы. Тихомир непонимающе посмотрел на Иону, но быстро сообразил, к чему тот клонит.

— Да нет, это барин, Николай Порфирич, нам подарок сделал. Он же…

Тихомир оборвал фразу, слез с телеги, подошел к Ионе и огляделся опасливо по сторонам. Вокруг никого не было, но он придвинулся еще ближе к монаху и на самое ухо зашептал:

— Он же, наш барин-то, клад рухляди нашел, от старого хозяина, видать. В подполе… А там… — он тут же осекся, потом продолжил, — вот в Луховец еду. Домну будем ставить в Терино новую.

Иона удивленно, немного растерянно глянул на говорящего, перевел взгляд на довольную, улыбающуюся Марфу, сидевшую на груженом возе. Она сделала несколько движений, пока не устроилась удобно за местом возницы. За ней, укрытый промасленным пологом, находился большой сундук. Женщина сложила руки на коленях и ждала возвращения мужа.

Тихомир по-своему расценил это удивление собеседника:

— Да, домну. Уломал я таки Николая Порфирича!

— А что за барин-то? Откуда? Ваш-то давно уж…

— Силин, Николай Порфирич. Из детей боярских. Именьице у него в Ёгне. Недалече от Устюга Железного. В тех краях. Ну вот и у нас теперь. На Шабановой горе.

Иона перевел взгляд с телеги на Тихомира.

— А ты, значит, в Луховец?

Теперь Тихомир удивился забывчивости инока.

— Ну да. И дела там, да и Марфа сестру решила повидать.

— Ну давай… с Богом.

Не оборачиваясь, монах заспешил в сторону от монастыря. Быстро прошел вдоль стены, по крутому берегу Шексны и через пару минут был у Введенской церкви. Там, где остановился в доме местного священника. Жить мужчинам, даже если они монахи, на территории Воскресенского Горицкого монастыря было строжайше запрещено.

Тихомир немного расстроился такому скомканному прощанию с монахом. Владельцы Шабановой Горы всегда были близки с владыками Кириллова монастыря. Тихомир еще с отцом бывал там довольно часто. А брат Иона, хоть и появился в монастыре не так давно, нередко затевал с Тихомиром долгие беседы. Тихомиру нравилось, что монах не сыпет нравоучениями из Библии и жития Святых Отцов, а, наоборот, больше слушает, чем говорит сам. А Тихомиру, на свою голову освоившему книжную премудрость, просто поговорить в Шабановой Горе было не с кем.

Но все эти мысли Тихомира тут же рассеялись без следа, когда он подошел к телеге. Он опасливо глянул по сторонам, убедился, что по-прежнему никого нет рядом, запрыгнул в телегу и поцеловал теплые и мягкие губы Марфы. Они слились в поцелуе, и мир вокруг них перестал существовать. Они не могли видеть, как в этот самый момент с высокого берега Шексны, через серые, отливающие кровавой сталью воды, в сторону поднимающегося над горизонтом солнца взлетела галочья стая. Крылья зашумели так, что Тихомир оторвался от Марфы и вскинул голову.

— Глянь, отец Иона опять птицами балуется. Любят его они, птахи божьи.

Марфа приложила руку ко лбу, чтобы солнце не слепило глаза.

— Удумаешь ты тоже. Может, просто вспугнул их кто.

Она опустила руку, посмотрела на мужа.

— Иди ко мне.

Притянула Тихомира за рукав и снова поцеловала.

После заутрени Тихомир и Марфа не спеша собрались и двинулись в путь. День был солнечный. Дорога вела через залитый солнечным светом сосновый лес. Лучи солнца, пробиваясь сквозь высокие кроны, подсвечивали оранжевые стволы тянущихся ввысь деревьев. Воздух был свежим и напоенным ароматом хвои. Таким вкусным, что его хотелось не вдыхать, а выпить! Колеса телеги мягко пылили по лесной дороге, оставляя за собой едва заметный след. Слева от дороги блестело большое озеро — Зауломное. Его спокойная поверхность мерцала и переливалась в солнечных бликах. Вода была чистой и прозрачной. Марфа восторженно крутила головой по сторонам. Пару раз даже попросила Тихомира остановиться, чтобы посмотреть, как солнечные лучи проникают вглубь воды, освещая золотистое дно.

За Зауломным озером было озеро поменьше — Кишемское. За ним и свернули в сторону Никольского Торжка. Минули Большое Закозье, въехали в небольшой березовый лесок.

— Тпру-у-у.

Тихомир дернул за поводья, останавливая лошадь. Встревоженно огляделся. Большая береза лежала поперек дороги. Оглянулся. Марфа мирно подремывала сзади. Тихомир опустил руку под седушку и нащупал там небольшой самострел. Стараясь не делать резких движений, достал его. Вложил болт, начал было натягивать тетиву.

— Не дури, паря, положь пукалку…

Разбойник вырос рядом с телегой, как будто из-под земли. Нездешний, из казаков. Вылинявший, когда-то желтый жупан, шапка с длинным шлыком с остатками меховой оторочки. Босой, но с хорошей саблей в руках и пистолетом с золотой насечкой за поясом.

Тихомир отложил самострел. В тот же момент лес около телеги наполнился движением. Из кустов высыпала целая ватага разномастных разбойников. Марфа испуганно вскрикнула. Тихомир цыкнул на нее. Сам же продолжал сидеть на облучке, стараясь не выдавать беспокойства.

Откуда-то сзади появилось несколько конных во главе с Болдырем. Всадники не торопясь подъехали к телеге. Болдырь легко спрыгнул с лошади, размял ноги. Неспешно обошел телегу, встал сбоку от возницы.

— Заждались мы тебя, дружок, что-то не больно ты поспешал.

Разбойники, как по команде, засмеялись шутке атамана.

— Ну показывай, что привез нам.

Заглянул внутрь кузовка.

— А ну шасть отсель.

Гаркнул на Марфу. Та испуганно пересела вперед и прижалась к Тихомиру.

— Не боись, не боись…

Тихомир погладил ее по руке, сам не отрывая взгляда от Болдыря.

— А ну глянь, Мыкола.

Казак, тот, который остановил телегу, залез внутрь и стал шурудить по мешкам.

— О… Нашел!

Он достал один из мешков и вытряхнул его содержимое. Шкурки мягким потоком хлынули наружу. Один из разбойников присвистнул.

— Уважил, так уважил… А не бедный у тебя хозяин.

Болдырь похлопал мрачного Тихомира по плечу.

— Давай слазь. Ради такого дела пошли отсель, чтобы духу вашего не было.

— Болдырь. А может, девку дашь нам потешиться, а потом пусть и идут. Если смогут!

Разбойник коротко гоготнул. Болдырь глянул на Марфу, на ее выпирающий живот, который она придерживала обеими руками. Перевел взгляд на рассыпанные по телеге шкурки соболей и горностаев. На вмиг побледневшего Тихомира.

— День хороший нынча. Пусть идут отселе. Да и баба на сносях. Немного толку от нее.

Тихомир вздохнул с облегчением. Быстро спрыгнул с телеги, помог спуститься Марфе. Один из разбойников не удержался и, когда она спускалась, ударил ее сзади по тылку. Марфа потеряла равновесие и под гогот разбойников упала в объятия мужа. Тот подхватил ее, схватил за руку и потащил за собой. Они обогнули телегу и пошли в ту сторону, откуда приехали.

Проходя мимо одного из конных, Тихомир заметил сзади всадника клетки, в которых сидели галки. Он невольно повернул голову на них, чуть замедлил шаг и сам, не понимая почему, оглянулся назад. Глянул на Болдыря, на галок — и все понял. Иона. Галки, которые постоянно кружились около него. То, что бандиты знали, что он везет. Все сложилось в один миг. Тихомир ускорил шаг.

— Стоять…

Голос Болдыря прозвучал как выстрел. Тихомир побежал, таща за собой Марфу. Болдырь махнул рукой, и пара конных сорвалась в погоню. Догнали, перекрыли дорогу, погнали обратно к телеге. Болдырь ждал, когда они подойдут к нему. Тихомир стоял, понурившись. Марфа переводила растерянный взгляд с мужа на Болдыря и обратно. Она ничего не понимала. Но видно, что ей было очень страшно. Болдырь молча прошелся перед ними. Марфа рухнула на колени, обхватила ноги атамана и завыла. По-бабьи, надрывно и отчаянно. Тихомир попробовал поднять ее с колен, но она оттолкнула его.

Болдырь молчал. Потом нагнулся, с трудом расцепил руки женщины.

— Смотрю я, ты парень умный, но дурак… Горе от ума у тебя. Что, галок приметил? Радославу весточку узрел… Эхе-хе.

Болдырь сокрушенно покачал головой.

— Я никому не скажу…

Тихомир стоял, опустив голову. Марфа скулила у его ног.

— Не скажешь, не скажешь… Конечно.

Болдырь отошел в сторону. Подошел к коню, поправил ослабленный ремешок на подпруге. Вставил ногу в стремя, легко заскочил в седло.

— Дурню язык вырвите, а бабу себе берите.

Бандиты радостно загалдели. Тихомир с яростным криком бросился в сторону Болдыря. Один из разбойников дал ему подножку. Тихомир под общий смех со всего маха рухнул на землю. Болдырь даже не глянул на него. Ударил коня нагайкой и, поднимая пыль, помчался по лесной дороге. А за его спиной у телеги дико, по-звериному завыла Марфа.

В Ёгну приехали засветло. Только сам Силин и Василь. Обоз еще не подтянулся. Дорога через Званку была короче. Не доезжая до усадьбы, Василь распрощался с Силиным. Силин улыбнулся, глядя вслед удаляющемуся литвину. К мельничихе, небось, поехал. Василий еще не свернул с дороги, а улыбка сошла с губ Силина. Встреча с Савелием не выходила у Силина из головы.

Силин в тишине въехал на пустой двор перед господским домом. Дневные работы были уже закончены. Дворовые разошлись по домам, а служки, жившие в усадьбе, ужинали по своим углам. Даже Баяна принять было некому. Силин сам завел его в стойло. Пнул ногой разомлевшего после еды паренька. Приказал ему вычистить лошадь, а сам заспешил домой.

Как только Силин заключил в свои объятия Настю, дурные мысли исчезли сами собой.

— Тятенька, тятенька приехал.

Анна встретила мужа сдержанно, если не холодно. Обнялись-поцеловались, соблюдая дистанцию и приличия.

Быстро стемнело. Баню топить не стали. Силин смыл дорожную пыль просто в кадке с теплой водой. Вышел уже в домашнем. Обновленный и довольный. Подозвал Настю. Вытащил из седельной сумки небольшой деревянный короб.

— Посмотри, что я тебе привез.

Силин поднял крышку коробки. Внутри, среди деревянной стружки, лежало настоящее чудо. Кукла. Непростая. Настоящей фряжской работы. Из далекого Крулевца. Круглое фарфоровое лицо, большие нарисованные глаза, настоящие кудри, взбитые в высокую прическу с маленькой блестящей диадемой. Яркое атласное платьице, из-под которого выглядывали изящные туфельки.

Настя замерла. Она никогда в жизни не видела ничего подобного.

— Бери, не бойся. Это тебе.

Силин вынул куклу из короба. Стряхнул на пол застрявшие в волосах стружки. Присел. Протянул куклу Насте. Та подошла. Осторожно. Чтобы не вспугнуть. Как будто боялась, что чудо исчезнет. Пропадет так же неожиданно, как появилось. Остановилась перед отцом. Несмело протянула руку. Легко дотронулась пальцем до куклы, убеждаясь, что это происходит на самом деле. И тут же отдернула руку. Под мягкой тканью было неожиданно твердое тело. Деревянное.

— Не бойся, Настенька.

Силин потянул куклу за руку. Та послушно согнула руку в шарнире и помахала Насте ручкой.

— Привет. Ну… бери, смелее! Не бойся.

Настя благоговейно приняла куклу из рук отца. Не веря своему счастью, она держала ее на вытянутых руках. Потом быстро прижала ее к себе, развернулась и побежала в свою комнату. В дверях спохватилась, обернулась, счастливо улыбаясь.

— Спасибо, тятенька! Спасибо.

Силин улыбнулся ей в ответ и махнул рукой. Беги-беги. Отрадушка, его единственная. Настя выбежала, пронеслась по коридору, вихрем ворвалась в свою комнатку.

— Беляна, Беляночка… смотри!

Вытянула руки с куклой вперед, чуть подняв ее над головой.

— Смотри…

Насте никто не ответил. В комнате никого не было. Кроватка, лавка у окна, сундучок с одеждой, шкатулка с безделицами. И никого больше.

— Беляночка, ты где?

— Здесь! Что разоралась!

Голос Беляночки был неожиданно грубым и злым. Настя испуганно обернулась. Беляна стояла в углу, сложив на груди руки.

— Променяла меня на фарфоровую болванку!

Настя улыбнулась, но Беляна была серьезна.

— Да нет, ты что. Мы же подружки. Давай с ней вместе поиграем.

Беляна насупилась, и в этот момент по коридору послышались тяжелые мужские шаги.

Силин зашел в комнату. Остановился в дверях. Подаренная кукла сидела на кровати среди подушек. Рядом с ней была простая кукла-вязанка из лоскутов и соломы.

— Беляночка, это теперь наша Фрязинка.

Силин замер в недоумении. Настя говорила не куклам, а куда-то в сторону. Как будто обращаясь к кому-то невидимому, стоящему в углу.

— Ты что, егоза, убежала?

Настя обернулась на голос.

— Тятенька, конечно, понравилась! И мне, и Беляночке. Правда, Беляночка? Ну вот видишь!

Настя снова обернулась в угол. Силин опешил. Настя смотрела в пространство перед собой и разговаривала с невидимым собеседником. Просто в пространство перед собой. Тряпичная кукла была на кровати, и она обращалась явно не к ней. В горле у Силина стало вмиг сухо. Он хотел что-то сказать дочери, но голос сорвался. Он откашлялся, подошел к Насте, обнял ее за плечи и сказал как можно ласковее:

— Ты с кем говоришь, доченька?

Настя улыбнулась:

— Это моя подружка, Беляночка, — Настя ткнула руку в пустоту, — А это мой тятенька любимый.

Настя обернулась и порывисто обняла отца. Силин обнял ее в ответ, а сам взволнованно посмотрел за плечо дочери. Там, конечно, никого не было. Только соломенная кукла на кровати. Рваный залатанный сарафан, аккуратно расчесанные выцветшие волосы, давно поблекшие нарисованные глаза. Стараясь сохранять спокойствие, Силин спросил:

— Настенька. Это же куклу твою зовут Беляна?

— Да нет, тятенька. Это подружка моя. Она… она не совсем кукла. Ну, то есть была кукла… А теперь подружка. Она со мной играет. Она и прясть умеет, и вышивать меня научила. Вот, смотри.

Настя высвободилась из объятий, подошла к сундучку, порылась в нем и вытащила незаконченный платок на пяльцах. Отдала в руки отцу. Силин удивленно рассматривал кусок ткани, испещренный диковинными орнаментами. Работа была тонкая, явно недетская. Только местами были грубые стежки, видимо, принадлежавшие Насте. Силин задумчиво провел пальцами по нитям.

— Это ты сама сделала?

Настя кивнула. Силин молчал, подбирая слова.

— А эту твою Беляну кто-то еще видит?

— Нет, — Настя грустно замотала головой, — никто не видит.

Силин машинально повертел в руках пяльце, потом передал его дочери. Та бережно прижала его к груди. Где-то захлопали двери, зашелестели торопливые шаги. В комнату заглянула Параська.

— Барин. Я тебя обыскалась. Когда обед прикажешь подавать? Стынет все, а никто не идет!

Силин от неожиданности оторопел.

— Подожди, а Анна… хозяйка?

— А хозяйка болеют, немощь у нее. К вам, говорит, идти.

— Хорошо, сейчас… подожди.

Параська юркнула обратно за дверь. Силин хотел еще что-то спросить у Насти, но никак не мог сосредоточиться и подобрать слова.

— Так, доча. Не нравится мне твоя подружайка. Заберу я ее, пожалуй. Давай, давай ее сюда.

— Ну, тятенька. Не надо. Ну, пожалуйста.

Силин хотел взять куклу, но Настя опередила его. Выхватила ее почти из руки отца, отскочила от него и спрятала Беляночку за спину.

— Нет, тятенька, не надо!

Силин решительно подошел к дочери, хотел выхватить у нее куклу, но тут за спиной, в коридоре, хлопнула дверь в спальню Силина.

— Силин!

Голос Анны звучал слабо, но требовательно. Силин бросил взгляд на заплаканную Настю.

— Не плачь, доченька. Потом поговорим, хорошо.

Настя кивнула головой. Потом тихо, чуть слышно прошептала:

— А мне кажется, мамочка видит Беляночку.

Но Силин этого не услышал. Он уже вышел из детской навстречу жене.

Не успел Силин выйти из комнаты, как Беляна подлетела к Насте.

— Ты зачем отцу про меня сказала?!

Настя не ожидала такого напора, удивленно захлопала заплаканными глазами.

— Ну я, я… тятенька же. Как не сказать?

— Разлучит нас твой тятенька!

— Нет, ну нет же… тятенька добрый.

— Добрый, добрый… тятенька добрый, — Беляна передразнила Настю. — Заладила! Ты же знаешь — не видит меня никто.

Настя подняла голову на подругу.

— А маменька, мне кажется, видит. Она всегда на тебя смотрит, когда ко мне приходит. Я и подумала, что тятенька тоже увидит.

Беляна прошла мимо Насти, потом все-таки обернулась и обняла ее. Настя тут же уткнулась лицом в ее плечо. Беляна хотела отстраниться, потом нерешительно подняла руку и погладила Настю по волосам.

— Ну не плачь, не плачь.

Настя, не поднимая головы, прошептала:

— А вдруг тятенька правда нас разлучит?

— Не разлучит, не переживай. Не разлучит.

Беляна шла по дому, не таясь. Никто, кроме Насти и Анны, не мог ее увидеть. Первая играла с подарком отца, а вторая была ей не опасна. Беляна невольно улыбнулась. Общение с упырем ни для кого даром не проходит. Особенно, когда жертва во всем идет губителю навстречу. Как раз из-за этого Анна и могла ее видеть. Только существа из нави могут видеть друг друга. А Анна одной ногой была уже не на этом свете.

Кикимора, принявшая облик Беляны, боялась одного: что Силин разлучит ее с Настей. Мысль эта не давала ей покоя. Она только начала срастаться с девочкой, проникать в ее сознание, сливаться с ним. А тут так некстати появился Силин, а дуреха Настя решила их познакомить. Ну нет! Не позволю я тебе этого!

Беляночка хихикнула. Одна из стряпух, суетящаяся на кухне, удивленно оглянулась. Слышать она, конечно, ничего не могла, но, видимо, почувствовала присутствие мерзкого злого существа. Беляна замолчала. Все-таки нужно быть осторожнее. Спокойно дождалась, когда баба уйдет. Быстро нашла графин с вином, который предназначался Силину. Никому в доме, кроме него, венгерское вино не подавали. Да и кто пить-то будет эту сладкую патоку? Тьфу! Гадость. Она видела, как Поликарп как-то отлил себе стопочку и плевался потом, выгоняя непривычный вкус изо рта.

А теперь-то я еще сильнее подслащу заморский напиток хозяину, — подумала и улыбнулась. Сейчас.

Взяла поухватистей зеленоватого стекла графин и с трудом открыла притертую пробку. В детском обличье Кикиморы было мало сил. Собралась с мыслями. Ну, начнем.

Беляна закрыла глаза, сосредоточилась и начала произносить заговор:

— Стану я, не благословясь, пойду, не перекрестясь, из избы не дверьми, из двора не воротами, в чисто поле. В том поле есть Окиан-море, в том море есть Алатырь-камень, на том камне стоит столб от земли до неба огненный, под тем столбом лежит змея жгуча, опалюча.

Беляна остановилась, сделала паузу и продолжила:

— Я той змее поклонюсь и покорюсь: ой еси ты, змея! не жги, не пали меня, полетай под восточную сторону к Николке, пусть идет в высок терем, в новый покой, на пухову перину да шелкову подушку, разожги, распали-зажги у того Николки ретивое сердце, черную печень, горячую кровь, все поднятные и занокотные жилы и чресла; чтобы тот Никола не мог жить, ни быть, ни часу часовать и минуты миновать, чтобы с Анной не залежать! Замыкаю свой заговор семьюдесятью семью замками, семьюдесятью семью цепями, бросаю ключи в Окиан-море, под бел горючий камень Алатырь.

Беляна три раза провела рукой над вином. Потом закрыла пробку и поставила графин на место. Усмехнулась.

— Хороша ноченька будет у семейки. Не скучная.

Тихо хихикнула, прикрывая рот рукой. Дело сделано. Выскользнула из кухни обратно в детскую.

Из-за суеты, царившей в имении после приезда Силина, вечерить сели поздно, когда почти стемнело. По случаю возвращения хозяина стол был богаче обычного, но довольно скромный. Помимо традиционных солений, на вышитой нарядной скатерти стояли наваристые густые щи, моченая селедка, пироги с разными начинками, гречневая каша, тетерка, запеченная рыбка и всевозможная зелень. Пряный квас с тмином и мятой, медовуха, взвары из ягод, польское хлебное вино и заготовленная специально для хозяина угорская мальвазия.

Силин уселся во главе стола, в красном углу. Прочитал быстро молитву, взял ложку с ломтя свежего душистого хлеба и снял пробу с щей. С чувством втянул в себя густую, парящую на воздухе жидкость. Даже крякнул от удовольствия. Потом забелил щи густой сметаной и кивнул головой домашним. Можно начинать трапезу.

За столом сидели втроем. Василь так и не вернулся от своей мельничихи. Стосковавшись по домашней еде, Силин уплетал блюдо за блюдом, обильно запивая еду мальвазией. В Шабановой Горе так вкусно не стряпали. Обычно он предпочитал ядреный польский напиток, к которому привык в западных походах. Но сегодня вино заходило ему гораздо охотнее. Анна ела неохотно, больше ковыряя в тарелке ложкой. Зато с каким-то остервенением глодала кости куропатки, непропеченные у самых концов. Он даже пошутил, что жена за время его отсутствия стала совсем уж экономной. Анна вымученно улыбнулась его шутке, но кости не оставила. Так и ели бы в молчании, кабы не Настя. Соскучившись по отцу, она закидывала его вопросами:

— Тятенька, тятенька… А ты в Москву ездил?

— Нет, доченька. В Шабанову Гору ездил.

— Пап, а ты в Новогороде был?

— Был, Настенька, проездом, за грамотами заезжал к разборщику.

— А какой он, Новогород?

Настя оставила ложку и мечтательно прикрыла глаза.

— Эх, Настенька. Отвезу тебя как-нибудь, сама увидишь. Красота и мощь. Церкви, дворы, а какие там торги… Эх. И товары какие заморские у фряжских купцов. Чудеса, да и только.

— Как Бася?

Силин удивленно глянул на дочь:

— Какая Бася?

— Ну, кукла моя новая. Василь мне как-то сказал, что самую красивую девочку в мире зовут Бася. А кукла эта — она самая-самая красивая-прекрасивая! А ты его тоже в Новогороде купил?

Силин чуть не поперхнулся мальвазией.

— Кого его?

— Ну, Василя. Все говорят, что ты его купил.

Силин вытер рукой с бороды пролившееся вино и засмеялся:

— Брешут, дочка. В полон, это правда, я его взял. А на службу цареву он сам перешел, его мне в товарищи и определили. Как ротмистру гусарскому. Учил меня науке гусарской.

— Как это учил? Ты что, тятенька, неучем был?

Силин усмехнулся. Объяснять дочери, как Василь вбивал в головы рейтар гусарскую благородную науку, можно было долго, но смысла не имело. Да и зачем это девчонке. Вот сыну… Силин одернул сам себя. Не дождаться ему сына от Анны. Как ни скрывала жена от него, но Силину все равно донесли, что после рождения Насти она стала бесплодной. Развестись бы с ней, честь по чести… Но…

Силин бросил взгляд на сидевшую рядом жену. Та почуяла его взгляд, но даже не повернулась в его сторону. Развестись бы, да Настя. Судьба дочери не давала Силину покоя. А поладит ли с мачехой? А как будет жить чужой в отчем доме… Дело Силина-то служивое. Будет набор, война — и поминай как звали…

— Тятенька! Тятенька! Ты что?

Настя трясла отца за рукав.

— Задумался, доченька, — Силин натянуто улыбнулся. — А мы же про Василя говорили. Ну так вот, он наш Василь, строгий был, страсть как!

— Нет, тятенька. Василь не такой, он… добрый.

Силин хотел продолжить разговор про васильево учение, но заметил, что Настя заскучала. И хотя кивала головой, было видно, что мало поняла из объяснений отца. Силин, пользуясь паузой, решил выйти до ветру. Хлопнул себя по коленям, поднялся из-за стола и пошел к двери не очень твердой походкой. Силин вышел, и в гостиной воцарилась тишина. Скоро Насте стало совсем скучно, и она принялась тихонько постукивать по столу. Какое-то время Анна сидела молча. А потом ее как будто прорвало. Она резко ударила по столу рукой и закричала зло и истерично:

— Перестань! Перестань, я тебе сказала!

Настя испуганно замерла. Анна порывисто встала из-за стола, подбежала к дочери и замахнулась на нее рукой. Настя вся сжалась, готовясь к удару. Но тут послышались шаги возвращающегося Силина. Анна опустила руку и, не дожидаясь прихода мужа, рванулась на выход. Силин едва успел отпрянуть в сторону, чтобы разминуться с ней в дверях. Ничего не понимая, он проводил ее удивленным взглядом.

Силин хотел было сесть обратно за стол. Но тут увидел готовую заплакать Настю. Быстро, как мог, подошел к ней и обнял.

— Настюшка, доченька моя любимая… Ну что ты… Не плачь, солнышко…

Настя, с трудом сдерживающая себя, тут же разревелась в три ручья. Силин как мог успокоил ее, а потом отправил в детскую спать. Сам сел за опустевший стол и налил себе полный кубок мальвазии. Уж больно хорошо шла она сегодня!

Уже далеко за полночь Силин, пошатываясь, зашел в опочивальню. Вино оказалось неожиданно хмельным и одурманивающим. Поначалу он и не собирался сюда идти. Хотел заночевать у себя, но неожиданно проявившееся плотское желание привело его в опочивальню жены. В комнате царил полумрак. Силин не заметил в темноте лавку, налетел на нее, с трудом удержался на ногах, громко и витиевато выругался.

— Анна, Анна…

Не дождавшись ответа, подошел к кровати. Стал снимать одежду. Не получилось. Запутался одной ногой, затанцевал на другой и упал, буквально рухнул на кровать спиной. С трудом поднялся и сел на край, свесив ноги. Голова кружилась, мысли путались. Зачем он сюда пришел? Нужно к себе. Силин охватил голову руками.

Беляна, пристроившаяся за дверью у замочной скважины, недовольно зашипела. Силин оказался слишком устойчив к ее зелью. Ну ничего. Ничего. Она снова прикрыла глаза и зашептала:

— Распали-зажги у того Николки рети-вое сердце, черную печень, горячую кровь, все поднятыя и занокотныя жилы и чресла; чтобы тот Никола не мог жить, ни быть, ни часу часовать и минуты минавать, чтобы с Анной не залежать!

Силин оторвал руки от головы.

— Анна! Спишь, что ли?!

— Заснешь с тобой.

Голос Анны звучал раздраженно и устало. Силин обернулся к жене. Под тонким одеялом был хорошо виден крутой изгиб бедра. Острое желание нахлынуло на него тяжелой, горячей волной.

— Правильно, не заснешь. Иди ко мне, женушка моя…

Подтянулся поближе к Анне и попытался ее обнять. Жена отстранилась.

— Силин, ты пьяный. Отстань от меня.

— Анна, я муж твой…

Силин рывком притянул Анну к себе. Та попробовала выкрутиться, увернуться. Не получилось. Тогда Анна уперлась ему руками в грудь и оттолкнула от себя.

— Ну отстань, Силин, сплю я уже. Давай потом. Не сейчас.

Силин попробовал сжать Анну в объятиях. Та снова оказалась ловчее. Но в борьбе ночная рубаха распахнулась. Рука Силина коснулась обнаженной груди. Он почувствовал горячую, трепетную кожу под рукой. В глазах поплыло. Желание овладеть стало невыносимым. Ему было нужно ее тело. Здесь и сейчас!

— Анна…

— Силин, отстань. Проспись…

— Не играй, Анна, со мной! Хочу тебя, мочи нет.

Анна затихла. Силин снова провел рукой по ее груди, спустился вниз до бедра, скользнул к лону. Силин попытался снять с Анны рубаху. Та не противилась, но и не помогала. Наконец, Силин справился и бросил одежду на пол.

— Николка, не надо… Николка…

Анна лежала рядом с ним. Обнаженная, но равнодушная и отстраненная. Силин молча попробовал развести сжатые ноги. Анна поначалу не давала ему этого сделать. Силин приподнялся на локте, посмотрел на ее лицо, на закрытые глаза. Красивая. Но… какая-то чужая. Его жена или не его вовсе…

— Анна!

Голос его звучал жестко и требовательно. Анна вздохнула и отвернула лицо от мужа. Расслабилась. Быть тому, если он так хочет. Закрыла глаза и вызвала в памяти образ Савелия. Савелушки. Любимого ее.

Силин молча сделал свое дело. Желание прошло, оставив после себя пустоту. Он сам не понимал, что на него нашло. Устало отодвинулся от Анны в сторону и тут же уснул. Анна закрылась одеялом, свернулась калачиком и тихо заплакала. Слезы потекли нескончаемым потоком, а губы шептали:

— За что мне это, за что… Савелушка, любимый мой…

Кикимора за дверью отстранилась от скважины, радостно потирая сухие, скрюченные ручки.

Силин проснулся далеко за полдень. Не открывая глаза, пошарил по постели рукой. Анны рядом не было. С трудом открыл глаза. Поднялся, опираясь на руку. Взял кувшин, стоящий около кровати, и жадно его ополовинил. Сел, поставил ноги на холодный пол. Посидел немного, стараясь не двигаться. Каждое движение отдавалось в голове ноющей тупой болью. Выпил еще воды. Расправил рукой волосы, тряхнул головой и невольно застонал от пульсирующей боли в висках.

— Анна, Ан-н-на-а, ты где?

Вопрос его остался без ответа. Силин собрался с силами и с трудом встал на ноги. Сделал несколько шагов и чуть не упал. Ноги запутались в рубашке Анны, которая валялась на полу. Не нагибаясь, отбросил ее в сторону и, пошатываясь, побрел к двери.

Шлепая босыми ногами, дошел до кухни. Стряпуха, увидев барина, сметливо нацедила ему жбан рассола. Силин выпил, спеша и обливаясь. Рубаха на груди стала мокрой. Не рассчитав силы, с шумом поставил жбан на стол. Кивнул стряпухе с благодарностью. Отдышался.

— Хозяйка где?

Стряпуха захлопала глазами, потом сообразила:

— Так на кладбища пошли.

Силин снова было взялся за жбан, но остановился.

— Умер кто?

Стряпуха быстро заморгала.

— Да нет, вроде. Барыня, они-то часто ходют.

— Хм… часто.

Головная боль нахлынула новой волной. Силин сморщился, поставил бесполезный рассол обратно на стол и заковылял на мужскую половину. Хотел лечь на кровать, но передумал. То, что произошло ночью, Силин помнил смутно. Но чувство, что он сделал что-то нехорошее, его не покидало с момента пробуждения. Тяжело выдохнул. Нужно найти Анну. Поговорить. Повиниться.

В ту ночь не только Силин проснулся раньше срока. За сотню верст на север от Ёгны, в узкой холодной келье на простом деревянном ложе Радослав открыл глаза. Какое-то время он молча лежал, не отрывая взгляда от низкого каменного потолка, чуть различимого в ночи. Потом встал, осторожно ступая ногами по холодному полу. Подошел к небольшому оконцу и открыл деревянную ставню.

В затхлый воздух кельи ворвалась ночная прохлада. Радослав разочарованно выдохнул. Он ждал вести от Мары. А их так и не было. За окном царила тишина. Но в тот момент, когда он хотел вернуть ставень на место, на край окна приземлилась галка. Она завертела головкой, пару раз подпрыгнула по каменному подоконнику, выбирая место получше, потом замерла, стукнула клювом, покрутила головкой, а потом влетела внутрь. Птица спокойно села мужчине на плечо. Тот провел рукой по ее спинке, приминая отливающие чернью перья с серыми переливами.

Галка закрутила головкой. Замерла. Взгляд зрачков-бусинок, черневших на светло-голубой радужке, остановился на иконах. Вернее, на их тыльной стороне. Радослав, когда оставался в келье один, по обыкновению запирал дверь на засов и поворачивал иконы ликами к стене. Галка подскочила, взмахнула крыльями, подлетела к большой черной доске и ударила по ней клювом, потом снова и снова. Внезапно в воздухе послышался шелест множества крыльев. Галочья стая ворвалась через раскрытое окно и присоединилась к первой птице. Галки подлетали, ударяли клювами в доску, толкались, мешали друг другу. В небольшом пространстве, зажатом каменными стенами, царил настоящий балаган.

Радослав не знал, что делать. Он застыл и, как завороженный, смотрел на толчею черных, отливающих сталью птиц. Одна галка вылетела из птичьего водоворота. Неуверенно взмахнула крыльями и упала на пол. Клюв ее был сломан. Кровь, которая вытекала из раны, не была заметна на фоне черных перьев. Когда птица, пару раз дернув лапками, замерла, под ней начала растекаться небольшая кровавая лужица. Радослав хотел ее поднять, но тут рядом упала другая. Потом еще одна. Остальные, как ни в чем не бывало, продолжали наносить клювами удары по иконе.

Все закончилось так же неожиданно, как началось. Птицы мигом, как по команде, разлетелись по келье и одна за другой вылетели наружу. Радослав сделал несколько шагов по направлению к иконе. Подошел к ней, стараясь не наступать на птичьи трупики. Взял ее в руки и вытер рукавом запачканную кровью поверхность. Присмотрелся — и от удивления чуть не выронил икону из рук. На черной закопченной доске виднелись стройные ряды букв, выбитых птичьими клювами. Глаголица. Давно забытая древняя письменность, которую язычники использовали для своих священных книг и переписки.

Радослав прочитал текст, потом перечитал еще раз. Поставил икону на место. Оглядел келью. Собрал мертвых галок и положил на подоконник. Завтра нужно будет их захоронить. Вернулся в глубь кельи и сел на жесткую кровать. Провел натруженными высохшими руками по коленям. Удовлетворенно вздохнул. Мара дала ему весть. Теперь он знал, что делать! Медлить не нужно. Нужно найти Болдыря и все ему рассказать.

В небольшой горнице простой крестьянской избы царил полумрак. Пара свечей да чадящая лампада в углу у перевернутых ликами к стене икон. Негоже новому чужому Богу подглядывать за служителями богов древних. Радослав и Болдырь сидели за длинным, потемневшим от времени столом. На лавках, один напротив другого. Болдырь занудно вещал бесцветным ровным голосом:

— Обнищал народец-то, добра нету ти. Поживиться нечем. Ни мехов, ни меду, ни зелена вина, одна полынь да лебеда. Ижора да чудь белоглазая носы воротят, торговли нет… не на что рухлядь-то выменять у них…

Сделал паузу, глянул на молчащего собеседника и добавил, веско разделяя слога:

— Не-на-что…

— Болдырь!

Радослав не скрывал своего раздражения. Болдырь удивленно посмотрел на него и замолчал.

— Что ты за человек такой? Рухлядь у Силина взял, а тебе все мало. Не видишь дальше носа своего. Мелкая твоя страстишка, алчность твоя ненасытная сгубит тебя. Сгубит… Эээххх.

Радослав махнул рукой, шумно выдохнул, стараясь успокоиться. Провел рукой по гладким доскам стола. Взял себя в руки и продолжил уже спокойным, привычным тоном:

— Ну, а теперь послушай меня. Мара передала мне послание. Знаю я теперь, где сам Рюрик лежит и дружина его малая. Нужно теперь найти перстень, Марой в этом мире оставленный. Он поможет нам Рюрика оживить. Есть у нас теперь дело. Великое дело! И поможешь мне это дело сделать — будешь и в соболях ходить, и с золота есть, и из серебра пить…

Болдырь, пораженный услышанным, удивленно глянул на старика. Потом откинулся на лавке к стене и улыбнулся. Да так, что белые зубы блеснули в темноте.

— Погодь, погодь. Не спеши, мил человек. Слыхал я про Рюрикову могилу и про сорок мер золота, и про дюжину дружинников евойных… Слыхивал, и не раз. И про перстень тот знаю кое-что…

Болдырь с шумом отодвинул лавку и порывисто встал. Обошел стол, подошел поближе к Радославу. Навис над ним, уперев правую руку в стол. Заговорил быстро и раздраженно:

— Ты мне еще о Китеже-граде расскажи, о сокровищах его несметных. Последний раз один такой знатец тоже мне соловьем заливал…

Радослав резко встал, так что Болдырь вынужден был отстраниться. Старик придвинулся к разбойнику почти вплотную. Он был выше Болдыря ростом, поэтому чуть нагнулся, чтобы заглянуть ему прямо в глаза. Неожиданно Радослав схватил Болдыря за грудки, притянул его еще ближе к себе за ворот дорогого кафтана.

— Ты с кем-то меня спутал, Болдырь. Ты, вошь бородатая, смеешь в моих словах сомневаться! Мара тебя выбрала, а ты тут кривляешься, как скоморох на ярмарке!

Радослав отпустил Болдыря, и тот сделал шаг назад. Приходя в себя, отряхнулся, разгладил одежду. Вид у грозного разбойника был растерянный. Он не ожидал от старика такой вспышки гнева и еще не пришел в себя. И тут Радослав, как ни в чем не бывало, продолжил:

— Делай, что скажу, и будут тебе сокровища несметные, без всякого Китеж-града. Не сомневайся. За моими словами сама Мара стоит. И слово ее нерушимо.

Радослав замолчал. Посидел немного молча, потом поднял вверх перст, в направлении черного от сажи потолка:

— Как и возмездие.

Он развернулся, пошел к двери. Молча открыл ее и отошел в сторону. Половицы тяжело заскрипели, и в горницу, пригибая здоровенную голову, втиснулся настоящий гигант. Здоровенный, необъятный в плечах богатырь, в старинной кольчуге, с огромным прямым мечом на поясе. Грубые, крупные черты лица были как будто вырублены из дерева топором неумелым подмастерьем. Рыжая борода и волосы торчали во все стороны. Маленькие, красные, налитые кровью нечеловеческие глаза злобно впились в Болдыря. Тот постарался сохранить самообладание, но страх отчетливо читался на его лице. Радослав довольно ухмыльнулся:

— Знакомься, это Болдырь. А это Волот, слуга Мары.

Радослав, довольный произведенным впечатлением, улыбался, не скрываясь:

— Волот в делах твоих поможет по мере сил.

Волот нечленораздельно рыкнул, обнажая большие желтые зубы с огромными резцами. Радослав махнул рукой. Волот неуклюже развернулся и вывалился из горницы. Радослав подошел к еще не пришедшему в себя Болдырю, покровительственно похлопал его по плечу:

— Ты, Болдырь, сильно не балуй сейчас. Я потом скажу, что делать.

Болдырь, соглашаясь, кивнул головой.

— Я пойду?

— Иди, иди…

Болдырь опрометью выскочил из избы, а Радослав вернулся на свое место. Сел, удовлетворенно потирая руки.

Деревенская баба наполняла у колодца ведра с водой. Поливали сегодня много. Ведро на длинной веревке, привязанное к журавлю, уходило глубоко, в темную глубину колодца. Баба с трудом вытащила его, полное до самых краев студеной колодезной воды. Поставила на землю, пролив воду себе на ноги. Зябко. Перед тем как закинуть на плечо коромысло, поправила платок и захотела вытереть пот. Поднесла руку ко лбу — и замерла. По дороге, выбивая из земли облака пыли, неслись всадники. Баба пригляделась, и ей прямо в глаза блеснули отблески от обнаженных клинков. И тут же из леса вывалилась ватага пеших. Разбойники.

Баба истошно заорала, метнулась в сторону деревни, опрокинув только что поднятое ведро:

— Кара-у-у-ул!

Деревенские высыпали из домов на улицу. Кто-то побежал за огороды, кто-то пытался спрятаться в сарае или на сеновале. Всадники появились на улице. Один мужик, видимо из отставных боевых холопов, а может, просто отчаянная голова, выбежал из сарая с рогатиной. Быстро огляделся. Сноровисто выставил вперед рогатину, как копье, навстречу несущемуся прямо на него конному. Конь взвился на дыбы, навалился грудью на рогатину и свалился набок, придавливая своим весом седока. Второй разбойник объехал упавших и рубанул саблей храбреца.

Но торжество было недолгим. Из окна ближайшей избы грохнул выстрел. Пуля допотопной пищали ударила прямо в грудь разбойнику, выбила из седла, как игрушку. Пеший тать, в дырявом зипуне, с ноги высадил дверь и ворвался внутрь. Стрелявший парень не успел перезарядить оружие. Взмахнул пищалью, как дубиной, но противник почти в упор разрядил в него пистоль. Ткнул уже бездыханное тело пару раз для верности саблей. Из-за печи к нему рванулась баба.

— Сынок, сын-о-о-к!

Баба истошно заголосила. Она бросилась вперед, но подбежать к трупу не успела. Разбойник одним ударом кулака сшиб ее с ног. Потом ударил еще раз для верности, схватил за волосы и потащил подальше от входа, к печке. Воровато оглянулся, задрал бабе подол и начал спускать штаны. Баба отчаянно завизжала, но с новым ударом крик прервался.

Кто мог убежать — убегали. Мужик посадил в телегу жену с орущим во весь голос ребенком и почти выскочил из села. На его беду, за селом, у небольшого леска, ничего не подозревающий пастушок выводил стадо из-за деревьев. Лошадь метнулась от неожиданно появившихся перед ней коров. Она рванулась с дороги прямо в поле. Возница пытался удержать ее ход, но под колесо попал здоровенный земляной комель. Окованное в железо колесо с грохотом разлетелось от удара. Подпруга лопнула, ось влетела в землю, и телега вместе с сидящими людьми перевернулась. Ошарашенный пастушок бросился к телеге. То ли помочь было уже некому, то ли он увидел дым, поднимавшийся над одним из домов. Но паренек быстро поймал вырвавшуюся из телеги лошадь, вскочил ей на круп и был таков.

Разбойники быстро подавили сопротивление. Только у кузни кузнец с сыном держали оборону. Сына свалила мушкетная пуля, отец был ранен. Тяжело дыша, весь в своей и чужой крови, он стоял, сжимая в руке молот на длинной рукояти. Перед ним лежало три бездыханных разбойника. Один с проломанной головой, второй с разбитой грудиной. А вот труп третьего больше походил на месиво раздробленных костей и размозженной плоти. Это он убил сына кузнеца.

Вокруг одинокого бойца столпились разбойники. Шансов пережить этот бой у него не было никаких, но никто из ватажников не спешил приблизиться к одинокому противнику. Они могли бы, конечно, расстрелять его издалека. И так бы с удовольствием сделали. Но ни у одного из пятерых не осталось ни одного заряда.

Разбойники не видели, как у них за спинами появился Болдырь.

— Что стоим, соколики?

Пятерка разом, как по команде, оглянулась на голос вожака. Тон Болдыря не сулил ничего хорошего. Никто не решался подать голос. Но и стоять тоже резону не было. Один из пятерки, чернявый, похожий то ли на цыгана, то ли на турка, махнул рукой. Товарищи начали расходиться по сторонам, обходя кузнеца с разных сторон. Тот продолжал стоять неподвижно, переводя взгляд с одного противника на другого.

Когда разбойники разошлись, Болдырь увидел искалеченные тела у ног кузнеца. Быстро достал пистоль. Хотел уже прицелиться, как передумал.

— Стойте.

Разбойники замерли.

— Волот!

Болдырь крикнул еще раз, даже привстал на стременах, чтобы его было лучше слышно.

— Волот!

Волот появился откуда-то сбоку. Толкнул чернявого так, что тот отлетел в сторону на пару шагов. Не сбавляя шага, двинулся в сторону кузнеца. Тот даже не успел поднять молот, как чудовище, легко пригнувшись, рубануло его мечом по ногам. Кузнец еще медленно оседал на колени, как Волот взмахнул мечом еще раз и одним махом отсек ему голову. Поднял за волосы бороду с окровавленной бородой и зарычал глухим скрипящим голосом:

— Мар-р-р-ра!

Бездыханное тело кузнеца лежало на земле в луже крови. Какое-то время она толчками выходила из перерубленных жил. Потом остановилась. Волот вытер окровавленный меч об рубаху убитого. Болдырь усмехнулся и хлопнул в ладоши, привлекая внимание разбойников.

— Что стоим? Работа сама себя не сделает! Гоните всех на площадь!

Болдырь подтянул поводья и собрался уже уехать с места стычки, как услышал стоны. Один из раненых кузнецом бойцов лежал с пробитой грудью. Он был ещё жив. Болдырь бросил быстрый оценивающий взгляд. Махнул рукой Волоту.

— Что встал? Добей, не видишь, людина мучается.

Не дожидаясь ответа, Болдырь развернул коня и неторопясь двинулся к деревенской площади.

Болдырь неспешно прохаживался вдоль понуро стоящих крестьян. Некоторые из них были ранены, другие — со следами побоев. Чуть в стороне разбойники сваливали на телеги добычу. За Болдырем возвышался Волот. Грозный, молчаливый. Страшный.

Болдырь, наконец, остановился и внимательно оглядел крестьян.

— Староста кто?

Крестьяне стояли молча, опустив головы. Болдырь усмехнулся, покачал головой.

— Общество! Повторять не люблю. Староста кто?

Из толпы неохотно и с опаской вышел старик.

— Я это… староста. Прокоп, Матвеев сын.

Болдырь неторопливо подошел к нему. Староста весь скукожился, согнул спину, стал меньше в размерах. Болдырь усмехнулся. Похлопал старосту по плечу.

— Вот что я тебе скажу, Прокопушка. Просили добро принесть? Просили. Принесли? Принесли, но! Но, не все.

Болдырь говорил медленно, поучительно, разделяя слова. Остановился. Поднял указательный палец вверх.

— Но!

Снова замолчал многозначительно, похлопал по плечу старосту, которого уже трясло, как при лихорадке.

— Добро-то мы все равно нашли. Нашли ведь? Нашли-и-и.

Староста закивал головой в такт нравоучениям Болдыря.

— Ну и выходит, ослушались вы нас.

Тут староста упал на колени, быстро подполз к Болдырю и припал к его сапогам.

— Да как можно ослушаться-то, мы со всем к вам пониманием… Мы-то…

Болдырь засмеялся. По рядам разбойников тоже пролетел смешок.

— Мы-то, мы-се… Выходит, можно ослушаться, Прокопушка, выходит — можно. Но…

Болдырь снова замолчал, ожидая ответа. Старик так и притулился у его ног. Болдырь продолжил, обращаясь скорее к крестьянам, а не к старосте.

— Но не нужно было… Хотя, ну с кем не бывает. А чтобы впредь не бывало, мы избы-то ослушников и пожжем. Чтобы было в следующий раз все чин по чину. И твою, Прокопушка, избу тоже… Пожжем. Ты уж следи лучше за обществом-то.

Староста с новой силой попытался обнять ноги Болдыря. Тот брезгливо оттолкнул старика ногой. Махнул рукой, и молодой разбойник подвел к нему коня. Болдырь легко заскочил в седло. Оглянулся с высоты по сторонам, нашел взглядом основную группу разбойников и отдал им приказ:

— Избы ослушников и старосты сжечь.

Ударил коня по бокам и двинулся прямо через молчаливую толпу крестьян. Разбойники с факелами в руках весело и с шутками разбежались по сторонам. Несколько домов вспыхнуло. Заорали дети, заголосили бабы, несколько стариков бухнулись на колени и стали молиться. Староста плакал и царапал заскорузлыми, натруженными руками сухую, выжженную солнцем землю.

Силин подъехал кладбищу. Возка Анны не было. Может пешком пришла. Силин огляделся. Не видно. Привязал Баяна у входных ворот, к привязи. Отодвинул одну из створок и зашел внутрь. Прошел немного вглубь и снова покрутил головой в поисках жены. Кладбищенская поляна упиралась одной стороной в неглубокий овраг. С другой стороны, вплотную к кладбищу примыкал небольшой березовый карек. Стараясь не наступать на едва заметные в траве холмики старых могил, Силин прошелся от ворот к оврагу до березовой рощи. Анны нигде не было. Хотел было уйти, но со стыдом вспомнил, что давно уже не был на родительских могилах. Нашел их не сразу. Даже место вечного покоя коснулись изменения. Приметную березу, которая раскидывала над могилками свои ветви, давно срубили. Высокий бурьян и густая крапива скрывали два креста на почти незаметных холмиках.

Силин стоял на коленях около могилы родителей. Холмики он расчистил, густую траву срезал засапожным ножиком. Оба креста были поставлены почти в одно время. Мать пережила отца всего на три месяца. Сгинула от кручины по мужу. Но ее крест почему-то потемнел сильнее чем родителя. Силин провел по нему рукой. Пальцы наткнулись на что-то мягкое и податливое. Он удивленно поднес руку к глазам. Смола. Вздохнул и на глазах появились слезы. Выходит, и на том свете мать оплакивает мужа.

Стало тоскливо. Тяжелый камень лег на сердце так, что его защемило от режущей тягучей боли. Силин еще раз провел рукой по кресту матери, потом коснулся креста отца.

— Вот так и живет сын ваш непутевый. Настенька, вот одна отрада …да и то. Неспокойно мне за нее…

Силин замолчал. У него-то и при жизни не получалось поговорить с родителями, не выходило и сейчас. Силин поднялся с колен, перекрестился, поклонился в пояс могилкам и, не оглядываясь, пошел к привязанному у ограды коню.

Силин шел медленно, погруженный в свои мысли. По старой привычке, прилепившейся к нему еще в детстве, не думая, пробегал глазами по крестам на могилах мимо которых проходил. Он уже возвращался к воротцам, как вдруг увидел такое, что заставило его остановиться. Силин даже не сразу сам сообразил, почему он это сделал. А когда понял, земля чуть не ушла у него из-под ног. Он замер, не веря своим глазам. Могила была довольно свежей, с аккуратным, не расплывшимся еще земляным холмиком. Над ней стоял крест с неровной, написанной неуверенной рукой надписью. Раб Божий Савелий! СА-ВЕ-ЛИЙ! Силин не верил своим глазам, поэтому заставлял себя прочитать эту надпись раз за разом.

Этого не могло быть. Он видел Савелия два дня назад. Живого и здорово! Румяного, как мальчишка после игрищ на морозе. Да мало ли Савелиев здесь живет! Жило. От сердца сразу отхлынуло, но через мгновение оно застучало еще сильнее. Рядом стоял почерневший от времени, покосившийся крест матери Савелия, Агриппины. Ох. Силин еще до конца не осознал увиденное, как вспомнил слова Василя об упыре. Так неужели это правда! Неужели такое бывает.

Голова кружилась. Силин закрыл глаза. Зажмурился изо всех сил. До красных кругов под веками. Сейчас. Он откроет глаза и наваждение пройдет. Этого же быть не может! НЕ-МО-ЖЕТ! Силин резко выдохнул и поднял веки. Могила, крест, надпись никуда не делись. Силин с трудом заставил себя сделать несколько шагов на нетвердых, подкашивающихся ногах. Подошел вплотную к могиле. Опасливо коснулся кончиками пальцев креста. Почувствовал даже небольшие заусенцы на плохо отструганном дереве. Правда. Значит это не сон, не видение, не детские байки, не выдумки латинских книжников. Упырь! Вот ты кем значится стал, Савелушка. Не умер до конца, шастаешь теперь по белу свету. Хотя вот по белому-то вряд ли. Нет для вас, упырей, здесь жизни. И тут Силину стало легче. Враг снова обрел плоть и кровь. Он еще не знал, что делать, но на душе появилось уверенное спокойствие.

В этот момент тишину кладбища прервал дробный стук копыт. По дороге на взмыленной лошади несся молоденький пастушок. Увидев Силина, он буквально слетел с коня, пробежал через открытые ворота и бросился к нему. С ходу бухнулся в ноги.

— Барин, Барин… Обыскался я вас…в Ёгнах сказали вы тута…

Дыхание мальца перехватило, он закашлялся. Силин терпеливо ждал. Пастушок чуть отдышался и торопливо, все еще срывающимся голосом, запричитал:

— Барин… Барин… Там на Выселки, на наши Выселки разбойники…

Силин схватил парня за худые плечи, резким движением поставил его на ноги и встряхнул. Для верности.

— Успокойся. Выселки какие? Дальние или Демьяновские. Какие?!

Пастушок растерянно посмотрел на него, оглянулся по сторонам как будто ища у кого-то поддержки или помощи. Потом в его взгляде мелькнула осмысленность.

— Да как же! Демьяновские… Демьяновские. Я сам оттуда, и маманя и папаня …там.

Пастушок вдруг весь скукожился и заплакал, поскуливая.

— Маманя там… Маман-я-я-я…

Силин встряхнул его еще раз. Скулеж прекратился, только слезы градом текли из глаз.

— Сколько их? Сколько разбойников?

Пастушок непонимающе посмотрел на Силина.

— Ась?

— Много разбойников?

— А-а-а… — протянул и быстро закивал головой, — Да тьма их…много, со всех сторон валили…

Силин отпустил мальчишку. Тот сел на траву, охватил голову руками и снова заревел. Силин, не обращая на него внимания, бросился к Баяну, заскочил в седло и с места пустил коня галопом.

Когда Силин въехал в ворота усадьбы в Ёгне, двор был похож на разворошенный муравейник. Весть о нападении разбойников всколыхнула размеренную жизнь поместья. Дворовые девки, служки носились в какой-то бестолковой суете. Только боевые холопы были спокойны и деловиты. Они стояли небольшой группой у конюшни. Там, под руководством Василя, они сосредоточенно и деловито подгоняли снаряжение, проверяли оружие и лошадей.

Силин махнул Василю рукой, подъехал к самому крыльцу, отдал коня подбежавшему конюху. Сам быстро взбежал по ступеням. Василь за ним. Зашли в мужскую половину. С помощью Василя Силин быстро облачился в броню. Гусарский полудоспех с панцирными пластинами типа «рак» и двуглавым орлом на груди, два заряженных пистоля за пояс. И, конечно, знаменитая сабля. Та самая, заговоренная. Шишак с отрытым лицом и широким характерным наносником одевать пока не стал.

Силин оглядел себя. Несколько раз подпрыгнул, проверяя хорошо ли подогнана амуниция.

— Ну добро. Ты давай выводи людей, я сейчас.

Стукнул Василя по металлическому наплечнику. Тот вышел. Силин постоял немного в задумчивости. Решился и быстрым шагом проследовал в женскую половину.

Анна сидела у окна, что-то вышивала на пяльце. Не услышать гремевшего броней Силина было невозможно. Но она даже не повернула голову, когда он вошел в «бабий кут». Только вздохнула.

Силин застыл при входе. Грозный, при броне, с шишаком в руках. Замялся, не зная, что сказать и с чего начать. Не хотелось ему, после той злополучной ночи, вот так просто уходить туда, где его ждет смертельная опасность. А может и сама смерть. Откашлялся. Анна не повела даже головой. Так и сидела, уткнувшись в работу.

— Анна.

Анна перестала вышивать, просто сидела. Не поворачиваясь, как будто муж обращался не к ней.

— Анна, я…ты прости, я …

Анна резко обернулась. Лицо ее было опухшее от слез, под глазами были темные мешки. Она хотела сказать что-то резкое, но смолчала.

Силин опустил голову.

— Я не хочу в такой час так расставаться.

Анна встала, выпрямилась.

— Прощаю, Николка. Прощаю…

Голос Анны был спокойный и …Равнодушный. Силин поднял на нее взгляд. Она спокойно и холодно приняла его. Посмотрела в ответ прямо и твердо. Глаза в глаза. Силин замолчал. Он все понял. Во взгляде Анны не было ни любви, ни гнева, ни обиды, ни сожаления. Ни-че-го! Только пустота. Равнодушное безразличие к нему, Силину. Мужу и отцу их дочери. По скулам заходили желваки. Он стиснул зубы. Сдержался. Выровнял дыхание и спросил спокойным, обычным тоном:

— Когда Савелий преставился?

Анна вздрогнула. Она явно не ожидала такого вопроса. По ее лицу пробежала тень растерянности. Она быстро овладела собой, но не до конца. Когда она заговорила, голос ее дрогнул.

— Савелий? Месяца три как. А что ты вдруг спросил?

— Три говоришь…

Взгляд Анны заметался. В глубине зрачков что-то вспыхнуло. Страх, боль? Силин хотел еще что-то сказать. Но тут за окном, во дворе, заржали лошади. Силин молча развернулся и вышел из покоя. Звеня оружием и броней, прошел по коридору к выходу. Но уйти далеко не успел. Дверь в детскую распахнулась. Настя со всего маха влетела в него, охватила руками и сжала изо всех сил.

— Тятенька, тятенька, не уезжай. Ну, папочка. Не хочу одной оставаться, не хочу без тебя. Тятенька…

— Ну что ты, Настенька, ну что ты, моя девочка.

Растроганный Силин погладил ее по волосам.

— Ну что ты, что. Ну успокойся, маленькая моя… Ты же не одна. Подружки вон твои…

Силин кивнул в сторону раскрытой двери в детскую, где на кровати сидели две куклы. Фарфоровая и тряпичная. Силин надел шишак на голову, взял лицо дочери в ладошки и поднял вверх. Аккуратно вытер слезки. Посмотрел ей прямо в глаза.

— Ну успокойся, солнышко. Вот так. Я тебя никогда не оставлю. Ну …веселей!

Настя попробовала улыбнуться, но отца все равно не отпускала. Тогда Силин аккуратно, но настойчиво расцепил ее объятия, поднял на руках и отставил с дороги.

— Все, Настенька. Не держи меня. Мне пора.

Голос его сорвался, стал хриплым от накативших чувств. Силин притянул ремень шишака, поправил саблю на боку и, громыхая доспехами, двинулся на выход. Три десятка боевых холопов в полном вооружении под началом Василия терпеливо ждали его во дворе. Силин остановился на крыльце. Быстрым взглядом пробежал по знакомым и незнакомым лицам. Будет хороший повод проверить новичков, набранных в Шабановой горе. Махнул рукой.

— По коням!

Сам быстро сбежал по ступеням и запрыгнул в седло подведенного отроком Баяна. Перед тем как пришпорить коня обернулся. Одно из окон было распахнуто, и заплаканная Настя отчаянно махала ему рукой. Силин придержал коня и махнул ей в ответ.

— До встречи, Настенька!

Лихо развернул Баяна, легко ударил его по бокам. Конь негромко заржал и двинулся вперед, поднимая клубы пыли. За ним потянулся весь отряд, на ходу выстраиваясь в колонну по двое.

Ватага Болдыря словно растворилась в лесах. Как будто кто-то накрыл разбойников шапкой-невидимкой. Несколько раз дозорные Силина находили оставленные следы коротких стоянок. И каждый раз путь уходящего от погони отряда терялся в лесной чаще или речных перекатах.

На третий день пошел дождь. Лил недолго, но мощно, словно смывая своими крупными каплями последнюю надежду Силина найти и догнать разбойников. Лес, по которому шел отряд, был темным и глухим. Всадники двигались осторожно. Мартын, знатный охотник и следопыт, ехал первым на небольшом отдалении. Он остановился и шумно втянул в себя лесной воздух, насыщенный запахами влажной земли и хвои. Силин заметил это и усмехнулся. Уж больно в этот момент его боевой холоп был похож на охотничьего пса, пытающегося взять потерянный след.

— Ну что, Мартын Макарыч, — Силин с уважением относился к старому следопыту, — все? Пора по домам?

Мартын обернулся к нему не сразу, словно услышал вопрос с большим опозданием.

— Да нет, Николай Поликарпыч, не скажи, — дымом пахнет.

Силин принюхался, но ничего не почувствовал. Неспроста, значит, Мартын ему псом показался.

— Веди, Мартын Макарыч, давай…

Проводник двинулся вперед, а Силин обернулся к своим воинам и приказал быть на чеку. Действительно, не успели они пройти и пары сотен саженей, как вышли на довольно широкую лесную тропу. Она была мокрой от недавних дождей, но зато следы небольшого конного отряда просматривались очень четко. Сломанные ветки, примятый кустарник, отпечатки подкованных лошадиных копыт. А в одном месте — и человеческих ног. Мартын явно повеселел. Поначалу отспешивался, трогал землю, внимательно осматривал отпечатки. Но скоро следы стали такими явными, что ни у кого не осталось сомнений, что они, наконец, напали на след лесной ватаги.

На этот раз Панкрат сам развернулся и подъехал к Силину.

— Недавно здесь были, полдня не прошло, — сказал Панкрат, глядя в землю, — не меньше двадцати душ.

— Возьми одного из ребят и разведай, что да как.

— Одному сподручнее.

Силин молча кивнул. Панкрат легко, несмотря на свои тридцать пять десятков, спрыгнул с седла, быстро поправил снаряжение, несколько раз подпрыгнул на месте, проверяя, чтобы ничто не гремело, и бесшумно скрылся в лесной чаще.

Томительное ожидание длилось почти час. Лошадей не расседлывали. Все были на чеку и не расставались с оружием. Глядя на обеспокоенного Силина, к нему подъехал Василь. Но не успел он поравняться, как из кустов появился Панкрат. Весь мокрый, перепачканный грязью и обломанный иголками. Глядя на тяжело дышащего лазутчика, Силин не стал приставать к нему с вопросами, дав возможность отдышаться, хотя по Силину было видно, что он с трудом сдерживает нетерпение. Панкрат это тоже заметил и не стал испытывать терпения вожака.

— Они тута, недалече совсем. В распадке встали. Два в дозоре с каждой стороны, остальные на роздыхе.

Силин слушал молча, не перебивая. Лазутчик рассказывал четко и подробно. Все и так было ясно. Силин отдал приказ. Отряд спешился и разделился на две группы. Сам Силин повел одну, Василь — другую. У Силина под началом было пять бойцов, у литвина — шесть. Маловато на два десятка воров, но выбирать не приходилось. Жаль, что одного пришлось оставить с лошадьми, но без этого никак. Быстро проверили оружие, зарядили пистоли, ружья и мушкеты.

— Ну, с Богом.

Перекрестился сам, осенили себя крестным знамением бойцы. Когда Силин приложил руку к нательному кресту, то даже через ткань кафтана почувствовал плоский кусок металла на груди. Оберег. Ох, не место ему рядом с честным крестом! Эта мысль, как удар плети, обожгла разум. Но времени на раздумья не было.

— Давай, Василь, веди своих! Мы следом.

Отряд растворился в лесной мгле. Каждый человек — это тень. Ни звука, ни лишнего движения. Они шли как волчья стая. След в след, один за другим. Довольно быстро они вышли к низине. Лес стал реже, деревья словно расступились, открыв небольшой лагерь разбойников. Силин быстро огляделся. Судя по всему, воровская ватага планировала расположиться тут надолго. Уже было поставлено две палатки, сейчас устанавливали третью. На костре стоял большой котелок с варевом. Один из воров помешивал в нем большой ложкой, другой рядом точил клинок сабли. Дрова после дождя были сырые. Густой дым заполнял распадок и низко стелился по окрестностям. Ближний из сторожей, привалившись к большому дереву, клевал носом. Ну и славно!

Силин огляделся. Шесть теней за его спиной застыли в разных точках, ожидая его команды. Все было готово. Он молча поднял руку, убедился, что все это увидели и навели оружие на цели. Ну… Силин махнул рукой. Раздался залп! Тут же, с другой стороны, грянули выстрелы группы Василя.

— Царе-е-ев!

Силин с саблей в одной руке и с заряженным пистолем в другой ринулся в атаку. Он бежал, не оглядываясь, а за его спиной шесть глоток вторили ему:

— Царев! Царе-е-ев!

Ответных выстрелов не последовало. Только над самым ухом Силина просвистела стрела. Сзади кто-то охнул и упал, с шумом ломая кусты. Ничего! Ничего!

— Царе…

Силин ворвался в низину — и замер. Сзади на него чуть не налетел Мартын. Но успел в последний момент остановиться и теперь стоял рядом, тяжело дыша.

— Что за хрень?

В воровском лагере никого не было! Вернее, не было и самого лагеря. Только старое кострище, и около него — небольшой шалашик из еловых веток. Силин осторожно подошел к нему и скинул несколько ветвей кончиком сабли на землю. Внутри шалаша стояли фигурки. Люди, палатки, кострище и котел на нем. Все было из дерева. Маленькие копии людей, вырезанные с точностью до мелочей. Некоторые были с оружием в руках, кто-то ставил палатку, а один застыл с поварешкой в руках.

Силин одним ударом сабли разметал шалаш по веткам. Нагнулся, чтобы взять одну из фигур, но тут услышал предупреждающий окрик Василя:

— Не бери, пан Николка. Кто знает…

Василь не успел договорить. Силин так зло зыркнул на него, что литвин осекся и не стал продолжать. Силин поднял одну из фигурок. Деревянный человечек смотрел ему прямо в глаза с издевающейся усмешкой на губах.

— Чертова кукла!

Силин хотел забросить фигурку в кусты, но Василь на этот раз остановил его.

— Не кидай, я их лучше сожгу. Морок с их помощью поставили.

Силин спорить не стал. Молча опустил руку и закинул фигуру обратно к другим. Мартын тоже услышал слова Василя про морок.

— Точно морок. И главное — следы так ладно вели. И вот — привели к засаде! — Голос Мартына вернул Силина к реальности. — Самострелы воры поставили со входов. Егора и Митяя поранили слегка.

— Чутка?

— Совсем мальца, слава тебе Господи, — Мартын трижды перекрестился, — только это…

Проводник смущенно замолчал. Силин подождал ответа, но Мартын молчал, виновато понурив голову.

— Ну?

— Дело такое, — проводник все еще мялся, подбирая слова, —

Следов вообще нет. Ни их, ни наших. Только вот тут что-то видно. А отойдешь чуть — и все, пусто. Словно нас никогда здесь не было.

Силина не было уже третий день. Но его отсутствие совсем не волновало Анну. Намедни от него был гонец. Силин с боевыми холопами шел по следу разбойников и просил оповестить окрестных помещиков о подмоге. Но ее занимали совершенно другие вещи. Анна вестников не отправила, зато дала весточку Савелию. Пришла по их уговоренному обычаю на кладбище и оставила там свое обручальное кольцо. Теперь ей нужно было только ждать, когда тот принесет его ей обратно, как стемнеет. И вот уже третью ночь Анна наслаждалась обществом любимого. Сомнения, что она предается любовной страсти с упырем, давно уже остались в прошлом. Никогда прежде она не получала столько телесной радости. Весь мир сузился для Анны до размеров ее спальни. Все остальная жизнь была для нее только ожиданием ночного счастья!

Савелий ласкал Анну страстно и требовательно. Та откинулась на кровати. Опустошенная и обессиленная. Савелий чуть отстранился, любуясь ее телом. Провел рукой по обнаженной груди, поднялся к шее, чуть надавил на горло. Сосуды на шее напряглись, наполнились кровью. Чуть выждал. Обнажил клыки и привычно вонзил их в наполненную кровью жилу. Анна вздрогнула. Тело ее изогнулось, с уст сорвался стон. Она с силой прижала голову Савелия к себе.

Утолив голод, Савелий попробовал отстраниться. Но Анна не отпускала его.

— Савелушка, любимый мой. Ну что ты остановился? Ну что?

Савелий замер, потом вырвался из цепких объятий. Удивленно посмотрел на лежащую перед ним женщину.

— Знаешь же, что.

Голос его звучал хрипло и настороженно. Он отодвинулся от Анны и сел на краю кровати. Анна провела рукой по крепкой спине. Под бледной, почти прозрачной кожей, бугрились мощные мышцы. Она пробежала по ним ноготками, потом порывисто обняла Савелия и впилась ему в губы поцелуем. Оторвалась и зашептала ему на ухо. Быстро, как будто боялась, что кто-то ее остановит. Не даст сказать о том, что тяжким грузом придавило сердце.

— Савелушка. Как же мне надоела жизнь такая. Сил моих нет. Замучил меня Силин, не могу больше терпеть его рядом. Хочу с тобой быть, хочу, понимаешь. Понимаешь?! Опротивела мне жизнь без тебя!

Савелий мочал. Только слушал. Отрешенно, погруженный в себя. Потом встал. Обнаженный, высокий. Заходил по комнате. Остановился, развернулся к Анне.

— Успокойся, любовь моя. Ты же знаешь, что будет с тобой! Не нужна тебе такая жизнь…

Анна подскочила к нему, как подброшенная пружиной. Обняла Савелия. Прижалась к нему всем своим горячим телом. Всей своей кожей почувствовала холод, исходящий от него. Но не отстранились. Наоборот, прижалась еще плотнее.

— А я хочу! Хочу-у-у, пойми! Быть с тобой хочу. Всегда! Нет жизни мне без тебя. Ни сделаешь сейчас, так в петлю. Не в петлю, так в омут. Я знаю, ты скоро свободен от гроба будешь.

Савелий удивленно посмотрел на Анну. Та горячо зашептала.

— Помнишь, ты мне говорил, давай уйдем отсюда. Давай. Слухи идут, что за Кирилловым монастырем вольный край в лесах. Там будем жить. Там уже веры нет Христовой. Там нам легче будет.

Савелий с трудом оторвал ее от себя. Не отпуская рук, поставил ее прямо перед собой. Посмотрел ей прямо в глаза.

— Ты даже не знаешь, о чем просишь. Это …это. Не жизнь это. Это ад… наяву. Я…ты себя на вечные муки обрекаешь! Окстись! Аннушка…

Имя любимой Савелий произнес нежно и мягко, потом замолк. Анна тоже молчала.

— Я не могу. Потому что люблю тебя… Понимаешь. Это голод. Он сводит с ума, ты становишься зверем, животным. Безумным зверем. Я… — Тут Савелий отвел взгляд от Анны, — Я, намедни, девку одну загрыз. А потом смотрю, а это Нюрка, дочка бочкаря с Начаевки …Она малая у меня на коленях сидела, игралась.

Голос Савелия звучал глухо, срываясь на хрип. Анна прикрыла его рот ладошкой. Почувствовала, как руки Савелия ослабли. Сделала шаг вперед и прижалась лицом к широкой груди.

— Тише, тише…любимый.

Анна снова прильнула всем телом к Савелию. Провела рукой по его холодной, почти ледяной коже. Провела по груди, животу и ниже. Улыбнулась, когда он зажмурил от удовольствия глаза. Поцеловала, проведя языком по острым клыкам. Тут Савелий не выдержал. Зарычал, перевернул Анну на спину и снова овладел ею. Не переставая любить ее, впился в ее шею. Анна закрыла глаза и зашептала, прижимая голову любовника к себе.

— Ад, это жить без тебя… Душа, она уже все равно с тобой. Проклята я, любовью нашей. Ты же знаешь, что это все равно случится. С того первого поцелуя уже ясно все было. Нету пути назад у нас. Как веревочке не видься, — Анна сделала паузу, то ли подбирая слова, то ли собираясь с силами, — Нет сил больше тянуть… Сейчас Савелушка… Сейчас… Хочу быть с тобой. Навеки вечные! В ад, так в ад. Главное с тобой, любимый!

Савелий отстранил Анну от себя. Еще раз пристально, не отрываясь, посмотрел ей в глаза.

— Сейчас любимый, сейчас… Не тяни, уже болей!

Савелий обнял ее, приподнял сильными руками, и они слились в страстном поцелуе. Он укусил ее в губу. Заглушил вырвавшийся крик своими губами. Кровь хлынула из раны, но они не оторвались друг от друга. Потом Анна укусила его в ответ. Крови Савелия было совсем мало. Совсем чуть-чуть. Но этого было достаточно, чтобы они смешались. Кровь человека и упыря. И чтобы Анна пригубила эту адскую смесь.

Тело ее затряслось. Савелий с трудом удерживал ее в своих объятиях. Лицо покраснело. Черты и без того худощавого лица обострились еще сильнее. Анна отстранилась от Савелия. Ее корчило от боли, рот раскрылся в немом крике. Она царапала грудь Савелия, оставляя на ней глубокие борозды от заострившихся ногтей. Потом тело Анны свела одна судорога, за ней другая. Она выгнулась, уперлась Савелию руками в грудь. Прогнулась так, что распушенные волосы коснулись пола.

Неожиданно Анна обмякла. Внутреннее напряжение, державшее ее, ушло. Савелий аккуратно и бережно положил ее на кровать. Нежно провел рукой по запачканному кровью лицу. Анна улыбнулась. Потом медленно, как будто неохотно, открыла глаза. Улыбнулась шире, обнажая ряд мелких острых зубов.

— Спасибо, любимый!

Быстро притянула Савелия к себе и впилась ему в губы поцелуем.

Насте не спалось. Она тихонько, чтобы не разбудить Беляночку, достала Басю, куклу, подаренную отцом. Она, конечно, не была живая Беляна и Насте самой приходилось говорить за нее в играх. Но зато она была такая красивая, такая приятная на ощупь, что Настя готова была с этим мириться. А потом от нее так пахло. Чем-то необычным, незнакомым и завораживающим. Она была как существо из другого мира, неизвестного и манящего. Настя затащила куклу под одеяло. В замкнутом пространстве, под уютной мягкой периной, ее запах просто кружил голову.

Неожиданно кто-то резко сорвал одеяло с кровати. Беляна. Выражение ее лица не предвещало ничего хорошего. Настя от испуга вжалась в подушку и покрепче прижала Басю к себе. Никогда она еще не видела подругу раздраженной. И даже злой. Беляна протянула к ней руку и крепко вцепилась кукле в деревянную ногу.

— Дай сюда!

— Ты что, Беляночка!

— Дай сюда. С этой Баськой ты меня совсем забыла!

— Ты что, Беляночка? Мы же подружки. А Басю мне тятенька подарил. Она же игрушка просто.

Беляна отпустила ногу куклы и села рядом. Посадила между собой и Настей свою куклу. Настя немного успокоилась, но держала Басю в руках по-прежнему крепко. Настя обернулась к подруге.

— Беляночка, тятеньки все нет да нет.

— Ну нет и нет. И ладно. Вернется, что ему будет. Зато я с тобой. Беляна тебя не бросит.

— Беляночка, я тебя люблю, но тятеньку тоже.

Беляна недовольно нахмурилась. Весь ее вид по-прежнему говорил об обиде. Она скрестила руки на груди и демонстративно отвернулась от Насти. Настя отставила фарфоровую куклу в сторону и нежно обняла Беляну.

— Беляночка, подружечка моя.

Настя не отпускала Беляну из объятий до тех пор, пока та, громко вздохнув, не обняла Настю в ответ. Некоторое время они сидели обнявшись. А потом Беляна спросила тихим, немного вкрадчивым голосом:

— А можно я Басей поиграю. Дай мне

Настя удивленно посмотрела на нее. Задумалась в нерешительности. Беляна пристально смотрела на Настю и молча ждала, что будет дальше. Наконец, Настя решилась. Взяла подарок отца в руки и передала его Беляне. Сама взяла куклу Беляны и прижала ее к груди.

Беляна осторожно приняла заморскую игрушку. Кончиками пальцев погладила переливающееся отливами парчовое платье. Погладила голову по мягким шелковистым волосам. Потом подняла ее перед собой. Посмотрела ей прямо в большие голубые глаза с длинными ресницами. Обернулась на Настю, которая по-прежнему прижимала к груди соломенную игрушку в тряпичном сарафане. Перевела взгляд на выцветшие, торчащие в разные стороны похожие на паклю волосы.

На глазах Беляны навернулись слезы. Неожиданно она вскочила с кровати и резко, почти без замаха запустила Басю в стену. Фарфоровая голова с грохотом разлетелась на мелкие кусочки. Внутри куклы что-то с хрустом сломалось, и она упала на пол изломанной, искореженной марионеткой.

Настя вскрикнула. Она еще не осознала случившиеся, перевела изумленный взгляд на подругу. Хотела броситься к поломанному подарку отца, но дорогу ей тут же заградила Беляна. Она стояла, уперев руки в бока. Взгляд ее был решительный и совершенно безумный. Насте стало страшно. Она стала медленно пятиться от подруги. Отошла на шаг, потом еще на один.

— Мама. Мамочка!

Настя развернулась и бросилась прочь из детской. Беляна на секунду задержалась, а потом рванулась следом.

— Стой, тебе нельзя туда! Сто-о-ой!

Она не успела. Настя распахнула дверь в спальню и забежала внутрь. Беляна осталась в коридоре.

Настя влетела в спальню матери, испуганная и растрепанная.

— Мамочка…

Хотела крикнуть еще раз, но слова застряли в горле. То, что она увидела, было невозможно. Невозможно настолько, что просто она отказывалась верить свои глазам. На семейном ложе Силиных ее мать целовалась с другим мужчиной. С Савелием! Но… Савелий же умер. Она это точно знала и могилу видела! Только этот Савелий был живой. Но когда он улыбнулся, обнажая рот, полный острых зубов, Настя сразу сообразила, что это и не человек вовсе.

Анна оторвалась от Савелия и повернулась на голос. Настя замерла у двери, прижав к груди куклу. Ту самую, которая так бесила Анну. Самой куклы видно не было. Только выцветшие соломенные волосы выглядывали поверх рук дочери. Да доча… Не вовремя ты зашла. Но… Рано или поздно это должно было случиться. Может так даже к лучшему. Анна усмехнулась.

— Боженька, Боженька, помоги мне… Спаси меня, Боженька…

При виде матери целующийся с упырем все заученные молитвы напрочь вылетели из головы Насти. Слезы подкатили к самим глазам, но она не могла, боялась заплакать. Ей было страшно. Очень страшно. Настя сжала куклу еще сильнее. Так, что внутри нее хрустнула плотно набитая солома.

— Спаси меня, Боженька…

Савелий отстранил по-прежнему улыбающуюся Анну и стал рядом с ней. Обнял за талию. По-хозяйски. Не таясь и не стесняясь.

— Не хочешь дочурку приласкать? Смотри, какая она… сладкая. Ну…давай. …попробуй… Кровь от крови твоей… Будете вместе с доченькой. Настоящая семья!

Анна преданно посмотрела ему в глаза. Улыбнулась еще шире. Вывернулась из объятий и сделала шаг навстречу дочери.

— Иди к мамочке, доченька. Иди, не бойся.

Настя замерла. Предательский страх сковал тело. Ласковый голос матери парализовал волю. Она даже не заметила, как Савелий бесшумно двинулся вдоволь стены, ближе к двери, отрезая ей путь из покоя.

— Ну иди к мамочке… Не бойся.

Настя заметила перемещения Савелия, когда тот был уже рядом. Около двери, отрезая ей путь к спасению. Анна это тоже увидела. Улыбнулась. Не таясь, ощерила ряд острых мелких зубов.

Настя согнулась и тихонько заплакала. Савелий, довольно ухмыляясь, двинулся к ней, заходя со спины. И тут Настя выпрямилась. Это было так неожиданно, что Анна перестала улыбаться. А Савелий остановился.

— Настенька, иди…ко мне…

Голос Анны стал неуверенным. Он потерял свою чарующую, манящую магию. Она продолжала говорить, а сама не могла оторвать взгляда от глаз дочери. Настя тоже смотрела прямо в глаза матери. Уверено, не отводя взгляда. В ее глазах не было и следа от прежнего страха. Анна осеклась и замолчала. Савелий удивленно глянул на нее, ничего не понимая.

Он не успел сделать и шага, как Настя закричала. Высоким диким нечеловеческим фальцетом. Анна отшатнулась от ее крика, как от удара. Согнулась пополам, потом упала на колени, зажимая уши руками. Настя повернулась к Савелию и закричала еще раз. Крик отбросил здоровенного упыря в сторону. Просто смел его с дороги, как соломенное чучело сдувает порывами урагана.

Не успел Савелий прийти в себя, как Настя опрометью бросилась вперед. Проскочила перед ним в дверь, пробежала по темному коридору, через сени и выскочила наружу. Прочь из дома.

Анна с трудом поднялась с колен. Ее шатало, из ушей текла кровь.

— Найди ее, догони.

Но слова ее ушли в пустоту. Савелий уже бросился в погоню.

— Осторожней…с ней Кикимора… Это она кричала…

Анна прошептала эти слова зная, что их уже никто не услышит. Выпрямилась, накинула на голову платок и пошла успокаивать разбуженных среди ночи дворовых.

Настя выбежала на двор. Она не побежала через освещенный лунным светом двор, а сразу забежала за дом. Перелезла через невысокий забор и углубилась в небольшой сад, росший за усадьбой. Заметила в темноте заброшенный старый сарай. Быстро подбежала к нему. Ворот давно уже не было. Настя нырнула в черный проем и огляделась. Всюду валялись обломки старой мебели, сельского инвентаря, дырявые корзины и туеса. Стоило Насте сделать шаг, как под ногами захрустели черепки от разбитой посуды, высохшие кости мышей и птиц.

Настя еще раз огляделась. Около небольшого оконца, прямо на полу в углу, лежал большой стог сена. Настя подхватила большой туесок, накинула его себе на голову и зарылась в стог. Затаилась. Было тихо. Только за окном тихонько задувал ночной ветерок. Настя немного успокоилась. Прижала к себе покрепче куклу Беляну. Зажмурила глаза крепко-накрепко. Ей вдруг показалось, что это все сон. И что сейчас она раскроет глаза, проснется, ничего-ничего этого не будет. Ни разбитой Баси, ни безумных глаз Беляночки, ни упырей в обличье матери и Савелия. От этой мысли Насте стало легче на душе. Она даже улыбнулась и еще крепче прикрыла веки. Вот сейчас…еще чуть-чуть подожду и …

Раздался хруст. Настя тут же открыла глаза. Через дыру в лыке увидела темный силуэт в дверном проеме. Савелий. Кошмар не пропал. Наоборот, он приближался с каждым мгновением. Настя вжалась в холодную заплесневелую стену. Савелий покрутил головой и уставился в угол, где пряталась Настя.

— Не бойся, Настенька. Сейчас мы к мамочке твоей пойдем. Не бойся…

Он улыбнулся, скаля зубы. Облизнулся плотоядно. Пожива была рядом. Жить силинскому отродью осталось недолго. Настя дернулась. Упырь услышал не слышный обычному уху шелест соломы. Она здесь, точно!

— А я знаю, что ты здесь. Хочешь в прятки поиграть? Давай поиграем! Я в прятки играть люблю! Раз, два, три, четыре, пять, я иду искать…

Сделал шаг вперед и остановился. Лунный свет бросил отсвет на торчащий из кучи соломы туесок. В прорехах туеска Савелий увидел, как блеснули глаза Насти. Но отблеск этот был какой-то странный. Лунный свет стал меркнуть, но отражение его в зрачках девочки, наоборот, становилось все ярче и ярче. Удивленный Савелий остановился. Из-под лыковой корзины на него смотрели два белый ярких зарева.

Настя отбросила корзину и встала во весь рост. На стену упала ее тень. Эта тень стала быстро и неуклонно расти. Она заняла стену, потянулась к стропилам, скользнула на потолок и уже нависала над Савелием. Настя стояла по-прежнему неподвижно, но тень подняла длинную скрюченную руку с огромными когтями на конце. Кикимора взмахнула рукой, и Савелий пригнулся, уклоняясь от костлявой лапы.

— Моя она, моя-я-я… Не тронь ее. Прочь, пошел прочь…

Савелий выпрямился. Это была всего лишь тень. Настя по-прежнему стояла перед ним, прижимая к груди куклу. Маленькая испуганная девочка. Вот только гигантская тень за ее спиной начала разводить длинные руки с когтями кинжалами, чтобы заключить Савелия в свои объятия.

— Пошел прочь…

Савелий, не поворачивая, сделал шаг назад. Под ногами хрустнули мышиные кости. Настя открыла глаза. Она стояла посреди пустого сарая, прижимая к себе Беляну. Около усадьбы замелькали отблески факелов. Они были видны через листву яблонь. Они ищут. Ее — Настю. Она выскочила из сарая и побежала через сад, в сторону леса. Подальше от проклятого дома.

После засады в лесном распадке, только благодаря поистине звериному чутью Мартына, отряд Силина вышел все-таки на оставленных перед боем лошадей. Не быстро. Платили считай полдня. Но все-таки вышли. Хотя возможно произошло это благодаря Василю. Литвин собрал все фигурки в кучу, после молитвы, окропил их святой водой, а потом сжег. Кто-то даже посмеялся над странными действиями Василя. Мол для чего мочить то, что предназначено огню. Но на всеобщее удивление, мокрые деревяшки сразу занялись ярким пламенем. Так что в нем сгорели все сомнения в правильности действий литвина.

Как бы то ни было, из приготовленной ему ловушки отряд вышел почти без потерь. Но вот след ватаги Болдыря был окончательно потерян. Когда азарт погони ушел, и не это сейчас беспокоило Силина. Могила Савелия и встреча с ним на сукином болоте не выходила из головы. Силина так и подмывало поговорить об этом с Василем, но… Анна. Она явно что-то знала. Неспроста же она скрыла от него смерть Савелия. Хотя с другой стороны, а почему она должна была о ней рассказывать? Ни сватьями, ни братьями они не были. Может просто боялась бередить его, Силина, душевные раны. Силин вздохнул. Ладно с Анной он разберется. Но как-нибудь разберется. Не сейчас, позже. А вот Савелий. Неужто и вправду упырь. Как посчитал тогда на болоте Василь. Или сказать все же Василю?

Силин обернулся в седле и поискал товарища глазами. Василь ехал на пару лошадиных корпусов сзади. Он заметил движение Силина, чуть ускорил своего коня. Всадники поравнялись.

— Что, пан Николка, такой смурной? Печалишься, что злодеи ушли?

Силин помолчал, взвешивая все за и против. Кивнул.

— Да, печалюсь.

— Ничего, в другой раз не уйдут

Силин снова кивнул. Пару минут ехали молча. Василь несколько раз бросал на товарища обеспокоенный взгляд. Потом не утерпел.

— Пан Николка, что-то все-таки случилось?

— Случилось… — Силин наконец решился, — прав ты был на Сукином болоте! Не живой наш Савелушка. Но жив… Вот как-то так…

Василь даже не удивился.

— А как ты узнал.

— Да просто, на могилку наткнулся. Свежую.

Какое-то время ехали молча. Первым прервал молчание литвин.

— Его упокоить нужно. Немедля. Как живой ведь, ты сам видел. Значит кровь вовсю пьет. А он, когда умер?

Силин замялся. Ему очень не хотелось вплетать в разговор имя Анны. Дружба дружбой, но жена и, главное, ее неясные отношения с Савелием Силин даже с другом не очень хотел обсуждать.

— Точно не знаю, но месяца три как преставился.

— Это плохо, — голос Василя звучал встревоженно, — Это очень плохо. Совсем скоро он без гроба сможет обходиться. Спокойно ходить может куда хочет…

Лес кончился, дорога делала резкий поворот и выходила на перекресток. Три дороги. Две проезжие, одна старая, давно не хоженая. Налево Ставки, направо небольшой хутор с кузнечным двором и кладбище. То самое, где нашли вечный покой родители Силина и Савелий.

— Ходить говоришь… Куда хочет?

Силин медленно повторил последние слова Василя. Потом остановил Баяна. Василь встал рядом. Силин махнул рукой следующим за ним всадникам в сторону дома. Дождавшись, пока вся кавалькада проследует мимо, спешился.

— Ты давай, веди воев в Ёгну. Распорядись, чтобы угостили их честь по чести, ну а потом по домам.

Силин замолчал. Василь удивленно посмотрел на Силина.

— А ты, пан Николка?

— А я… — Силин вздохнул, — а я! Дело, Василь, есть. Недалеча тут.

Вид у Силина был угрюмый и неспокойный. Василь хотел возразить, но Силин его остановил.

— Делай, что велено. То моя справа.

Тон был жесткий и резкий. Василь отпрянул, как от удара. Давно, наверное, еще с часов плена, Силин не позволял с ним так говорить. Литвин выпрямился в седле.

— Так есть, пан поручик!

Василь развернул коня и помчался догонять отряд. Силин глянул ему в след. На душе было нехорошо от своих же слов. Но как по-другому? Все же не объяснишь. Да и правда, это его, Николки Силина, дело.

Какое-то время Силин стоял молча. Нехорошее место был этот перекресток. Тетка Фрося, его кормилица, рассказывала о нем страшные вещи. Росстань. Да, точно. Так она называла это место, где сходились три линии дорог. Сказывала, что тут, прямо под дорогой, закопан какой-то то ли колдун, то ли ведьма. И еще Фрося на ухо маленькому Николке шептала, что нельзя делать на перекрестке. А там одни нельзя и были. Нельзя есть, нельзя зевать, нельзя ничего поднимать, даже, что сам уронил, нельзя ходить через центр. Нельзя стоять посередине, а то жизнь изменится к худшему. Силин замер и огляделся. Ну вот. Он стоял аккурат в самой середине. Усмехнулся. Но веселее от этого не стало. Куда уж хуже-то? Осталось только плюнуть, чтобы еще и жизнь выплюнуть! Не-е-е…не сейчас, дела еще есть.

Силин снова глянул по сторонам. Старый поклонный крест, стоящий недалече, пропал. Из травы торчало его основание, со свежим еще белесым сломом. Силин подошел поближе. Крест не был сломан. Его просто срубили. Топором. А вот это уже действительно нехорошо. Погане, чертово племя. Силин чуть не сплюнул, но в последнее мгновение удержался.

Развернулся и снова застыл в нерешительности. Ха! Силин даже хлопнул себя ладонью по лбу. Как-же он чуть не забыл. На перекрестке желание можно загадать. И сбывается же. Он вспомнил, как после рассказов кормилицы проезжал в телеге Росстань с зажмуренными глазами, как-бы не сделать чего-то из запрещенного. И тогда же загадал желание поцеловать одну девочку. Ту, которая пахла дивными цветами и травами. И все сбылось. Поцеловал. От этих воспоминаний на душе стало тепло и спокойно. Силин вышел на центр. Встал чуть расставив ноги на пересечении трех дорог. Зажмурился. И загадал желание. Правда, оно было совсем не похоже на то по-детски наивное, загаданное много лет назад.

Силин открыл глаза. Ну что, чему быть того не миновать. Заодно и проверит еще раз, как работает магия перекрестка. Или нет. Хотя если не сбудется, то он, Николка Силин, это вряд ли узнает. Сделал глубокий вдох. Полной грудью. Ну с Богом! Запрыгнул на коня и направил Баяна в сторону видневшейся вдалеке кузни.

Силин остановился перед широко распахнутой дверью. Внутри весело и слажено звенел молоток и молот. Тюк-тюк-тюк. Бум! Тюк-тюк-Бум! Собравшись с духом, зашел внутрь. Лука, низкорослый дородный мужик, весь мокрый от пота, ковал лезвие для косы. Силин дождался, когда кузнец сделает паузу в своей работе, и напомнил о себе.

— Хм… Лука.

Кузнец опустил молоточек на наковальню, вытер пот со лба тыльной стороной руки и чуть заметно качнул головой в сторону подмастерья. Данилка, здоровенный детина под два метра ростом, опустил свои молот, поставил его около колоды и, молча, вышел. Лука подхватил клещами раскаленный докрасна кусок металла и опустил его в кадку с водой. Та закипела, вспучилась, заполняя небольшое помещение кузни паром. Силин терпеливо ждал пока кузнец закончит работу.

— Ну барин, чего надобно?

Кузнец говорил уверенным, если не дерзким тоном. Силин подавил закипающую злость и спокойно начал:

— Да надобно, это ты верно заметил.

Силин осекся. Как он не готовился к этому разговору, сама тема его не укладывалась у Силина в голове. Лука терпеливо ждал, легко поигрывая тяжелыми клещами.

— Ну да ладно! Значит так. Небось слышал, что упырь у нас объявился. Так вот. Упырь — это Савелий, бывший барин Нечаевский. Его упокоить нужно.

Кузнец молча слушал, потом положил клещи на колоду.

— Ну справа-то понятна. Я-то тут при чем? Я ж кузнец…

Он не успел договорить, как Силин оказался рядом с ним. Злость, копившаяся из-за необходимости этого странного для самого Силина разговора, из-за равнодушного молчания кузнеца требовала выхода.

— Ты мне брось, — Силин хотя и понизил голос, выговаривал слова раздельно и четко, — ты мне брось это. Знаю я твои делишки. Колдуешь-то ты помаленьку, а все равно всем слыхать. Давно по тебе монастырский острог плачет. Но я не за тем к тебе пришел, чтобы тебя колодкой пугать и слушать как ты тут мне ваньку валяешь. Я этого Савелия как тебя видел после того, как он уж поди месяц в могиле лежал. Ты меня понял?

Кузнец сделал шаг назад. Испуга на лице у него не было видно, но тон его разговора изменился.

— Не обессудь, барин, я ж правда не сведущ в делах этих…так помаленьку людишкам помогаю.

— Вот и мне помоги, помаленьку.

И Силин, и Лука замолчали, переводя дух. Первым заговорил кузнец.

— Барин, а ты днем упыря того видел?

Силин кивнул.

— Облик людский имел? Клыки не вылезали?

Силин отрицательно покачал головой.

— Людский, как у нас с тобой. Да и рожа, и глаза такие же красные, как у тебя были.

Силин усмехнулся. Кузнец юмора не оценил.

— Ты ж, барин, не знаешь, когда он оборотился?

— Откуда, — Силин снова тряхнул головой, — к чему тебе?

— К тому, что до сорока дней он в могиле обычно днюет. Выходит, конечно и днем, но все равно трудно это ему пока. А после сорока ищи его свищи… где хошь может шастать.

Кузнец замолчал.

— Знаешь, Барин, может отвадить его. Я это умею. Так шуганем его, что забудет дорогу в наши края…

Впервые за разговор в голосе Луки появилась слабая надежда, что можно обойтись малой кровью.

— Нет.

Лука, осекся и поднял на Силина глаза.

— Нет. Шугать мы его не будем. Извести нужно под корень. Так чтобы духу его не осталось.

Кузнец, снова зыркнул на Силина, исподлобья. Заговорил серьезно, взвешивая каждое слово.

— Опасно это. Силен он уже. Крови много выпил. Слыхал, сколько девок пропало. Вот то-то и оно. Силен. Может и не сдюжим.

— Сдюжим, не сдюжим… — Силин похлопал кузнеца по плечу, — ты давай, собирай, что там нужно.

Вся уверенность кузнеца мигом испарилась.

— Да как щас-то, да и дела, да и…

— Дела подождут. Бери своих мастерят, штучки свои колдовские собери и не тяни. Упырь уже выдрыхся поди в могилке-то своей. Пора ему и вставать. Я снаружи подожду.

Силин еще раз постучал Луку по плечу. Пошел к выходу, пригнулся, чтобы не задеть притолоку, и обернулся уже на самом пороге.

— Золотом не осыплю, но помощи не забуду. Отблагодарю…если живы будем.

Силин широко улыбнулся и вышел, аккуратно прикрыв дверь. Кузнец сразу присел на колоду, сложил руки на коленях. Какое-то время он сидел молча, уставившись на догорающий в горне огонь. Потом встал, подошел к дальней от входа стене, привстал на носках, достал запрятанный почти под самой крышей сверток. Не разворачивая, засунул его в полотняный мешок.

— Данилка! — гаркнул Лука. Не получив ответа, крикнул снова, — Данилка, черт окаянный. Ходь сюды. И лопату возьми!

Пока грузили телегу Силин коротал время у кузни. Младший сын кузнеца куда-то отъехал ненадолго, а теперь надевал на лошадь хомут. Глядя на него, Силин решил проверить подпругу у Баяна. Пока он этим занимался, время от времени поглядывал, как Данилка грузит лопаты, лом и какие-то свертки в кузовок телеги. Когда сборы были закончены, лошадь запряжена в телегу, вышел кузнец. Трижды размашисто перекрестился, глянул исподлобья на Силина и кряхтя залез в телегу. Данилка запрыгнул вслед за ним, младший сын кузнеца сел за возницу.

— Ну-у-у… По-шла-а-а…

Детский голос прозвучал деловито и серьезно. Силин, запрыгивая в седло, не сдержал улыбки. Подъехал к телеге и бросил вознице.

— К кладбищу ближнему давай.

Обогнал телегу и пришпорил Баяна.

Силин уже заждался у поворота на кладбище, когда телега, наконец, показалась из-за кустов. Неспешно подъехала и остановилась рядом. Кузнец тяжело слез со своего места и подошел к Силину.

— Барин, коня лучше здесь оставить.

Силин наклонился к нему, легко похлопывая коня по шее.

— С чего это?

— Барин, они… — кузнец кивнул в сторону поросшего травой кладбища, — они слышат. Чуют они.

— А в телеге не почуют? — Силин натянуто улыбнулся.

— Телега что…колеса, да мерин. Прошу, барин, пересядь к нам.

Силин тяжело вздохнул, легко соскочил с седла. Отвел коня под уздцы к ближайшему дереву. Затянул узел. Снова похлопал жеребца по шее. Конь не хотел отпускать хозяина. Потянулся к нему, ткнулся узким лбом с белым пятном в голову Силина. Тот еще раз потрепал коня по шее и быстрым шагом пошел к телеге. Сел рядом с Лукой.

— Ну… Едем?

На этот раз кузнец сам взялся за вожжи. Молча тронул поводья и показал кнутом в направлении небольшой кладбищенской часовни. Ее купол был едва виден за густыми кронами лип, окружавших сельское кладбище.

Ехали молча. Телега с грохотом катилась по накатанной колее, со скрипом кренясь на ухабах. На кочках ее трясло так, что Силину казалось, что внутри него все обрывается. Сын кузнеца, паренек лет десяти, старался не выдавать страху. Но у него это получалось плохо. Силин потрепал его рукой по непослушным вихрам. Мальчик поднял голову и вымученно улыбнулся.

У часовни остановились. Кузнец обернулся и обратился к младшему сыну.

— Отец Борис там? — кузнец кивнул в сторону часовни.

— Тама, где ему быть. Идтить не хотел, но как узнал, что барин велел, согласился.

— Ну добро. Прими-ка, да привяжь.

Кузнец протянул поводья ему. Тот лихо выпрыгнул из телеги и начал привязывать их к оградке ближайшей могилы. Руки мальчика тряслись, и узел никак не выходил. Данилка, исподлобья смотревший на судорожные движения пальцев брата, смачно сплюнул в кусты, выдернул поводья из детских рук и сноровисто сложил узел. Еще раз сплюнул, взял с телеги сверток и передал его отцу.

Кузнец подошел к низкой, почерневшей двери. Руки были заняты, и он не мог ее отрыть. Пришлось Силину это сделать. Кузнец с благодарностью кивнул и, пригнув голову, зашел внутрь. Силин вошел следом. Небольшое темное помещение освещалось несколькими тусклыми свечами. Лики с закопченных икон смотрели грозно и сурово. Силин троекратно осенил себя крестным знамением. Поклонился образу Христа.

Отец Борис нервно и испуганно оглянулся на вошедших. Увидев Силина, священник немного успокоился. Он принял из рук кузнеца сверток и хотел было уйди за алтарную преграду, но кузнец задержал его. Он что-то зашептал ему на ухо, и священник удивленно вскинул брови, не отрытая глаз от Силина. Отец Борис чуть заметно кивнул, и кузнец подошел к Силину.

— Николай Поликарпыч, вы это…сабельку свою дайте батюшке, осветить бы ее.

Силин удивленно глянул на него, потом пришел в себя и веско, даже зло, ответил:

— Окстись Лука. Не гоже того делать. Там и так образ святой есть. Самой Божьей Матери.

Силин развернулся и заспешил к выходу. Прямо над притолокой висела большая икона. Страшный суд. Гигантский красный змей, как молния рассекал ножную половину иконы. Оскаленная пасть, огромные черные глаза, глядящие прямо в глаза смотрящему. Силин невольно обернулся, следуя за взглядом Антихриста. На противоположной стороне, на алтаре, Иисус Пантаркатор грозно сдвинул брови. Силину стало не по себе от этой битвы взглядов, на перекрестке которой оказался он сам.

Он быстро вышел из часовни. Сделал несколько бесцельных шагов под удивленными взглядами детей кузнеца. Потом остановился и зло пнул небольшую муравьиную кучу, затерявшуюся в траве. Дверь со скрипом открылась, и из часовни вышел сам кузнец. Он защурил глаза на дневном свете, пригнувшись пересек дверной проем и осторожно подошел к Силину. Какое-то время он постоял рядом, молча. Потом собрался с мыслями и быстро заговорил, как будто боялся, что Силин его остановит.

— Барин. Я кузнец! В чем-чем, а в металлах я разбираюсь. Направлял я как-то твою сабельку. Сталь в ней не от мира сего. Образ Богоматери нашей держит ее злую силу. Но водой святой окропить и молитву над ней совершить лишним не будет. Только силу образа укрепит. Сдержит…

— Лука! Что сдержит? Это сабля… Просто добрая сабля…

Силин говорил четко, разделяя слова. Хотел продолжить, но кузнец перебил его и порывисто, срывающимся голосом захрипел:

— Барин… Погане этот метал ковали, кровью честных хрестиан питали. Кто образ там святой выбил и молитву начертал, знали свое дело. Хотели удержать силу злую… Но только кровью она живет. Нам сейчас, барин, на смерть вместе идти…отдай саблю батюшке, пусть укрепить силу божью!

Кузнец замолчал. Молчал и Силин.

— Барин, — голос кузнеца зазвучал серьезно и твердо, — для стали этой нет преград, что в нашем мире, что в ином. Нет для нее своих и чужих. Что с врага кровь возьмет, что с хозяина. Даже, — тут кузнец перешел на шепот, — с богов может кровь взять…с тех, с поганых.

Силин по-прежнему молчал. Стоял, погруженный в свои мысли.

— Христом Богом прошу, если в него веришь…дай батюшке ее для молитвы.

Силин еще колебался. Потом молча вынул саблю из ножен, подержал в руках, прошептал одними губами молитву, выбитую на клинке и оружие, передал кузнецу. Тот обрадованно, с благоговейностью, принял ее и быстро скрылся в темноте часовни.

Василь сошел с коня. Остановился удивленный. Вокруг него, как пчелы из разворошенного медведем улья, сновали дворовые. По их потерянному, испуганному виду, Василь сразу понял, что произошло что-то страшное, непоправимое. Даже не понял. Всем нутром своим почувствовал. Увидел мечущегося по двору управляющего, слетел с седла и бросился к нему. Сходу схватил за грудки Поликарпа.

— Что, пся кревь, здесь деется?

Поликарп покосился на него очумелыми глазами и бухнулся на колени:

— Барин, горе-то какое, горе-е-е…

— Что, что?

Василь встряхнул старика, как куклу, рывком поднял на ноги:

— Говори уже собака!

— Барышня, Настенька потерялась. Убегла али украли. Горе-то какое! — Поликарп снова запричитал, — Горе-е-е…

— З-з-замолчи!

Василь окончательно потерял терпение, занес кулак для удара, но удержался.

— Хозяйка, Анна что? Что? Где она?

Литвин еще раз встряхнул управляющего, подтянул его лицо поближе к себе. Заглянул ему прямо в глаза. Видимо, взгляд взбешенного Василя подействовал на старика отрезвляюще. Поликарп закашлялся, замахал руками.

— Барыня они у себя. Вначале в обмороке были, теперь недужат. Сказала только, чтобы искали, и все. Слегла болезная. Заперлась у себя и никого не пущает. А мы с утра ищем, да все бестолку. Говорют, русалка ее утащила …ну либо упырь. В Нечаеве надысь…

— Хватит, старый. Где шукали уже?

— Так это…двор весь, амбары, в саде, к омуту ходили, к Званке, ну к речухе…

— Ясно.

Василь обернулся к боевым холопам, прибывшим вместе с ним.

— Бориска, давай по трое разбей воев. И пусть по деревням пройдут, людей поспрашают и холопьев пусть окрест пустят. Проверят пусть сараи, гумна, хлева, ну и овраги всякие. Давай, действуй.

— А ты, — Василь обернулся к Поликарпу, — давай собери всех, мужиков, баб, и в лес. До темноты чтобы все мне тут обошли! Понял! Понял?!

Бориска, крепкий и главное смышленый боевой холоп, уже давал указания разбитым на тройки воинам. Поликарп поначалу заметался. Потом, поймав взгляд Василя, пришел в себя. Стал созывать дворовых и отправил пару мальчишек собирать деревенских.

Василь хотел было зайти к Анне, но передумал. Подозвал двух боевых холопов, оставшихся без тройки к себе.

— Бориска, мы на Броды и дальше пойдем.

Тот кивнул и продолжил отправлять тройки в разные стороны. Василь вскочил на коня. Когда проезжал ворота, оглянулся. Двор опустел. Все занялись своим делом. Василь удовлетворенно хмыкнул. Дело осталось за малым. Найти Настю!

— За мной.

Махнул двум своим спутникам и уже, не обглядываясь, пришпорил коня.

За поисками незаметно прошло почти полдня. Тройка Василя объехала пару ближайших деревень, с десяток хуторов и делянок. Прошлись по Козьему логу, осмотрели край Сукиного болота, повернули на Иванову пустошь. Там встретились с Бориской и его тройкой. Ничего. Никаких вестей.

Снова разошлись. Чуть не втоптали в дорогу косарей, возвращавшихся домой с покоса. Те еле успели поотскакивать в стороны. И тут впервые за время поисков забрезжила надежда. Один из мужиков, косившей на самом дальнем поле, видел вроде какую-то девочку, шедшую кромкой леса. Ну девчонка и девчонка. Мало ли их по лесу бродит, грибы-ягоды собирают. Хотя тут же припомнил, что она была без корзины.

Один из боевых холопов усадил мужика за спину, и они на рысях вышли к тому полю. Никакой девочки там уже не было, но зато была тропинка, идущая вдоль свежескошенного поля. Аккурат по кромке леса. Даже не поблагодарив косаря, сразу бросились вперед. Вот только через полверсты тропинка раздваивалась. Недолго думая Василь отправил одного из холопов налево, а сам с другим двинулся вправо. И уже через еще полверсты выехал на небольшую поляну, на которой среди густых зарослей торчали крытые сгнившей дранкой крыши.

Василь остановил коня. Боевой холоп, двигавшийся за ним тоже придержал лошадь. Василь огляделся по сторонам. Еще одна брошенная деревня. Васильцы или Незабудки… Три дома, да четыре избы. Сколько он таких видел за последние дни. Всех не упомнишь… Покосившиеся, местами обрушенные дома, черные провалы окон, сорванные с петель двери. Крапива, да малина, вымахавшие почти вровень с дырявыми крышами. И ни следа пропавшей Насти.

— Игнат, ты там пошукай, а я с этой стороны посмотрю.

Василь махнул плетью, указывая направление поиска. Сам крутанулся в седле, еще раз огляделся по сторонам. Дождался пока всадник отъедет подальше. Потом перекинул ногу на одну сторону седла, порылся в поясной сумке, достал трубку, сноровисто набил ее табаком из кисета и закурил прямо в седле, не слезая с лошади. При первых затяжках зажмурил глаза от удовольствия. Добже. Несмотря на то, что смертную казнь за курение «богомерзкого зелья» в Московии отменили, Василь старался на людях не курить. Явного запрета уже не было, но «дым изо рта» и прочую дьвольщину не только простой народ, но и дворяне не очень жаловали. А у Василя, как у литвина, хотя и на царской службе, и так проблем с общением хватало. Затянулся еще раз. Задрал голову и выпустил вверх клубы густого дыма. Как же хорошо!

Он уже хотел снова сделать глубокий вдох, как совсем недалеко от него, метрах в пятидесяти, не больше, заверещали воробьи. Небольшая стая резко взмыла вверх. Василь опустил трубку и оглянулся. Боевые холопы Силина вели поиски совсем в другом направлении. Василь с сожалением высыпал дымящееся содержимое трубки на землю, сунул ее в сумку и ударил коня по бокам.

— Ходь.

Животное двинулось шагом вперед, по едва различимой, сильно заросшей травой дороге. На краю деревни над зарослями крапивы торчала крыша завалившийся избы и здоровенного, неплохо сохранившегося сарая. Воробьи уже почти успокоились, но некоторые продолжали суетливо перелетать с места на место. Крапива, эта самая настоящая трава забвения, местами была примята. Чуть видимая стежка вела прямиком к входу в здание и к амбару.

Василь остановился. Стараясь не шуметь, слез с лошади. Чуть толкнул коня в сторону, достал пистоль, взвел курок. Вначале в дом. Осторожно толкнул висящую на одной петле дверь. Аккуратно переступил через высокий порожек, сдала шаг внутрь. Остановился и огляделся. Внутри было светло. В солнечных лучах, пронизывающих дырявую крышу, клубилась пыль. Закопченные стены, большая в полкомнаты печь. Мебели почти не было, одни обломки. Только в углу разинул пасть-крышку полусгнивший сундук. Никого. Василь опустил пистоль, но со взвода курок не снял.

В красном углу икон не было. Только пустая полка. Василь подошел к ней и провел рукой. В перчатке осталась сложенная вчетверо бумага. Василь подошел к одному из солнечных столбов и развернул записку, пробежал глазами. Хмыкнул и начал читать вслух:

— В нашем доме есть стол престол. На столе стоит Иисус Христос с

тремя Ангелами, с тремя сохранителями и с тремя Апостолами. Колдун

придет — не испортит, вор придет — не украдет, разбойник придет — не

убьет. На них придет страх, глухота, дремота, слепота. Апостол у Петра

спрашивал, что с ними делать? Огради их крутыми горами, огневой ре-

кой и горячей смолой, чтобы не зайти ко мне, рабе божьей Галине, домой.

Усмехнулся. Что за Галина попыталась таким образом уберечь дом, один Бог теперь ведает. Но как бы то ни было — ни лихих людей, нечисти в доме не было. Значит работает нехитрый оберег. Василь сложил бумажку, положил ее на место и вышел на улицу.

Постоял, вдохнул полной грудью свежий воздух и двинулся в сторону широко распахнутых двустворчатых ворот сарая. Крадущейся походкой зашел внутрь. Лучи солнца, так же как в доме, через дыры в крыше пронизывали полумрак, царивший в внутри. Пахло подгнившим сеном, мышами и еще чем-то необычным, не очень здесь уместным. Запах был знаком и незнаком одновременно. Василь принюхался. Досадливо подумал, что зря недавно решил закурить трубку. Сделал несколько шагов вглубь просторного помещения. Оно было разделено на небольшие пустые клети, над которыми нависал чердак, забитый сеном. Василь огляделся по сторонам в поисках лестницы. Ее нигде не было. Он уже хотел выйти, как откуда-то сверху ему послышался приглушенный писк. Так, как бы всхлипнул ребенок, а кто-то попытался зажать ему рот.

Василь тут же весь подобрался. И в тот же самый момент он узнал запах. Легкий, почти неуловимый запах тлена. Это не была смердящая вонь разложившегося трупа. Нет. Легкий аромат, чем-то похожий на запах прошлогодних листьев в весеннем лесу, приправленный сухим дыханием пыльного склепа. Так могла пахнуть только нежить! Василь перехватил пистоль в левую руку, а правой осенил себя крестным знамением. Вверх, вниз. Рука привычно скользнула влево. Несмотря на ситуацию, Василь усмехнулся. Чтобы служить московскому царю он принял православие, но вера отцов вошла в него глубже, чем ему казалось. Василь закончил креститься по-католически. Сжал в руке через рубаху, православный нательный крест и образок Матки Боски Ченстоховской. Они висели на одном шнурке. Отец как-то сказал ему, что этот образок принадлежал его матери. Свою мать Василь никогда не видел, поэтому никогда не расставался с почерневшим от времени образком. Быстро произнес про себя Отче наш.

Василь выпрямился. Внимательно посмотрел по сторонам. Заметил в одном из закутков большую деревянную колоду и подтащил ее под самый край навеса, встал на нее и огляделся. На заваленном сеном чердаке никого и ничего не было видно. В прорехах крыши снова шумно закружили воробьи. В дальнем от Василя углу чердака были свалены с кучу старые туеса, корзины, какие-то тряпки. Василь подтянулся, опершись руками на казавшуюся крепкой балку. Высохшее дерево неприятно скрипнуло.

Василь стал действовать осторожнее, стараясь равномерно распределить вес тела по ненадежной опоре. Он уже закинул ногу на балку, как вдруг снаружи заржал его конь. Эхом ему ответило другое ржание и звук быстрого галопа. Одним махом Василь спрыгнул с колоды и буквально вылетел наружу. Конь Силина без седока, весь в мыле промчался мимо него, чуть не сбив с ног. Василь бросился к своему жеребцу, нервно перебиравшему ногами. Одним махом влетел в седло, схватил поводья, закрутил коня, на месте, выбирая в какую сторону его направить. Догнать силинского Баяна или, наоборот, ринуться туда откуда он мчался. Василь не заметил, как слишком сильно натянул поводья, и его конь начал привставать на дыбы.

Василь ослабил хватку, успокаивающе постучал рукой по вмиг вспотевшей шее животного. Бросил тревожный взгляд на сарай. Открытые ворота были похожи на распахнутую пасть плывущего в зеленом море кашалота, решившего заглотить неосторожного человека. Василь глянул в сторону, куда умчался силинский конь. Начал разворачиваться в том вправлении. Но тут, недалеко, не больше чем в полуверсте от заброшенной деревни, грохнул сухой пистолетный выстрел. Не раздумывая больше, Василь ударил пятками в бока коню и бросил его в галоп прямо на звук.

Когда все звуки стихли, Настя выбралась из-под большого березового туеса. Прижала к груди куклу и успокаивающе ее погладила. Беляна стояла рядом.

— Ты не бойся Настенька, мы вместе не пропадем. Уйдем с тобой подальше, они не отыщут нас.

Настя, не выпуская куклы из рук, посмотрела на подругу.

— А как же тятенька? Я не хочу без него.

— Тятенька, — Беляна на миг задумалась, — а он найдет тебя сам. Главное сейчас от матери твоей и полюбовника ее спрятаться. Давай, пойдем поскорее! А то, кто здесь был, вернется. Его же упырь прислал.

Настя недоверчиво глянула на подругу.

— Ну а кто как не он тебя искать бы стал. Тятенька — то далече. Пойдем. Поспешать нужно.

Беляна взяла Настю за руку и потянула из сарая. Девочки вышли наружу. Настя зажмурилась и прикрыла глаза от солнца. После полумрака сарая солнечный свет резал глаза.

— Идем?

Настя немного неуверенно кивнула головой.

— Ну вот и здорово!

Беляна пошла вперед, не обращая внимание на свисающие с длинных, согнутых стеблей, листья крапивы. Шла, не оглядываясь, уверенно прокладывая дорогу. Настя оглянулась назад. Из темноты сарая повеяло холодом. Она тут же взяла куклу поудобнее и заспешила за идущей по заросшей тропе подругой.

Лес начинался сразу за околицей деревни. Деревья стояли темной стеной, будто нарочно выстроенной, чтобы не пускать солнечный свет. Настя шла одна. Она прижимала к груди тряпичную куклу и медленно углублялась в самую гущу леса. Тропинка была узкой, почти незаметной. Ветки царапали плечи, под ногами шуршала мертвая подстилка из прошлогодних листьев и хвои. С каждым шагом дышать становилось труднее, будто воздух тяжелел. Настя остановилась.

— Ты уверена, что нам туда?.. — прошептала она. Беляна молчала, но Настя была уверена, что кукла ее услышала. — Ответь, Беля…

Она не успела договорить. Вой. Едва слышный, далекий. Это волки. Настя замерла. Снова завыли, но уже существенно ближе. Снова завыли — уже гораздо ближе. На этот раз откликнулось эхо: глухое, затяжное, будто из пустого колодца. Настя затаила дыхание, как будто тишина могла сделать ее невидимой. Вой раздался совсем рядом. И тут она поняла — это было не эхо. Волки перекликались с разных сторон, сжимая вокруг нее кольцо.

— Беляночка, — голос Насти дрогнул, — скажи мне, что делать? Мне страшно… Беляночка.

Внутри куклы что-то чуть заметно вздрогнуло. Беляна так и не появилась, но Настя услышала ее голос.

— Не бойся. Пока ты со мной — никто нас не тронет.

Кусты справа зашевелились. С хрустом раздвигая ветки, на тропинку вынырнул приземистый силуэт. Темный, гибкий — волк. За ним появился второй. И третий. Шерсть у них стояла дыбом, а глаза горели в полумраке леса холодным голубым пламенем. Настя не успела сделать и шага назад, как за спиной раздалось тяжелое дыхание. Окружили.

Из-за стволов, прямо перед ней, вышел старый волк. Седая с проплешинами шерсть, широкие лапы. Он остановился в нескольких шагах от Насти и оскалился. Ни страха, ни колебаний. Он совершенно не боялся человека. В глазах волка — только голод и решимость.

Настя крепче прижала куклу.

— Беляна… пожалуйста…

И тут воздух будто вздрогнул. Кукла в руках Насти едва заметно задрожала, будто ее бил озноб. А потом раздался голос. Чужой, сухой, как треснувшая кора:

— Пошли прочь… Брысь!

Настя не видела, как за ее спиной высоко взметнулся темный силуэт. Изломанная тень с длинными спутанными косами-змеями, с лицом, похожим то ли на женское, то ли на череп, медленно, почти лениво разводила руки, заканчивающиеся острыми, хищно изогнутыми когтями. Пустые, без зрачков глаза смотрели прямо на волка, готового к прыжку. За спиной Насти стояла Беляна — Кикимора, что терпеливо пряталась в кукле. Она не кричала. Просто молча смотрела на волков.

Старый волк застыл. Зарычал, скаля остатки некогда грозных клыков. Уши прижались к голове. Хвост дернулся, нервно забил по бокам, потом поджался и исчез под брюхом, как у нашкодившего щенка. Волк медленно отступал, все еще оскалившись. Один шаг. Второй.

— Брысь!

Волк коротко заскулил, развернулся и рванул прочь. За ним — вся стая. Как по команде, вздрогнули, опустили хвосты и без единого звука разбежались в стороны, растворяясь между деревьями. Словно их и не было.

Тень начала сворачиваться за Настей.

— Ты видала, Настя. Помни! Я — с тобой. С нами ничего не случится!

Пока она говорила, ее голос менялся. Сначала — глухой, как треск сухих веток, ломающихся в мороз, под конец снова стал мягким, знакомым — голосом Беляны. Внутри у Насти осталось странное чувство — теплое и тревожное одновременно. Казалось, будто на спине у нее сидит кот: от него исходило спокойствие, но стоило пошевелиться — и когти тут же впивались в кожу.

Настя прислушалась. Где-то далеко снова завыли волки. Но это уже не пугало. Она отчетливо слышала в их вое лишь отчаяние. Настя стояла одна, по-прежнему прижимая к груди куклу. Лес вокруг был все тот же — темный, тревожный. Но страха больше не было. Она решительно шагнула вперед и пошла по петлявшей среди деревьев тропинке.

К могиле подошли втроем, в полном молчании. Силин, кузнец и его старший сын Данилка. Отец Борис наотрез отказался выходить из часовни. Младшего сына прогнал сам кузнец, и тот теперь опасливо выглядывал из-за кладбищенской ограды. Могилу Савелия нашли быстро. Свежий холм рыжел среди старых, поросших травой чуть заметных холмиков. Покосившиеся кресты на них, казалось, росли из самой земли, похожие на засохшие кусты. Крест на могиле Савелия тоже покосился. Но в отличие от серо-черных братьев белел свежевыструганными боками.

Данилка с шумом бросил на землю инструмент. Кузнец зло глянул на него и стукнул по голове ладонью. Малый сконфуженно ссутулился. Силин обошел могилу и с силой выдернул крест. Подержал его в руках, раздумывая, как с ним быть. Осторожно положил его на землю недалеко от холмика. Кузнец подтолкнул Данилку к лопатам. Малый плюнул на ладони, взял в руки лопату и начал копать. Земля была рыхлая и давалась легко. Скоро лопата глухо ударила о что-то твердое. Данилка спустился в могилу, еще несколько раз взмахнул лопатой и удовлетворенно хмыкнул. Силин подошел ближе. Под ногами Данилки темнела крышка гроба.

Малый еще немного поработал лопатой и окончательно очистил верную часть гробовой колоды от земли. Кузнец вслед за Силиным заглянул внутрь могильной ямы и удовлетворенно похлопал сына по плечу.

— Гвозди теперь вытащь.

Кузнец сунул в руки сыну клещи. Тот покрутил их в руках, покряхтел немного и наклонился, чтобы приступить к работе. Но они не пригодились. Гвозди, которыми была прибита крышка к гробу, были сорваны. Один скрученный в рог торчал из земли. Кузнец тяжело вздохнул.

— Давай, вылазь.

Данилка вылез из могилы и старательно отряхнул порты. Кузнец взял свой сверток и развернул его прямо на куче вынутой из могилы земли. На грязноватой тряпице лежал железный костыль, молот, с короткой рукоятью, небольшой каменный жернов, бутыль с какой-то жидкостью, ножные и ручные кандалы. Силин удивленно глянул на странный набор инструментов, но подавил неуместное любопытство и смолчал. Кузнец заговорил сам:

— Как Данилка крышку скинет, ты наготове, Барин, будь. Мало ль что. Может не спит упырюга. Если спит, я сам все сделаю, — кузнец замолчал, помедлил и продолжил, — ну а если не спит… Ты сабелькой-то своей маши, не стесняйся. По башке не бей, ноги-руки руби. А там… Бог даст сдюжим.

Кузнец истово, размашисто, с чувством перекрестился. Какое-то время, все трое стояли молча перед раскрытой могилой. Было тихо. Казалось даже ветер замер вместе с тремя застывшими в молчанье мужчинами.

— Ну, с Богом.

Кузнец нарушил молчание. Он громко на распев начал читать:

— Есть море акиян, на том море акияне другое море железное, на том море железном стоит столб железный, за тем столбом горы каменные, реки быстрые. Пройду море, обойду столб, перейду горы-реки, выйду в чисто поле, огорожусь солнцем и светлыми звездами. Пойду я, раб Божий Лука и товарищи мои, дружина, заговоренная на врага-супостата, упыря-антихриста. Вобьем ему в грудь столб железный, навалим на грудь горы каменные, зальем в пасть реки водные…

Кузнец, не прерывая заклинание, взял в руки костыль и молот. Силин вынул саблю. Данилка по знаку кузнеца подошел к краю могилы, багром зацепил крышку гроба и приподнял его.

— О Пресвятая Дево Богородице, Мати Христа Бога нашего, защити Владычице рабов твоих сковородою железную и ризою святою твоей. Защити нас хрестом Божим, огороди тыном железном от земли до небеси…

Крюк багра сорвался, и крышка с грохотом упала на гроб. Данилка быстро перецепил крюк, с надрывом поднял крышку и вытащил ее из могилы, как вытаскивают огромного сома из пруда. Кузнец и Силин бросились к краю. Кузнец уже орал во весь голос:

— И не уязви, не сокруши нас… Ам-и-инь!

Он откинул крышку с сторону, сделал шаг, чтобы запрыгнуть в могилу, но замер на самом краю. Удивленно оглянулся в сторону Силина. Тот побежал к краю и стал рядом с кузнецом. Глянул вниз. Гроб был пустой. На дне валялось несколько комьев земли. Больше ничего. Кузнец, вымотанный заклинанием, опустился на колени. Силин раздосадованный, ткнул наконечником сабли в крышку гроба. Данилка застыл, опершись всем весом на багор.

— Тата, тата, — отчаянно закричал младший сын кузнеца.

Кузнец не сразу понял кто и откуда его зовет. Он приподнялся с колен, закрутил головой и тут же замер.

— Не меня ищите, православные?

Голос Савелия звучал глухо и угрожающе.

Все трое быстро обернулись. Савелий стоял в нескольких метрах от них. Здоровенный, уверенный в себе, с широкой улыбкой на губах. Лицо его было неестественно красным. Неожиданно большие глаза казались налитыми кровью. Сосуды в белках переплетались крупными змеями, обвивая черные как смоль зрачки. И зубы. Большие и крупные. Отливавшие железом.

Не успел кузнец осенить себя крестным знамением, а Силин поднять саблю, как Савелий ринулся вперед. Одним ударом он сшиб с ног Данилку и выхватил из его ослабевших рук лопату. Развернулся к оставшимся двум противникам, по-прежнему улыбаясь. Силин подобрался. Чуть присел в коленях. Выставил вперед саблю. Лицо его побледнело, но он казался спокойным и уверенным.

А вот кузнец был на грани безумия. Он переводил дикий взгляд с упыря на Силина, на лежащего без движения сына. Потом бухнулся на колени и запричитал:

— Сойдут с небес ангелы грозные,

И снесут они орудия огненные

И погонят грешных в реку огненну.

Савелий усмехнулся еще шире, обнажая резцы, больше похожие на волчьи клыки. Он резко взмахнул лопатой и ударил кузнеца прямо в голову. Тот рухнул, как подрубленный, на землю. Изо рта потекла густая темная кровь. Но Савелий даже не посмотрел на поверженного противника. Крадучись, он приближался к ожидавшему его Силину.

Силин ударил первым. Он сделал выпад вперед и привычным отработанным годами движением руки обрушил удар на ребра врага. Тут же отскочил в сторону и встал в позицию. Сабля впереди, клинок острием вниз, ноги чуть согнуты в коленях, свободная рука заведена за спину. Савелий провел рукой по боку. На грязной рубахе расплывалось кровавое пятно. Не зря Силина обучали и враги, и товарищи польскому сабельному бою- крыжовке. Но Савелий как ни в чем не было сделал быстрый шаг вперед и почти без размаха нанес рубящий удар лопатой. Удар был очень сильный, но стальной штык скользнул вниз по подставленному сабельному лезвию. Савелий вперед провалился. Силин мгновенно контратаковал. Кистевой удар сабли Силина снова пришелся по ребрам. Уже с другой стороны. Удар был такой мощный, что несколько ребер упыря с неприятным звуком хрустнуло.

Но это его не остановило. Он крутанул лопатой, и Силин с трудом уклонился от удара. Она с шумом пролетела над его головой, чуть задев волосы. Точные удары Силина вместо того чтобы ослабить упыря, казалось, только придали ему силы. Здоровенная лопата летала как пушинка в его руках, не давая Силину шансов перейти в атаку. Только уклонения и маневр.

Но Силину было тяжело. Дыхание начало сдавать, пот лил градом, но сам он был по-прежнему сосредоточен и внимателен. Сабля впереди, весь собранный Силин раз за разом читал действия противника, ожидая своего шанса. Савелий сделал очередной выпад, неожиданно, как ему казалось, ударив лопатой как копьем. Силин поставил горизонтальный блок, сделал чуть заметное движение в сторону. Савелий снова провалился и тут Силин начертал саблей знаменитый «крыж», тот самый, который дал название этому стилю боя. Сабля взметнулась вверх, прочерчивая воздухе крест и со страшной силой обрушилась на плечо Савелия.

Металл глубоко вошел в плоть упыря, перерубая мышцы и кости. Савелий замер, удивлено взглянув на разваленное ударом плечо. Лопата выпала из его рук. Кровь забила фонтаном из раны, воздух рвался из разрубленных легких наружу. Кровавые глаза начали светлеть. Так, если бы сосуды, питавшие их, потеряли кровь. Савелий зашатался.

А дальше произошло то, чего Силин совершенно не ожидал. Упырь здоровой рукой перехватил его саблю у самой гарды, усмехнулся криво и со всей силы ударил Силина головой в лоб. Оглушенный Силин разжал руку и выпустил саблю. Удар был такой мощный, что Силин отлетел на пару метров, спиной упал на землю и на мгновение потерял сознание.

Силину повезло. Борьба с ним не прошла Савелию даром. Нечеловеческие силы тоже были не безграничны. Упырь с трудом выдернул саблю из своего плеча. И тут же упал на колени. Ноги не держали его. Кровь ручьями текла из ран, лишая его сил. Он оперся на силинскую саблю и поднял голову в поисках противника. Силин только начал приходить в себя. Он делал безуспешные попытки встать на ноги и уже начал немного приподниматься на локтях. Савелий понял, что нужно спешить. Используя саблю, как костыль, поднялся на ноги, выпрямился и сделал шаг в направление поверженного врага. Шаг, потом еще один. Все что мог сделать Силин — это немного отползти от надвигающегося на него чудовища. Савелий подошел почти вплотную. Улыбка скривила его губы.

— Анна моя!

Он занес саблю над головой. И в этот момент грянул выстрел.

Пуля просвистела где-то совсем в стороне, сбив несколько небольших веток. Савелий оглянулся. Младший сын кузнеца выронил из рук пистоль и побежал в сторону деревни. Пока Силин сражался с упырем, малец сбегал за его лошадью и вытащил один из пистолей, притороченных к седлу. Отвязанный конь увязался за ним. Вот только воспользоваться оружием мальчик как надо не сумел. И теперь конь Силина, испугавшись выстрела, стрелой промчался мимо кладбищенской ограды. Савелий усмехнулся и вернулся в Силину.

Но того рядом уже не было. Шатаясь, как пьяный, из стороны в сторону, он тяжело бежал по тропинке вслед за своим конем.

Савелий плюнул кровавой слюной на землю и хотел уже было пуститься в погоню. Он перехватил поудобнее силинскую саблю. Но в этот момент солнце на мгновение выглянуло из-за низких серых туч. Отблеск луча золотом отразился от образа Богородицы. Савелий зарычал от боли, выронил оружие, закрыл глаза руками и тяжело опустился на колени около своей могилы. На какое-то время он застыл, не отрывая рук от лица. Потом с трудом поднялся и сделал несколько неуверенных шагов. Отошел от лежавшей на земле сабли, снова взял оброненную лопату здоровой рукой и заковылял за удаляющимся врагом. С каждым шагом он набирал скорость и через несколько мгновений уже бежал за Силиным тяжелой трусцой. Покореженный, с разрубленным плечом, с лопатой в руке, грозный и неумолимый, как сама смерть.

Савелий догонял Силина. С каждым шагом он был все ближе и ближе. Силин убегал. У него не было времени даже оглянуться. Он бежал, что было сил. На разрыв легких. Но через свое хриплое, клокочущее дыхание Силин слышал мерные и ритмичные шаги преследователя. Все ближе и ближе. Бух-бух-бух.

Взгляд Силина заметался по сторонам в поисках хоть какого оружия. Но вдоль тропы были только редкие заросли кустов малины, бузины и рябины. Но он не сдавался. Впереди, саженях в ста, слева от дороги он примерил большую поваленную березу, с торчащими в разные стороны сломанными ветвями. Собрав все силы, Силин рванулся к ней. Но не успел добежать до нее совсем немного. Из-за поворота послышался топот конских копыт. На дорогу вылетел Василь, прижавшийся к шее своего жеребца.

— Нагода-а-а!!! — литвин выкрикнул боевой клич.

Силин еле успел отпрыгнуть в сторону. Василь, не раздумывая, выхватил пистоль и выстрелил прямо в лицо уже почти настигшему друга Савелию. Тот всплеснул руками вверх, прикрывая рану. В этот момент конь Василя грудью сбил упыря с ног и промчался дальше. Дородного Савелия снесло с дороги, как вихрь сметает плохо уложенный стог сена. Василь попытался остановить бешеный бег лошади, но взмыленный конь плохо слушался всадника. Всадник натянул поводья, металл грызла разрывал рот коня, но он все равно несся дальше.

Тем временем поверженный Савелий начал вставать. Силин бросился к нему, собрав все силы, ударил ногой по руке, сжимавшей черенок. Хрустнули ломающиеся кости. Савелий молча откинулся навзничь. Лопата упала на землю. Силин быстро подхватил ее двумя руками, сделал мощный замах. Вложив в удар всю свою силу и ненависть к врагу, он рубанул лопатным штыком по шее Савелия. Как крестьянин отрубает в земле мешавший ему корень дерева. Лезвие перерезало горло упырю. Силин снова поднял неожиданное оружие и рубанул еще раз. И еще! Силин с трудом держался на ногах, но опускал окровавленное лезвие вновь и вновь. Пока не перерубил позвонки, и голова Савелия с глухим звуком не упала на землю. Из рассеченных артерий полилась густая кровь. Черенок лопаты выпал из рук Силина, и он опустился на колено рядом с трупом, тяжело дыша. Вытер рукавом лицо, размазывая кровь. Свою и чужую.

Василь, наконец, справился с конем. Заставил его вначале остановиться, а потом развернуться и вернуться назад. Но подъехать к Силину Василь не смог. Конь под ним ярился, не хотел подходить к останкам упыря. Василь спешился. Быстро окинул испачканное кровью лицо Силина беспокойным взглядом. Видимых ран не было. Только огромная шишка над левым глазом и рассеченная бровь. Ерунда.

— Вставай, пан Николка — Василь легко подтолкнул Силина, — Поработать еще нужно. Много дел у нас.

Силин непонимающе посмотрел на него.

— Упокоить, приятеля твоего и …

Василь оглянулся на Савелия и осекся. Подошел к Силину и постучал его рукой по плечу.

— Давай, давай. Дело впереди небыстрое.

Силин кивнул головой. С трудом поднялся. Василь засунул голову упыря в седельный мешок. Когда хотел приторочить сочившийся кровью баул к седлу, его конь чуть не встал на дыбы. Василь с трудом успокоил его, но тот все равно беспокойно косил взглядом на страшную ношу. Силин и Василь вместе с большим трудом перекинули тело Савелия через седло. Василь взял лошадь за повод, развернул коня в сторону кладбища.

До кладбища шли в молчании. Василь решил пока не говорить Силину про пропажу Насти. В душе теплилась надежда, что к их возвращению она найдется. Хотя понимал, что надежда эта была слабая.

Остановились. Василь завел лошадь за ограду. Кузнец уже пришел в себя. Вместе с малым они грузили тело Данилку на телегу. Тот был жив, но так и не пришел в сознание. Занятые своим делом они не заметили приближение Силина и Василя. Первой почуяла упыря кобыла, стоящая под хомутом. Она нервно заходила, перебирая ногами, дернулась, толкнув оглоблями телегу назад. Кузнец обернулся. Малой, увидев Савелия без головы, заплакал. Отец хотел дать ему затрещину, но остановился. Пригладил головку, что-то шепнул на ухо разбитыми в кровь губами, мягко подтолкнул его.

— Давай.

Мальчик взял лошадь под уздцы и повел ее прочь от кладбища. Силин огляделся в поисках своей сабли. Приметил ее среди вытоптанной травы и бережно поднял с земли. Хотел вытереть испачканное кровью Савелия лезвие. Но тут же остановился и замер от удивления.

— Смотри!

Голос Силина стал хриплым. Он молча передал ему оружие, подошедшему Василю. Оба замерли пораженные. Василь держал саблю на вытянутых руках, чтобы Силину тоже было видно. Почерневшая кровь Савелия на их глазах уходила вглубь металла. Только там, где кровь попала на образ Богоматери она оставалась красной. Как будто она оплакивала несчастную загубленную душу Савелия.

— Упокой душу раба Твоего…

Силин хрипло произнес эти слова, с трудом двигая потрескавшимися, высохшими губами.

— Упокоим, пан Николка, упокоим, за это не переживай!

Василь отошел от Силина. Взял коня под уздцы и подвел его прямо к могиле Савелия. Примерился и столкнул труп вниз. Савелий упал, увлекая за собой струи земли. Подошел кузнец.

— Ты значит, упокоить его собрался?

Кузнец молча кивнул.

— А что у тебя есть?

Не успел кузнец ответить, как Василь заметил инструменты, по-прежнему разложенные на замызганной тряпке. Василь подошел к ней, присел на корточки. Взял в руки стальной костыль, повертел в руках, положил на место. Провел руками по кандалам, попробовал на остроту лезвие пилы.

— Так, так… Справно — встал, выпрямился, — ну что, давай?

Кузнец понуро стоял.

— Уволь, барин, сил нет. Не сдюжу. Больно силен он.

Кузнец закончил говорить и обернулся в сторону Силина, ища поддержки.

— Ну нет, так нет. Подсобишь тогда.

Василь сказал это легко, как будто был даже рад такому ответу. Скинул кафтан прямо на землю, быстро засучил рукава рубахи и спрыгнул в могилу.

— Кол подай мне. И молот.

Кузнец молча принес инструменты.

— Ну что, пан Савелий, зачинамы!

Он приставил кол к груди Савелия в районе сердца, занес молот и, примерившись, опустил его вниз. Последовал глухой удар. Кол пробил плоть и пронзил сердце упыря.

Крик эхом отбился от высокого потолка светелки Анны. Она закричала тяжело и надрывно. Так, как будто это ее сердце пронзил раскаленный стальной стержень! Мука исказила ее лицо. Она задышала часто, как выброшенная на берег рыба. Служанка без спроса вбежала в покой барыни. Увидела ее извивающееся от муки тело. Приблизилась и заметила искаженное гримасой боли лицо. Тут же ужасе отстранилась от нее.

— Барыня, барыня, — заверещала девка.

— Про-о-очь, — зарычала Анна как раненый зверь, — про-о-очь.

Девушка опрометью бросилась бежать и с грохотом захлопнула дверь в опочивальню. Анна рухнула на деревянный пол, как скошенные колосья надают под серпом. Стальной прут в груди провернулся и остановился. Потом удар. Тяжелый, проламывающий ребра. Такой, что сломанные осколки вонзаются в легкие, разрывая их на части. Так она узнала, что упырь и обращенный им человек, связанны не только кровью и темной жизнью, но и болью, и смертью.

Каждый вздох давался ей с трудом. Потом ее как будто перевернули, уткнув лицом в подушку. Так, что нечем было дышать. Но подушка была жесткая и твердая. И пахло от нее могильной землей. Ее руки заломились за спину. Острый нож подрезал ей жилы на руках и ногах. Руки и ноги заковали в узкие кандалы. Она уже не могла кричать, не могла плакать и звать на помощь. Ноги и руки не слушались ее. Боль, мучительная, обжигающая. Это все, что ей осталось. Она могла только стонать. Глухие, чуть слышные звуки слетали с ее посеревших губ. В голове, как набат, размалывая голову гулкими ударами, загремели слова на незнакомом языке:

— Exorcizamus te, omnis immundus spiritus…

Анна не знала этого языка, но понимала каждое слово. Каждый звук молитвы, как острый крючок, рвал ее плоть, сливаясь в одну бесконечную пытку.

— Изгоняем тебя, дух всякой нечистоты, всякая сила сатанинская, всякий посягатель адский враждебный, всякий легион, всякое собрание и секта диавольская, именем и добродетелью Господа нашего Иисуса…

Молитва продолжала терзать ее душу и плоть, как вдруг сквозь боль она почувствовала чье-то присутствие. Родное, знакомое.

— Изыди, сатана, измыслитель и хозяин всякой лжи, враг спасения человеческого. Освободи место Христу …

Это Савелий. Убитый Силиным, оживленный ее любовью и убитый снова. Теперь уже навсегда. Обреченный на вечный ад и муки. Он уходил, уходил сам и тянул ее за собой.

— Смиренно пред величием славы Твоей молим, да благоволишь освободить нас властию Своею от всяческого обладания духов адских, от козней их, от обманов и нечестия и сохранить нас целыми и невредимыми.

Нет… Она не уйдет. Это ее любовь вызвала к жизни Савелия, и ради этой любви она будет жить. Жить и мстить. Анна уцепилась за эту мысль, как за спасительную соломинку… Да, да… Она не уйдет вместе с любимым. Только после того, как она заставит страдать всех причастных к его смерти. Так, как страдает сейчас она. В какой-то момент ей показалось, что Савелий не хочет этого. Она почувствовала, что он хочет забрать ее вместе с собой… Но нет, любимый. Не сейчас. Потом. Позже.

— Per Christum Dominum nostrum. Amen.

Последние слова молитвы упали как расплавленный свинец на беззащитную кожу. Анна снова застонала. Ногти зацарапали по полу, руки и ноги свело судорогой. А потом тяжелый камень вдавил ее в небытие.

— Per Christum Dominum nostrum. Amen, Per Christum Dominum nostrum. Amen

Василь повторил латинскую формулу трижды и на этом закончил молитву. Сдул кусочки земли, попавшие между страниц молитвенника, бережно закрыл книгу и положил в карман. Потом вылез из могилы и отряхнулся. Бросил молот на землю. Кузнец недоверчиво зыркнул на него, поднял молот и отошел в сторону.

— Стой. А закапывать кто будет?

Кузнец остановился. По его лицу читалось, что возвращаться ему не хотелось.

— Не правильно все это, не так надо было, — выпалил он быстро и с вызовом глянул на Василя.

— О-о-о, пан кузнец набрался сил, — Василь говорил с улыбкой и беззлобно, — ну, а что пан сам не захотел?

Кузнец молчал. Хотел что-то ответить, но, видимо, даже самому невысказанные слова показались неубедительными. Только досадливо сплюнул.

— Закапывай.

Голос Силина звучал хрипло и глухо. Кузнец оставил молот, взял одну из лопат, брошенных сыном. Опасливо заглянул в могилу. Труп Савелия лежал лицом вниз. На спине лежал тяжелый камень, сухожилия рук и ног были подрезаны. Василь не рассчитал силы и чуть не отделил от туловища правую ногу упыря. Вся земля была пропитана густой почерневшей кровью. Кузнеца стошнило. Отбежать не успел и его вырвало прямо в могилу. Никто не проронил ни слова. Кузнец смущенно утер бороду. Стесняясь своей слабости, зло плюнул на ладони. Потом взялся за лопату и начал кидать землю в могилу.

Василь постоял немного рядом, потом подошел к Силину. Остановился рядом, как будто в раздумье. Потом взял руку Силина, раскрыл его ладонь и положил туда небольшой предмет. Закрыл ладонь и отошел в сторону. Силин посмотрел на свою сжатую в кулак руку. Он не знал, что там, но ему совершено ясно не хотелось это выяснять. Силин еще помедлил, тяжело вздохнул и разжал пальцы.

На грязной ладони тускло поблескивало золотом небольшое кольцо. Силин узнал бы его из тысячи. Это было обручальное кольцо его матери. Которое когда-то подарил своей жене. Анне. Силин снова сжал кулак. Так что побелели костяшки пальцев.

Анна лежала бездыханная на скомканной, мокрой от пота кровати. Служанки бестолково суетились около нее, не зная, что делать. Была бы то простая девка давно бы окатили бы ее холодной водой, хлестанули бы пару раз по щекам, глядишь бы и пришла в себя. Но трогать Анну никто не решался. Могло оказаться себе дороже. Поэтому девки охали, ахали, но ничего не делали. Пока, наконец, кухарка не нарезала репчатого лука и не сунула барыне прямо под нос. Та вдохнула терпкий аромат, раз, другой и открыла, наконец, глаза. Служки замерли. Анна обвела всех вполне разумным взглядом, потом резко выбила плошку с луком из рук стряпухи. Хотела сесть на кровати, но не смогла. Слабость в чреслах отбросила ее обратно в ложе.

— Прочь, прочь подите…

Анна прошептала эти слова одними губами, чуть слышно. Но этого было достаточно, чтобы служки гуртом бросились вон из ее опочивальни. От греха подальше. На мгновение Анне стало полегче. Она смогла даже сесть. Встать даже не пыталась. Сидя, голова кружилась так, что хотелось быстрее откинуться назад на кровать. И тут она замерла. Савелий! Его же нет больше. Связь, соединявшая их кровью, пропала. Она чувствовала его постоянно с того первого раза, когда он вкусила его кровь. Он стал ее частью, так же как она его. А теперь, там, где всегда был любимый, была пустота! Савелушка, любимый, ушел из этого мира. Ушел навсегда и окончательно. В этом не было ни малейшего сомнения. Раз-воп-ло-ти-лся. Она с трудом проговорила про себя это страшное, раньше незнакомое слово. И тут же горечь, тоска и отчаяние в один миг обрушились на Анну. Первобытная, звериная боль рванула сердце, разрывая его на части. Крик отчаяния рвался наружу, но она даже этого она не могла себе позволить.

— Савелушка… Са-ве-лууууу…

Она завыла, заскулила, протяжно, по-бабски. Тихо, чуть слышно вновь и вновь повторяя имя любимого. Хотя бы вот так выразить печаль, которая пронизывала каждую частичку ее тела.

— Савелушка…

Она плакала, не вытирая слез. Потом замерла. На полу перед ней было появилось несколько кровавых пятен. Анна вытерла слезы рукавом рубахи. И тут же заметила, что он тоже оказался в крови. Забыв обо все, на шатавшихся ногах, как могла быстро, заспешила к зеркалу. Подбежала, бросила первый взгляд и отшатнулась от ужаса. Но испугала ее не кровь, размазанная по бледному лицу. Такому бледному, как будто его нарочно вымазали свинцовыми белилами. Анну ужаснул собственный взгляд. Он был таким потускневшим и опустошенным, словно он был отражением ее внутреннего мира. Разрушенного, безжалостно выжженного и опустевшего. Она увидела в своих глазах столько отчаяния и бессилия, что слезы снова хлынули из них потоком, оставляя кровавые полосы на бледных щеках.

А потом Анна перестала плакать. В мраке скорби, сквозь черные тучи утраты промелькнул яркий луч. Но не надежды, а ярости. Холодной и острой. Силин! Вот человек, кто лишил ее всего в этом мире. Василь, что произносил латинские заклятия и вбивал кол в сердце Савелия был только его, Силина, орудием. Убийца — муж, Силин проклятый!

— Николка Силин!

Анна не заметила, как произнесла ненавистное имя вслух. Снова вытерла слезы. На это раз быстро и решительно. Приблизила лицо к зеркалу, рассматривая свои глаза. Безжалостные и яростные, с глубоко запавшей в колодцах зрачков скорбью.

— Не жить тебе, Николка Силин, сын боярский.

Произнеся эти слова, Анна подошла к кадке с водой и тщательно умылась. Чтобы не возбуждать лишних кривотолков, сама застирала рукава рубахи и выплеснула закровавленную воду в окно.

Переоделась, подошла к двери чтобы позвать девок прибраться. Взялась за дверную ручку, чтобы открыть дверь, но тут же остановилась. Прислушалась. Палашка со стряпухой обсуждали пропажу Насти. Точно! Как же она могла забыть! Настя! Успел найти ее Савелий или нет. Нашел, она не могла от него убежать. А вдруг? Анна тут же вспомнила пугающий взгляд Кикиморы. А что если…? Тут же одернула сама себя. С этим можно разобраться позже. Сейчас ее беспокоило совсем другое. Каждый вздох, каждый шаг Силина отзывался болью в сердце Анны. Он не должен быль жить на этом свете, нет ему места ни под Луной, ни под Солнцем! Он должен отправиться в Навь, вслед за своей жертвой!

Слезы снова подкатили к глазам, но на этот раз Анна сдержалась. Решительно распахнула дверь. Палашка охнула от неожиданности.

— Барыня…

Она не договорила. Вся съежилась под недовольным взглядом хозяйки.

— Собери живо мои вещи. Сложи в дорожный сундук.

Анна отошла в сторону, пропуская служанку, бросившуюся немедля выполнять ее приказание.

— А ты, — она глянула на стряпуху, — припасов собери на неделю! И передай Никодиму, чтобы возок запрягал.

Анна хотела зайти обратно в свою светлицу, но увидела суетившуюся там Палашку. Досадливо развернулась и тут же вспомнила, что не сказала куда поедет.

— В Горлицкий монастырь едем. За Настеньку молитца.

Эти слова она крикнула уже в широкую спину дорожной стряпухи, неуклюже спешащую в сторону кухни. Пусть знают, что я за дочку переживаю.

Баян пришел сам. Встал у ограды кладбища, поджидая хозяина. Силин спрятал злополучное кольцо и подошел к коню. Провел рукой по мягкой короткой шерсти рукой. Кончиками пальцев почувствовал, как трепещут мышцы под тонкой шкурой. Подчиняясь неожиданному порыву, прижался к конской шее.

— Ничего, ничего…успокойся.

Прошептал чуть слышно. Одними губами. Отстранился, похлопал рукой, взял удила и запрыгнул в седло. Оглянулся на кладбище. Кузнец закончил закапывать могилу и стоял с крестом в руке, не понимая, что с ним делать. Потом просто отшвырнул его в сторону и пошел к Панкрашке, который, наконец, начал приходить в себя.

К Силину подошел Василь. Хотел что-то сказать, но видно было, что не может решится.

— Что еще?

У Силина не было ни сил, ни желания, поддерживать игру литвина в молчанку. Но Василь ответил не сразу. Поднял голову к небу, словно призывая на помощь высшие силы.

— Что? — Силин начал терять терпение.

— Настя пропала.

Силин замер. Василь произнес эти слова четко и ясно. Силин их слышал, но смысл услышанного отказывался до него доходить. Нет, нет, это…этого не может быть. Как?.. да нет, нет… Ну нет, же…не сегодня. Хватит с него того, что было… Хватит! Настя… Нет

Василь с тревогой глянул на окаменевшее лицо друга.

— Уже ищут вовсю. Далеко уйти не могла. Найдем, никуда не денется.

Василь говорил, стараясь не спешить, но не выходило. Слова получились скомканными, речь торопливой и неубедительной. Но Силин, наконец вышел, из оцепенения. Посмотрел на Василя так, как будто видит его впервые.

— Что ты сказал?

Силин почти прохрипел эти слова.

— Повтори, я не пойму никак!

— Настя пропала. Ночью убегла из дому.

Силина как молнией ударило. Он бросил на литвина полный ярости взгляд, потянул на себя уздечку так резко и сильно, что Баян заржал от боли и встал на дыбы. Василь еле успел отскочить в сторону. Конь сделал свечку, да так, что чуть не опрокинул всадника. Но Силин удержался. Как только передние ноги коня коснулась земли, он пришпорил его. Конь мотнул головой, пытаясь укусить безжалостного всадника, но тут же получил плетью по бокам. Смирился и, подчиняясь воле хозяина, рванулся вперед. Василь вскочил на свою лошадь и заспешил следом.

С кладбища примчались так быстро, как могли нести усталых седоков замученные кони. В душе Силина была пустота. Поначалу на него градом обрушились вопросы. Как такое могло случиться? Зачем, для чего она ушла? Сама! Или может похитили? Кто, зачем? Но ответов не было, и скоро вместо них пришла в голову Силина пустота. Оглушительная и пугающая. Савелий, теперь Настя… Не было сил, чтобы кричать, не было желания, чтобы молиться. Пустота. Всепожирающая и беспросветная.

Обессиленные, голодные, с ног до головы перепачканные кладбищенской грязью Силин и Василь въехали в Ёгну. Копыта коней глухо вбивались в пыльную землю. Подъехали к усадьбе. Тяжелые ворота были распахнуты настежь. Силин тяжело спрыгнул с лошади. Никто не подбежал и не принял повод.

— Иди, я сам управляюсь.

Василь слез с седла, подобрал уздечку и повел обоих лошадей в стойло. Силин даже не оглянулся. Вечерело. Двор был пуст. Подходя к крыльцу, Силин глянул на усадьбу. В женской половине было темно. Ни в одном из окон свет не горел. Поднялся по ступенькам крыльца. Злой, грязный и окровавленный. Своей и кровью упыря. Из дверей выскочила Палашка. Чуть не столкнулись. Да так неожиданно, что девка вскрикнула от испуга.

— Простите, барин.

— О Насте есть вести?

— Нету, барин. Пантелейка прибегал, Поликарп Федорыч велел факелы принесть. Светить будуть… Вот.

Силин еще раз посмотрел на темные окна.

— А где Анна?

Служанка чуть не бухнулась перед ним на колени.

— Барыня, они уехали, на…на богомолье. Велела возок заложить и уехали.

Силин удивленно глянул на нее. Он услышал слова служанки, но не мог понять их смысл. Как? В такую минуту она могла уехать?

— Куда-а-а…?

— Так знамо куда…на богомолье. В Горицкий же… В монастырь. Молиться, сказывала, буду за доченьку. За кровинушку, говорит, родную.

Палашка не сдержала слез и заплакала. Навзрыд. Силин отодвинул ее и прошел в дом. Прогремел сапогами по гулким коридорам. Заглянул в опустевшую комнату Насти. Небольшая кровать, гора подушек на пестром одеяле. Пара простых тряпичных безликих кукол на небольшой лавке у окна. Под ногой что-то хрустнуло. Силин опустился на колено, поднял небольшой белый осколок. Покрутил его между пальцами. Черт знает, что это. Еще раз огляделся. Пустота. Силин ударил кулаком о притолоку. Вышел.

В семейную опочивальню не зашел. После того, как был там с Анной, как опоенный, он ни разу туда не заходил. Перешел на мужскую половину, зашел в слепой угол, в свою старую детскую. Протиснулся, пригнувшись, в узкую дверь. Сел на узкую незаправленную кровать. Охватил голову руками. Коснулся шишки на лбу и скорчился от боли. Посмотрел на свои грязные, окровавленные руки. Нет, не гоже так сидеть. Искать Настю надобно. Порывисто встал и пошел в конюшню.

До Горицкого монастыря Анна не доехала. Да и не собиралась она туда ехать. Ей нужно было найти капище Мары, чтобы сложить ей свою просьбу. Кто, если не правительница Нави, могла помочь Анне в планах ее мести Силину. В окрестностях Ёгны явных язычников не было. Поэтому путь Анны лежал на восток, в сторону малолюдных мест, затерянных среди лесов и болот. Там, где по словам Савелия, жили двоеверцы. В церкви крещеные честным крестом, а в остальное время молящиеся древним, почти забытым богам.

В первом же постоялом дворе она приметила невзрачного мужичишку, купчишку, явно не из местных. А когда тот, думая, что его никто не видит, зло сплюнул на проходящего мимо попа, Анна поняла, что перед ней самый настоящий язычник. Так и оказалось. Когда заезжий купец оказался в одиночестве, она сама подсела к нему. Тот спьяну принял ее за одну из промышлявших здесь непотребных девок. У Анны дрожали ноги, когда они поднялись в каморку под крышей, которую купец снял для ночлега. Но как только тот распустил лапы и попытался прижать ее к себе, уверенность вернулась к ней. Рванула ворот его рубахи и уже привычно вонзила клыки в призывно пульсирующую жилу.

Анна не только утолила мучивший ее с самого отъезда из Ёгны голод. От разговорившегося купца она узнала, что Радослав, волхв, о котором она слышала от Савелия, приехал в Модно, что в 35 верстах от Железного Устюга. Местные язычники, не опасаясь близкого соседства Николо-Моденского монастыря, обновили старое капище. И призвали волхва провести там моление. Разоткровенничался купчишка, конечно, не по своей воле. Клыки Анны на шее были более чем убедительным средством вызвать человека на откровенный разговор. Тем более Анна обещала сохранить ему жизнь. Веры упырям, конечно, никакой не было, но выбирать купцу не приходилось.

Обещание свое Анна сдержала. Правда причина была не в верности своему слову. Труп купца да со следами упыриных клыков вызвал бы настоящий переполох на постоялом дворе. Что Анне было совершенно не нужно. А так, сытая Анна спокойно отправилась искать Радослава, а обескровленная жертва три дня провалялась в своем покое, едва подавая признаки жизни.

Возница удивился, когда Анна приказала вместо Горицкого монастыря ехать в Модно. Все знали, что тамошний Никольский монастырь недавно погорел. Правда, деревянная церковь в честь Богоявления уже стояла на крутом берегу Молоди, но каменный Никольский собор только начали заново возводить. Возница Никодим, почесав затылок, подумал, что с барыней лучше было не спорить, уж больно чудна она стала в последнее время. Очень чудна. Вечером того же дня они были уже в Модно. Остановились в странноприимном доме, что стоял недалеко от монастырской стройки. Никодим распряг лошадей, дал им сена и лег спать тут же на сеновале. А Анна, дождавшись, как все улягутся, незаметно выскользнула из отведенный кельи на улицу. Оставив монастырь со стройкой и пепелищем по правую руку, прошла до церкви и уверено свернула на чуть заметную тропинку. Было темно, но упыри умеют видеть ночью. Не прошло и получаса, как Анна стояла на пороге небольшой приземистой избы-пятистенки. Купец не обманул. Правда, изба не выглядела обитаемой. Анна постояла недолго на пороге, а потом пару раз стукнула в дверь. Внутри было тихо. Анна решила постучать еще раз, то тут дверь распахнулась.

Радослав шел узкой тропинкой. Анна следовала за ним в паре шагов. Он знал, чувствовал, что она не человек. Но не боялся ее. Шел уверенно, тысяча раз хоженой дорогой до капища. Когда она пришла к нему, он удивился. Но не более. Пути богов неисповедимы. Несколько лет назад, он пару раз видел ее, приезжающей на богомолье в Кириллов монастырь. Обычная молодая дворянка, для которой поездка на паломничество в монастырь, вносила хоть какое-то разнообразие в череду привычных будней. Сегодня, рано утором, когда она показалась на пороге дома где он остановился в Моде, Радослав сразу ее не признал. Да и не мудрено. Столько лет прошло. Провидение приводило к нему самых разных людей. Почему он должен был удивиться, если боги привели к нему упырицу.

— Здесь.

Радослав остановился на опушке небольшой поляны. Идолы терялись в тени деревьев и были чуть заметны. Темные тени на фоне темных стволов. Плоть от плоти леса и тьмы. Анна стала рядом с волхвом. Втянула тонкими ноздрями ночной холодный воздух. Не по-человечески, по-звериному. Обошла молчащего Радослава и уверенной походкой пошла прямиком к постати Мары. Подошла совсем близко. Замерла, вглядываясь в рубленные черты лика. Провела рукой по шершавому дереву. Острая щепа вонзилась в палец. Анна не почувствовала боли. С удивлением посмотрела, как небольшая капелька темной крови уходит в дерево, как вода в песок. Тут же почувствовала под пальцами легкую дрожь. Она порывисто прижалась всем телом к идолу и замерла.

Какое-то время ничего не происходило. Потом по вершинам невидимых деревьев пробежал легкий ветерок. Листья зашумели, заполоскались. Легко, чуть слышно. А в голове Анны в этом хаотичном шуме послышались слова. Голос был легкий, шелестящий. Под стать трепету листьев.

— Зачем пришла?

Анна пробовала что-то сказать, но язык и губы не слушались ее. Тогда она просто подумала в ответ.

— Я хочу убить человека. Мужа. Силина.

— Зачем тебе я. Ты и сама можешь его убить.

— Я не могу. На нем твой знак!

Шелеп листвы, стал похож на легкий смех.

— А потом, — Анна притихла, подбирая слова, — я хочу ему не просто смерти.

Анна замолчала. По дороге к Радоставу и потом по пути на капище она придумывала самые жуткие и страшные мучения для своего мужа. А тут …Она растерялась и не знала, что сказать.

— Мучений хочу ему, таких чтобы он умереть мечтал, а смерть к нему не приходила, потому что ей страшно было приблизиться…

Анна выпалили эти слова одним махом. Мара не отвечала. Потом раздался ее голос. Тихий и, как показалось Анне, печальный.

— Ты очень многого хочешь, — голос Мары замолк, так если бы она о чем-то задумалась. — Ты знаешь, я не могу тебе отказать, раз ты меня попросила. Я не в силах отказать в просьбе своим…детям. Что ты мне принесла взамен?

— Я…я…не знала…

Анна растерялась. Как она могла забыть принести жертву. А Радослав? Почему не сказал, не предупредил? Она обернулась на волхва. Тот стоял, вытянувшись по струнке с закрытыми глазами. То ли подчиняясь шепоту в голове, то ли из-за своего собственного внутреннего порыва, Анна неуверенно вынула гребень из волос и положила его под ноги идола.

— Я могу сделать что ты просишь, хотя не хочу. Но и ты должна заплатить цену.

В голосе Мары, который до этого звучал в голове Анны тихим шелестом сухими листами, промелькнули звуки надвигающейся грозы.

— Не хочешь? — Анна сказала это в голос.

— Не хочу, — в шелесте послышался звуки отдаленного грома, — А что можешь предложить мне ты? Гребень… Этого мало. Мне нужна жертва. Настоящая. Потому что ты просишь очень много.

— Я знаю, что тебе нужно, — Анна говорила быстро, торопясь, как будто боялась, что ее кто-то перебьет. Или что у нее самой не хватит решимости продолжать, — Я дам кровь. Свою… Всю.

Анна закончила и чуть отодвинулась от идола.

— У тебя нет своей крови. Ты не человек, — слова падали как удары молота по наковальни.

— Нет…нет…я знаю… У меня есть еще моя кровь. Осталась. Настя… Дочь! В ней есть моя кровь. Кровь за кровь. Жизнь за жизнь!

— Ты готова отдать свою дочь?

В голосе Мары не было удивления, скорее интерес.

— Да, готова! — Анна сорвалась на крик, — Ненавижу ее, силинское отродье! Не-на-ви-жу!!! Возьми ее! Она твоя!

Ветер ударил по верхушкам деревьев с такой силой, что с хрустом сломалось несколько веток. Потом наступила тишина.

— Ты слышала! Что? Ответь мне! — Анна крикнула во весь голос. Где-то в чаще взлетела в воздух стая невидимых птиц.

— Ответь! Отве-е-еть!

Ответом была тишина. Анна снова прижалась к идолу и заплакала. Упыри тоже умеют плакать. Кровавыми слезами.

Ответь, ответь… — губы Анны чуть слышно шептали, прижимаясь к струганой древесине, — Ответь…

— Пойдем.

Анна и не заметила, как подошел Радослав. Оторвалась от идола, выпрямилась и пошла рядом с ним. Прочь от поляны с молчащими богами.

— Волхв, — она резко остановилась и дернула Радослава за рукав длинной рубахи, — Мара согласилась? Как мне знать?

Радослав оглядел ее, помолчал и после паузы ответил:

— Будет знак.

— А если не согласилась? Как тогда?

— Будет знак.

— Знак, знак, знак… — голос Анны звучал все злее и злее. Бледное лицо перекосила злобная гримаса, зубы оскалились, глаза налились кровью.

— Не щерься на меня. Не поможет! Мужа своего пугать будешь! — голос Радослава звучал спокойно и уверенно, — я и не такие клыки видал.

Анна разъярилась еще больше. Она напружинилась. Если бы Радослав мог видеть во тьме, то он бы заметил, ее по-звериному неистовую злобу! Или он мог видеть?

— Охолонись! — его голос звучал твердо и повелительно, — Изыйти отсель с миром.

Анна сделала резкое, невидимое глазу движение вперед.

Радослав даже не шелохнулся. Анна, не дойдя пары шагов, остановилась. Она как уперлась в невидимую стену. Препятствие не задерживало ее физически. Но на упырицу нахлынул страх, граничащий с ужасом. Она и думать не могла сделать еще один шаг вперед. В глазах потемнело, потом кровавое зарево ослепило ее. Сердце запорхало в груди, как мотылек попавший в сети паука. Ноги в коленях подогнулись, и она тут же отступила на шаг назад. Потом развернулась и пошла прочь от капища прямо через кусты, не разбирая дороги. Стена, возникшая вдруг между ней и Радославом была невидима, но непреодолима. Она даже не хотела думать какой силой была она воздвигнута. Одно прикосновение к ней внушало страх, граничащий с ужасом.

— Ты смотри, тут не балуй!

До Анны донесся спокойный, голос волхва. Между этих уверенных слов она услышала насмешку. Чуть заметное, но явное превосходство. И злость нахлынула на нее с новой силой. Она бежала, не разбирая дороги. Потом остановилась. Прижалась к огромной ели, стараясь восстановить дыхание. Успокоилась. Думать от том, кто воздвиг стену ужаса между ней и волхвом она не хотела. Она и так это знала. Кровавый туман в глазах прошел, но стоило ей прикрыть веки, как в темноте начинали светиться огненными росчерками зигзагообразные линии. Но ничего… Чутье подсказывало ей, что такую защиту своему волхву Мара может дать только на капище…

— Ничего, ничего… — Анна прошептала эти слова вслух.

Звук собственного голоса неожиданно успокоил ее. Она огляделась по сторонам, втянула щекочущий ноздри холодный ночной воздух. У нее есть проблемы и поважнее. Нужно идти. Еще раз втянула воздух. Туда. Она уже знала, что ей делать. Не торопясь, уверенным шагом, углубилась в чащу.

Хутор был давно заброшен. Одни избы развалились на бревна, другие зияли темными провалами пустых окон и дырявых крыш. Анна легкой поступью шла по заросшей травой, чуть заметной тропинке, бывшей когда-то деревенской улицей. В превратившемся в омут колодце она до рассвета набрала «молчаливой» воды.

Поиски Насти продолжались уже несколько дней. Сколько именно Силин уже не помнил. Бесконечные дни сливались один с другим в нескончаемую однообразную череду. Наезженные тракты, грязные разбитые дороги, чуть заметные лесные стежки, богатые села, неухоженные нищие отселки и лица, лица, лица. Лица людей, которым Силин и его люди задавали один и тот же вопрос. Ты девочку не видел нездешнюю? Если кто-то отвечал, что видел, дальше шел уже подробный расспрос. Лет семь-восемь, глаза голубые, волосы русые, худенькая, платье простое, но с вышивкой на груди и …ну может с куклой в руках? Нет? Не видели? Нет, не такая? И так день за днем. День за днем.

Прочесав все ближние окрестности, решили перейти в дальним. Силин вернул холопов в Ёгну. Дать хотя бы короткий отдых людям, пополнить припасы, запастись письмами к владельцам окрестных поместий и священникам дальних приходов. И снова на поиски. Сам Силин тоже вернулся в Ёгну. Тяжело спрыгнул с Баяна. Даже не отчитал служку, который с опозданием прибежал, чтобы принять удила.

— Анна не вернулась?

Запыхавшийся парнишка замотал головой.

— Ясно.

Силин усмехнулся невесело. Как-то богомолье совсем затянулось. Хотя, чем еще Анна могла помочь в поисках. Может и к лучшему. Отмолит дочку. Эх. Тяжело ступая, поднялся по ступенькам крыльца. Злой и уставший. Силин глянул на свои черные от грязи руки, замызганные сапоги и порты. Велел поставить баню. Не гоже так. Все-таки сын боярский, а не дрищь подзаборный.

Пар и горячая вода принесла чистоту телу, ужин утолил голод, «польское» вино притупило сердечную боль. Но непокой в душе никуда не делся. Ночью Силину не спалось. Голова разрывалась от роившихся мыслей. Обо всем сразу и в тоже время ни о чем. Тоска-печаль да судьба-кручинушка. Ближе к полуночи Силин провалился в тяжелый беспокойный сон.

Он спал и не видел, как в замочную скважину медленно просочился сгусток темного холодного воздуха. Он был насколько черен, что был заметен даже в ночной темноте. Чернь беззвучно опустилась на пол и тут же начала обретать форму. Чуткую и пугающую. Черный воздух сгустился, потом стал вытягиваться вверх и истончаться. Он терял яркость, но при этом быстро рос в размерах, пока не принял облик Зморы. Серая кожа, обтягивающая кости, влажно блестела в отблесках лунного света. Безголовое туловище держалось на неестественно длинных ногах, больше похожих на высохшие жерди. В костлявых руках существо держало собственную голову. Черты лица были гротесковой пародией на человеческие — огромные белые, без зрачков глаза, мохнатые сросшиеся брови, растянутый беззубый рот и выпирающая непропорционально большая нижняя губа. Стена, около которой стояло чудище, подернулась инеем.

Какое-то время Змора стояла неподвижно. Потом она покрутила головой, направляя ее с помощью рук. Увидела спящего Силина и остановилась. Потом двинулась к нему дерганной походкой, как ярмарочный скоморох на ходулях. Подошла к кровати и опустила Силину голову на грудь.

— Да-а-а свершится воля Ма-а-ары-ы-ы…Умри-и-и…

Змора произнесла эти слова шипящим шепотом, как будто сквозняк свистел в щель между дверью и полом. Силин, беспокойно метавшийся до этого на узкой кровати, стал задыхаться. Невыносимая тяжесть сдавила его грудь, так что невозможно было сделать и вздоха. Он захрипел, широко раскрывая рот, пытаясь загнать хоть немного воздуха в легкие. Пальцы скрючились, цепляясь за одеяло. Спина выгнулась. Он пытался столкнуть с себя этот неподъемный груз, но тщетно. Силин захрипел, задергал ногами.

— Умри-и-и… — свистел шепот Зморы, — умри-и-и…

В этот момент в углу комнаты что-то с грохотом упало. Змора развернула голову, чтобы получше разглядеть, что там происходит. Она чуть сдвинула ее с груди Силина, и он смог сделать судорожный вдох. Змора приподняла голову повыше, держа ее на вытянутых руках. Силин перевернулся на бок, свернулся по-детски комочком и с надрывом задышал. Часто-часто. Змора перевела взгляд на него, потом снова развернула голову в сторону угла. Там было пусто. Только по полу были разбросаны вещи, выпавшие из дорожной сумки Силина.

Змора развернула голову обратно к спящему. Лицо ее исказила удивленная гримаса. Из-за головы Силина на нее смотрела пара маленьких голубых глаз — пуговок. Но больше ее удивило не это. Мокрая от пота рубаха Силина была распахнута. Рядом с нательным крестом тускло поблескивал желтым медальон, на котором огнем горел знак. Такой, что Змора сощурила глаза от его всепроникающего обжигающего света. И в этот момент ласка сделала бросок вперед.

Выпад был неуловимый взгляду, быстрый, как молния. Зверек вцепился острыми когтями в морщинистое лицо чудовища. Рот Зморы раскрылся в беззвучном криком боли. Она попыталась переложить голову на одну руку, чтобы второй отмахнуться от нападающего. Отмахнуться удалось. Ей удалось стряхнуть маленького хищника с себя, но голову удержать не получилось. Она с грохотом упала на пол и покатилась, как колобок в детской байке. Безголовое существо бросилось за ним и на полном ходу влетело прямо в стену. Ласка, быстро оправившись от падения, догнала голову, ловким движением загнала ее в угол и вцепилась в нее мелкими, но очень острыми зубками. Змора снова зашлась в беззвучном крике. Туловище ее поднялось на колени, руки шарили по полу в поисках головы. Оно подползло к ней, потом ухватило свою голову за уши и выдернуло из угла. Ласка отлетела в сторону и юркнула в дырку в полу.

Змора встала, выпрямилась во весь свой рост, почти упираясь в низкий потолок плечами. Рот ее трясся в рыданиях, губа была разорвана и сочилась черной жидкостью, вместо одного глаза темнел глубокий провал. Она даже не посмотрела в сторону тяжело дышащего на кровати Силина. Отблески света от его медальона играли на бревенчатой стене. Неожиданно существо стало быстро уменьшаться в размерах, сжиматься все быстрее и быстрее, пока не обрело форму маленькой черной бабочки. Бабочка тяжело вспорхнула, закружилась в воздухе, несколько раз ударилась о стены, пока не долетела до двери и протиснулась через замочную скважину.

— Вставай, Николка, вставай…

Голос, ласковый, но требовательность прозвучал то ли во сне, то ли наяву. Он был знакомый и незнакомый одновременно.

— Вставай…

Силин отрыл глаза. Открыл и снова зажмурил. Резкий солнечный свет ударил по ним неожиданно и безжалостно. Солнце за окном уже поднялось высоко, к полудню. Силин попытался сесть в кровати, но глухо застонал. Грудь болела так, как если бы ударили кузнечным молотом. Он тем не менее сел, провел по груди рукой, на всякий случай проверяя целы ли ребра. Опустил босые ноги на пол. Отдернул от холодного пола, потом поставил снова. Зевнул, потянулся, широко разведя руки. На груди что-то брякнуло. Удивленный Силин распахнул ворот рубахи. Вытянул висевший на шее кожаный ремешок. Замер, не веря свои глазам. На ремешке, рядом с нательным крестом висел медальон, найденный им на капище. Силин, не веря в то, что видит, поднес его ближе к глазам. Он. Блеклый потертый металл. И процарапанная зубчатая линия. Неглубоко и даже небрежно. Как будто лезвием ножа или кинжала.

В спальне пахло травами, Аромат был чуть заметный, но приятный. Силин удивился, что не почувствовал его, когда пришел спать. Хотя… Мог и не заметить. Видимо выпил вечером изрядно, раз голова болела до сих пор. Чуть помедлив, Силин заправил крест и медальон за ворот рубахи. Быстро троекратно перекрестился, ударил по коленям и встал с кровати. Пора!

— Барин, барин, — запыхавшаяся девка ворвалась в горницу, — барыня едут. Вернулися!

Силин отложил саблю на лавку, положил рядом точильный камень и неспешно поднялся. Отряхнул пыль с рубахи, хотел подпоясаться. Поискал глазами пояс, но его не нашел. Вздохнул. Он так и не решил, как быть с женой. Но кольцо, переданное ему Василем, требовало ответов. И Силин понимал, что простых ответов тут не будет. Как и простых решений. Он задержал дыхание и вместе с резким выдохом двинулся в сторону крыльца.

Служка открыл дверь возка, и Анна, сощурившись на дневном свете, оглядела двор. На крыльце уже стоял Силин. Жив! Анна дернулась назад в темное уютное пространство небольшой кареты. Он же должен был умереть! Она же знала, она чувствовала это! Змора была в Ёгнах. Анна чутьем упырицы ощущала оставленный ей след. Холодный, безжалостный, страшный даже для нежити. Но как? Как он выжил?

Анна с трудом взяла себя в руки и снова выглянула наружу. Выходя, с усилием улыбнулась. Осторожно поставила ножку на дощатую мостовую, проложенную по двору между луж, оставшихся после вчерашнего дождя.

Замерла и огляделась. Силин стоял молча, наблюдая, как Анна выходит из возка. Ну нет, я так просто не сдамся. Мы еще посмотрим, как ты, муженек, сейчас запляшешь! Анна чуть опустила голову, неспешно пошла вперед и зашептала чуть слышно:

— Найди, морОка на Николку, с любого бока, с ветреной и подветренной, с восхода и с запада. Заморочь голову, отведи глаза. Морочная проказа, съешь мыслей чистоту, дай обморочную пустоту. Это я иду, Анна, твоя любимая и желанная. Аминь.

Анна остановилась перед ступенями крыльца.

— Здрав будь, Николай Поликарпыч.

Она легко, в полкорпуса поклонилась. Выпрямилась с легкой улыбкой на губах.

— Здрава будь. Анна Ильинична.

Голос Силина звучал глухо. Он чуть заметно кивнул головой. Анна двинулась вперед. На переходе с дощатой мостовой на крыльцо, она оступилась и на мгновение потеряла равновесие. Силин протянул ей руку. Она ухватилась за нее, удержалась, быстро придвинулась к нему. Прижалась. Силин почувствовал ее запах. Уже немного позабытый. Терпкий и пряный. Выбившаяся из-под платка небольшая прядь коснулась его лица.

— Ну здравствуй, Николушка.

Ее шепот обжег его слух. Силин смутился. Злость, кипевшая в нем, вмиг остыла. Вопросы, не дававшие ему покоя, вмиг позабылись. Даже кольцо, поднятое из могилы Савелия, затерялось в кармане широких порток. Николушка! Сердце сжалось. Ему так захотелось тепла. Простой спокойной радости. Найти Настеньку и зажить… Как когда-то легко и просто. По-людски.

Анна мягко отстранилась. Чуть отошла от него и только потом расцепила руки. Оглянулась. Посмотрела, призывно и ласково.

— Я отдохну с дороги, а ты заходи, как захочешь, — Анна потупила голову и добавила, — соскучилась я.

Силин замешкался, а потом согласно кивнул головой. Может даже чуть торопливо. Анна улыбнулась ему в ответ и зашла в дом.

Они любились всю ночь. Как когда-то много лет назад. Силин был неутомим, Анна полна нежности и страсти. Он даже не помнил, когда такое было последний раз. Силин с трепетным волнением прикасался к телу жены. Не замечая ее болезненной худобы и тонкой бледной кожи на шее. В угаре страсти Силине не видел, как Анна пару раз щерила на него клыки. Но упырица тут же прятала их обратно, не в силах бороться с силой Мары.

Утро было похмельным. Силин встал с кровати и быстро оделся. Стараясь не смотреть на обнаженную спину еще спящей Анны, вышел. Скорее пулей вылетел из опочивальни. Злость на себя разрывала его изнутри. Зачем он это сделал? Какая блажь на него нашла чтобы провести так ночь с Анной. У него столько вопросов к ней было. Смерть Савелия, ее кольцо в его могиле, это неожиданное, такое несвоевременное паломничество. Еще вчера ему жену в бараний рог хотелось скрутить. А вечером он же, Николка Силин, шептал ей в ушко, любушка!

Силин вышел на крыльцо. Сел прямо на ступеньку. Охватил голову руками, взъерошил волосы. Дурак, вот дурак… Силин порывисто встал. Несколько раз прошелся по крыльцу взад-вперед. Под скрип половиц думалось еще хуже. Пошел в конюшню. Растолкал спящего на сеновале хлопца. Пока тот продирал глаза, сам отвязал своего коня. Вывел на двор. Взнуздал, запрыгнул на круп, не седлая. Как в детстве. Проехал мимо так и не проснувшегося слуги, застывшего с седлом на плече.

— Давай, давай, Баянушка!

Силин на скаку пронесся по селу, минул огороды, сады, свернул с дороги. Прямо в поле. Ноги лошади сбивали с высокой травы утреннюю росу. Силин оглянулся. Капельки воды сияли, отражаясь от восходящего солнца. Травяной океан блестел и икрился. Только там, где прошел силинский конь темнел, отливая зеленым, широкий проход. Как след за кораблем в настоящем море.

Силин сам на корабле никогда не плавал. Во время осады Риги, Силин как-то залез на башню одного из костелов, стоящих в предместье. Ни крепостных стен, ни замка оттуда видно не было, поэтому колокольню, как наблюдательный пост не использовали. Зато оттуда хорошо было видно море. Обычно оно было темное, почти цвета вороненой стали. Но в тот день синие воды Балтики искрились в солнечных лучах. Силин не заметил, как из-за горизонта появились паруса. Поначалу они терялись на фоне бликов. Но корабль поменял галс, и Силин увидел его во всей красе. Высокие мачты, белоснежные паруса, крутобокие борта. Он величаво шел в Ригу на всех парусах. А за ним, в искрящемся море, тянулся длинный белый след. Корабль давно уже скрылся из виду, а след все еще висел в воде.

Силин сам не знал, что его так в этом зрелище зацепило. Он еще не раз приходил на башню, когда была возможность. Но на счастье осаждающих и на неудовольствие Силина, корабли в обложенную русскими войсками Ригу приходили крайне редко.

Конь под всадником нетерпеливо заходил. Силин сдавил бока лошади ногами.

— Спокойно, Баян. Приехали.

Колышущееся травяное море легко шумело. Зеленый след начал размываться, а потом окончательно пропал. Как за тем шведским галеоном. Только вот теперь он, Силин, был не сторонним наблюдателем. Он был тем, чей след сейчас терялся в пространстве. Уходил, растворялся навсегда.

От недолгого юношеского азарта скачки не осталось и следа. В душе под сердцем заскреблась тоска. Силин закрыл глаза. Он снова вспомнил обнаженную спину Анны. Ее образ тут же предстал перед ним. Небольшие крылья лопаток, змейка позвоночника, округлые манящие бедра… Удивительно, но он снова хотел ее. Заключить в объятия, прижать к себе, вдохнуть сладкий затягивающий аромат. И тут Анна из его виденья обернулась. На губах ее играла легкая улыбка. Она провела рукой по обнадеженной груди…

Все, терпеть не было мочи. Силин уже не думал ни о чем и ни о ком. Только о ждущей его Анне. Он уже начал разворачивать коня, как порыв ветра налетел на поле. Мощный, сильный. Травы то прижимались к земле, то поднимались, поднятые шквалом. Как настоящие волны на море. Силин прикрыл глаза, придержал коня. Глаза защипало от принесенного ветром холода. Сиверко задуло. Силин хотел отвернуться, спрятать от него лицо. Но замер. Насторожился. Даже опустил руку, прикрывающую глаза. К холодному безжалостному северному ветру, как будто что-то примешалось. Точно. Ветер принес с собой запах. Яркий и острый. Пряный аромат трав. Знакомый и незнакомый одновременно. Холодный и отрезвляющий!

Силин вдохнул полной грудью. Полный соблазна образ Анны пропал. Вернулась явь. Как ушат ледяной воды принял, выйдя разгоряченным из жарко натопленной бани. Настя! Это же она! Она тот маленький кораблик, чей след сейчас теряется в безбрежном море. Силин рванул удила. Да так, что Баян под ним чуть не встал на дыбы. Ударил пятками в бока, пригнулся к шее. Ветер теперь бил в спину. Подгоняя. Давай! Вперед! Вперед! Нужно найти ее. Пока не сгинула, не затерялась, как иголка в стоге сена.

Анна сидела на жесткой лавке в холодной, давно нетопленой бане. Здесь вдали от вездесущей дворни, в никогда не окропленных святой водой стенах, можно было ворожить. Спокойно, не опасаясь лишних глаз и ушей, и обжигающего взгляда святых, грозящих ей с потемневших иконных досок.

— Найди, моро́ка на Николку, с любого бока, с ветреной и подветренной, с восхода и с запада. Заморочь голову, отведи глаза. Морочная проказа, съешь мыслей чистоту, дай обморочную пустоту. Вернись ко мне быстрее, ждет тебя Анна твоя любимая и желанная. Аминь.

Анна уже почувствовала ответ на свой заговор, как что-то изменилось. Невидимая нить, связывающая ее с Силиным, натянулась, задрожала, как на ветру, и лопнула. Как будто кто-то ее оборвал. Она попробовала еще, но на этот раз не было даже ответа. Стена. Холодная и непреодолимая.

Опять! Анна уже чувствовала это во время близости с Силиным. Она хотела укусить ни о чем не подозревающего мужа, но столкнулась о преграду. Она прям почувствовала ее, ощутила всем своим естеством. И тут увидела оберег на груди у мужа. Небольшая металлическая полоска с нацарапанными на ней зигзагами. Анна знала, что это за знаки. Река Мары- Смородина. Та, что отделяет Навь от Яви. И никто кроме самой Мары не в силах перевести через Мариины воды того, кто находится под ее защитой. Не приняла значит Мару ее жертву!

От осознания собственного бессилия Анна сжала кулачки. Хотела произнести проклятие, но не посмела. На упырицу неожиданно пахнуло холодом. Казалось мимолетно. Но так, что обожгло щеки до самых костей черепа. Не нужно перечить Маре. Может просто не пришло время Силину умереть. Эта мысль немного успокоила Анну. Но она все же ударила кулаком по лавке. Ничего-ничего. Если что, я и сама смогу. Найду способ, не так, так по-другому. Все равно доберусь до него. Не уйти тебе от меня, Николка Силин, сын боярский. Про́клятый убийца!

Настя остановилась в нерешительности. Лесная дорога неожиданно привела ее то ли к хутору, то ли к отселку небольшой деревни. В воздухе пахло дымом, скотиной и чем-то кислым — как из кадки с давно испортившейся капустой. Но вокруг не было ни души. Она подошла к полуизбушке-полуземлянке, которая выглядела самой обжитой. На крыше росла ярко-зеленая трава и часть небольшого огорода разбитого за домом. Ко входу в избушку вели выкопанные в земле ступени. Дверь была приоткрыта. Чуть-чуть. Темный вход манил и пугал. Настя медленно спустилась по ступенькам и, чуть помедлив, толкнула дверь.

Та со скрипом отворилась. Настя уже хотела войти, но остановилась. На полу, сразу за дверью, лежал топор. Лезвие было негодное — ржавое, все в зазубринах. Не очень понимая, что и для чего она это делает, Настя отодвинула его ногой в сторону и только после этого переступила через невысокий порожек.

Звуки шагов заглушал утрамбованный земляной пол. Потолок тяжело нависал над головой. Он был настолько низкий, что Настя почти касалась его макушкой. Тестно и душно. Слабый свет проникал через узкое окошко под самой крышей. Туда же выходил дым от очага. Почти прогоревшие дрова теплились в огороженном камнями круге.

Она огляделась. На грубом деревянном столе лежали остатки еды — черствая корка хлеба, пустая миска с засохшими следами каши, несколько обглоданных костей. Настя взяла корку и жадно запихнула ее в рот. Сразу разгрызть ее не получилось. Зубы скользили по засохшему до состояния камня хлебу. Но постепенно он стал поддаваться. По языку прошло ощущение сладости! Она почувствовала почти уже забытый вкус печеной ржи! Настя с наслаждением проглотила раскисшую хлебную мякоть. В желудке появилась приятная тяжесть, и ее потянуло в сон. Веки налились свинцом, глаза начали смыкаться сами собой. Она вытянулась прямо на лавке, не отходя от стола. Но не успела Настя заснуть, как у самого уха раздался резкий неприятный голос:

— Ты что здесь забыла! Тва-а-рь!

Настя не успела опомниться, как жесткая рука схватила ее за волосы и сбросила с лавки. Падая, она сильно ударилась о ножку стола, но поначалу даже не почувствовала боли. Настя попыталась ослабить хватку на своих волосах, но тот, кто держал ее, был гораздо сильнее. Ее протащили по полу к самому выходу. Но тут ноги Насти уперлись в порог. Видимо, тот, кто тянул девочку за волосы, не ожидал этого, и рука сорвалась, вырвав клок волос с Настиной головы.

Настя тут же вскочила на ноги и едва успела отпрыгнуть в сторону. Ее противник снова попробовал ухватить ее за волосы, но на этот раз безуспешно. Настя метнулась обратно к столу. И теперь между ней и нападающим был почти уже потухший очаг.

— Прочь пошла!

Перед Настей стояла немолодая женщина в замызганном рваном платье. Из-под заплатанного, выцветшего платка выбивались колтуны грязных, давно не мытых волос. Выцветшие глаза смотрели на Настю с неприкрытой ненавистью и злобой.

— Пошла прочь, тварь!

Настя застыла неподвижно, не понимая, что ей делать. И вдруг где-то в глубине ее что-то шевельнулось. Она сразу даже не поняла, что это Беляна. Насте вдруг показалось, что она уже когда-то тут была. И даже эта женщина, которая со злобной гримасой на лице застыла в трех шагах от нее, тоже показалась знакомой! Только вот все было раньше не так. Да и баба эта была другой. Не лучше. Но моложе точно. Не осознавая, что с ней происходит, Настя даже зажмурила глаза. Она тут же их открыла, испугавшись, что баба снова бросится на нее. Но та стояла на прежнем месте и не отрываясь смотрела на Настю. Только теперь в ее лице, кроме злобы, появился страх. Нет, ненависть никуда не делась, но испуг, граничащий с ужасом, там точно был. Без всяких сомнений! Настя сама даже испугалась этой перемены. Она хотела сказать бабе, что не нужно ее, Настю, так бояться, что она уже поела и просто хочет уйти. Начала говорить, но вместо этих слов она своими собственными ушами услышала, как произнесла тихо и спокойно:

— Ну здравствуй, тетка Праскевья.

Баба, стоящая напротив нее, вмиг побледнела. В ее округлившихся, почти бесцветных глазах читался неподдельный животный ужас. Как если бы сейчас перед ней стоял живой покойник. Нежданно-негаданно явившийся с того света!

Баба отступила на шаг, потом еще на один. Она не смогла пятиться точно к выходу, поэтому скоро уперлась в стену избушки. Хотела двинуться вдоль нее к выходу, но Настя, двигаясь по воле Беляны, преградила ей дорогу.

— Как дядька Михай поживает?

По замызганному лицу бабы пробежала тень.

— Помер Михай… — она проговорила это тихо, хриплым пропитым голосом.

— Тоже песенку ему пела?

Глаза Прасковьи зло зыркнули, но она ничего не ответила.

— Бай да бай,

Поскорее помирай!

Помри поскорее!

Настя с ужасом шевелила своими губами. Слова колыбельной песни были ей уже знакомы. Нет, не от Беляны. Она вспомнила, что именно их навевал ей ветер, когда она заблудилась в лесу и нашла Беляну.

— Буде хоронить веселее,

С села повезем

Да святых запоем,

— Белославка ты?

Настя не отвечала, только пела:

— Захороним, загребем,

Да с могилы прочь уйдем.

Баба слушала слова напева и с неприкрытой ненавистью смотрела на Настю.

— Да тварь! Пела, чтобы ты сдохла, как вся семейка твоя… и мать твоя, сука… отбила у меня Ваську… Сука! Сука!

— Так это ты мамку с татенькой извела…

Настя не произнесла эти слова — она буквально их прошипела. Даже пригнулась, изогнулась всем телом, когда их произносила. Ненависть, боль, злоба, жалость к себе и умершим родителям затопили ее. Как к родителям? Татенька же жив? Мама… Мамочка… Она же тоже жива! Но тут вид улыбающейся упырицы затмил благостные образы прошлого. Нет у нее матери. Извели ее, околдовали! И тогда чужие, полные горькой обиды, настоящей боли и безнадежного отчаяния воспоминания затопили сознание Насти. Слились с ее собственными в один неразрывный клубок.

— А вот эту песенку знаешь?

Баба молча смотрела на Настю. Потом с места бросилась к выходу. Резко остановилась, да так, что чуть не упала. Настя, сама плохо соображая как, заступила бабе дорогу. Да не просто так. В руках она сжимала отполированный обух топора. Того самого, что лежал сразу за порогом, с заржавленным, щербленным лезвием.

Настя сделала шаг вперед. Она стала чуть сбоку от низкой входной двери. Та мерно, чуть слышно поскрипывала, раскачиваемая почти незаметным сквозняком.

— Баю-бай, баю-бай,

Хоть сейчас усыпай,

Неохота усылать,

Хоть сейчас умирай!

В выцветших глазах бабы появился страх. Он придал им жизнь, и впервые за все время взгляд Прасковьи стал живым, человеческим. Черты ее лица дрогнули, уголки губ согнулись. Из горла вырвался то ли плач, то ли стон. Она упала на колени перед Настей. Но та не остановилась и продолжила, чуть слышно шептать слова смертной колыбельной:

— Тятька сделает гробок

Из осиновых досок.

Баба уронила голову и согнулась в низком поклоне. Зашлась с рыданием, так что затряслись высохшие лопатки под рваным платьем.

— Прости, прости меня, Марфочка… прости-и-и-и… бабу глупую…

Настя чуть отошла от нее в сторону. Так, чтобы руки Прасковьи не могли коснуться ее босых ног.

— На погост увезем

И земелькой затрясем.

Грядку луку насадим,

Станем перышка щипать,

Станем тетку поминать…

— Бесы, бесы меня попутали, — Прасковья подняла голову, — это все Михай. Он все… не прокормим, рот лишний, обуза. Он гад такой…

Настя остановилась. На лице стоящей на коленях бабы появилась надежда. Слезы оставили на ее грязном лице две большие полоски, идущие от глаз к подбородку. От этого лицо бабы стало похоже на скоморошью маску. По спине Насти пробежал холодок. Ладошки вмиг вспотели. Отполированный обух заскользил в руках. Настя вытерла одну руку о подол сарафана, потом другую. Перехватила поудобнее топор. Злость стала проходить. А вместе с ней и уверенность. Прасковья, по-прежнему стоящая на коленях, встрепенулась. Выражение ее глаз поменялось. На смену раскаянию и робкой надежде снова появилась ненависть. Лютая. Она еще пряталась под личиной робкой улыбки, но Настя это уже заметила. И когда баба с диким криком бросилась на нее, ее руки не дрогнули, занося топор для удара!

С пропажей Насти и с бесконечным отсутствием Силина жизнь в большом усадебном доме в Ёгне замерла. Анна вставала поздно, далеко за полдень. Долго ходила неприбранная, в длинной простой рубахе по пустым покоям барской половины. Бледная, сильно похудевшая. Как перешептывалась дворня: встретишь такую ночью — умрешь со страху. После шатаний по дому наскоро ела одна в большой горнице и запиралась в своей светлице. И так день за днем.

На службы в церковь, к исповеди и причастию Анна не ходила. Отец Борис пару раз сам заезжал в Ёгну, но барыня его ни разу не приняла. Сказалась больной. На Медовый Спас в церковь опять не пошла, хотя, на диво всем, встала довольно рано. Велела прибраться, как будто ждала гостей. Палашка, служанка Анны, взбила подушки и поставила их на кровати. Потом еще раз поправила и разгладила покрывало.

— А барин точно скоро возвернется?

Анна перестала расчесывать волосы и удивленно поглядела на нее.

— Откуда?

— Вчерась Антип, холоп боевой барина нашего, воротился. Барин его назад отослал. Этот-то Антип, все говорят, кусты загадил… животом мается, вот барин и приказал ему возвернуться. А жена того Антипа…

— Палашка, — голос Анны звучал жестко, — с чего ты, дура, взяла, что барин вернется?

— Ой, а я-то думала, вы его встречать готовитесь, — Палашка испуганно заморгала, — Антип сказывал, что разбойники эти и нехристьи снова в наших местах объявились. Барин воев сбирает с поисков Настеньки. Всем велел, чтобы в Ёгну шли. Ну и Антип слышал, что барин сам тоже того… домой хочет возвернуться. Я думала, весточку вам дал…

Палашка замолчала. Анна замерла с гребнем в руке.

— Так, Палашка. Думала она! Ты не думай. Тут вот прибери. Потом бабе Маше скажи, чтобы солений принесли и гуся чтобы запекла к ужину. И борщу пусть наварит… посытнее, — Анна перестала говорить, бросила взгляд на Палашку, махнула рукой, — я сама схожу.

Но Палашка уже бросилась к двери.

— Ты куда?

Девка растерянно обернулась на Анну.

— А-а-а… — она согнулась в поклоне, — ой, не дослушала.

— Дура! Здесь все убери.

Анна пошла к выходу. Уже в дверях обернулась.

— В моей светлице не прибирайся.

Убедившись, что Анна ушла, Палашка облегченно вздохнула. Последнее время барыня была сурова и раздражительна без повода. Жаль, что в светлице прибраться не велено. Палашке самой было интересно наводить порядок среди чУдных вещиц, которых было у барыни в избытке. Красивое зеркальце в резной серебряной оправе. Изящные баночки с белилами, румянами и чернью. Тут же стояли сундуки с одеждой. Палашка иногда раскладывала многочисленные рубахи, сарафаны, шубейки, душегрейки и перелинки. Парча, бархат, меха. Но особенно Палашке нравилась одна рубаха. Тонкая, прозрачная и почти невесомая. Ткань ее нежно скользила по коже, приятно щекотала кончики пальцев, так и норовя выскользнуть из рук. Палашка мечтательно закрыла глаза. Вот бы ее надеть! Эх!

Тут Палашка услышала какой-то шум на дворе. Прильнула к окошку. Барыня распекала бабку Машу. Та стояла, согнувшись в поклоне, а потом и вообще бухнулась на колени. Анна гневно топнула ножкой и заспешила в сторону амбаров. Бабка тяжело поднялась и засеменила за ней. Палашка посмотрела вслед уходящей барыни, отошла от окна, бросила взгляд на закрытую дверь барской светлицы. Потом, решившись, быстро подошла к двери и, еще воровато оглядевшись, нырнула внутрь.

Зашла — и обмерла. Внутри был полумрак. Окошко было задернуто занавесками. Но даже в полутьме в глаза Палашки бросился натуральный балаган, который царил в светлице. Пробравшись через кучи валявшейся на полу одежды, Палашка отдернула одну из занавесей. Окно было открыто. Палашка начала его закрывать, как увидела что-то темное на недавно побеленной раме. Провела пальцем, понесла палец к глазам и замерла. Палец был в крови. Палашка огляделась, ничего еще не понимая. Трава под окном была примята и утоптана. Узкая, но заметная стежка уходила вглубь сада. Предчувствуя неладное, Палашка снова отворила окно, как было до этого. Свежий ветер, принесенный сквозняком, бросил ей волосы на глаза. Она быстро убрала их. Потом молча, стараясь не шуметь, отодвинулась было от окна. На подоконнике ей на глаза попался небольшой отпечаток. Маленький, похожий на след детской ладошки. Уже потемневший, смазанный и нечеткий.

И вот тут Палашке стало по-настоящему страшно. Ей немедля вспомнился давешний разговор с теткой Глашей о пропавшей недавно дочке соседки. О малом с хутора, которого уже неделю никто не видел. Губы девки затряслись, на глазах тут же навернулись слезы, но Палашка быстро взяла себя в руки. Нужно было уйти. Быстро и незаметно. Сейчас же. Она снова двинулась к окну, но от вида кровавых следов ее замутило. Одна мысль, что она снова коснется испачканного кровью подоконника, приводила ее в ужас. Стараясь не шуметь, она снова пошла к двери. Высунула голову в спальню. Никого. Вышла. Аккуратно прикрыла дверь в светлицу. Облегченно выдохнула.

— А я тебе разве не говорила, что в светлице убираться не нужно?

Анна чеканила слова, звеневшие от холодной ярости.

Объятая ужасом, девка смотрела широко распахнутыми глазами на быстро приближающуюся к ней Анну. Палашка сорвала с себя оцепенение, рванула только что ею же самой закрытую дверь, но Анна навалилась на нее сзади. Она просто впечатала девку своим телом, не давая пошевелиться. Рывком за волосы задрала ей голову назад. Другой рукой хотела зажать ей рот, но Палашка смогла оттолкнуться руками от двери, сбрасывая с себя упырицу, и заорала. Во весь голос, что есть мочи, срывая горло:

— Убиваю-ю-ю-ю-ють!!!

Крик ее, эхом разнеся по дому, вырвался во двор.

Палашка рванулась к выходу из спальни, проскочила по коридору к сеням, но тут Анна, как коршун зайца, ударила ее в спину и сбила с ног. Палашка попробовала вывернуться из-под нее. Ей это почти уже удалось, но тут острые клыки пронзили шею. Девка ойкнула, пару раз дернула руками.

— Убили… — чуть слышно прошептала вмиг посеревшими губами.

Анна посмотрела по сторонам. Первое, самое яркое возбуждение, вызванное свежей кровью Палашки, прошло. Ее тело все еще вибрировало от яростного упоения. Чувствовать, как кровь уходит из жертвы, наполняя животворящим горячим огнем, было сладко. Под ногами лежала мертвая дворовая. Ее обескровленное, восковое лицо казалось одновременно знакомым и чужим. Анна сыто усмехнулась. Она забрала жизнь легко и просто. Как растирают в пальцах в пыль сухие прошлогодние листья.

Когда пламя бешенства поутихло, Анну охватило беспокойство. В доме было тихо. Ни звука. Но Анна понимала, что так долго продолжаться не может. Словно в ответ на ее мысли со двора послышались голоса. Крестьяне, которые ей когда-то служили, теперь на все лады проклинали ее. Они жаждали мщения, но даже на расстоянии, сквозь толстые бревенчатые стены, Анна чувствовала их страх. Она снова усмехнулась. Хищно и недобро. Они боялись ее. Анна сдвинулась наконец с места и подошла к окну. Ее заметили. Тут же, разом, как по команде, все притихли. Тишина. Злые, но испуганные лица. Их праведный гнев был полон страха. Анна отошла от окна. И тут же за стенами усадьбы толпа взорвалась криками.

— Упырица-а-а! Су-у-ук-а-а! Забить ее-е-е!

Да. Страх. Они боялись и не посмеют войти в дом. Только он. Он не побоится. Войдет. Силин. Да! Пусть придет! От нахлынувшего возбуждения у Анны закружилась голова. Да, пусть придет. Побыстрее! Все, что у нее осталось теперь, — это месть! За себя, за Савелия, за того, кто был убит ее руками, за свою душу, потерянную ради любви и ненависти. Окаянный! Анна села на лавку. Охватила голову руками. Нет, нет… нужно успокоиться. Дождаться его и… Убить. Уничтожить. Заставить страдать. Поскорей бы он пришел! Поскорей бы…

Спокойствие пришло так же внезапно, как и до этого нахлынула на нее ярость, которой она пыталась скрыть страх. Свой страх. Перед мужем, которого, как ей теперь казалось, она боялась всю жизнь. Но теперь она знала, что сама станет его судом и палачом. Он уже не спасется. Не сможет. Силин станет ее последней жертвой. Он не уйдет от нее живым. Анна прислушалась. Что-то изменилось там, снаружи. Крики в один миг смолкли. Стало тихо. Так, что было слышно, как где-то в чулане скребется одинокая мышка. Мысли Анны, еще недавно четкие и ясные, вдруг погрузились в туман. Ей снова стало страшно. Потому что она почувствовала — он уже здесь. Толпа разразилась новой волной криков и воплей. И снова — тишина. А потом — глухой звук тяжелых шагов по крыльцу. Он пришел. Это было единственное, что она могла понять в этот момент. Анна всем своим телом почувствовала, что она обречена. Убьет она Силина или нет — ей не вырваться из этого дома. Но месть была ее правом. И она намеревалась им воспользоваться сполна!

Силин на полном ходу буквально ворвался во двор усадьбы. Спрыгнул с лошади, не дожидаясь, что кто-то примет повод. Служка, бросившись ему навстречу, споткнулся, упал, быстро поднялся и стремглав подлетел к Силину.

— Барин, барин… Там, барин…

Силин зло глянул на него. Резко встряхнул паренька за плечи. Тот затрясся, как молодая яблонька, которую трясут дети, да так, чтобы упали даже недозрелые яблоки. Служка облизнул губы и перевел дыхание.

— Барин, там…

Слуга махнул рукой в сторону усадьбы. Собрался с силами и выдохнул слова одним махом:

— Там, барыня… Перекинулась она в упырицу. Палашку загрызла… насмерть! Мы ее в спальне вашей заперли. Там она сейчас. Окна-то тож… забили. Чтоб не убегла.

Силин ошарашенно посмотрел на говорящего. Потом схватил паренька за грудки рубахи.

— Ты что, сученок! Белены объелся? Батогов захотелось? Ты что несешь, холопья твоя душонка?!

В глазах у Силина потемнело. Нет, нет… Это невозможно. Как?! Да что же это такое!!! Служка по-прежнему стоял перед ним. В его глазах стоял ужас. И не ясно было, кого он в этот момент боялся больше — терявшего ум барина или запертую в своей светелке упырицу.

Кто-то дернул Силина за рукав. Он обернулся. Лицо его было перекошено от ярости. Василь молча кивнул в сторону господского дома. Около усадьбы в молчании стояла толпа крестьян. Глаза были устремлены на приехавших. По толпе, как ветерок, пронесся легкий ропот. Потом кто-то из задних рядов крикнул срывающимся на фальцет голосом:

— Упокоить упырицу! Упокоить ее!

Раздались робкие крики одобрения. Толпа зашевелилась, задвигалась. Крики стали громче. Голоса звучали смелее и уверенней.

— Упокоить! Упокоить клятую!

Силин оглядел собравшихся людей. В руках у многих были косы, вилы и топоры. Лица. Мужики, бабы. Озлобленные и испуганные. Многих Силин знал с детства. С кем-то вырос рядом. Сейчас они стояли стеной прямо перед ним и его воинами. Но не поперек него они пошли. Не его боялись.

Силин стоял молча, как-то отрешенно. Все его существо отказывалось верить в происходящее. Это был сон. Морок, который вот-вот должен рассеяться. Еще чуть-чуть, и он проснется, и ничего этого не будет.

За спиной лязгнуло оружие. Силин оглянулся. Василь и боевые холопы стояли, обнажив оружие. Василь махнул рукой, и воины начали медленно расходиться в стороны, охватывая толпу. Крестьяне и дворовые глухо зароптали. Из толпы вышел Прокоп, управляющий имением. Сделал пару шагов по направлению к Силину. На ходу бросил топор на землю. Не доходя до Силина, встал и опустился на колени.

— Барин, прости нас многогрешных. Убоялись мы барыни. Детки пропадать стали. А тут… тут Палашка. Порвала она ее, порвала… зубищами, аки волк.

Старик заплакал, заскреб руками землю. Толпа за его спиной испуганно притихла. Воины Силина медленно расходились, полукругом охватывая крестьян, как сторожевые псы отару овец.

— Мого Васюточку… кровиночку мою-ю-ю…

В толпе завыла баба. Тягуче, жалобно, разрывая сердце. Толпа пришла в движение. Кто-то стал успокаивать бабу. Кто-то недобро поигрывал топором в руке, глядя на приближающихся боевых холопов Силина. Но большинство стояло молча, чего-то ожидая.

Нет. Это не сон. Силин достал саблю. Заговоренный металл радостно блеснул на солнце. Кузнец Лука, стоящий в первых рядах крестьян, поплевал на ладонь и перехватил поудобнее кузнечный молот.

— Стойте.

Силин сказал это громко, ни к кому конкретно не обращаясь. Василь и боевые холопы замерли. Силин обошел стоящего на коленях Прокопа, решительно прошел мимо притихших крестьян. Поднялся по крыльцу. Василь двинулся было за ним. Но Силин остановил его.

— То моя справа, друже.

Замер на крыльце. Обернулся к Василю. Улыбнулся деланно, криво:

— Если что не так пойдет, знаешь, что делать, — похлопал Василя по плечу, — я… я не хочу… Чтобы они…

Силин кивнул в сторону толпы. Вздохнул полной грудью. Перекрестился. Открыл протяжно скрипнувшую дверь и шагнул внутрь.

Силин быстрым шагом поднялся по лестнице, прошел пустым коридором, остановился перед дверью в опочивальню. Дверь была задвинута на здоровенный засов. Кто-то для верности еще привалил ее несколькими лавками. Отложив саблю, Силин сдвинул лавки в сторону. Оглянулся, убеждаясь, что за ним никто не пошел. За спиной никого не было. Прислушался. За дверью была тишина. Немного постоял, успокаивая дыхание. Помолился. Резко поднял засов и вошел внутрь.

Прямо перед ним, на полу в луже крови, лежал труп Палашки. Вдоль стен, на лавках, горели свечи. Много свечей. Он даже не думал, что их столько есть в доме. Воздух был тяжелый и душный. Пахло воском и смертью. Как на отпевании в храме. Вот только это был не храм. Да и кого будут отпевать, было неясно.

Анна в окровавленной рубашке сидела на кровати. И улыбалась. Силин сделал несколько осторожных шагов вперед. Анна рассмеялась.

— Ну здравствуй, муженек. А что ты такой несмелый-то стал, а, Николушка? Боишься меня, что ли?

Голос звучал резко, с издевкой. Анна встала с кровати в полный рост. Лицо, обычно и так бледное, было сильно побелено. Подрумяненные щеки и губы еще ярче выделялись на выбеленной коже. Тонкие брови и глаза были подведены сурьмой. Силин остановился. Анна снова улыбнулась. Глядя прямо Силину в глаза, громко, не таясь, заговорила:

— На воду синила, на меня белила, чистому сердцу чистота, на меня красота. На тебя, Николка, сухота. Зрел бы, горел бы, смотрел бы, глядел бы, глаз не сносил, очей не сводил…

Силин замер. Хотел двинуться вперед, но в ногах появилась неведомо откуда взявшаяся слабость. Морок, исходивший от слов Анны, сладким ядом вливался ему в уши. Мысли потеряли ясность, стали путаться. Внутри появилась приятная сонная нега.

— В питье не запивал, во сне не забывал, все бы думал обо мне, об Анне…

Глаза Анны, огромные, тянули Силина, затягивали в глубокие колодцы, на дне которых клубилась тьма.

— Я ему всех на свете басяе, всех и хорошае, из девиц девица, из молодиц молодица, из красавиц красавица. Будьте мои слова крепки, лепки. Аминь, аминь, аминь!

Силин посмотрел на жену невидящими глазами. Анна удовлетворенно улыбнулась. Она медленно, неторопливо скинула окровавленную рубашку и осталась совершенно обнаженной.

— Посмотри на меня, Николушка. Нравлюсь я тебе. Знаю же, нравлюсь. Ну, а если нравлюсь, ну так возьми меня. Как в ту ночь взял. Возьми…

Анна провела руками по обнаженной груди, соблазнительно приоткрыла губы и сделала несколько шагов в направлении Силина. Она шла медленно-медленно, покачивая бедрами. Голос ее звучал томно и проникновенно:

— Ну иди же ближе, муж мой, Николка Силин, сын Поликарпа, из детей боярских. Иди, порадуй лаской жену свою.

Силин сделал осторожный шаг ей навстречу. Анна улыбнулась, обнажая длинные хищные клыки. Но Силин их не замечал. Она подошла к нему совсем близко. Остановилась. Прижалась к Силину всем телом. У него перехватило дыхание от ее близости. Анна потянула его за собой к кровати. Он послушно пошел за ней следом. Как невинный ягненок на заклание. Они остановились около ложа. Анна охватила пальцами руку, которая все еще сжимала саблю. Осторожно разжала его пальцы. Оружие с грохотом упало на пол. Силин, казалось, этого не заметил.

Анна снова улыбнулась и толкнула Силина спиной на кровать. Потом сама неторопливо последовала следом за ним. Нависла над мужем. Анна резко рванула ворот рубахи на шее Силина. Увидела медальон на тонком кожаном шнурке. Взяла его в руку, поднесла поближе к глазам, всматриваясь в рваную резкую линию. Одним движением сорвала его с шеи Силина и отбросила куда-то в сторону. Металл легонько звякнул о стену. Силин молча обнял ее и притянул к себе. Анна прижалась к его груди. Прислушалась, как бешено молотит сердце в его груди. Усмехнулась. Недолго еще.

Анна чуть отстранилась, провела руками по нервно вздымающейся груди мужа. Прошлась по ней острыми ногтями, оставляя красные полосы. Сместила безвольную голову Силина в сторону. Нежно провела пальцем по нервно пульсирующей артерии. Она наслаждалась моментом. Она, как гурман, растягивала удовольствие от грядущей мести. Вот сейчас.

Кровь прилила к ее щекам. Даже под густым слоем белил было заметно, как они покраснели. Белки глаз стали кроваво-красными. Зубы еще больше заострились. Она раскрыла рот и с рыком тигрицы вцепилась в добычу.

Боль. Резкая, острая, отрезвляющая. Она обрушилась, как ураган, разрывая туман морока. Силин дернул рукой. Ласка разжала зубки и отлетела в сторону. Пробудившийся от чар Силин вывернулся из-под Анны. Он сбросил упырицу с себя, перевернулся и упал с кровати. Попытался встать на ноги, поскользнулся, неловко упал на руки, тут же подобрался и умудрился схватить лежащую на полу саблю, прежде чем Анна успела добраться до нее.

Они снова встали друг напротив друга. Силин выставил саблю и держал ее перед собой на уровне груди Анны. Грудь его ходила ходуном. Он тяжело дышал. Пот застилал глаза. Анна остановилась прямо перед острием.

— Ну что ты остановился? Вот она я, вся перед тобой.

Голос ее звучал глухо. Она улыбнулась. Если можно назвать улыбкой гримасу, которая искажала ее лицо. Придвинулась ближе к Силину. Чуть надавила телом на саблю. Железо вошло в тело, и по коже Анны потекла кровь. Анна, по-прежнему улыбаясь, провела руками по своей обнаженной груди.

— Настя… Настя, ты знаешь, где она?

Голос Силина сорвался на хрип.

Анна не отвечала, только снова улыбнулась.

— Настя где? Ответь… не то…

— Не то что? Побьешь меня? Снасилуешь? Что, муженек, ты можешь мне сделать? Мне…

Анна начала смеяться. Зло и неестественно. Рот ощерился, обнажая клыки. Она сильнее надавила на саблю. Лезвие начало входить в ее тело. Мягко, плавно. Как нож в размякшее масло. Она была все ближе и ближе к Силину. Тот попытался выдернуть саблю, но тело Анны крепко держало ее в себе. Неудачная попытка Силина заставила Анну еще шире улыбнуться.

Силин занервничал. Нужно было опустить саблю или… Взгляд его упал на лезвие. Образ Богоматери недалеко от гарды, выбитые повыше слова молитвы.

— Во имя Отца и Сына, и Святого Духа… Сим победим врагов наших.

Силин сказал это тихо, почти шепотом. Он не видел, как спящий металл сабли ожил и стал втягивать в себя кровь Анны. Холодный металл насыщался свежей кровью. Лицо Анны исказилось злобой. Ее, Анну, начало немного трясти. Она почувствовала, что силы начали покидать ее, и не могла понять причину. Анна засмеялась нарочито громко, неестественно. Нужно было спешить. Она схватила Силина за плечо и что есть силы потянула к себе.

— Сим победим врагов наших. Во имя Отца и Сына…

Силин читал слова молитвы, с каждым новым повторением повышая голос. Пока не перешел на крик, бросая слова прямо в лицо Анны.

— Сим победим!

Анну трясло крупной дрожью. Глаза стали закатываться, превращаясь в кровавые буркала. Кровь тонкими струйками потекла по уголкам губ. Сталь внутри нее алчно урчала, насыщаясь ее кровью. Анна собрала остатки сил, заставила себя улыбнуться и бросила в лицо Силину слова, которые он меньше всего хотел услышать:

— Настя со мной скоро будет. Со мной…

Смех Анны перешел в истерику. Она махнула рукой, пробуя достать Силина. Тот пригнулся, уклоняясь от удара. Резко дернул саблю на себя, выдернул ее из тела Анны и отступил на шаг. Упырица удивленно глянула на раскрывавшуюся на груди рану. Потом с криком бросилась на врага. А может, просто стала падать вперед. Силин не стал разбираться. Он взмахнул саблей и, вложив всю силу, ударил по шее. Голова Анны с глухим звуком упала к его ногам. Тело рухнуло следом.

Голова Анны замерла у ног Силина. Кровь отхлынула из белков, и глаза приняли привычный вид. Широко раскрытые, устремленные вверх невидящим взглядом. Силин не мог выдержать их беспощадный мертвый взгляд. Он быстро нагнулся. И тут увидел свое отражение. В темных, с радужным переливом зрачках. Резким движением прикрыл Анне веки. Ему стало не по себе. Как будто Анна забрала с собой, во тьму, часть его души.

Силин выпрямился и огляделся. Скомканная кровать. Два трупа. Кровь. Горящие, тающие под теплым пламенем свечи. Их свет блестел, отражаясь от поверхности застывших багровых луж. Как если бы огонь очищал пролитую кровь, справляя поминальную тризну…

Когда Силин появился в дверном проеме, толпа, собравшаяся на дворе усадьбы, охнула. Не сговариваясь, в один голос. Он пригнул голову, чтобы не задеть дверной косяк, но так и не поднял ее, когда вышел на ступеньки. Сделав пару шагов вниз, Силин остановился с опущенной головой и окровавленной саблей в руках. Люди, столпившиеся у крыльца, в молчании отхлынули. Но он только спустился по сходам и остался стоять в конце лестницы.

Из толпы, расталкивая крестьян и дворовых, вышел кузнец Лука. Вышел в первый ряд и остановился. По толпе прошел шепот.

— Давай, давай, скажи…

Кузнец помялся, переминаясь с ноги на ногу. Потом решился. Порывисто сорвал с головы шапку, нервно сжал ее в кулаке, подошел поближе к Силину, склонился несколько раз перед ним.

— Барин, прости меня, барин, мир, все общество, — кузнец махнул рукой в сторону толпы, — общество просЮть…

Силин молчал, угрюмый. В рубахе, испачканной кровью. Не своей. Анны. Кузнец еще раз обернулся на товарищей, бросил шапку на землю, бухнулся перед Силином на колени и с трудом выдавил:

— Упокоить барыню нужно… по правильному. Чтобы не поднялась. Прости, барин… но…

— Что-о-о!

Силин сорвался на крик. Пружина, сжатая внутри него со страшной силой, разжалась. Он поднял саблю над головой. Толпа охнула, подалась назад. Кузнец стоял на коленях, не поднимая головы. Он весь сжался от ужаса, заломил руки, сжатые в кулаки. Чуть слышно зашептал то ли молитву, то ли заклятие-оберег. Но Силин все равно ударил. Металл зазвенел от предвкушения новой пищи.

Но удар не получился. Невесть откуда появившийся Василь перехватил его руку. Силин пытался перебороть его, но литвин на этот раз был сильнее. Они встали друг перед другом, тяжело дыша. Силин рванул руку, но Василь не отпускал.

— Уйди с дороги…

Голос Силина был полон злобы. Он и сам уже жаждал крови. Винной или безвинной — ему не было никакой разницы. Только в крови он мог утопить свой, граничащий с безумием, гнев.

— Оставь, пан Николка… Ос-та-вь.

Василь заглянул Силину прямо в глаза. И Силин снова увидел себя в отражении. Злого, с перекошенным от ярости лицом. Бешеного зверя, а не человека. Которому нечего уже было терять. Или есть? Настя, Настенька…

Силин еще раз дернул руку, но уже без прежней энергии. Взгляд его потух. Гнев прошел. Василь почувствовал это и ослабил хватку. Силин выдернул руку. Отпрянул назад и выставил перед собой саблю так, что она коснулась груди Василя. Тот стоял молча и спокойно. В возникшей тишине было слышно, как между застывших друг перед другом мужчинами пролетел, натужно гудя, шмель. Покружил около ноги Василя и полетел дальше по своим шмелиным делам. Василь невольно улыбнулся.

Злобная гримаса пробежала по лицу Силина, и он надавил на клинок. Василь не шелохнулся. Силин тут же отдернул руку. С яростью кинул саблю себе под ноги. Опустил голову, не смея поднять глаза на друга. Так и, не поднимая головы, обошел Василя, прошел мимо по-прежнему стоящего на коленях кузнеца.

Толпа молча расступилась, освобождая Силину дорогу. Силин свистнул своего коня. Тот мигом подлетел к хозяину. Силин остановил его, похлопал по шее. Конь захрапел и беспокойно скосил глаз. В глубине его коричневого зрачка замелькали огненные всполохи. Силин запрыгнул в седло и дал коню в бока. Тот рванулся, заржал и пулей пролетел через открытые настежь ворота. Силин даже не оглянулся.

А за его спиной разгоралась зарево. Языки пламени вначале появились из окон в барской половине усадьбы. Потом из-под крыши повалил густой дым. Огонь быстро пролетел по пустым коридорам, добрался до крыла, где хранились запасы. Глухо бухнули бочки с брагой и квасом. Громыхнул порох, припасенный для ружей и пистолей. За считанные мгновения огонь охватил весь дом. Старая усадьба пылала. Изо всех окон вылетали огненные языки пламени, облизывая почерневшие бревна. И тут из двери, ведущей на крыльцо, вылетел огненный вихрь. Как будто умирающий дракон решил извести столпившихся на дворе людишек. И только тогда люди бросились за водой, спасать от пожара дворовые постройки.

Только кузнец да Василь остались на месте среди завертевшегося людского водоворота. Лука так и не поднялся с колен. Плечи здоровенного мужика сотрясали мелкие рыдания. Он плакал. Василь стоял молча и неподвижно. Как завороженный, он всматривался в беснующееся пламя, как будто что-то хотел там разглядеть. Или кого-то.

Крыша с грохотом рухнула, погребая под собой остатки стен. Искры гигантским снопом вознеслись в темнеющее небо. Василь прикрыл рукой глаза от жара. Потом поднял саблю Силина, развернулся и пошел прочь со двора.

Раннее утро медленно пробуждало мир от ночного холода. Солнце только начинало подниматься над невысоким, черневшим на холме лесом. Его первые лучи мягко касались земли, окрашивая небо в нежные розово-золотистые тона. На траве, растущей вдоль проселочной дороги, лежал иней. Тонкий серебристый покров искрился в лучах утреннего солнца. Каждая травинка блестела, словно покрытая крошечными алмазами, мерцая при каждом движении света.

Настя шла по пустой проселочной дороге. Ее босые ноги касались холодной, замерзшей за ночь земли, но она не замечала этого. Как будто мороз ее совершенно не беспокоил. Она двигалась неторопливым размеренным шагом, как путники, идущие на богомолье, одолевающие длинный нелегкий путь. На ее груди покоилась старая тряпичная кукла. Потрепанная, с торчащими в разные стороны выцветшими соломенными волосами. Настя бережно, с любовью и заботой прижимала Беляну к самому сердцу.

Солнце поднималось все выше, заливая землю своим светом. Его лучи золотили поля и дорогу, но не приносили уже тепла. Настя казалась тонкой тенью в этом ярком, но холодном свете. Солнечные лучи мягко касались ее, окрашивая волосы в теплые оттенки. Настя шла медленно, прижимая к груди свою Беляну. Ее губы медленно, чуть заметно шевелились:

— Идет Мара-Маревна, прекрасная королевна.

Лик свой открыла, снегом все покрыла…

Заморозит теперь сердца злые, заморозит сердца добрые…