© Сухов Е., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Напольные часы в приемной председателя Департамента уголовных дел Московской Судебной палаты Геннадия Никифоровича Радченко пробили девять звонких ударов. С десятым ударом двери растворились, и в приемную вошел сам председатель Радченко – человек тридцати восьми лет от роду, безбородый, безусый и с весьма приятной, располагающей наружностью. Кивком головы он поздоровался с секретарем, пожал руку судебному следователю по наиважнейшим делам Воловцову, которому было назначено на девять утра, и прошел к себе в кабинет, оставив дверь слегка открытой. Это означало, что в кабинет можно войти. Воловцов знал привычки своего непосредственного начальника, но все же вопросительно глянул на секретаря: «Я войду?» – «Входите», – кивком головы разрешил секретарь, и Воловцов, выждав еще пару мгновений, переступил порог кабинета председателя департамента…

– Рад видеть вас в добром здравии, Иван Федорович, – произнес Геннадий Никифорович, указывая на стул подле своего письменного стола. – Как отдохнули?

– Благодарю вас, отдохнул хорошо, – ответил Воловцов, присаживаясь на стул. – Похоже, выспался на неделю вперед.

Со стороны можно было подумать, что судебный следователь Воловцов только что вернулся из вакации, иначе, из длительного отпуска, который он провел, к примеру, вдали от Первопрестольной в своем родовом имении, где только и делал, что ходил по гостям, вкушал различные деликатесные яства, пил с соседскими помещиками мадеру с малагой и спал не менее, нежели до полудня. Однако в действительности все было не так. Никакого родового или иного имения за Иваном Федоровичем Воловцовым не числилось, да и отпуска, как такового, у него не было. Просто по завершении дела о двойном убийстве в Хамовническом переулке и ночной засады в Детской клинической больнице, где преступник-убийца был взят с поличным, начальство выделило ему день отдыха, что, видимо, с их точки зрения, и считалось отпуском. Впрочем, судебный следователь Воловцов от дела никогда не отлынивал и бесцельному отдыху предпочитал служение Государю и Державе в благороднейшем деле очищения Отечества от злоумышленников и законопреступников. Хотя судебному следователю по наиважнейшим делам коллежскому советнику Ивану Федоровичу Воловцову можно было бы дать отдохнуть и побольше, поскольку дело о двойном убийстве в Хамовниках оказалось весьма запутанным и крайне непростым…

Суть дела была следующей.

Пятнадцатого декабря прошлого года, в половине девятого вечера, в доме мещанки Стрельцовой, что стоит на углу Хамовнического и Божениновского переулков, в квартире главного пивовара Хамовнического медопивоваренного завода Алоизия Осиповича Кара были обнаружены еще теплые тела его жены Юлии Карловны и дочери Марты. Также в комнате Марты в крайне тяжелом состоянии находилась младшая дочь Алоизия Кара – Ядвига. Всем им, в том числе и Ядвиге, были нанесены проникающие ранения головы тяжелым предметом наподобие топора или колуна. Орудие убийства со следами крови лежало на кухне. Им и в самом деле оказался колун, с месяц назад пропавший у дворника Федора. Однако правда о его пропаже выяснилась лишь после того, как дело принял в свое ведение судебный следователь Воловцов.

Первым тела убиенных обнаружил сын Алоизия Осиповича, Александр, дожидавшийся на кухне, когда вернется из кондитерского магазина слуга семейства Кара Василий Титов, которого Кара-младший послал за карамелью. Александр собирался к своей невесте Клавдии Смирновой, поскольку она намеревалась поутру следующего дня ехать в Боровск, а потому надлежало проститься с ней соответствующим образом: он накупил ей подарков (в том числе дорогих ювелирных украшений), но забыл про карамель, которую барышня очень любила. Вот и послал за ней в магазин слугу. Дожидаясь Титова, Александр, как он сам показывал на допросах, услышал «душераздирающие» крики, доносившиеся из комнаты Марты, кинулся туда и увидел, что Марта убита, а неподалеку лежит тяжелораненая Ядвига. В столовой им была обнаружена мать, не подающая признаков жизни. В отчаянии Александр кинулся за помощью к доктору Бородулину, который проживал этажом выше, в надежде, что еще можно спасти Ядвигу. А когда он выбегал в сени, то увидел впереди себя убийцу матери и сестры, тоже выбегавшего в сени, но со стороны залы. Преступник очень быстро миновал переднюю и выскочил на улицу, так что преследовать его уже не имело смысла. Александр только успел запомнить, что у преступника была узкая спина, приподнятые плечи и бритый затылок. И одет он был в черное полупальто.

А потом все пошло своим чередом: семилетнюю Ядвигу отвезли в Детскую клинику на Девичьем поле, приехала полиция во главе с помощником пристава Холмогоровым, начались допросы и следствие. Обнаружение в спальне четы Кара открытого сундучка, где хранилось семейное добро, а также валявшихся у двери пятисотрублевой и сотенной купюр навело Холмогорова на мысль, что преступник в отсутствие хозяина проник в квартиру с целью ограбления. Он знал, что Алоизий Кара всегда по субботам уезжал в чешский клуб, поскольку был чехом и австрийским подданным, и что в квартире находятся одни женщины, с которыми он намеревался легко справиться. И справился: хладнокровно зарубил их загодя припасенным колуном. Но закончить свой преступный умысел ему помешал вбежавший Александр Кара. Он бросился на крик младшей сестры и спугнул смертоубивца, у которого при бегстве выпали деньги, похищенные из сундучка в спальне и обнаруженные помощником пристава Холмогоровым. Только вот как на кухне оказался окровавленный колун? Это был вопрос вопросов, поскольку на кухню, где дожидался Василия Титова Александр Кара, преступник попасть никак не мог…

В ходе следствия, к которому подключился начальник московского сыскного отделения коллежский советник Лебедев, под подозрение попали четыре человека: проживающий в Божениновском переулке и имеющий звероподобный вид крестьянин Иван Гаврилов, отбывший четыре года в исправительном арестантском отделении, нищий немец Рауль Шнитке, побирающийся в Хамовниках, слуга семейства Кара Василий Титов и… сам Александр Кара. Последний попал под подозрение благодаря нахождению орудия убийства – того самого окровавленного колуна – на кухне, где, по показаниям самого Александра, он дожидался слугу Василия Титова.

В ходе следствия Шнитке и Титов из числа подозреваемых отпали, а вот Иван Гаврилов и Александр Кара были «оставлены в серьезном подозрении». Но поскольку никаких прямых улик против них не имелось, дело о двойном убийстве в Хамовническом переулке было вскоре закрыто «за ненахождением виновных» и положено на полку нераскрытых дел…

Конечно, такой результат никак не мог удовлетворить Алоизия Осиповича Кара, потерявшего жену, старшую дочь и сделавшегося отцом искалеченной младшей дочери Ядвиги. Пивовар, недолго думая, написал на имя государя императора письмо-жалобу, где просил державного венценосца защитить его интересы, как иностранного подданного, и найти убийцу членов его семьи. Государь проникся, поддержал несчастного вдовца и обратился в Сенат с просьбой провести по делу о двойном убийстве в Хамовническом переулке новое следствие. Правительствующий Сенат данную просьбу посчитал приказом и поручил Судебной палате возобновить следствие по делу гибели семьи Кара. А его превосходительство московский окружной прокурор действительный статский советник Завадский поручил это дело Ивану Федоровичу Воловцову. Дело получило статус наиважнейшего, а судебный следователь Воловцов стал обладателем документа, предписывающего всем чинам и должностным лицам оказывать ему в расследовании двойного убийства в Хамовническом переулке всяческое посильное содействие…

Иван Федорович начал с того, что вдоль и поперек изучил само дело и прочел не по одному разу все протоколы допросов.

Затем снял со свидетелей новые показания, заставив припомнить детали, которые не вошли в первые протоколы допросов. Некоторые из этих деталей явно наводили на мысль, что убийца не кто иной, как Александр Кара, хотя в голове просто не укладывалось, что сын может убить любящую мать, сестру и покушаться на жизнь младшей сестры…

Укрепившись в своих подозрениях, Воловцов стал плести вокруг Александра Кара сеть. Тот это почувствовал и предпринял ответный ход, в результате которого Иван Федорович имел весьма нелицеприятный разговор с окружным прокурором Завадским, закончившийся тем, что прокурор дал Воловцову на расследование дела всего неделю, после чего, если убийца не будет найден, пообещал отстранить его и передать дело другому судебному следователю.

Шли день за днем, а Воловцов не мог найти против Александра ни одной прямой улики. А у того, похоже, стали сдавать нервы. Он явился в полицию с заявлением, что знает, кто убил его мать и сестру, и показал на Ивана Гаврилова… Конечно, Гаврилов был арестован, и дело могло вот-вот закрыться, так и оставив преступника разгуливать на свободе. Но Воловцов, сговорившись с начальником московского сыскного отделения Лебедевым, устроил для Александра Кара ловушку. Воловцов переговорил с профессором Прибытковым, московским врачебным светилой, под наблюдением у которого находилась бедная Ядвига Кара, чтобы тот сказал отцу и сыну Кара, что будто Ядвига пошла на поправку и не сегодня-завтра назовет имя убийцы. Обеспокоенный Александр решил довершить начатое и убить Ядвигу, ставшую для него крайне опасным свидетелем. Он проник ночью в Детскую клинику, зашел в палату, где лежала сестра, и намеревался задушить ее подушкой, но ему помешали это сделать Воловцов и Лебедев. Более того, у них имелся свидетель покушения на убийство Александра Кара – сестра-нянечка клиники. Триумфальное завершение дела в связи с нахождением и обличением преступника, причем в последний день срока, данного окружным прокурором Завадским Ивану Федоровичу, делало судебного следователя Воловцова героем дня и несомненным победителем. После такого дела судебному следователю по наиважнейшим делам Департамента уголовных дел Судебной палаты Ивану Федоровичу Воловцову действительно можно было дать отдохнуть и побольше, нежели один день. Но пути начальства, как и пути Господни, неисповедимы…

Итак, поблагодарив Радченко за теплые слова в его адрес, Иван Федорович присел на предложенный стул и весь обратился во внимание. Ведь вызван он был к десяти утра – время, весьма раннее для председателя Департамента уголовных дел Судебной палаты, – потому что для него было уготовано новое дело, которое Радченко и собирался поручить ему, судебному следователю Воловцову, выспавшемуся, как он сам признался, «на неделю вперед». Наверное, лучше было бы не говорить таких слов…

– Как я вас ранее и информировал, – начал Радченко, – вам поручается вести следствие по новому делу, которое мы условно назвали «Убийство коммивояжера». Расскажу вам коротко суть дела: в Дмитрове две недели назад, то есть семнадцатого сентября сего года, в меблированных комнатах Малышевой остановился коммивояжер Григорий Иванович Стасько, приехавший из Москвы с двумя корзинами карманных и наручных часов и весьма приличной суммой денег. На следующий день его нашли мертвым, с признаками насильственной смерти, причем номер был заперт изнутри, а окна закрыты. Деньги исчезли, кроме того, похищено более двух десятков золотых и серебряных преимущественно женских часов. Местная полиция и следователь зашли в тупик, поскольку главного виновника убийства обнаружить не удалось. Владелица меблированных комнат мещанка Глафира Малышева и ее младшая сестра Кира арестованы по обвинению в соучастии и укрывательстве преступления и в настоящий момент содержатся в Дмитровской следственной тюрьме. Привлечена и арестована за подстрекательство к убийству московская мещанка Зинаида Кац. Дело в том, что полтора месяца назад Григорий Стасько помог полиции найти и задержать ее мужа Хаима Каца, находящегося под следствием и в розыске за присвоение денег у разных лиц, в том числе и пятисот рублей у Стасько. По задержании Хаима Каца его жена Зинаида заявила Стасько, что это ему даром не сойдет и что вскорости он будет убит. Месяц Стасько не выходил из дома, опасаясь мести, однако коммерческие дела требовали своего разрешения, и в первый же его выезд по делам он, как видите сами, был убит. Так что Зинаида Кац арестована и содержится ныне в Бутырской тюрьме. Однако все улики против них косвенные… Хороший присяжный поверенный без особого труда развалит дело против этих трех женщин, и присяжные заседатели непременно вынесут им оправдательный вердикт. Суд будет вынужден освободить их от полицейского надзора, то есть не оставит даже в подозрении. После чего дело об убийстве коммивояжера можно класть на полку нераскрытых дел в архив, что, как вы сами понимаете, – Радченко при этом со значением посмотрел в глаза Ивана Федоровича, – для нас крайне нежелательно. Поэтому дело это возведено в разряд наиважнейших и поручается вам, уважаемый Иван Федорович. С деталями дела и протоколами допросов свидетелей вы сможете ознакомиться в Дмитрове в полицейской управе…

– Ясно, Геннадий Никифорович, – поднялся Воловцов. – Разрешите приступать?

– С чего начнете? – заинтересованно посмотрел на него председатель Департамента уголовных дел.

– Побеседую сначала с супругой убиенного коммивояжера Стасько, – охотно ответил судебный следователь по наиважнейшим делам. – Потом сниму допрос с подстрекательницы Зинаиды Кац. Если же ничего не будет держать в Москве, поеду в Дмитров…

– Хорошо, – согласился с доводами Воловцова председатель Департамента. – Зайдите в канцелярию, получите все нужные бумаги и деньги на командировочные расходы. И… желаю вам удачи!

– Благодарю вас, – пожал протянутую ладонь Иван Федорович и покинул кабинет Радченко.

Новое дело… Три женщины, непосредственно не убивавшие, но принимавшие косвенное участие в убийстве и, возможно, знающие преступника… Ладно, поглядим, что к чему…

Супруга коммивояжера Стасько с двумя детьми, восьми и двенадцати лет, проживала в Замоскворечье в собственном доме с мезонином по Арсеньевскому переулку в квартале от Конной площади. Встретила Клавдия Стасько судебного следователя отчего-то настороженно, на вопросы его отвечала весьма неохотно, с необъяснимой опаской. Но когда речь зашла о Зинаиде Кац, сделалась ядовитой и шипящей, какой может быть только кобра, поднимающая голову. Понять ее, конечно, можно: убили мужа-кормильца и, вполне возможно, не без участия этой самой Зинаиды…

– Этот Хаим Кац – мошенник! Насобирал денег у многих торговцев и держателей лавок в Замоскворечье. У Власа Полуянова, купца Никиты Севастьянова, ювелира Генриха Фонгаузена, часовщика Яцека Мандалевича, еще у кого-то, всех и не упомнишь… – с дрожью в голосе, выдававшей бурлящее желание праведной мести, говорила Клавдия Васильевна. – У моего Гриши пять сотен взял, сволочь эдакая. Под ходовой товар, который он якобы должен был привезти из Варшавы. И сгинул, гадское отродье. Сказывали, тыщ двенадцать набрал денег серебром! Не худо, правда? – Стасько посмотрела на Воловцова, ища сочувствия, и Иван Федорович понимающе кивнул. – Искали его, в полицию заявляли. Оказалось, ни в какую Варшаву он не ездил и вообще, похоже, из Москвы даже не выезжал. Но как найдешь его в таком городе, как Москва? Поначалу за домом следили – вдруг к семье своей заявится? Потом слежку сняли, а самого Каца объявили по всем губерниям в имперский розыск. Тогда Гриша мой и Никита Севастьянов, его хороший приятель, сами стали за домом присматривать, благо он недалеко тут стоит, на Большой Серпуховской возле новой богадельни для душевнобольных… И заметили, что по вечерам к Кацам зачастила какая-то высоченная худая старуха. Идет к ним, а сама оглядывается, будто опасается кого. Однажды после ее прихода Гриша решил в окошко к Кацам заглянуть и разговор подслушать, поскольку они с Севастьяновым полагали, что старуха эта весточки от Каца супружнице его носит… Ну, пробрался Гриша во двор, к окошку прильнул и слышит, что старуха-то мужицким голосом разговаривает. А как платок-то сняла – глядь, а это сам Кац и есть. Ну, Гриша мой бегом в Серпуховскую часть, нашел помощника пристава и все ему выложил: что, дескать, разыскиваемый по всем губерниям мошенник и подлюга Хаим Кац находится у себя дома в бабьем, стало быть, обличье. Помощник пристава снарядил наряд, сам собрался, обложили дом Кацов, ну, и Хаима-то тепленьким и взяли. Прямо, говорят, в постельке Зинаиды его и заарестовали. Без порток. Орала Зинаида Захаровна благим матом «на всю ивановскую», как потом мне Гриша рассказывал. А затем объявила во всеуслышание, что это ему, Грише, даром не сойдет и что он уже не жилец на этом свете, вскорости его-де убьют, как шелудивого пса. Видите, – шмыгнула носом Клавдия Васильевна, – так оно и вышло…

– Сочувствую, – искренне отозвался Иван Федорович и действительно сочувственно посмотрел на женщину. – Но, может, это только одни угрозы были, а до дела с ее стороны и не дошло? Ведь вы же знаете, так часто бывает: насолят человеку сильно, вот он в ярости и грозится убить, но далее угроз его действия не идут…

– Нет! – Клавдия Стасько так гневно зыркнула на Воловцова, что того едва не передернуло. – Это были не только угрозы, господин судебный следователь. Опосля арестования Каца я двух подозрительных типов видела подле нашего дома. Мнутся, будто кого-то ждут, папиросы одну за другой курят и все на наши окна поглядывают. У этой Зинаиды Кац четверо братьев имеется и, вообще, родни по Москве навалом. Верно, кто-то из них возле нашего дома тогда и терся. А однажды слышу, – Клавдия Васильевна перешла почти на шепот, – возле окон наших шоркается кто-то. Ну, я осторожненько занавесочку отодвинула, гляжу: стоят. Опять двое. Те или не те – не разглядела, поскольку темно уже было. А потом слышу один другому и говорит: «Вот здесь, дескать, эта собака Стасько и проживает»…

– А в полицию вы по поводу этих двоих обращались? – спросил судебный следователь по наиважнейшим делам.

– А то! – Клавдия Васильевна посмотрела на Воловцова, как на больного. – В тот самый день и пошла, когда те типы возле нашего дома папиросы курили. Только мне в участке ответили, что ничего-де поделать не могут, поскольку никакого состава преступления у этих двоих покудова не наблюдается. Мол, стоять граждане российской империи могут где угодно и когда угодно. И курение папирос, мол, покуда нашим законодательством не запрещено. Месяц, ровно месяц Гриша дома безвылазно просидел, бедняжка, – покачала женщина головой, едва не плача. – Все дела свои забросил, убытку неисчислимого сколько понес. И я его не пускала, да и он сам из дома не рвался, мести со стороны кацовской родни опасался. И не напрасно. Только из дому вышел, так его в первую же поездку и убили…

Стасько хотела еще что-то добавить, поперхнулась и быстро отвернула лицо в сторону.

– Ясно, – подытожил нелегкий разговор со вдовой коммивояжера Стасько Иван Федорович. Что эта Зинаида Кац могла заказать Григория Стасько – и к гадалке не ходи. Женщины – создания на месть падкие и всегда готовы ее совершить. Хлебом их не корми, дай только подлость, а то и жестокость какую обидчику своему содеять. А тут – мужа у женщины отняли. Кормильца. Такая запросто могла кого-либо из родни подговорить на убиение коммивояжера. За деньги, конечно, которые, надо полагать, у Зинаиды Кац имелись. Ныне такие времена пошли, что и за сотенную, не моргнув, пришить могут…

– Да вы не сумневайтесь, господин хороший, – аккурат в унисон мыслям судебного следователя произнесла Клавдия Васильевна, снова повернувшись к нему. – Эта Зинка Кац – настоящая убивица моего мужа Гриши и есть…

– Вы, значит, в этом уверены, – скорее констатировал, нежели спросил Иван Федорович.

– Уверена! – воскликнула вдова коммивояжера и для пущей убедительности истово перекрестилась…

«Бутырки»…

Нечто отчаянно-безнадежное присутствовало в самом этом слове. Будто на что-то важное, что прежде составляло мечты и душевные чаяния, обрушилось навсегда, и оставалось лишь в сердцах махнуть рукой, всем разом, дескать, «ну, и хрен с ним»…

Само словечко – «бутырки» – пришло с Волги и означало не что иное, как человечье жилье на отшибе. Бутырки и были раньше таковым жильем: на месте тюремного замка на обочине дороги, некогда ведшей в город Дмитров, стоял скромный починок, выросший в небольшую деревню в полсотни с лишком дворов – вотчину боярина Никиты Романова-Юрьева.

Молодой царь Петр превратил деревню в солдатскую слободу, где квартировался полк полковника Матвеева. И стала деревня большой казармой…

Екатерина Великая поселила в старые казармы бравый гусарский полк, прозванный по месту дислокации Бутырским. А в одна тысяча семьсот семьдесят первом году гусарские казармы были отданы под тюремный острог. К нему крепко прилепилось старое название – Бутырки, то есть тоже поселение и тоже на отшибе. Собственно, так оно и было в действительности, тюрьма и есть обочина жизни…

После пугачевского бунта надобность в таких вот «обочинах жизни» возросла многократно. И императрица Екатерина Алексеевна отдала распоряжение: вместо деревянного острога выстроить каменный тюремный замок, чтобы держать уголовных, а тем более государственных преступников за крепкими мурованными стенами в большей строгости, нежели в прежние времена. Дабы отнять охоту у каждого сидельца бунтовать супротив существующих самодержавных устоев и совершать законопротивные проступки лишь только из одной боязни вновь угодить в Бутырский острог.

Строительство было поручено надворному советнику архитектору Матвею Казакову. Он исполнил все в точности по чертежам, полученным от самой императрицы: храм Покрова Пресвятой Богородицы с четырьмя тюремными корпусами, примыкающими к храму.

Тюрьма получилась мощная и угрюмая: раз попал, во второй – не захочется. Однако простояла она недолго: тридцать лет назад все четыре корпуса снесли, и по проекту губернского инженера-архитектора Шимановского была, практически, выстроена новая тюрьма с корпусами и башнями, не менее впечатляющая и угрюмая, нежели прежняя. В одной из башен, Пугачевской, прозванной так вначале сидельцами, а затем и администрацией Бутырок, поскольку в ней еще до реконструкции тюремного замка сиживал в кандалах казачий царь Емельян Пугачев, ожидала окончания следствия Зинаида Захаровна Кац, в девичестве Жилкина…

Не менее получаса понадобилось Ивану Федоровичу, чтобы войти в тюремный замок, получить «добро» на посещение заключенной, дойти до Пугачевской башни, где томились женщины, ожидавшие суда и последующей ссылки, подняться почти в кромешной темноте по узкой винтовой лестнице и попасть в одну из одиночек, где находилась Кац. Всего камер в башне было четырнадцать. Кац сидела в «светлой камере», имеющей небольшое оконце, забранное решеткой изнутри и проволочной сеткой снаружи. Стало быть, имелись в башне и «темные камеры», очевидно, вовсе без оконцев и напрочь лишенные света… Но и в камере Кац светлого, собственно, ничего не было: дневное освещение гасилось решеткой и сеткой, толстые стены темнели от сырости, и все это, скорее, напоминало подвал в средневековом замке, нежели современную тюрьму, сравнительно недавно выстроенную…

Когда лязгнули запорами двери и Воловцов вошел в камеру, на него обрушился поток сырого и затхлого воздуха. Так пахнет из погреба с проросшей картошкой, когда открываешь его крышку и делаешь по лестнице первые шаги вниз.

Камера была небольшой, если не сказать, крохотной. У самого входа – отхожее место и рукомойник. Чуть далее у оконца – металлические стол со стулом, привинченные к полу, и кушетка-нары, прикрепленные к стене. На этом меблировка камеры заканчивалась. На кушетке лицом к двери сидела и смотрела на Воловцова женщина лет под сорок, в своей одежде, в которой, видимо, и была арестована и привезена в крепость.

– Здравствуйте, – сдержанно поздоровался Воловцов и присел на стул, сразу почувствовав холод железного сиденья. – Я судебный следователь Воловцов, назначен Департаментом уголовных дел Судебной палаты расследовать дело об убийстве и ограблении в городе Дмитрове коммивояжера Григория Ивановича Стасько.

Женщина молчала и смотрела на Воловцова, как ему показалось, довольно безучастно.

– Вы разрешите задать вам несколько вопросов? – мягко спросил Иван Федорович.

– Задавайте, – пожала плечами Зинаида Кац. – Только я к убийству Григория Стасько не имею никакого отношения. Это ведь Клавка меня сюда упрятала, верно? За неосторожные слова…

– Неосторожные слова? – удивленно поднял брови Воловцов. – Хм… Которые сбываются в первый же выезд коммивояжера из дома? Если вы считаете это простым совпадением, то следствие так не считает…

– Да послушайте! – Кац уже не казалась спокойной и безразличной. – Точно такие же слова могла и сама Клавка сказать, если мой муж, к примеру, сдал бы его полиции, например, за растрату казенных средств. Сгоряча все что угодно можно сказать. Но это не значит, что за словами обязательно последует обещанное действие…

– Может быть, – вынужден был согласиться Воловцов. – Однако это не она, а вы пообещали, что Григория Стасько убьют, как «шелудивого пса». Причем прилюдно. И ваше обещание сбылось…

– Ну, слова – это еще не доказательство, – зло произнесла женщина. – И на суде меня оправдают…

– Не факт, – спокойно возразил ей Воловцов.

– А если меня не оправдают, то это будет означать, что вы почем зря осудили невинного человека, – вновь огрызнулась Зинаида Кац.

Воловцов внимательно посмотрел на женщину, теперь он понимал обманчивость своего первого впечатления, дух в ней был не сломлен. – А настоящий убивец преспокойно будет разгуливать себе на свободе и злорадствовать. Вам как, спокойно будет спаться после этого?

– Если вы расскажете, кого наняли для убийства Стасько, и будете искренне помогать следствию, может, вас только отправят на поселение… – не очень убедительно произнес Иван Федорович.

– Хрен редьки не слаще, – криво усмехнулась Кац. – Только я никого не нанимала. А слова эти, признаюсь, сказала сгоряча. Зря сказала… И на этом все.

Она подняла глаза и уперлась взглядом прямо в Воловцова. Иван Федорович понял, что на этом и правда все. Больше она ему ничего не скажет. А главное: если он не отыщет настоящего убийцу или нанятого Кац исполнителя, ее на суде действительно оправдают. Вне всяческого сомнения…

На селе сказывали, что он – графский сын. Лез в драку, когда его так называли местные пацаны, даже если они были вдвое его старше. Однажды, когда ему в очередной раз разбили в кровь нос, он пришел к матери и напрямую спросил, правда ли, что он графский выблядок и, главное, что это значит?

– Выблядок – слово плохое, злое. И ни к тебе, ни ко мне оно никак не вяжется… Придет время, сам все узнаешь, милый мой, – загадочно ответила мать, и глаза ее затуманились поволокой. – А называют тебя таким словом потому, что ты – сын человека благородных кровей, и все деревенские тебе не ровня. Понимаешь меня, сынок?

Он кивнул: да, мол, понимаю. Было тогда Жорке Полянскому пять годков. С тех пор, когда его обзывали графским выблядком, он лишь усмехался в ответ, задирал кверху нос и презрительно цедил сквозь зубы:

– Зато ты – мужицкий сын, лапотник, черная кость…

Жора и правда хорошо понял материнские слова…

Не единожды за «лапотника» и «черную кость» получал Жорка по этим самым зубам, но неотступно продолжал отвечать на «графского сына» «мужицким сыном, черной костью и лапотником».

Со временем сельская пацанва от него отвязалась и «графским сыном» дразнить перестала, но слова матери, что он не чета всем деревенским, крепко засели в его голове…

Восьми лет от роду Жорка был отдан в земскую школу с трехгодичным обучением, где научился писать, читать, считать и громко распевать церковные псалмы. Ибо всех детей в количестве двадцати восьми душ, в числе которых были и четыре девочки, обучали в школе лишь русскому языку, чистописанию, арифметике, церковному песнопению и Закону Божьему. Впрочем, для русского человека из глухого села такое образование считалось вполне достаточным, чтобы со временем иметь возможность «выйти в люди».

Жорка стал «выходить в люди», начиная с четырнадцати лет, когда стараниями матери был принят на службу в волостную контору переписчиком бумаг. Однако большую часть времени он бездельничал и валялся на лавке, поскольку служба в волостной конторе была, в чем Георгий Полянский ничуть не сомневался, не для его «белой кости» и «голубых» дворянских кровей. Вначале волостной староста сделал ему внушение, которое не возымело никакого результата, затем последовал разнос и распеканция, после чего его уволили со службы, попросту говоря, выгнали взашей.

Год Жорка проваландался без дела, покудова, опять-таки чаяниями матери, не устроился сидельцем в кабак. Вот эта работа пришлась ему по нраву. Не шибко обременительно, не скучно, никакой писанины, а главное, тут были деньги, нескончаемым ручьем оседавшие в карманах хозяина, приказчика, полотеров. Особенно обильно, едва ли не цельной рекой, деньги текли по церковным праздникам…

Конечно, быть у воды и не пригубить совсем не в характере Жорки, а потому кое-что от кабацкой выручки прилипало к его рукам. Он и так был хорош собой: высокий, статный, с правильными и тонкими чертами лица, лишь подтверждающими его барскую породу, с курчавыми волосами и уже намечавшейся русой бородкой, так же кудрявившейся, он привлекал внимание многих сельских красавиц. Ну, а когда обзавелся красной шелковой рубахой, плисовыми штанами, картузом с лакированным козырьком и сапогами гармошкой и стал разъезжать по селу в собственном двухколесном шарабане, запряженном гнедой красавицей с развевающимися лентами да бантами, сельские прелестницы складывались штабелями у его ног совершенно самостоятельно, без каких-либо усилий с его стороны. Жора только выбирал, с кем он будет нынче «гулять», а когда наскучивала одна прелестница, ей на смену тут же заступала другая. Парни в шестнадцать лет только мечтают о девичьей ласке и красе и в истоме ворочаются ночами, а Жора Полянский имел уже такой внушительный любовный опыт, каким редко может похвастаться иной мужик в возрасте.

К восемнадцати годам стали его на селе величать не иначе, как Георгием Николаевичем, поскольку записан он был в метрической книге Никольской церкви Николаевичем. Тогда же, в восемнадцать лет, он узнал от матери, что отцом его является граф Николай Григорьевич Хвощинский из славного дворянского рода, родоначальником которого был боярин Матвей Васильевич Софроновский, по прозванию Хвощ. Ровно через десять лет после царского манифеста, дарующего крестьянам вольность и свободу, приезжал погостить в имение Полянки, коим владел полковник и многих орденов кавалер Виктор Иванович Лихачев, его старый товарищ и сослуживец по лейб-гвардии Измайловскому Его Величества полку отставной генерал-майор граф Григорий Николаевич Хвощинский. Приезжал не один, а с сыном, поручиком лейб-гвардии Егерского Его Величества полка графом Николаем Григорьевичем Хвощинским. Самсония Полянская тогда была взята в дом прислужницей и подавала гостям кушанье на стол. Молодой Хвощинский явно скучал со стариками и быстро увлекся пригожей и статной девушкой, после чего пребывание в имении друга отца уже не казалось ему в тягость.

После обеда, когда старики отдыхали в своих комнатах, поручик ни на шаг не отступал от Самсонии и к вечеру настолько завоевал ее расположение, что она согласилась выйти ночью в сад. Это было ее первое свидание, на котором случился и ее первый в жизни поцелуй, да такой сладкий, что закружилась голова, в животе запорхали бабочки, и она пошла вместе с поручиком в его комнату. А вышла, уже когда стало рассветать…

Всю неделю пребывания Хвощинских в имении полковника Лихачева она была несказанно счастлива. Николенька, как звала его мысленно Самсония (ни в коей мере не позволяя называть его так вслух), был обходителен и ласков, говорил такие ласковые слова, от которых туманилось в голове, и касался ее столь нежно и трепетно, что напрочь подкашивались ноги. Каждую ночь пребывания господ Хвощинских в Полянках Самсония приходила в комнату поручика, и они предавались любви страстно, томно и ненасытно. А утром уходила, светясь от счастья.

Это чувство еще продолжало теплиться в душе, согреваемое воспоминаниями, когда отец и сын Хвощинские уехали. И закончилось, когда Самсония понесла. Почти полгода она, как могла, скрывала свою нежданную беременность, но бабы на селе все заприметили. А вскоре все селяне Полянок уже знали, что Самсония Полянская ждет ребенка от молодого графа Хвощинского. Бабы, когда она проходила мимо, щурились и ядовито шептались, старухи плевали ей вслед, мужики провожали долгими взглядами и негромко обменивались между собой едкими словечками, а бойкие пацаны пускали в спину Самсонии и вовсе не хорошие и поносные слова. Но Самсония Полянская не рвала на себе волосы, не посыпала голову пеплом и не пыталась кусать локти: все ее помыслы были сосредоточены на будущем ребенке. К тому же, кто еще на селе, да и во всей волости, если не в уезде, мог похвастать тем, что носит во чреве графское дитя?

Самсония на сельчан не сердилась: что ж, дело известное, злы люди, слабостей не прощают, хотя и надо бы, ибо слабость не подлость и зла никому не чинит. Полянская – а в Полянках полсела были Полянские, а остатняя часть села носила фамилию Никольские, – не скрываясь, ходила по селу с животом, зная материнским чутьем, что будет сын, разговаривала с ним, пела песни, когда они оставались одни, и он, казалось, слушал ее.

– Ты с ним, Сима, говори, говори, – учила ее повитуха бабка Параскева, – ребятенки в утробе все слышат и все чуют, и голос матери различают и признают, он их завсегда успокаивает…

Родила Самсония в бане. Бабка Параскева, принявшая роды, почитай, без малого, у сотни селянок, то гоняла ее на полог, то велела спускаться, а когда начались схватки, велела стать на карачки и выгибать спину, потягиваясь, как потягиваются, проснувшись, кошки.

– Дыши медленно покудова, – поучала повитуха. – На счет один-два-три-четыре вдыхай, на счет от одного до шести – выдыхай. Да вдыхай носом, а выдыхай ртом.

Когда вот-вот должно было родиться дитя, бабка Параскева заставила Самсонию лечь на лавку, раздвинуть ноги «поширше» и дышать мелко и часто. А потом показался ребенок. Вышел он легко, без трудностей; бабка приняла его в чистое полотенце, и дитя заорало на всю мыленку благим матом.

– Скажи ему что-нибудь, – немедленно потребовала повитуха.

– Георгий, сыночек мой, – тихо проговорила молодая мать. И ребенок, услышав и узнав голос матери, мгновенно успокоился. Так появился на свет Георгий Николаевич Полянский, первый парень на селе…

Так уж в жизни заведено, что все, имеющее начало, имеет и конец. Кончилось беззаботное счастие и разгульное житие Жоры Полянского. Кабатчик как-то в одночасье разорился, питейное заведение прикрыли, и остался графский сынок снова не у дел. А безделие, как известно, к добру не ведет. Появились дружки-приятели, такие же неприкаянные, как Жорка, пахать-сеять не приученные и промышлявшие делами отнюдь не благовидными. А тут еще стала обхаживать его солдатская вдова Шура Никольская, бабешка в любовных делах опытная и умелая, при сдобном теле и сладкая донельзя! Есть такие на селе: и красавицы не первые, да столь ладненькие и аппетитные, что коли вышел бы указ царский, что православным, одинаково, как и басурманам, можно по четыре жены иметь, то выстроилась бы к Шурке Никольской из мужиков да сватов очередь до самой Соломки-реки, не иначе. Есть такие бабы, супротив которых устоять нет никакой возможности, будь ты хоть юноша прыщавый, хоть мужик степенный да семейный… А к бедовой Шурке так еще и уездный исправник Степан Иванович Полубатько время от времени захаживал, чайку попить, покалякать о делах праведных да телесную надобность мужикову справить. Ну, как такому большому начальству откажешь? А Жорка сильно привязался к вдовице. И хоть она его годков на десять постарше была, так ведь любви не прикажешь. Особенно, когда шибко охота…

Однажды приехал Степан Иванович в неурочное время. А у Шуры в гостях пребывал Жора, и не просто гостем, а прямо-таки в постеле прохлаждался, любовные ласки с большим удовольствием принимая. Исправник, как увидел такое непотребство, в ярость неописуемую пришел и давай стегать обоих плетью по голым телесам. Жорка хоть и молод был, но спуску никому не давал и подраться совсем не промах. Когда на Масленицу или по уговору сходились Полянские с Введенскими на льду Соломки на кулачках драться стенка на стенку, так Жорка в запасных был, то есть придерживался до поры. Но как только Введенские начинали ломить Полянских – выпускался. Удар у него был тяжелый – никакой гирьки в кулак зажимать не надобно: валил супротивника с ног сразу. Вот и сейчас, не успел Полубатько в очередной раз замахнуться, чтоб его плетью огреть, Жорка руку его ловко перехватил, назад завернул, а с левой так исправнику вдарил, что выбил четыре передних зуба и лишил природных чувств.

С полчаса провалялся Степан Иванович в Шуркиной избе бесчувственным поленом. Когда же в себя пришел, выплевывая зубы с кровью, то Жоркин след уже давно простыл. И тогда пообещал уездный исправник за невиданное непотребство и поднятие руки на полицейского при исправлении обязанностей служебных самую страшную земную кару – каторгу! Перепуганной Шурке пообещал, но, в действительности, самому себе. Тотчас арестовывать Жорку за выбитые зубы Полубатько не стал: неловко как-то перед подчиненными и сослуживцами, да и слишком много чести будет оказано этому сопляку, чтобы из-за бабы мстить! Поступил он иначе и значительно хитрее. Организовал слежку за Полянским, мотивируя ее тем, что находится, мол, житель села Полянки Георгий Полянский под подозрением в участии в краже коней. В тот год уж шибко процветало в их волости конокрадство. То ли цыгане где табором встали, то ли конокрады попались умные и опытные и место тайное имели, где лошадей прятать, а только как ни шныряли урядники и стражники по деревням, становищам и оврагам, а лошадей краденых нигде сыскать не могли. А тут приятель Полянского, Колька Штырь, собрался к шурину в деревню Панкратовку, что за полста верст от Полянок расположена, самогону попить. Поехал не верхом, а по «железке», чтобы лошадь спьяну не потерять. Мерина же гнедого Жорке оставил под присмотр. Вот он, долгожданный шанс для уездного исправника, неотрывно следившего через своих людишек за Жоркой! На следующий день нагрянул Полубатько с обыском. Все чин по чину, с бумагой от прокурора, разрешавшей досмотр жилища и при необходимости арестование подозреваемого. Ну и нашли мерина гнедого.

– Чей мерин? – стал учинять допрос уездный исправник.

– Кольки Полянского, – ничего не подозревая, ответил Жорка. – Под присмотр он мне его оставил.

– А сам он где?

– К шурину уехал…

Осмотрели мерина и по клейму признали, что он из тех, что пропал еще полгода назад у одного коновода из Введенной слободы. Взяли тогда Георгия под белы рученьки да и повели в уездную тюрьму. Суд, что состоялся через три месяца, вину Жорки, как укрывателя краденого, признал и направил парня отбывать полуторагодичный срок в арестантское отделение: конечно, оно не тюрьма-крытка, а все равно неволя тяжкая. Много чему научился Георгий за эти полтора года, в этой второй школе, благо хорошие учителя попались. А главное – узнал, что верить людям нельзя, и коли пошел по воровской дорожке, то ни к кому привязываться не следует и не нужно держать подле себя никого: ни баб, ни детишек, ни дома своего, потому как привязанность для вора – самое уязвимое место, через которое можно на него повлиять. И будешь, как рыба на крючке: и вроде бы трепыхаться получается, да не соскочить… А еще научили Жорку матерые сидельцы никаких обид не прощать и всегда оставлять последнее слово за собой. Иначе всю жизнь можно в «шестерках» да «парашниках» проходить, и уважения у фартовых никогда не заполучишь…

Воровскую науку Георгий постиг хорошо. Как возвернулся с отсидки, первым делом наведался к Шуре-солдатке, чтобы узнать, ходит ли еще к ней уездный исправник Полубатько.

– Ходит, – обреченно ответила вдовица. – Куда ж ему, кобелине, еще ходить, не к супружнице же законной.

Георгий кивнул и прочь потопал.

– Вечером придешь? – с надеждой спросила ему в спину Шура.

Но ответа не дождалась…

В ближайшую субботу уездный исправник пожаловал в Полянки. На тройке прикатил, с лентами и колокольцами. Чтоб все знали – сам уездный исправник Степан Иванович катит…

Узнал об этом и Жорка Полянский. Подождал, покуда село накроет вечер, вышел незамеченным из дома, пробрался огородами к дому Шуры… Заглянул в окно и увидел, что разговоры между любовниками заканчиваются, недалеко уже и до любовных утех.

Стараясь не топать сапогами, Жорка прошел в горницу.

Оба замерли: смешная картина, но всем троим было далеко не до смеха…

– Ты кто таков? – не сумел поначалу разглядеть в непрошеном госте Жорку уездный исправник Полубатько. – А ну, пошел вон, покуда цел!

– Ага, щас, – усмехнулся Полянский. – Только сперва стрелки на подштанниках наведу…

– Да знаешь ли ты, кто я таков? – продолжал пыжиться уездный исправник. – Да я…

– Головка ты от… – Жорка четко выговорил последнее короткое ёмкое слово и приблизился к постели. Шура видела, как Жора надел что-то на руку и спрятал ее за спину. – Узнаешь меня, хмырь болотный? – еще ближе подошел Полянский.

– Ты! – Даже в темноте было видно, как побагровел Полубатько. – Хочешь снова за решетку? Так я тебе это устрою!

Степан Иванович присел на кровати. Шура отодвинулась к стене и замерла. Исправник потянулся за штанами, что висели на спинке стула возле кровати, и тут страшный удар в висок повалил его на бок. Последнее, что он слышал и чувствовал, – как хрустнула, ломаясь и крошась, височная кость.

Шура открыла было рот, но Жорка приложил палец к губам:

– Тихо…

Где-то поблизости завыла собака, протяжно и тоскливо. Сказывают, так собаки по покойнику воют. Выходит, правду говорят… Степан Иванович Полубатько еще дергался и хрипел: жизнь не хотела покидать тело совсем не старого еще человека. Полянский левой рукой с силой сжал горло, чтобы не было слышно хрипа, а когда тело уездного исправника обмякло и затихло, посмотрел на Шуру:

– Скажешь кому – убью. Поняла?

– Ага, – сморгнула Шура. Теперь старшим был он, а она перед ним была просто маленькой и растерянной девочкой.

Через четверть часа вдовица, уже одетая, помогала тащить тело уездного исправника на зады огородов. Жора вырыл яму на месте картошки, благо земля была рыхлая, потом спихнул в нее тело уездного исправника и скомандовал женщине:

– Закапывай!

Шура послушно приняла лопату и стала суетно закапывать бывшего своего полюбовника. Глаза ее были сухими, а в мозгу попавшей в силок птицей билась одна-единственная мысль:

«Что же теперь будет?»

Когда работа была закончена, Жора посмотрел на Шуру и вполне серьезно произнес:

– Теперь ты – соучастница убийства. И теперь ты, голуба, ничего не расскажешь…

Возвращались до избы молча. Шура думала, что сейчас Георгий станет к ней приставать и потребует ласки, против чего она бы не стала возражать: хотелось забыться хотя бы на полчасика, ну, хоть на четверть часа, поскольку то, что произошло, было ужасным, и не верилось, что это все случилось наяву. Но парень молчал. Когда дошли до избы, Георгий велел ей замыть кровь, а испачканную простынь сжечь в печи. И ушел. Вернее, укатил на тройке, нарочно не снимая колокольцев: ежели кто еще не спит, так пусть слышит, что исправник уехал из села…

Ехал Жора почти всю ночь. Коней с бричкой сбагрил знакомому лошадиному барышнику из дальнего села, что стояло уже за границей их уезда, за треть цены, не торгуясь. И сгинул невесть куда…

Исправника хватились на третий день. В село приехал помощник исправника Ковалев, человек педантический и дотошный. А поскольку в уездной полиции всем была известна слабость Полубатько к вдовице Шуре, то к ней, в первую очередь, помощник исправника и заявился. Верно, носом почуял он неладное, поскольку чинил допрос вдове более часу. Причем задавал одни и те же вопросы, малость их изменяя и пытаясь подловить Шуру на лжи. Но та сказывала одно: да, мол, был у нее Степан Иванович, да ночью уехал.

– А куда уехал? – продолжал допытываться помощник уездного исправника, недоверчиво поглядывая на женщину и чуя, что она говорит меньше, нежели знает.

– Да почем же мне знать-то? – восклицала та, стараясь выглядеть искренней. – Оне начальство и мне не докладываются…

Выдавали Шуру руки да глаза. Ладони дрожали, а глаза бегали: явный признак, указывающий на ложь, о чем помощник исправника Ковалев знал не понаслышке, а по опыту и знакомству с инструкциями допросов, что выдаются строго для служебного пользования. Уехал помощник исправника к вечеру, а через два дня вернулся уже с судебным следователем. Молодым и тоже дотошным, по фамилии Воловцов. Вдвоем они повели правильный розыск по делу об исчезновении уездного исправника Степана Ивановича Полубатько, арестовали как подозреваемую солдатскую вдову Шуру и принудили-таки ее все рассказать.

Труп исправника откопали, провели медицинское освидетельствование по факту насильственной смерти Полубатько и пришли к заключению, что смерть наступила в результате нанесения «ушибленной раны и проломления левой височной кости с нарушением существа мозга». Последующее вслед за смертельным ударом удушение, признаки которого также были обнаружены на теле Степана Ивановича, причиной смерти уже не являлось…

По городам и весям губерний и уездов были разосланы приметы подозреваемого в убийстве преступника Георгия Николаевича Полянского, двадцати трех лет от роду, православного, уроженца села Полянки, Полянской волости, Зарайского уезду. Росту два аршина и девять вершков с половиною, лицо овальное, глаза серые, нос прямой, волосы, борода и усы русые. Особые приметы: таковых не имеется…

Полянский попался, можно сказать, по глупости. И причиной таковой глупости была опять баба. Не зря говорят, что все беды мужиковы – от баб. В самое яблочко сказано…

Девушку звали Глашей. Познакомились они в Подосинках, деревне старообрядцев-поповцев. Глаша с родителями и малой сестренкой приехала туда на празднование Недели Всех Святых, а Георгий жил у дружка по арестантскому отделению Севки Воропаева, дожидаясь, когда справят ему умельцы фальшивый пашпорт. У старообрядцев завсегда скрывались беглые, а поскольку и те, и другие со властью не в ладах, стало быть, между собою они были в сговоре. Ну, а если и не в дружбе, то, по крайней мере, не во вражде…

Ох, как шибко тогда приглянулся Глаше парень, что гостил у их сродственника Севы Воропаева. Сам из себя видный, если не сказать – красавец писаный; взор острый, до самого нутра достающий, и сила в нем чувствуется недюжинная. С таким, коль позовет, можно и на край света бежать! Но он не звал и, кажется, вовсе не обращал на нее внимания. Это и мучило Глашу, и злило до крайности. Ведь все кругом говорили, что она – чудо, как хороша, а этот и бровью даже не поведет в её сторону. А самой подойти – воспитание не позволяет да гордость девичья. У старообрядцев с любовными вольностями строго…

Уж как только не старалась Глаша почаще попадаться Георгию на глаза, дабы заметил и оценил, – все безрезультатно! Ну, что за пень такой стоеросовый! Неужели не видит, что сохнет по нему красная девица! Конечно, такие парни завсегда девичьим вниманием и привечанием избалованы, но глаза-то есть же у человека. Ведь девушка сама ему в руки идет, так почему ж не принять такой дар?! Тем более что никаких усилий с его стороны и не надобно, кроме как благосклонностью девицу одарить…

Глаза у Георгия Полянского, конечно же, имелись.

Нравилась ему эта девушка по имени Глафира. Но что-то тревожное, находящееся внутри, там, где прячется душа, удерживало его от отчаянного шага. Есть на свете нечто такое, к чему следует прислушиваться обязательно, имеются различные знаки и знамения, на которые следует обращать внимание всенепременно и делать из этого правильные выводы. Потому что они посылаются свыше не случайно и являются предупреждением о возможной беде или большом несчастии. Главное – заметить подаваемые сигналы и суметь понять их. Однако удается это далеко не всегда. К тому же надобно проявить недюжинную волю, чтобы, даже приметив такие знаки, поступить вопреки своему хотению. Вот этой воли Георгию Полянскому и не хватило…

Трудно устоять мужчине, когда он видит, что нравится хорошенькой женщине и что она готова ради него на многое… Не устоял и Жора. Знаки внимания, источаемые со стороны Глаши, он по исходу недели ее пребывания на богомолье все-таки принял, и в последнюю ночь перед ее отъездом у них состоялось свидание: Глаша тайком выбралась из дома и пришла в орешник на берегу речки Гуслянки. Разговору было чуть. А может, и вовсе не было, поскольку менее чем через четверть часа они, усталые, лежали на траве, смотрели на звезды, и лицо Глаши матово светилось в темноте…

– У тебя лицо светится, – заметил Георгий.

– Это от счастья, – уверенно прознесла Глаша. – Я завтра уезжаю. Поехали со мной? Мне ничего от тебя не надо, только бы знать, что ты рядом. И иногда встречаться. Вот так, как сегодня.

– Я не могу, – честно ответил Жора. – У меня здесь дела.

– Ну, поехали. Хоть на несколько денечков, – взмолилась Глаша. И подпустила бабьей хитрости: – Ведь сладко же тебе было со мной, верно? И мне было сладко. Ох, как сладенько-о-о…

И Георгий согласился. Покуда делается пашпорт, почему бы и не съездить в городок Дмитров? Ну, приехал купеческий сын на ярмарку, что тут такого особенного? Севка Воропаев пытался было его отговорить, да куда там! Красивая баба, готовая на все, завсегда возымеет верх над любыми предостережениями друга-товарища…

Жору взяли прямо на «железке». Один из полицейских стражников, которым надлежало пребывать на любой железнодорожной станции, долго разглядывал его, резко отворачиваясь всякий раз, когда Полянский смотрел в его сторону. Очевидно, это он позвал на помощь еще двоих стражников. И когда Георгий уже намеревался сесть в вагон третьего класса, они втроем накинулись на него разом…

Одного стражника Полянский с ходу свалил с ног, да так, что он остался лежать. Второму заехал под дых столь сильно, что тот, сложившись пополам, задохнулся и тоже выбыл из драки. Но третий цепным псом повис на плечах, и его никак не удавалось скинуть. Конечно, Жорка смог бы скинуть и его, но тут подбежали еще двое стражей, и, повалив его на землю, завернули ему руки за спину, и надели ручные кандалы. Глаша видела все это из окошка вагона, но что она могла поделать? Эх, жисть окаянная…

А далее было скорое следствие, которое перевело его из разряда подозреваемых в категорию обвиняемых, пересыльная и следственная тюрьмы и суд. Из семи степеней каторжного наказания он получил высшую – первую. Бессрочная каторга – таков был вердикт суда…

Ехать спешным порядком в Дмитров пока не имело смысла. Тамошние соучастницы и укрывательницы преступления арестованы и содержатся в следственной тюрьме, а главного виновника убийства уже давно и след простыл. А вот версию убийства коммивояжера Стасько по наущению Зинаиды Кац отработать бы стоило. Крепкая была версия, надежная. И начинать следовало с ее братьев, которых у нее четверо. А может, у главного сыщика Москвы есть что-нибудь на них?

– Давно не виделись, – усмехнулся начальник московского сыскного отделения Лебедев, протягивая Воловцову руку для пожатия.

– Давненько, – в тон ему ответил Иван Федорович, пожимая крепкую жилистую ладонь сыскаря. – Целых два дня.

– И одну ночь, – добавил Владимир Иванович. – Так что тебя опять принесло ко мне, господин следователь?

– Новое дело, господин сыщик, – ответил Воловцов. – И ты просто обязан мне помочь…

– Обязан? – удивился Лебедев. – Мы организация автономная и независимая от разных там судебных следователей, пусть даже и по наиважнейшим делам, над нами лишь только его превосходительство…

– Бумагу показать? – перебил его судебный следователь.

– Какую бумагу?

– С гербом, – хитро улыбнулся Воловцов. – Которая предписывает всем чинам и должностным лицам невзирая на их ранг и статус оказывать предъявителю данной бумаги, то бишь вашему покорному слуге, всяческое содействие и помощь в расследовании порученного мне дела, имеющего наивысшую степень важности.

– Ну, что ж, – улыбнулся в ответ начальник сыскного отделения, – против такой бумаги возражений нет и быть не может. Придется тебе помогать. В очередной раз. Ибо куда же вы без нас, сыскарей? Хе-хе…

– Это верно, – согласился Иван Федорович.

– Ладно, давай, что там тебя интересует, – стер с лица улыбку Лебедев. – Ставь задачу…

– А задача такова, – начал Воловцов. – В Бутырской тюрьме содержится подозреваемая в подстрекательстве к убийству некая мещанка Зинаида Кац, имеющая четырех братьев и многочисленную родню. И у меня к тебе просьба: мне надобно знать о её братьях и ближайшей родне все, что можно, и все, что нельзя. Главное – мне нужно знать, не выезжал ли кто из них семнадцатого сентября в город Дмитров. Сделать это надлежит как можно скорее, поскольку крайне неотложные дела ждут меня в городе Дмитрове, где при весьма загадочных и покуда не выясненных обстоятельствах произошло убийство человека с последующим ограблением.

– Ага, понимаю… То есть тебе нужно выяснить, есть ли у этих братьев и прочей родни алиби на день убийства, которым ты сейчас занимаешься? – спросил начальник московского сыскного отделения.

– Именно так, Владимир Иванович, – подтвердил Воловцов.

– И сколько ты мне даешь времени на сбор такой информации? – поинтересовался Лебедев.

– Сутки, – на полном серьезе ответил Иван Федорович. – Завтра в это же время я подойду. И, надеюсь, ты меня осчастливишь…

– Надейся, ну-ну, – пробормотал Лебедев, уже решая для себя, кого он загрузит поручениями, полученными от своего нового друга…

Воловцов и Лебедев были знакомы всего-то чуть более трех недель. Их знакомство состоялось тринадцатого сентября, когда Иван Федорович решил наведаться к начальнику московского сыска, поскольку Лебедев в декабре прошлого года подключался к ведению чрезвычайно запутанного дела о двойном убийстве в Хамовническом переулке и самолично допрашивал всех подозреваемых. Воловцов надеялся, что начальник сыска поделится с ним информацией, которая, возможно, не вошла в следственные материалы почти годичной давности. К тому же Ивану Федоровичу было интересно и крайне не лишне знать, что главный сыскарь Москвы думает об этом деле и его фигурантах.

Тогда Лебедев был полностью погружен в расследование, связанное с взрывом самодельной бомбы на Малой Ордынке, в результате чего изготовитель бомбы был разорван в куски. Путем сложения остатков тела и сложнейшего опознания неудачным изготовителем бомбы оказался член боевой организации эсеров Зигмунд Гаркави. От него цепочка потянулась к бывшему руководителю организации Герши Гершуни и одной из основательниц партии социалистов-революционеров Екатерине Брешко-Брешковской. Встал вопрос: для кого именно готовилась очередная бомба эсеров? Этот вопрос не давал Владимиру Ивановичу Лебедеву покоя ни днем, ни ночью…

Путем сложнейшей комбинации была выманена в Москву из подполья и арестована известная террористка Серафима Нахапет, самолично отправившая к праотцам московского обер-полицеймейстера статского советника Никиту Кондратьевича Коновалова и частного пристава надворного советника Карима Худайкулова. Пришлось с ней основательно поработать, после чего террористка призналась, что бомба в Малом Ордынском переулке готовилась для покушения на великого князя Сергея Александровича, московского генерал-губернатора и командующего московским военным округом, убить которого боевая организация, конечно, с благословления руководства партии социалистов-революционеров, постановила еще полгода назад. А еще Серафима Нахапет призналась, что о готовящемся покушении на его высочество знал его адъютант капитан Владимир Федорович Джунковский, весьма заметный масон одной из московских лож. Лебедев как раз занимался составлением плана разработки Джунковского, когда его посетил Воловцов. Они имели одинаковый чин – коллежский советник, но, конечно, не это послужило поводом к их почти мгновенной дружбе. Оба служителя закона были честны, прямолинейны, и оба, как выяснилось из последующего разговора, склонялись к версии, что убийцей супруги и дочери главного пивовара Хамовнического медопивоваренного завода Алоизия Осиповича Кара является его младший сын Александр.

Второй визит к Лебедеву Иван Федорович нанес двадцать девятого сентября, вечером. У него оставались в запасе лишь ночь и следующий день из недели, отпущенной ему окружным прокурором московской Судебной палаты действительным статским советником Завадским на расследование этого убийства. После чего должно было последовать отстранение его от дела и перепоручение ведения расследования другому судебному следователю. Но Воловцов придумал план, как взять убийцу с поличным. И привлек к исполнению этого плана Лебедева. У них все получилось, после чего приятельские отношения мгновенно перетекли в дружеские…

Второго октября, как и было обговорено, Иван Федорович снова заявился к Лебедеву. Начальник московского сыска принимал в это время отчет от одного из своих агентов, поэтому Воловцов решил подождать его завершения в приемной. Через четверть часа агент покинул кабинет главного московского сыскаря, и судебный следователь Воловцов вновь предстал перед Лебедевым.

– Слушай, у меня такое впечатление, что ты так и не покидал моего кабинета со вчерашнего дня, – глядя на него, улыбнулся Владимир Иванович. – Прямо прописался в нем… Может, в секретари мои поступишь? А что, из тебя получится вполне дельный секретарь…

– У тебя уже есть секретарь, – ответил Воловцов. Судя по настроению Лебедева и по тому, как встретил сыскарь судебного следователя, вчерашняя просьба, похоже, была исполнена. – И у меня к тебе встречное предложение. Давай, я тебя в помощники к себе возьму. Знаешь, есть вакансия. А что, малый ты проворный, весьма смышленый, мне как раз такого не хватает…

– Смышленый? Проворный? – густо хохотнул Лебедев. – Что ж, благодарствуйте за приглашение, господин судебный следователь по наиважнейшим делам. Токмо ведь его обдумать малость надоть. – Владимир Иванович слепил простецкое лицо и стал похож на деревенского парня. – А оклад жалованья какой положите, господин хороший?

– Не обижу, – рассмеялся Воловцов.

– Ну, и я тебя обижать не собираюсь. Просьбу твою выполнил, хотя, честно признаться, было непросто. Едва успел к твоему приходу…

– Так я в тебе и не сомневался, Владимир Иванович, – произнес Воловцов. – Знал, к кому стоит обращаться.

– Спасибо, Владимир Иванович, – ответил Лебедев, пододвигая к нему несколько листков бумаги. – Вот отчеты по интересующим тебя личностям. Всего – девять человек.

– Ты – маг и волшебник, – с нотками благодарности проговорил Иван Федорович.

– Что есть, то есть, этого не отнять, – кивнул Лебедев и серьезно посмотрел на Воловцова: – Работай, следователь…

В этапную партию арестантов сбивали в Таганской пересыльной тюрьме. Каждые две недели выходила из ворот Таганки под главенством конвойного офицера и команды солдат партия арестантов. Впереди шли каторжане в кандалах, посередке – переселенцы, скованные по рукам цепью по четверо, зато без ножных оков, за ними – женщины, тоже скованные по рукам, а в самом конце – длиннющий обоз с больными и женами с детьми, что следуют за своими мужьями да отцами на сибирское поселение. По бокам, спереди и сзади колонны следовали конвойные солдаты, хмурые, как и сами арестанты: чай, тоже на каторгу идут, только колодники – за дело, а солдаты – по службе… Таковой порядок установлен был еще со времен Александра Благословенного и с той поры являлся неизменным и обязательным, как восход солнца…

Партию колодников тотчас окружала толпа зевак, и бывалые из арестантов зачинали милосердную старинную песню, от которой не у одних баб да стариков, что стояли в толпе, наворачивались слезы…

Нет более тоскливой песни на Руси, где от сумы да тюрьмы зарекаться не положено и не след, ибо незнамо, как все может обернуться. Эта песня выстрадана в сердцах арестантов, и отзывается она в любом русском сердце, не очерствевшем и всепонимающем, что такая беда может приключиться со всяким, в том числе и с ним…

Кандалы бренчат в такт песне. Нарочно или нет – поди, догадайся. Но, кажется, все же нарочно, поскольку колодники шли по улицам Москвы медленно, едва волоча ноги. Так получалось жалостливее…

Тихо в толпе, что провожала арестантов в долгий путь в не одну тысячу верст. Летом – по жаре, весной – по слякоти, осенью – по грязи, зимой – по холоду. И все в кандалах да в рваной одежке… А коли опосля пароходом арестантиков повезут, скажем, на славный остров Сахалин, так по долготе времени все равно так же получится. Конечно, можно было везти их в Сибирь и по «железке», да с какого, спрашивается, рожна такая честь? Может, еще еропланами их до Нерчинских рудников доставлять, чтоб быстро и с комфортом? Нет уж, пусть топают да мучаются…

Так думали власти. Но иначе думал простой люд, что шел за колодниками по Москве…

Им подавали всегда, так уж было заведено. Кто – обильное, кто – посильное, выкроенное из запасов на черный день, а то и вовсе схороненное на саван да ладан. Какая-то девица в сарафане, юркнув меж двух солдатиков, также понуро бредших вместе с арестантской партией, сунула прямо в ладонь Жорке Полянскому серебряный полтинник. Еще одна, постарше, верно, купчиха, смешно просеменив на ботиночках с каблучками, протянула ему целый червонец.

– Любят тебя бабы, паря, – хмыкнул идущий рядом мужик с седыми кустистыми бровями и задубелым лицом в глубоких морщинах. – Не пропадешь, стало быть, на этапе…

Полянский хмуро посмотрел на говорившего, отвечать не пожелал.

– Зря ты так, паря, – сказал колодник тоном человека, повидавшего жизнь. – Когда с тобой разговаривают по-доброму, ты ответствовать должон, иначе выкажешь неуважение и тем врагов себе наживешь. А на каторге враги – пуще сибирской язвы или цинги. Артельно надо держаться, брат. Одному на каторге не выжить…

– Я постараюсь, – процедил сквозь зубы Георгий. – Авось мне понравится на каторге. – И, посмотрев в бесцветные глаза седоватого колодника, добавил: – А коль не понравится – сбегу…

– Ну-ну, – усмехнулся мужик. – Много таких сбегало. Да только либо буряты таковых смельчаков из ружей дырявили, либо беглые сами назад возвращались, да еще и слезно принять просили…

– Это почему? – недоверчиво посмотрел на него Георгий.

– Потому… – не пожелал вдаваться в подробности старый колодник.

Железная дорога, конечно, время пути сократила намного. Но вести достигают слуха жаждущего их узнать быстрее любого паровоза. Очевидно, скорость вестей равна скорости света, открытой еще Олафом Рёмером…

Что ее сына арестовали и скоро будут судить, Самсония Полянская узнала от старика Гаврилы Федотовича, коему не столь давно стукнуло девяносто лет. Кто ему принес эту ужасную весть, так и осталось загадкой.

Что делать?

Как выручить из беды родное дитятко?

И Самсония решилась: выведав у управляющего имением адрес Лихачева, жившего в Москве, поехала к нему. Разумеется, сам Лихачев ей был не нужен. От него она намеревалась узнать, где проживает граф Николай Григорьевич Хвощинский, который, по словам управляющего, давно вышел в отставку и также проживает в Москве.

Старик Лихачев Самсонию принял радушно, выслушал ее рассказ, долго качал плешивой головой и сказал, что граф Николай Хвощинский после смерти отца проживает в его доме на Мясницком проезде близ Красных Ворот. И Самсония отправилась туда…

Ее прогоняли трижды:

– Господин граф таких, как ты, не принимают!

– Но мне очень надо с ним поговорить! – настаивала Самсония.

– Они не разговаривают с попрошайками, – отвечали ей.

– Я не попрошайка. Скажите ему, что я – мать его сына…

– Мы сейчас вызовем полицию…

– Я – мать!

– Не смейте так выражаться! Все, мы вызываем полицию…

– А вызывайте, – начала терять терпение Самсония. – И тогда все узнают, каков молодец ваш граф…

Двери особняка снова захлопнулись, но на сей раз ненадолго. Через минуту они открылись, и худой лакей в ливрее, хмуро оглядывая Самсонию, впустил ее со словами:

– Господин граф очень заняты, поэтому времени у вас для разговору – две минуты…

Ее проводили в гостиную, где она присела на краешек кресла с ножками в виде львиных лап.

Граф Хвощинский вышел в цветастом шелковом халате, завязанном на талии витым поясом с бахромой на концах. Он сощурился, глядя на Самсонию, словно что-то припоминая, потом, сделав вид, что не вспомнил и не узнал, присел напротив нее:

– Слушаю вас, сударыня…

– Вы меня не узнаете? – спросила Самсония.

– Нет, простите, – равнодушно ответил граф и снова сощурился. – А мы с вами разве знакомы?

– Ну, если не считать знакомством то, что я, поддавшись вашим уговорам и льстивым словам, спала с вами целую неделю, когда вы приезжали в гости вместе со своим батюшкой к полковнику Лихачеву в его имение Полянки в семьдесят первом году, то, конечно, мы не знакомы, – с большой долей желчи произнесла она.

– Вот как? Весьма… – Хвощинский, как мог, старался не подавать виду, что узнал в женщине-селянке ту самую девушку, с которой и правда славно провел неделю в имении Полянки без малого четверть века назад. Правда, с того самого времени она очень сильно изменилась. Впрочем, он тоже не помолодел. – Прошу прощения, но я не помню такого факта в своей биографии. Увы!

– Конечно. – Самсония посмотрела на графа так, что заставила его поежиться. – Где уж вам упомнить…

– Ваш визит ко мне связан с… э-э-э…

– Мой визит к вам, – не дала договорить графу Самсония, чем, впрочем, помогла ему, поскольку Хвощинский не мог подобрать нужных слов, – связан с вашим сыном. У вас ведь есть сын, господин граф…

– Нет, – взял в себя в руки Хвощинский. – У меня только три дочери. И они уже все замужем…

– Есть, есть сын. Я его родила от вас. И он сейчас в беде…

– А что такое? – поднял брови Хвощинский, заметно напрягшись.

– Он сидит в тюрьме и обвиняется в убийстве уездного исправника. Ему грозит каторга… – Самсония как-то размякла, глаза наполнились слезами, и она повалилась к ногам графа: – Молю вас, помогите!

– Да чем же я могу ему помочь? – почти искренне удивился граф, подбирая под сиденье кресла ноги, которые женщина хотела обхватить руками. – И, встаньте, пожалуйста…

– Похлопочите за него, Христом Богом вас прошу! Ведь у вас есть связи, знакомства…

– Встаньте! – громко приказал граф. – Немедленно встаньте! – Его рука потянулась за колокольчиком, который стоял на столике рядом. – Вы заблуждаетесь насчет меня. Сожалею, но я не знаю ни вас, ни вашего сына. И ничем не могу вам помочь…

Его пальцы нащупали колокольчик. Он взял его в руку и нервно позвонил. Почти мгновенно двери гостиной открылись, и вошел все тот же худой лакей в ливрее.

– Павлуша, выпроводите эту побирушку вон! – повелительным тоном проговорил граф.

Ливрейный лакей подошел к Самсонии и жестко взял ее за локоть:

– Ну-ка, пошли…

– Не трожь! – отдернула руку Самсония и испепеляющее глянула на графа: – Значит, побирушка, говорите? Ничего, покарает еще вас Господь, попомните мое слово…

Что мать ездила к графу Хвощинскому просить за него, Георгий не знал. Как и не знал того, что его ожидает, когда дошли они до Рогожской заставы. Вели партию не напрямки, а торговыми улицами с купеческими домами, дабы собрать побольше подаяний: таков был уговор арестантской партии с конвойным офицером, которому было обещано за это пятьдесят рублей.

– Еще унтеру червонец да солдатушкам по рублю, – прибавил офицер, торгуясь с представителями колодников, среди которых был и мужик с седыми кустистыми бровями и задубелым лицом в глубоких морщинах. На что колодники, посовещавшись, согласились.

Во Владимире – этапная остановка, а значит, желанный роздых. Подавали арестантам во Владимире беднее, все больше пропитанием: хлебом, рыбою, калачами да курями. От Владимира до Нижнего Новгорода – шесть этапов да еще шесть полуэтапов. На полуэтапах стояли ветхие бараки, неизвестно когда и кем построенные, старые печи лютой зимой грели паршиво, колодников в такие бараки набивалось вместо сотни – две, а то и целых четыре: так-то оно потеплее.

В купеческом Нижнем Новгороде, заводи или не заводи «Милосердную песню», подавали мало: красненьких да синеньких бумажек почти и не видать, все больше серебро да медь. Даже в Вязниках подавали лучше. В селе Лысково – как на Москве: дюже богатое село, староверы жили, в подаяниях колодникам не жались. В Казани – та же картина: однако город наполовину восточный, а басурмане копейку берегли, они лучше в свою мечеть денежку понесут, нежели колоднику в ладонь сунут. Русские же подавали охотно, почти как в Москве, только суммы разнились: что в Москве червонец, то на Казани – два или трешница.

Жалели арестантиков в Кунгуре и Екатеринбурге: с этих городов Георгию аж семьдесят рублей обломилось, и даже его бровастому соседу – четвертная. Как вышли из Екатеринбурга, сосед с кустистыми бровями куда-то запропал. Как оказалось позже, он дал «на лапу» конвойному офицеру и унтеру и, прикупив водки, у одного крестьянина двое суток арендовал подводу, на которой весело проводил время вместе с поселенкой Наташкой Герцер. Эта Наташка на этапе была знаменита: и унтер, и многие из конвойных солдат, и арестанты (коли посчастливится) охотно её имели, поскольку до мужиков она была жадной, а еще и сама водкою угощала, для «заводу и куражу», как она сама же и выражалась. Так что, когда мужик с кустистыми седыми бровями в строй возвернулся, пахло от него водкою и полным довольством: оказывается, при денежке и на этапе жить вполне можно…

Когда арестантская партия доходила до Тюмени, у некоторых колодников, что до водки да баб были не шибко охочи, по две, а то и три сотни скапливалось деньжат – суммы для Сибири весьма немалые. Большинство же арестантов пропивали да проедали жертвенные деньги почем зря, и мало кто из колодников бывал трезв на всем пути от Москвы до Тюмени.

Пару раз с этапа бежали…

Первый раз – когда из Казани вышли на Сибирский тракт, прозванный так за то, что не первый век уже ступала по нему окованная цепями нога арестанта-колодника. Версты с четыре поначалу по обе стороны тракта были густые кусты да озера с камышом по берегам, а как вышли из низины – леса пошли густые и диковатые, прозванные Арскими, поскольку стояли они сплошь до самого Арского городка. Вот двое из партии каторжных и шмыгнули в лес, благо стоял он стеной вдоль самой дороги. Лето было, не зима, ягоды уже вовсю пошли, коренья сладкие, кто в них толк знает. Так что умелому да знающему – лафа. Как эти двое оковы с ног скинули – един Бог ведает. Нашли это железо подле кустов солдаты саженях в двадцати от тракта. Готовились беглецы к побегу тайно, никто ничего не заприметил и не ведал. Иначе арестантская артель побег бы им запретила, поскольку беда это и начальству, и самим колодникам. Конвойного офицера за побег каторжного арестанта с этапа не иначе как под военный суд отдали бы, после чего грозила ему, бедолаге, принудительная отставка от службы да лишение годового жалованья, ибо закон в таком случае снисхождения не знал. Ну, а арестантам горе, поскольку после побега их друг к другу на цепь приковывали. И тяжко, и больно, а зимою, так и вовсе полная погибель.

– Так что бежать с этапа – самое распоследнее дело, – делился с Георгием своими знаниями Дед. – Бывало, не только солдаты беглых ищут, но вместе с ними и колодники по лесу шлындают, отпущенные караульным офицером под честное слово.

– И что, возвращаются? – дивился на такую честность этапников Полянский.

– И возвращаются, и беглых с собой приводят… – следовал ответ. – Посему, паря, не вздумай с этапа ноги делать. Убежишь совсем недалече, ибо свои же и споймают и бока тебе наломают так, что потом с месяц тебе не вздохнуть. Кровью будешь харкать… Да и товарищей своих ты шибко подведешь.

– А мне-то что за дело. Нету тут у меня никаких товарищев, – огрызался Георгий, понимая, конечно, что Дед правильно говорит.

– Э-э, паря, – тянул Дед. – Зелен ты еще и жизни не видывал. Это там, на воле, все всяк за себя, а здесь жизнь артельная, один за другого непременный ответ держит. В одиночку же, без товарищей, тебе тут не выжить, как ты ни жилься…

Он рассказал, что примерно так случилось и под Казанью на Сибирском тракте. Через два часа с четвертью привели этих двоих служивые и добровольцы из арестантской артели, что вместе с ними беглых искали. Недалеко арестанты ушли, залегли в овражке да сучьями завалились, поскольку лес чужой, незнакомый, а куда идти – неведомо! Дали им по паре-тройке раз в зубы, чтоб далее неповадно было даже в мыслях побег держать, да и потопали обратно к колонне. Конвойный офицер велел выпороть их прилюдно, так колодники розги у солдат забрали и сами беглецов выпороли, дав им вместо сотни наложенных офицером ударов розгами все двести…

Второй побег случился уже около Тюмени. Обнаружился он, когда партия пришла на полуэтап и встала на ночлег. Конвойный офицер спать не разрешил, пришел сам в барак и сначала упрекать стал, что, дескать, нехорошо это под самый конец этапа ему такую гадость чинить. А потом пригрозил, что, дескать, всех поголовно на цепь посадит. И поблажек, мол, более никаких не ждите: все будет строго и по закону.

Покумекали колодники, выбрали меж себя скороходов да бывалых бродяг, пошли к офицеру:

– Виноваты, – сказывают, – ваше благородие, не углядели… Позволь, господин офицер, нам самим этих беглецов сыскать и тем самым вину свою загладить.

– Ага, – невесело усмехнулся конвойный офицер, – а потом вас самих ищи-свищи…

– А это никак не можно, – серьезно отвечали ему колодники. – Мы корешам своим слово дали и тебе слово свое варнацкое говорим: не сбежим и даже в помыслах такое держать не будем.

Знал конвойный офицер, что значит слово варнацкое, хоть и молод еще был. Ибо слово это тверже даже слова купецкого: коли дал – держи, даже ежели оно и спьяну сказано было. Иначе сами же варнаки и накажут не сдержавшего слово. И если купец за пустое слово репутации своей лишится, что скажется негативно на его коммерции, то за нарушенное варнацкое слово, данное уркаганскому сообществу, лишают жизни. У кандальных с этим строго…

Отпустил офицер выборных колодников без оков и конвойных солдат. Всю ночь и утро до самого полудня шныряли добровольные сыщики по лесу, отыскивая следы беглецов. Отыскали. После чего устроили облаву. И к вечеру следующего дня поймали всех троих…

В Тюмени тюрьма была большая, не в пример Казани или Екатеринбургу. Оно и понятно: сюда, как в большое озеро стекаются ручейки и речки, приходили с этапов партии арестантов из разных российских губерний и пересыльных тюрем. Этапное стояние в тюменской тюрьме у колодников было долгим, месяц, а то и поболее, поскольку шла проверка арестантских списков, составлялись новые, ссыльные сортировались по разрядам от первого до седьмого, коим определялось конкретное место отбывания наказания. Выходили из Тюменской тюрьмы уже особо: каторжные – своей партией, поселяне – своей, женщины этапировались отдельно от мужчин. Дорожная или этапная любовь здесь заканчивалась, пары, сложенные в дороге, расставались, чтобы больше не свидеться. Некоторые женщины от такой любви бывали беременны, и что далее случалось с ними, арестанты мужчины не ведали. У многих из них появлялись через положенный срок сынки да дочери, которых они никогда не увидят.

У Наташки Герцер, к примеру, уже был огромный живот, и ходила она эдакой уточкой, переваливаясь с боку на бок. Правда, чей вынашивает плод: унтера Иванченко, солдата Хуснутдинова или колодника Яшки Хмыря, она не знала и сама…

Были и у Георгия связи с женщинами-поселенками. Только инициаторами этих связей выступали они, а не он. И водку «для заводу и куражу» покупали у майданщиков они же, так что денежная экономия была полная. А вот на еду и водку за две и даже три цены, уже для себя, приходилось тратиться на всем долгом пути…

Каторжная партия в Тобольске делилась на десятки. Десятским был избран мужик с кустистыми седыми бровями, которого все арестанты звали Дедом. Он шел на каторгу не впервой, имел за плечами два побега и считался опытным арестантом-бродягой. А опытный человек, который зовется бродягою, многое знает и умеет вовремя подсказать, что да как. Для новичков бродяга, как отец родной. А в нынешних условиях так, может, и поболее…

Через три недели десятке, в которой был Георгий, выдали за казенный счет две белые рубахи, двое портков из грубой ткани и коты, начиненные бумагою. Это было еще не все. В придачу к исподнему и башмакам дали господам арестантам еще суконные портянки, треух на манер башлыка, похожий на поповский, и варежки-голицы. Но, главное, заимели колодники шерстяные штаны и шерстяной же зипун с бубновым тузом на спине. Точно такой же зипун получили из их десятки Георгий, Дед и угрюмый неопрятный мужик по прозванию Сявый.

– Тепло[1] не пропивать, майданщикам не закладывать, беречь, – строго предупредил Дед. – Иначе в дороге окочуритесь на хрен.

Замерзнуть в Сибири по дороге очень просто, да и слово десятского – закон. Не меньше, нежели слова старосты всей арестантской партии.

Вышли из Тюмени в четвертой кандальной партии – ровно через месяц, день в день. Двести арестантов с бубновыми тузами или двойками на спинах. Большинство – народ битый и тертый, новичков из двухсот человек разве что с десяток и набралось.

На первом же привале выбрали трех откупщиков-майданщиков из тех, кто к водке не шибко пристрастен, опытен и успел за долгий путь скопить хорошие деньжата. Это были среднего возраста мужики – Чинуша, Копылов и Купчик. Чинуше дали на откуп содержание карт, юлки и зерни, Копылову – заведывание водкой и куревом, Купчик стал ответственным за еду и одежду. С каждого майданщика артель в лице старосты приняла в свой «общаг» по тридцать рублей – такова была стоимость откупа, с этого момента всякий из арестантов уже утрачивал право приторговывать водкой, куревом, картами и одеждой, все это находилось теперь в ведении майданщиков. Откупщики-майданщики же стали обязанными все это иметь, а как да где – это уже арестантскую партию не волновало, и выдавать, вернее, продавать нужное по первому требованию арестантов…

На этом же привале конвойный офицер призвал к себе старосту партии. Беседовали они долго, после состоявшегося разговора староста созвал десятских и велел собрать с каждого арестантского носа по восемь копеек.

– На какую надобность такой сбор? – поинтересовался Дед, который, как бывалый бродяга, имел право голоса.

– Конвойный список статейный огласит, кто куда из нас потопает… – ответил староста. – По гривеннику просил, я давал по пятаку, на восьми копейках и сговорились…

– Так он по закону обязан был это сделать еще по выходе из Тюменской пересылки, – сказал Дед, но на него зашумели:

– Коли тебе и твоей десятке все равно, куда тебя кинут, можешь не раскошеливаться, а по мне, так чем раньше мы это узнаем, тем лучше! Душе спокойнее…

– Верно! Каждому интересно знать, где ему гнить до скончания сроку…

– А ты что? Хошь, чтоб все было по закону? – весьма недовольно посмотрел на Деда староста. – Тогда приготовься к тому, что все села богатые мы будем обходить дальней стороной, и подаяний никаких более не будет, привалы только на полуэтапах, бани тебе уже не видать аж до самого Красноярска, равно, как и подвод для отдыху, а майданщикам не позволят пополнять свои запасы в кабаках да магазинах. В ладу надо с конвойным офицером жить, – добавил он, – угождать ему всячески, хотя бы и для виду. Тогда и он, когда нам нужно, угодит и смирится…

Вернулись десятские, сказали всем веление старосты, и полезли арестантики в мошну за копейками. В конце привала собрали всех колодников в одну кучу, и конвойный офицер, уже малость выпивший, огласил, кто куда направляется. Дед, Георгий и Сявый угодили в одно место – Зарентуйскую каторжную тюрьму. Но до нее было еще три этапа: Красноярск, Иркутск и Нерчинск…

Девять бумажных листочков, что передал Ивану Федоровичу начальник сыскного отделения Лебедев, содержали если не всю жизнь интересующих Воловцова лиц, то, по крайней мере, самые их важнейшие жизненные вехи. К одному из листочков большой канцелярской скрепкой была прикреплена фотографическая карточка молодого парня в арестантской робе. Этого господина судебный следователь решил оставить на потом и занялся покуда остальными восемью.

Итак, Александр Захарович Жилкин, старший из четырех братьев Зинаиды Кац. Сорок один год, три класса образования. Уже девятнадцать лет женат на московской мещанке Дине Шмуэльевне Гарьянц. Проживает в Замоскворечье по улице Большая Ордынка с женой и одиннадцатью детьми в отцовом полукаменном доме, доставшемся ему по наследству, как старшему из сыновей. Держит бакалейную лавку в каменной части дома. Торговлю ведет сам вместе со старшим сыном Нахманом, семнадцати лет. Никуда не выезжает и практически не выходит из своей лавки, поскольку ежедневно занят одной-единственной заботой – прокормить многочисленную семью. На семнадцатое и восемнадцатое сентября, равно, как и на предыдущие дни сентября, имеет полное алиби, поскольку не один десяток людей видели его в эти дни, как обычно, торгующим в своей лавке, открытой с восьми утра и до девяти вечера.

Натан Захарович Жилкин, второй брат Зинаиды Захаровны. Тридцать восемь лет. Женат. Имеет двух дочерей одиннадцати и девяти лет. Окончил Александро-Мариинское училище и гимназию, а также какое-то время обучался в Московском университете на юридическом факультете, но был исключен с третьего курса за антиправительственную пропаганду и ныне дает частные уроки еврейским мальчикам и девочкам, готовя их к поступлению на гимназический курс. Одновременно исполняет функции помощника резака и как раз семнадцатого сентября помогал резаку Даниэлю Залману исполнять обряд обрезания двум еврейским мальчикам. После чего отдыхал у себя на квартире второго этажа доходного дома купца Георгиева на Якиманке и никуда не выходил вплоть до одиннадцати тридцати утра восемнадцатого сентября (показания дворника Агафона Картузова, агента сыскного отделения и одновременно губернского жандармского управления).

Третьего брата Зинаиды Кац звали Зогаром. Он был женат на Гаде Гинзбург, дочери аптекаря, года три как передавшем свои дела зятю. Зогар вместе со старым Гинзбургом владел на паях аптекой в Китай-городе и, помимо лекарств, микстур и настоев, продавал в своей аптеке медицинские вина, вроде «Крушины на малаге» и «Коки на портвейне». Имелся в аптеке Гинзбурга-Жилкина и германский кокаин – «лучшее средство от астмы, уныния и зубной боли», как гласила реклама препарата. Коробочка кокаина стоила один рубль и пользовалась большим спросом у актеров, художников, молодых купчиков и «золотой» молодежи, прожигающей жизнь и родительские деньги. Зогар Жилкин в течение всего сентября не покидал Москву, и на семнадцатое сентября у него имелось железное алиби, поскольку именно в этот день у его супруги Гади был день рождения. Разумеется, он не отмечался, как принято у православных, с помпой, вином, плясками и песнями под гармонь, но все же Гадя приготовила в этот день замечательную фаршированную щуку, которую с удовольствием отведали старый Гинзбург и Зогар, запивая ее «Крушиной на малаге» и цокая от удовольствия языками…

Еще пятеро родственников-мужчин Зинаиды Кац также имели на семнадцатое сентября полное алиби, а, стало быть, не могли быть ни в малейшей степени причастными к убийству коммивояжера Стасько в ночь с семнадцатого на восемнадцатое сентября. Не имел алиби только младший из братьев Зинаиды, Иван, двадцати девяти лет от роду, фотографическая карточка коего как раз и прилагалась к одному из листочков, что передал Воловцову начальник сыскного отделения Лебедев.

Этот листок был исписан полностью, и даже на оборотной стороне, ибо, несмотря на то, что Иван Жилкин – самый младший из братьев Зинаиды Кац, его жизненный путь был весьма богат и насыщен различными весьма преинтересными и не очень событиями…

Первым событием было его рождение.

Ваня родился до срока в доме Захара Жилкина на Большой Ордынке. При появлении на свет из материнской утробы он пару-тройку раз недовольно вякнул и замолчал, очевидно, соображая, как ему надлежит дальше жить во вновь открывшихся обстоятельствах, дабы устроиться поблагополучнее, при этом не прикладывая к этому особых усилий.

Как и Натана, его отдали на обучение в Александро-Мариинское училище, по большей части потому, что там кормили бесплатными завтраками, и училище это было неподалеку от дома. Ваня умудрялся съедать по два завтрака, а то и по три, выигрывая у товарищей по училищу различные пари.

– Спорим на завтрак, что я проглочу вот эту пуговицу, и мне ничего не будет? – предлагал он сидящему рядом за столом ученику и показывал огромную, едва ли не с куриное яйцо пуговицу от пальто или рабочей тужурки, столь искусно сработанную из хлебного мякиша, что ее абсолютно нельзя было отличить от настоящей.

– Спорим! – охотно принимал предложение ученик, внутренне радуясь возможной неприятности, которую может вызвать такая пуговица внутри у Ваньки Жилкина.

Они ударяли по рукам, и Ваня, морщась и делая судорожные движения кадыком, якобы с трудом проталкивал пуговицу в горло и глотал. А потом сидел с довольным видом и улыбался, а соседская тарелка каши с чаем и еще теплой сдобной булочкой по праву выигравшего пари отходила к нему. Жадным он никогда не был и делился с проигравшим спор четвертью булочки, давая запить ее несколькими глотками чая. Номер с пуговицей долго сходил ему с рук, покуда Коська Брылев не дал ему настоящую пуговицу. Коська трижды проиграл пари Жилкину и начал подозревать неладное, потому и принес из дому настоящую деревянную пуговицу от плаща: довольно большой кругляк с двумя сквозными дырками посередине. И когда Ванька, придя в училище, предложил ему снова поспорить на завтрак, Коська охотно согласился и вытащил из кармана штанов заготовленную пуговицу: на, дескать, Ванюша, глотай. Вокруг них снова собрались любопытные: всем было охота посмотреть, как этот Ванька Жилкин, наконец-то, сначала поперхнется, начнет кашлять, а затем станет задыхаться и корчиться оттого, что пуговица застрянет у него в горле. Уж больно многих учеников Жилкин лишил завтраков, а из богатых или среднего достатка семей пацанов здесь не было, бесплатный завтрак для каждого не лишний, ведь Александро-Мариинское училище, согласно его Уставу, было предназначено для обучения детей «из беднейших семей».

Эта деревянная пуговица стала для Вани Жилкина полнейшей неожиданностью. Однако отступать поздно: пари заключено, причем при свидетелях, да и не согласиться проглотить Коськину пуговицу означало не только с позором проиграть пари, но поставить под сомнение все его предыдущие выигрыши подобных споров. А за это можно было получить и по шее. В лучшем случае…

Делать нечего, надо глотать деревянную пуговицу.

Ваня поочередно оглядел всех, кто столпился вокруг спорящих, сделал презрительную гримасу и сунул пуговицу в рот. Затем сморщился, сделал несколько глотательных движений и победоносно вскинул голову: что, получили?

– Рот открой, – потребовал Коська.

– На! – Ваня охотно открыл рот, демонстрируя всем, что во рту абсолютно пусто.

– Шире открой, – снова потребовал Коська. – Может, ты пуговицу за щеку спрятал.

Жилкин, прижав язык к зубам, открыл рот так широко, что в него можно было запросто просунуть кулак. Пуговицы за щеками не было.

– А теперь язык подними, – не унимался Коська.

– Может, тебе еще и булочки у задницы раздвинуть? – возмущенно посмотрел на него Ванька.

– Давай, поднимай свой язык, коли тебе говорят, – поддакнул кто-то из пацанов.

Жилкин поднял язык. Под ним лежала пуговица. Та самая, деревянная, от плаща, с двумя сквозными дырками посередине.

– Ага! – победно воскликнул Коська. – Проиграл!

– Ничего не проиграл, – огрызнулся Ваня. – Просто не получилось проглотить с первого разу…

– Ладно, глотай со второго разу, – милостиво разрешил Коська, злорадно ухмыляясь. – Но смотри: третьего разу – не будет!

Кушать хотелось сильно. В доме по утрам на Ваньке экономили, поскольку знали – в училище покормят. Да и он, зная, что завтрак непременно будет, а, возможно, и не один, не рвался есть дома по утрам, рассчитывая на училище. А вот теперь он мог не только проспорить и уронить свой авторитет среди товарищей, но еще и лишиться завтрака, что никак нельзя было допустить. И Жилкин, вздохнув, проглотил Коськину пуговицу. Однако дальше горла она не пошла…

Сначала Ваня почувствовал, что ему трудно дышать. Он попытался глубоко вздохнуть, но получилось что-то вроде сдавленного кашля. Жилкин побагровел, силясь что-то сказать, но получился лишь глухой сип:

– Пу-го-ви-ца за-стря-ла…

Кто-то ударил его кулаком по спине, но кроме боли Ваня ничего не почувствовал: пуговица в горле сидела крепко. Он попытался покашлять, но и из этого ничего не вышло. Невозможно было ни вздохнуть, ни выдохнуть.

В голове у Вани закружилось, и пол стал шататься, как дно легкой лодки на речных волнах. Стены задвигались и норовили свалиться прямо на него.

Кто-то из пацанов побежал за взрослыми. Через какое-то мгновение Ваня почувствовал, что его кто-то обхватил сзади. Затем ему в живот уперлось что-то твердое, и на это твердое резко нажали, прижав ему при этом локти к бокам. Потом еще и еще. Ваня вдруг кашлянул и через малое время уже заходился в неуемном кашле, светлея лицом, которое еще минуту назад было цвета вареной свеклы. А на полу, словно насмехаясь над ним, лежала и смотрела прямо на него своими круглыми глазами-дырочками злополучная пуговица…

Больше в училище фокус с пуговицами он не проделывал. Правда, пару-тройку раз все же повторил этот свой коронный номер, учась уже в гимназии, однако, наученный горьким опытом, вовремя остановился и переключился на картишки. Науку лукавить и передергивать картишки Ваня постиг быстро, поскольку мальцом был способным, и если бы эту его способность суждено было направить во благо, Жилкин сегодня, самое меньшее, имел бы уже звание адъюнкт-профессора и вел бы семинарские занятия со студентами университета. Однако его энергия уходила в совсем иное русло, причем зачастую не благонамеренное, а порой даже не всегда законное.

Однажды его и гимназиста Румянцева застукали за игрой в карты прямо на уроке. На первый раз обошлось внушением со стороны инспектора гимназии. Но Жилкин был предупрежден, что если еще раз будет пойман за руку в каком-либо неблаговидном поступке, встанет вопрос об его отчислении из гимназии. С полгода он вел себя тише воды ниже травы. Но деятельная натура Вани постоянно требовала надлежащего выхода. Было скучно делать то, что и все остальные, причем каждый день и все одно и то же. Тоска же зеленая! И в четвертом классе Жилкин сорвался: поспорил с тупоголовым Семеном Чиркиным на два рубля серебром, что на уроке истории русской словесности продекламирует что-нибудь из Баркова, не шибко вульгарное и без мата. Чиркин попытался было настоять на мате – какой же Барков без непечатных словечек, но, когда Ваня запросил за это пять рублей серебром, сник и согласился. Урок по истории русской словесности подходил уже к концу, и вдруг Ваня неожиданно встал и, заявив, что русская словесность – его конек и любимейший предмет, громко и внятно продекламировал:

– Это что? – спросил учитель, багровея.

– Стих, – ответил Жилкин и нахально улыбнулся.

– Вон отсюда! – зловеще-леденящим голосом произнес учитель и указал рукою на дверь. – И учтите: я сегодня же поставлю вопрос перед директором гимназии о вашем дальнейшем пребывании в ее стенах…

Когда Ваня открыл дверь, в лицо ему дунул прохладный Зефир. Это был воздух свободы…

Жилкина выперли из гимназии с позором. То есть без надежды на восстановление ни на следующий год, ни в иные последующие лета. Хорошо, что к этому времени его отец и мать уже переселились в мир иной, иначе Захара Жилкина хватил бы удар, а Хедва Жилкина, урожденная Эткинд, ослепла бы от слез. Что касается братьев, то все они были заняты своими делами, а посему сделался Иван Жилкин предоставленным самому себе, что в четырнадцатилетнем возрасте крайне чревато многими ошибками с печальными последствиями.

И вскоре он не преминул их наделать…

Как известно, имя не просто определенный набор звуков, на который откликается носитель этого имени. И не только запись в метрической книге или формулярном списке, которого, кстати, у Вани Жилкина никогда и не было. Имя, в первую очередь, – определенная судьба. Ибо течение судьбы, ее вехи, которые во многом определяются или корректируются личностью и характером человека, имеют вполне значимую зависимость от имени, полученного при рождении…

Скажем, люди, носящие имя Сосипатр. Их немного, но они имеются. И, удивительное дело, все они полны стремления к прочному и незыблемому, пусть и в невеликих масштабах. Главное – стабильность, здравый смыл и душевный комфорт. И не важно, дано ли имя Сосипатр при рождении или принято после монашеского пострига: черты характера и желания и у тех, и у иных будут схожи…

Отчего это так?

Оттого, что имя обязывает. Оно накладывает отпечаток на характер, формирует мировоззрение, создает привычки, а стало быть, определяет и дальнейшую судьбу…

Или, к примеру, Станиславы…

Среди них невозможно встретить нищего или какого-то лишенца. Или не имеющего самолюбия гражданина, то есть простого, как печная кочерга. Не-ет… Все Станиславы самолюбивы и желают жить красиво, беззаботно, в сладостной неге и довольствии. Но вот достигать желанной жизни тяжким трудом, терпением и потом – ни-ни. Им надо все и, по возможности, сразу. И если при достижении земных благ им встретится принципиальный соперник, Станислав без всяческого зазрения совести столкнет его с дороги в канаву, а при надобности заедет и локтем под ребра. Некоторые из них, случается, становятся и королями… Неуравновешенными, упрямыми, нервическими и капризными до истеричности. В конечном итоге, таких королей либо травят крепчайшим ядом, либо смещают с престола, после чего, как многим кажется, им уже не подняться. Но они поднимаются благодаря своему упрямству и любви женщин. Пример тому – польский король Станислав Понятовский…

А, впрочем, хорошее имя. По крайней мере, оно не несет в себе жизненную скуку…

А если взять, допустим, Марка. Этот своего не упустит. Ум у него практичен и весьма изощрен. На всякие кунштюки, которые могут доставить ему материальные и служебные блага.

К тому же Марки великолепные актеры. И все делают с улыбкой, которая невесть что скрывает: может, насмешку, может, сарказм, а может, и презрение. Марки до того улыбчивы, что когда станут вспарывать вам брюхо, натурально или фигурально выражаясь, то будут вежливо и дружелюбно улыбаться. И когда их будут вести на виселицу – а Марков всегда есть за что повесить, – они тоже будут иметь на устах улыбку. Скорее, ироническую…

Николай… Этот гражданин суров и надежен. Таковым был наш государь император Николай Павлович, коего свалила с ног Крымская война и который слишком рано почил в бозе. А иначе Россия не была бы таковой, какая она по сей день есть…

Николай предан идее, к которой прет, как единорог, сметая на своем пути всякие преграды. Или, точнее, бежит как слон. Именно как слон, поскольку слон – тотемное животное этого имени.

У Николая целый сонм покровителей среди велико– и просто мучеников, святых угодников и столпников. Наверное, это они помогают Николаям почти всегда добиваться поставленной цели. Счастливцев среди человеков с именем Николай – вполне предостаточно…

Талгаты – а имя это, как удар обухом топора – несокрушимы и надежны. Рождаются Талгаты сразу маленькими мужичками, имеющими природную хватку и практический ум. То, что считают «своим», они никогда не упускают, в том числе и женщин, которые с ними, как за каменой стеной. К цели Талгаты идут медленно, неуклонно, но редко когда до нее доходят. Что не мешает им быть счастливыми, поскольку топают к своей мечте в течение всей жизни. Тем и живут. А ведь славно прожить жизнь с мечтою, все время двигаясь к ней шаг за шагом…

А взять, к примеру, женщин…

Скажем, Юлиана. Переводится имя, как «кудрявая». Но кудрява не сама Юлиана, а ее характер, выкидывающий порой такие кудрявые кунштюки, что кудрявее и не бывает…

С ней интересно и опасно, поскольку она умна, дружелюбна, не любит однообразия ни в чем, но упряма, как лось. Вернее, как лосиха. Ежели упрется – не сдвинешь! Любые авторитеты ей – побоку, потому что единственный авторитет для нее – это она сама…

А Марго? То бишь Маргарита? Вот уж где таится всякая чертовщина. Верно, все предыдущие Маргариты наложили на это имя столько непонятной загадочности и магической таинственности, что нынешним Маргаритам, а вернее, тем, кто рядом с ними, – и вовек не расхлебать…

Маргарита всегда повелительница. Королевна. В душе и по поведению. Маргариты словно рождаются в пурпурно-лиловых мантиях, подчеркивающих королевскую породу, как некоторые рождаются в рубашках. А когда Маргариты умирают, окружающим кажется, что опустел весь мир – так в нем становится гулко и пусто…

А что же имя Иван, которое носит интересующий Ивана Федоровича недоучившийся гимназист Жилкин, и коим наградил будущего судебного следователя Воловцова его отец Федор Силантьевич Воловцов, выбившийся к старости лет в личные дворяне? Какой отпечаток накладывает на характер и судьбу человека это имя?

Тут, собственно, все довольно просто. Ведь имечко это едва ли не нарицательное. Еще сотня-другая лет, и Иванами будут звать всех, кто прост, добр и радостен. Не тем, что он постоянно хохочет в голос, а тем, что благорасположен изнутри…

Ну, разве не прост этот Жилкин?

Кто дергал его за язык читать стихотворение самого скабрезного поэта Всея Руси на уроке истории русской словесности? Ведь надо же додуматься до такого поступка!

Но Иваны – не дураки. Иваны и в сказках не дураки, хоть в них они часто так и называются. Они просто такие, какие есть. Умеющие грустить и радоваться, смеяться, когда смешно, и плакать, когда грустно и печально, ничуть не скрывая душевного настроения.

На их лицах нет различных личин, в зависимости от ситуации или определенного случая: скажем, для беседы с начальником Департамента одна, для разговора с подчиненными – другая, а для общения с надоевшей супругой – третья. Иваны – цельные натуры, и этого у них не отнимешь. Да они и не отдадут… Они просто живут и делают то, что им написано на роду. Написано Жилкину на роду стать жуликом? И он им станет. Написано Ивану Воловцову на роду этих жуликов ловить и уличать? Он и будет их ловить и уличать. И никуда им от этого не деться, поскольку так легла карта… И надо признать, что будет он делать это лучше, чем кто-либо другой.

Ну, а касательно покровителей, то их у Иванов такое превеликое множество, что одно перечисление таковых займет не менее трех четвертей часа, ибо начать придется с крестителя Господня Иоанна Предтечи и ученика Спасителя апостола Иоанна Богослова, а закончить, стало быть, пустынником Иоанном Египетским и милостивцем Ростовским Иоанном Власатым…

Иванов лучше не трогать: себе дороже! Характер – взрывной и яростный, чего с первого взгляда никак не различить. Иван силен и слаб, добр и коварен, открыт и замкнут, прямодушен и хитер. Жизнь человека с таким именем сложна и ухабиста, напоминая порой неказистую проселочную дорогу.

Иваны выносливы, спокойны и настойчивы. К цели часто идут напролом, но, случается, равнодушно застывают в шаге от нее, когда остается лишь протянуть руку и получить заслуженное. Вот такие уж они…

Компромиссов Иваны не любят. И не идут на них. Даже не уговаривайте. В общем, все Иваны похожи друг на друга. Похожи были бы и Иван Захарович Жилкин и Иван Федорович Воловцов, если бы не находились по разные стороны баррикады, что зовется Законом…

Уже через три недели после того, как Жилкина выгнали из гимназии, он с такими же праздношатающимися подростками, как и он сам, подломил на Петровке антикварную лавку Акселя Ёнссона, то ли шведа, то ли норвежца. Пацаны, что были с ним, понахватали первое, что попалось под руку, и были таковы, а Иван подошел к делу ответственно и стал набивать карманы серебряными портсигарами, золотыми часами, старинными брелоками и прочей безделицей, выбирая преимущественно то, что, на его взгляд, стоило подороже. И навыбирался… На шум, что понаделали выбегающие из лавки пацаны, спустился со второго этажа сам коммерции советник господин Аксель Ёнссон, да не один, а с драгунской скорострельной берданкой со скользящим затвором. Спустился так тихохонько, что Жилкин в азарте халявной наживы попросту его не услышал, и когда ему в бок ткнулся винтовочный ствол, Ваня был, скорее, удивлен, нежели напуган.

– Ручоночки свои поднял! – на хорошем русском языке произнес швед или норвежец, что указывало на его долгое пребывание в Российской империи. – Ты что делаешь, сопля ты мерзопакостная, – начал урезонивать Жилкина Аксель Ёнссон и тем самым показал, что человек он все-таки не русский. Ибо русский купец или человек торговый, увидев, что товар его столь беззастенчиво рассовывается по карманам, непременно бы заехал от души грабителю в ухо или челюсть, а может, и избил бы до полусмерти, вымещая всю вековую ненависть человека имущего к вору. Этот же поступил иначе: он долго и нудно рассказывал Ивану, что грабить и воровать нехорошо, что за это ждут его адовы муки и что надо менять нехорошее воровское занятие на занятие хорошее, например, пойти учеником к каменщику или плотнику, дабы потом, овладев профессией, зарабатывать себе на хлеб насущный честным трудом. Как он, к примеру. Ведь он приехал в Россию с отцом и несколько лет служил у него простым разнорабочим, выполняя работу, которая на данный момент была необходима. Он грузил и разгружал товары, учился вести документацию и экономический учет, постигал азы купеческого дела, поскольку в России быть купцом намного сложнее, нежели в Скандинавии, где все ясно и понятно.

Ваня, слушая его нравоучения, попытался было незаметно освободить карманы от портсигаров и часов, но Аксель Ёнссон не дал ему этого сделать, поскольку зорко следил за всеми движениями воришки. Наверное, если бы Жилкин попытался бежать, этот коммерческий советник непременно выстрелил бы, ничуть не сомневаясь в необходимости этого. Конечно, выстрелил бы в ногу, чтобы не убить грабителя и дать возможность свершиться правосудию. Так Ваня и слушал этого шведа или норвежца, покуда не приехала полиция. Как оказалось, у Акселя Ёнссона в спальных покоях имелся телефон, и он, заслышав в своей лавке шум, телефонировал об этом в полицейское управление и вызвал наряд.

Жилкина повязали с поличным, отчего разбирательство было недолгим. Скоро дело его было передано в суд, и, отсидев два месяца в следственном отделении Таганской тюрьмы, Жилкин предстал под светлые очи господина судьи, его высокородия Ильи Афанасьевича Губина-Караваева. Статский советник Губин-Караваев был большим поборником закона, либералом, что стало вдруг в Российской державе крайне модно и вообще было на сей день самое что ни на есть комильфо. А еще его высокородие обладал мягким уступчивым характером, что для судьи, возможно, и не совсем хорошо. Ведь кто такой судья? Вершитель закона. Трактовать его так или эдак, а то вдруг, как вздумается, он просто не имеет права. Он обязан следовать букве закона без всяких компромиссных вариантов!

Кроме того, в зале сидела парочка репортеров из крупных газет, и покрасоваться перед ними своими передовыми взглядами господину судье очень хотелось. В ходе судебного разбирательства, по настоянию судьи, был сделан упор на недостаточность умственного и нравственного развития Ивана Жилкина в связи с его подростковым возрастом. Какой, мол, спрос с мальчугана, у которого в голове еще ветер гуляет, которого, к тому же, турнули из гимназии за дурь! Одним словом, подростковый возраст Вани, а точнее, «недостаточность его ума и нравственных устоев, которые еще не закрепились в нем, как в личности» (так сказал адвокат), послужили смягчающим обстоятельством. Жилкин не только не был осужден, но и отпущен на все четыре стороны прямо из зала суда, что вызвало хоть и реденькие, но аплодисменты у немногочисленной либеральной публики. Правда, швед или норвежец Аксель Ёнссон заявил, что скоро суду вновь придется лицезреть Жилкина в качестве подсудимого, поскольку он за законопротивный проступок не был наказан, что и развязывает руки потенциальным преступникам, но его реплика явилась гласом вопиющего в пустыне.

Однако оказалось, что Аксель Ёнссон как в воду глядел. Через три месяца после данного судебного разбирательства Иван Жилкин вновь был арестован, уже по подозрению в ограблении лавки бакалейных и колониальных товаров Натана Мудкевича на Михалковском шоссе и похищении из кассы двухсот пятидесяти четырех рублей с копейками и двух ящиков папирос «Пушка». При обыске оба ящика папирос и часть денег были найдены, потом нашелся и свидетель, который видел Жилкина, крутящегося за день до ограбления возле лавки, а затем последовало и признательное показание самого Ивана. На этот раз, проведя в Таганской тюрьме три месяца до судебного разбирательства в качестве подозреваемого, он вернулся в нее после суда в качестве осужденного на два года и шесть месяцев. Срок свой Жилкин отсидел сполна, после чего продержался на воле чуть более полугода и вновь загремел по статье «Мошенничество с использованием доверчивости» Уложения о наказаниях уже на четыре года…

Конечно, не все это было написано на том листочке, что передал Лебедев Воловцову. Но догадаться опытному следователю, как и что было, не представляло особого труда. Теперь надлежало найти этого Ивана Жилкина и побеседовать с ним на отвлеченные темы. В частности, где он был и что делал семнадцатого сентября сего года…

Зарентуйская каторжная тюрьма – центральная тюрьма Первого разряда Нерчинской каторги, созданная специально для отбытия наказания за особо тяжкие преступления. А что значит крытка первого разряда? На сей вопрос бывалые бродяги ответят одним словом: «злющая»!

Более полутораста лет добывается в здешних штольнях свинец и серебро, что накипели в недрах земных за сотни тысяч лет, и конца-края этой добыче не видно. Похоже, что большая жила здесь залегает, ежели столько годков усиленно богатую руду выбирают, да все выбрать никак не могут. Верно, горы Нерчинского края наполнены серебром, свинцом и оловом по самую макушку. А олово в Нерчинском горном округе – единственное место в империи, где оно есть в промышленном масштабе. Да и золотишка хватает, поскольку Горный Зарентуй также показал при шурфовках благонадежные золотоносные признаки. Но золото в основном на Нерче и Каре, а здесь главный добываемый металл – серебро. Поскольку же работать в шахте в столь забытый богом край поедет далеко не всякий, даже за хорошее жалованье, а серебро, свинец и олово державе ой как нужны (без преувеличения, каждый день), то труд арестантов приходится как нельзя кстати. И платить им практически не надо, ибо одна десятая от заработанных денег, что причитается каторжанам по закону, – капля затрат в море прибытка…

Зарентуйская каторжная тюрьма рассчитана на триста человек – на каждый этаж по сотне человек. А наказание отбывают в ней около пятисот арестантов. Камеры-казармы переполнены, воздух в них спертый и вонючий, на деревянных нарах матрасы сплющенные, как блин. Надзиратели все, как на подбор, злющие, жалости не ведающие, – сущий ад! Ан нет, это еще не ад. Ад – в штольнях. Это Георгий понял, когда их сводили, как выразился помощник начальника тюрьмы Мозолевский, «на экскурсию».

Штольня, в которую повели Деда, Георгия и Сявого, звалась «Надежда»… К чему было придумано такое название? Может, к тому, что ежели забьет каторжного при взрыве буровой скважины насмерть осколками камней, кончатся его мучения на этом свете? В этом и есть надежда на избавление от мук каторжных?

Или придавит горой, когда отломится отбитая порода?

А может, надежда в том, что получит он скорое увечье и будет освобожден тюремным врачом от тяжкого труда?

Может, еще для чего придумано. Но явно не для веселого.

Из тюрьмы их вывела конвойная стража. Тюремные надзиратели, кто дежурил в эти сутки, тоже были здесь: при шашках и винтовках. Инструкция у охраны простая: привести заключенных к месту работы, охранять во время работы, увести обратно в тюрьму, а при попытке бегства поймать или застрелить. Просто, как дважды два…

Штольня «Надежда» начиналась бревенчатым сарайчиком, что стоял у самой подошвы горы и примыкал к ней своей тыльной частью. Это было преддверие ада, в котором надлежало очутиться через минуту Георгию и Сявому. Деда Мозоль, как звали заключенные помощника тюрьмы Мозолевского, «в гору» не взял, оставил снаружи: по возрасту ему должны были найтись работы наверху.

В сарай вошли через воротца. Тотчас пыхнуло теплом, словно вошли в предбанник.

– Зипуны снять, – скомандовал Мозоль.

Георгий, Сявый и еще семеро каторжных разделись. Стражники достали из мешка плоские фонари, зажгли в них свечи и раздали их заключенным.

– Добро пожаловать в чистилище, – усмехнулся Мозоль и растворил деревянную дверь, что была в горе. Рудник «Надежда» встретил заключенных темнотою бездны. «Оставь надежду, всяк сюда входящий», – процитировал строки из «Божественной комедии» Данте Мозолевский и первым шагнул в темень…

Чувство боязни редко посещало Георгия. Он гнал его от себя прочь, и это у него получалось. Но когда он вслед за Мозолевским, Сявым и Харей ступил в рудник, им овладел какой-то бессознательный страх, будто не было никого рядом и ему одному необходимо было идти в непроглядную темень, освещаемую фонариком со свечечкой менее, чем на расстояние вытянутой руки. Мрак от этого делался плотнее и гуще, чувство безысходной тоски, что едва ли не самое страшное на каторге, овладело им настолько крепко, что его зазнобило, будто от мороза, хотя из мрака веяло теплом и даже духотой. Захотелось немедленно вернуться назад, броситься на камни и завыть…

– Здесь ступени, – услышал Георгий глухой голос Мозолевского и почувствовал, что опускается. Семь или восемь ступеней круто вели вниз, а потом они пошли внутрь горы, и над ними была необъятная масса камней и скал, что угнетало и давило.

Невольно Георгий вытянул руку вперед и вбок и коснулся дощатых стен. Они были мокрыми. Через дощатый потолок тоже капало…

Когда глаза приноровились к темноте, можно было уже различать коридор, узкий, длинный, тянущийся вдаль. Сажень. Еще сажень, еще одна… Верно, два десятка саженей пройдены. Какая-то дверь. Что за ней? Скорее всего, такая же безысходность.

Мозоль открыл эту дверь. За ней мрак был еще гуще. Это штольня, где велись работы.

Идти становилось все труднее, поскольку под ногами рытвины и камни. Посередине коридора – желоб, по которому сочилась вода. Он был закрыт досками, чтобы удобнее ходить, а, главное, катить тачку. Говорят, раньше каторжному первого разряда за бузу и неподчинение начальству или попытку к побегу приковывали тачку к рукам. Так он с ней и ходил: в штольню, на обед, в нужник, в казарму или камеру-одиночку. И спал так же, прикованный к этой тачке. Наказание это вроде отменили, но кто помешает применить его к особо провинившемуся колоднику и ныне?

Стены штольни представляли собой каменные глыбы разной формы, осклизлые, холодные, ржавые и сырые на ощупь. Фонарная свечечка едва освещала спину идущего впереди Хари. Его рубаха вспотела у шеи и под мышками…

– Это пошла подпорода: известняк, сланец, – словно из бочки или дна колодца доносился до Георгия голос помощника смотрителя тюрьмы Мозолевского. – А за ней – идет порода…

Начали встречаться люди. Одни в рубахах, а кто вообще по пояс голые. Духота, как в бане. Из-за пара, образованного от духоты, в штольне стоял густой туман. Ад, сущий ад…

Или это только кажется? Ведь такого, что сейчас видели в неясном свете фонарной свечечки Георгий и еще восемь каторжан, для кого и была устроена Мозолевским эта «экскурсия», нельзя было себе представить и в кошмарном сне…

Люди «рубили породу», то есть отбивали молотами подпороду, обнажая породистую глыбу, а потом, по указке распорядителя работ из вольных, который здесь наблюдает за работами, «брали ее на лом», а иными словами, вынимали ломами эту глыбу из своего места. Она падала под ноги – надо было успеть отскочить, дабы она не раздавила ступни, – и другие каторжане клали ее на носилки или в тачки. Порода складывалась в бадью, что стояла возле шахты, – вот она, отвесная труба, идущая от вершины горы и до самой ее подошвы. Без нее каторжане, работающие в штольнях, задохнулись бы, хотя воздух, поступающий через шахту в штольни, это капля в море.

– Давай! – задрав голову вверх, заорал каторжанин в драной исподней рубахе, что нагружал бадью, и она начала подниматься по шахте вверх посредством ворота, что крутили заключенные наверху. Очевидно, Деда, которого не взяли в штольни, поставят на верх горы поднимать породу, выпоражнивать бадьи и складывать породу в кучи для дальнейшей сортировки…

– Ну, что, все понятно? – спросил Мозоль, прокашлявшись в кулак. Очевидно, ему пребывание в штольне тоже не в особую радость, и он желал поскорее отсюда выбраться на свет божий.

– Ясно, начальник, – ответил кто-то из каторжан.

Глухой и сильный удар сотряс вдруг всю штольню без отголоска и быстро потух. Затем еще удар и еще. Стены и пол дрожали…

– Мама родная, – в ужасе шептал Харя и инстинктивно жался к стене. То же проделывали и остальные, включая Мозолевского.

– Что это? – услышал Георгий чей-то глухой голос. Оказывается, это его голос…

– Это взрывы, – ответил, не оборачиваясь, Мозолевский. – Новые забои в жиле делают. И желоба для стока воды. Иначе вода зальет весь рудник. Вместе с людьми. Такие случаи бывали…

Вода и правда сочилась меж камней стены и потолка, спускалась к желобу посередине штольни и неизвестно куда текла. Главное – текла…

– Ну, коли все ясно, то на выход, – говорит Мозоль.

Но «экскурсия», вместо того чтобы повернуть назад, пошла вперед. Время от времени фонари выхватывали из темноты боковые коридоры-лихтлоги, как пояснял по ходу движения заключенных Мозоль. Мрак в них был еще гуще и тяжелее, поскольку заканчивались эти лихтлоги тупиком. Это тоже были выработанные штольни, как и коридор, обшитый гнилыми досками, по которому началось их движение внутрь горы.

Впереди вдруг стало светлее. Свет падал откуда-то сверху. А вот и еще одна шахта. Свет фонарной свечечки поблек, она была уже не нужна. Все «экскурсанты» задрали головы вверх и увидели кусок неба. Оно казалось столь недосягаемым, как и линия горизонта. Или счастье, которого нет в жизни. Послышался протяжный и шумный вздох. Харя и Сявый, что шли впереди Георгия, обернулись. Недовольно покосился в сторону Георгия и Мозолевский. Оказывается, это вздохнул снова он, Георгий. Безотчетно. Как-то само собой. И вообще все, что сейчас с ним происходило, – это сон. Так ему казалось. Так хотелось думать. А во сне контролировать себя человек не может.

Деревянная лестница круто взяла вверх, к этому самому куску неба, что закрывал верхушку шахты. Сама лестница была крепко приделана к каменным стенам железными закрепами, но вот ее перила шатались, так что сильно опираться на них не стоило: не ровен час, можно кувыркнуться вниз, на каменное дно шахты. А может, это единственный выход? Может, это и есть та самая «надежда», которая отведет от телесной боли и душевных мук неволи? Нет, должен же быть еще какой-то выход. Даже у этого рудника два выхода: первый, которым они вошли, и второй – вот эта лестница к небу.

Бежать! Непременно бежать. Это с этапа бежать нельзя, и вся артель против побега. А с каторги бежать – святое дело. Так, если не говорят вслух, то думают многие каторжане…

Георгий уперся взглядом в потную рубаху Хари, увлеченный пришедшими мыслями.

Непременно бежать! Наверняка были уже побеги, и удачные… Надо будет поспрашивать Деда. Он тертый калач, был на Нерчинских Петровских заводах, тоже возил тачку с рудой в штольнях. Верно, подскажет что-нибудь дельное. А может, и вместе рванем в бега…

Взошли на первую площадку. От нее в разные стороны тянулись коридоры-лихтлоги, параллельные нижней штольне и как бы составляющие второй этаж серебряного рудника «Надежда». Передохнув, снова потопали по крутым и широким ступеням наверх, к самому небу. Вторая площадка оказалась уже в нескольких саженях от верхушки шахты. Уже не до отдыха: скорее наверх, к свету, воздуху, жизни.

Ад оставался где-то позади. Вниз лучше не смотреть.

Вдох полный, глубокий… Небо над головою серое, а вовсе не голубое, как виделось со дна шахты. Ничего, и под серым небом люди живут. Главное – жить под небом, а не под каменными глыбами штольни. И он будет жить под небом, а иначе лучше и не жить вовсе. Ведь если в жизни мучений и горя больше, нежели покоя и радости, то на кой ляд такая жизнь!

Бежать, бежать отсюда, любыми способами…

А покудова – освободиться от работ в штольне. Пусть Дед научит, как это сделать. Иначе не останется сил на побег.

Бежать, бежать…

– Ну, как экскурсия, паря? – хмыкнул Дед и остро посмотрел прямо в глаза Георгию. – Понравилась?

– Несказанно понравилась, – ответил Полянский и впал в задумчивость. А потом медленно произнес: – Только работать в штольне я не буду.

– Как так? Откажешься, что ли? – не отводил взгляда от парня старый бродяга. – Тогда тебя, как «отпетого», в одиночку посадят и на цепь к стене прикуют.

– Нет, напрямую-то не откажусь, – сказал Георгий, продолжая смотреть в глаза Деду.

– А как тогда? – спросил тот.

– А вот ты меня и научишь, как от штольни отнекаться и одиночки избежать.

– Наука денег стоит, – скосил глаза в сторону Дед, удостоверяясь, не слушает ли их кто. Но до них никому не было дела. Те, кто был на «экскурсии», сидели смурные, уперев взгляд в одну точку, а остальные, что отдыхали от работ, кидали кости, посматривая время от времени на дверь казармы и колодника, стоящего возле нее «на стреме».

– Есть у меня деньги, – ответил Жора, тоже незаметно оглядываясь вокруг. – Ты же знаешь. Должен знать! Научишь, как отсюда выбраться?

– Бежать, что ли? – поднял брови Дед.

– Сначала от штольни освободиться, а потом и бежать.

– Ну, чтобы «дать винта»[2] молодому да зеленому в одиночку – ты и думать забудь, паря, – нахмурившись, ответил Дед. – Пропадешь непременно. И косточки твои лесные звери обглодают…

– Ну, тогда давай вместе сбежим, – предложил Георгий. – Ты что, на каторге и помереть хочешь?

– Нет, помереть я желаю на воле, – возразил Дед. – Но про побег ты покуда и не помышляй. К нему, паря, готовиться долгонько надобно. Может, год. А то и все два.

– Так, давай сегодня и начнем, – сказал Георгий.

– Что начнем? – не сразу понял Дед.

– К побегу готовиться… – Полянский снова уперся в него взглядом: – Ну, что скажешь?

– Добро, – не сразу ответил Дед. – Только о том, паря, что мы с тобой сейчас порешили, ты помалкивай. Иначе на побег вся казарма подпишется, коль все здесь каторжные по первому разряду – терять-то им все одно нечего. И тогда от нашей тайны один пшик получится.

– Готовиться будем, так они все равно заметят, – сказал Георгий, снова поглядев по сторонам.

– Заметят, – согласился Дед. – Только звонить об этом всем да каждому совсем не обязательно, верно?

– Да понял я, понял. А теперь учи, как мне от штольни отмазаться, и чтоб чин-чинарем, не на день-другой или на неделю, а навсегда.

– Ну, наука, паря, тута не шибко сложная, – хмыкнул старый бродяга. – Надобно больным сказаться, да таким больным, чтобы от штольни освобождение дали. Однако врачи тюремные да фельдшера на такие приемы нашего брата-варнака с солью тертые да битые-перебитые и симулянта враз определят…

– А ты так научи, чтоб они не распознали. Можешь? – Георгий с надеждой посмотрел на Деда.

– Могу, конечно. Но тут, паря, во многом все от тебя будет зависеть. От твоего характера и воли…

– Я готов, – твердо произнес Георгий.

Дед посмотрел на парня, покачал головой и проворчал:

– Гото-ов он. Падучую болезнь видел когда-нибудь?

– Нет.

– Пену изо рта могешь пускать?

– Пену? – удивленно переспросил Жора.

– Пену, пену, – кивнул головой старый бродяга.

– Нет…

– Может, грыжу тебе сварганить?

– Как это? – потрогал свой живот Георгий.

– А так: будешь пить натощак толченого стручкового перцу с сахаром, вот грыжа и вылезет, – ответил Дед и испытующе посмотрел на Полянского: – Тогда от работ на руднике точно освободят, зарок тебе даю. Только потом всю жизнь будешь с грыжею жить…

– А иначе никак нельзя? – малость сник Жора.

– Отчего же нельзя, можно. Прикинуться заболевшим тифом или, на худой конец, дрисней. Дизентерией, ежели по-врачебному. Слопаешь натощак столовую ложку табаку нюхательного, тут тебя и понесет-закрутит: биение жил начнется, жар поднимется, блевать будет хотеться все время, и дристать станешь беспрерывно, как заведенный. В больничку тогда точно положат. И лечить будут.

– И что? – посмотрел на старого варнака Георгий.

– И ничо… Вылечат.

– А потом, после излечения? – не отставал от Деда Полянский. – Потом-то что будет?

– А потом на работы определят. Полегче, нежели в штольне.

– Это годится, – кивнул Георгий.

– А то давай забьем тебе в уши кашицу из сока травы, воску и гнилого сыру. Все это вскорости из ушей потечет и вонять будет за милую душу, как настоящий гной. Глухим в штольне, сам понимаешь, тоже делать нечего. Но ежели врач попадется хитрый да опытный, да глухоту твою проверит, тогда держись… На самые тяжкие работы после этого определят. И уже не отмазаться будет…

– А как он может это проверить? – спросил Георгий.

– Доктор-то? – усмехнулся старик. – Имеются способы… К примеру, возьмет да хрястнет у тебя над ухом железкою об железку неожиданно, ты и вздрогнешь. Стало быть, слышишь. И конец твоей болести, паря. Промоют уши – и на работы… Тюремные доктора, они ребята ушлые, многие эти арестантские фельды[3] наперечет знают.

– Ну, а сам-то ты что посоветуешь? – спросил Георгий.

Дед немного подумал, потом ответил:

– Давай, мы из тебя калеку сухорукого сделаем? Чай, лекаришка тюремный да фельдшера просмотрят… Тогда не на время, навсегда от штольни освободят. Куда ты, со сведенною и сохнущей рукою годен? Разве, за водою с ведерком ходить да уголек для печи таскать…

– А рука у меня, что, навсегда, это, отсохнет? – хмуро посмотрел на него Георгий.

– Нет, но видимость сохлой и сведенной руки придется поддерживать все время, до самого дня побега. Ты, паря, пойми главное: на каторге, дабы чего-то получить, надо вначале чем-то пожертвовать. Уразумел сию науку?

– Уразумел. На сведенную и будто бы сохлую руку – согласен.

– Согласен он, – ворчливо произнес Дед. – Только учти, косить под больного у бродяг не приветствуется. Не в чести это. На парашу могут поставить или на глум поднять. Так что, будь готов, паря…

– Что это значит?

– Да то и значит: заставят всякий день парашу выносить, – пояснил Дед. – Или завяжут руки за спиной, на пол положат, свечечку сальную в ладони вставят, и должен ты будешь проползти по полу от начала казармы и до конца. Ежели свечечка в ладонях по дороге не потухнет – окончен глум. А ежели потухнет – все начинается сызнова…

– Не будет этого, – тихо произнес Георгий.

– Поглядим… – покачал головой Дед.

Ближе к ночи, при свете огарка свечи, он, как заправский костолом, то бишь, со знанием дела, стянул с обратной стороны локтя левой руки Георгия кожу в складки с захватом жил и сухожилий и продел через полученные морщины иглу со вдетой в нее свиной щетиной, оставив щетину в жилах и мышцах. Рука Полянского приняла согнутое и не совсем естественное вывернутое положение.

– Готово, – сказал Дед после проведенной «операции». – Ну-ка, разогни руку.

Георгий попытался разогнуть руку, но у него ничего не вышло.

– Не могу. Не выпрямляется рука.

– Вот и барно[4], – удовлетворенно произнес Дед. – Теперь ты – калека парализованный. Аминь… А чтобы была видимость того, что рука у тебя сохнет, будешь завязывать на всякую ночь руку чуть выше локтя смоченной в воде саржевою тряпицею, свернутою в жгут. Вон, купи у Хари платок, что ему его краля на дорожку сунула. Авось продаст. Только не передерживай жгут-то. Не то рука по-настоящему сохнуть начнет…

Харя саржевый платок продал. Правда, вначале запросил за него три рубля. Это было не много, если принять во внимание, что на воле шелковый платок стоил рубль с гривенником. В тюрьме любая вещь, в которой заключенный испытывает нужду, стоит в два, а то и три раза дороже. И это – разумно. Георгий отдал бы за сей платочек и «синенькую», не в том дело. А дело заключалось в другом – с этой минуты началась подготовка к побегу. Это значило: не тратить имеющиеся деньги без нужды, а еще лучше – беречь каждый алтын, каждую копеечку. Поэтому торговался Георгий с Харей истово, до хрипоты и едва ли не до драки. И выторговал аж семьдесят пять копеек. Так что обошелся Жоре шелковый саржевый платочек крали Хари в два рубля двадцать пять копеек. Полянский вытащил из-под мышки ловко подвязанный мешочек, пропахший потом, достал два рубля и четвертак и передал Харе. В тот же день Харя добыл у майданщика водки, напился в стельку и орал одну и ту же песню, вернее, один ее куплет:

Дважды тюремный надзиратель Головко кричал к дверное оконце «прекратить», да Харя никак не унимался. Скоро пришел старший надзиратель Гольденберг, из поволжских немцев, и влепил Харе такую зуботычину, что тот перелетел через нары, скатился на пол и затих. Утром он ничего не помнил и только посасывал разбитую и распухшую губу, допытываясь, кто его так смачно приложил.

Арестанты посмеивались, глупые и пьяные выходки в казарме были не часты и не приветствовались бывалыми бродягами, поскольку затем тюремной администрацией начиналось вестись дознание: где дебошир добыл водки, у кого именно, кто из надзирателей потворствует каторжным, а кто и сам носит им водку и табак. На Харю старостой артели был наложен штраф в три рубля или отработка. Харя по глупости да жадности, поскольку трешница у него в загашнике-нычке имелась, выбрал отработку: стал на побегушках у бывалых бродяг и самого старосты. Он скатывал им цигарки, приносил спички, ставил на исподнее заплатки, чинил обувку и чистил одежу после работ. И чем больше он им угождал, тем меньше значил в их глазах. А однажды в бане один из бродяг как бы случайно уронил на пол обмылок.

– Харя, подними, – приказал он.

Харя наклонился и вдруг почувствовал, как крепкие руки уже не дают ему разогнуться. А потом в его задницу воткнулось тугое, склизкое и горячее.

– Не дергайся, Маргаритка[5], тогда и больно не будет, – услышал он над самым ухом.

Так Харю отымели два бродяги, после чего он опустился на самую низшую ступень тюремной иерархии и сделался «бабой» и парашником. Все, падение состоялось. От работ на руднике его освободили, кормить стали сытно, и деньгу он стал получать от всякой артельной добычи наравне со старостой, то есть вдвое, нежели все остальные кандальные. А арестанты заинтересованно наблюдали за тем, как округляются бока Хари, и сам он все больше походил на бабу. Даже не только внешне, изменилось его поведение. С ним, как с «маргариткой», перестали здороваться за руку, есть из одной миски и курить одну цигарку. Он стал отверженным. Все это происходило на глазах Георгия, и это тоже было школой. Суровой школой выживания…

Подкатывали и к нему, о чем и предупреждал Дед. Просили постирать одежонку, добыть у майданщика табачку, естественно, за свои кровные, или поговорить с надзирателем касательно пары штофов водки.

Жора на рожон не лез, однако на все просьбы отвечал едино:

– Нет.

Потом просьбы сменились угрозами, но и тогда Полянский отвечал так же. Дед не вмешивался, наблюдал за ситуацией со своей шконки и молчал: встревать в подобного рода разборки считалось для бывалого бродяги невместным. К тому же арестант сам должен за себя отвечать.

А однажды Жорке устроили «темную». Ночью, когда все уже угомонились, трое подошли к его нарам, накинули на голову тряпье и принялись бить чем попало. Били молча, лишь усиленно сопели.

Полянскому все же удалось высвободиться, выбраться из-под тряпья и вскочить на ноги. Но отбиваться одной рукой от троих, – это все равно, что грести против течения по бурной реке. Его удары напоминали всего-то щипки. Однако и щипки бывают болезненными, и синяки и кровоподтеки оставляют вполне ощутимые следы. После одного такого «щипка» один из трех нападавших рухнул без чувств на пол. Второму Георгий заехал по уху так, что тот, похоже, оглох и стал, как рыба, открывать и закрывать рот. А когда Жора пнул третьего по колену, и тот охромел, битва, считай, была закончена. Причем вничью.

Конечно, досталось и самому Георгию. Один глаз у него крепко заплыл, на шее вздулся огромный синяк, не позволяющий даже на самую малость повернуть голову в сторону, и, кажись, было сломано ребро.

Разумеется, следы ночного побоища были замечены надзирателем Головко. Он сообщил об этом старшему тюремному надзирателю Гольденбергу. Но на вопрос, кто его так отделал, Георгий ответил, что просто очень неудачно упал с нар на пол.

– Так упал, что мало шею не свернул и глаз заплыл? – зловеще посмотрел на Жору старший тюремный надзиратель.

– Именно так, – ответил Георгий.

– Не верю! – рявкнул Гольденберг и стал осматривать остальных колодников на предмет побоев. Найдя одного из тех, кто напал ночью на Георгия, он уперся в него взглядом и прорычал:

– И ты, стало быть, сегодня ночью с нар свалился?

– И я, стало быть, – ответил бродяга.

– Хм, вместе, значит, упали. Обоих в карцер, – вынес заключение старший тюремный надзиратель. – На три дня.

Карцер – дело худое. Попасть в него на целых три дня значит мерзнуть, голодать и сидеть в кромешной темноте. Но самое худое дело в каторжной тюрьме – сделаться тем, чем стал колодник Харя. Это Полянский уяснил для себя твердо…

Три дня прошли. По выходе из карцера Жору ждало угощение, приготовленное для него Дедом: полкаравая хлеба, еще теплого, вареная картошка, соленые огурцы, долька настоящего чесноку, кружбан квасу без пленки плесени поверху и добрый шмат сала.

– С возвращеньицем, – сказал с доброй усмешечкой Дед, пододвигая угощение поближе к Георгию. – И с крещением. Теперь, паря, можешь жить спокойно, – добавил он. – Тебя уже никто не тронет…

На следующее утро после «операции» рука ужасно посинела и стала действительно будто бы меньше и суше. Когда старший тюремный надзиратель Гольденберг пришел в казарму в шесть утра делать утреннюю поверку, Жора не поднялся с нар.

– Встать! – гаркнул Гольденберг, прослуживший пятнадцать лет в рядовых и пять лет в унтерах.

– Не могу-у, – простонал Георгий, присаживаясь на нарах и прижимая к себе сведенную параличом руку.

Все же на поверку он встал – Гольденберг настоял-таки, но на работы не пошел. Пришедший через четверть часа в казарму фельдшер подозрительно глянул на Георгия, придирчиво осмотрел руку и поколол руку ниже локтя иголкой, на что Жора никак не среагировал: рука за ночь от саржевого жгута затекла и не чувствовала никакой боли.

– Сам я решить ничего не могу, – констатировал фельдшер. – Сейчас пойдем в больничку, и тебя осмотрит господин врач Шкловский. Если он найдет тебя симулянтом, неделя карцера, считай, тебе обеспечена…

Тюремный врач Шкловский был не очень трезв. А вернее, очень даже не трезв. Георгий покуда никак не мог понять: хорошо это для него или скверно. Как только Шкловский усадил Полянского напротив себя и стал осматривать руку, он вдруг громко крикнул в самое ухо Жоры:

– Атас!

Конечно, Полянский едва не подпрыгнул на своем стуле, но рука не выпрямилась и не приняла естественного положения, на что, верно, и рассчитывал своим криком доктор.

Затем Шкловский велел открыть рот и показать язык.

Георгий послушно сделал это, и доктор довольно долго лазил во рту, постукивая по зубам ложечкой и каким-то крючочком. А потом вогнал острие крючка прямо в десну и куда-то под зуб. Острая боль пронзила все тело Жоры, его всего вытянуло, но рука снова не приняла нормального и естественного положения.

– Гм, – произнес Шкловский, искоса поглядев на недвижимую руку Полянского, и снова велел Георгию открыть рот.

– Я уже открывал рот, доктор, – ответил тот.

– Да? – удивился Шкловский.

– Да.

– И я вас… это… уколол?

– Укололи, и больно укололи.

– И что? – Шкловский посмотрел на скрюченную руку. – От боли ваша рука должна была выпрямиться.

– И ничего, – сказал Полянский. – Не выпрямилась рука…

– Сам вижу, без твоих указок, – сердито бросил доктор. – Это потому, что рука у вас парализована. С вами случился мозговой удар, голубчик. Левую ногу, случаем, не приволакиваете?

– Нет, – ответил Георгий. – Только рука. Не чувствую ее совсем.

– Пра-а-авильно, – протянул доктор, – потому что мозговые ткани у вас повредились. Частично… И функции мозга, отвечающие за вашу левую руку, нарушились. Гипертонической болезнью вы давно страдаете?

– Н-не знаю, – промямлил Жора.

– Понятно, – констатировал Шкловский. – Все болезни от нервов, братец. Вот, признайтесь, вы сильно нервничаете?

– Сильно, доктор, – кивнул Георгий.

– Ну, вот, что я говорил, – обратился к окну Шкловский. – А вы спорили. Я же заявлял, заявляю и буду заявлять: все болезни от нервов… – Он взял со стола листок бумаги, черкнул в нем что-то химическим карандашом и протянул листок Георгию: – Вот. Отдадите это смотрителю или его помощнику.

– А что это? – отважился поинтересоваться Жора.

– Это освобождение вас от каторжных работ… – Шкловский поднял на Георгия мутный взор: – А ты что здесь сидишь?

– А что мне делать?

– Что делать, что делать, – проворчал Шкловский. – Пошел вон!

Записочка доктора сделала свое дело. В штольню Полянского больше уже никто не гнал. Его определили на учетные работы, дали тетрадь и карандаш и велели записывать, сколько руды поступает ежедневно в рудораздельную палатку для сортировки. Работа не пыльная, знай, черкай в тетрадочку цифирки, обозначающие вес породы, которую «взяли на лом» Сявый, Хвост, Бессараб и прочие из артели и подняли в бадьях Дед с товарищами.

Когда в Георгии случалась какая нужда, надзиратели или помощники начальника тюрьмы спрашивали: «Где этот сухорукий», «Сухорукова не видали»?

А потом и артельщики стали звать Георгия не Жоркой, а Сухоруким. Так и прилепилась к Георгию эта кличка – Сухорукий. Не худшее, однако, из прозвищ, которыми колодники наделяли друг друга и которые потом следовали за своими хозяевами уже всю остатнюю жизнь…

Как найти нужного вам человека в Москве?

Это весьма не просто. Город-то не малюсенький!

Конечно, есть адресные столы и специальные адрес-календари с указанием места жительства проживания конкретных людей. Но это, если искомый гражданин или гражданка законопослушны и имеют собственность в виде лавок, магазинов, доходных домов, конюшен, фабрик и заводов либо занимают крупные, значительные и малозначительные, но посты на государственной или общественной службе. Также просто найти человека, занимающегося частной врачебной практикой или оказывающего юридические услуги лицам, в них нуждающимся.

А ежели гражданин собственности никакой не имеет, кроме портков, шляпы и растоптанных штиблет?

Если нет у гражданина, скажем, пивоваренного завода, продукция которого поставляется к августейшему двору?

И нет у него ни гостиницы, ни отеля с вычурным заморским названием, ни меблированных комнат, ни постоялого двора или доходного дома с мезонином, с постояльцев которых он взимает арендную плату, чем и живет, причем весьма неплохо?

Как быть, если искомый гражданин не является дантистом, сверлящим зубы страдающим клиентам педальной бормашиной у себя на дому, в стоматологическом кресле «Hayes»?

И не числится штатным поверенным юридической конторы «Цимус, Маркус и Коноваленко»?

Очень просто: надо обратиться в органы, надзирающие за благочинием и правопорядком. То бишь в полицию. И «робята», служащие в оных органах, если и не в два счета, то весьма быстро либо найдут искомого гражданина, либо подскажут, где такового следует искать. Поскольку знают они о Москве и ее жителях много больше, нежели рядовые граждане. Что вовсе не удивительно: работа у них такая…

В полицейской управе Воловцову с его «железебетонной» бумагой, обязывающей всех, невзирая на чины, звания и должности, оказывать предъявителю оной требуемую помощь, конечно, не отказали. И по прошествии самого малого срока сообщили, что хоть на данный час и неизвестно, где пребывает не единожды судимый Иван Захарович Жилкин, однако доподлинно известно, что вчерашний вечер и ночь он провел в веселом заведении мадам Жозефины на Грачевке. Место это на Москве было известно наличием большого количества домов терпимости, как легальных, с девицами, имеющими так называемые заменительные билеты желтого цвета, зовущиеся так, поскольку заменяли вид на жительство, иначе пашпорт, так и борделей, мало отличающихся от воровских притонов и малин. Конечно, в таких заведениях все время толклись уркачи, имеющие кое-какие деньги после удачно проведенного дела, загулявшие купчики и любители острых ощущений из числа прожигающей жизнь московской молоди. Заведение мадам Жозефины, в миру – Прасковьи Степановны Волошиной, было не самым «чистым», но и не самым последним в перечне публичных домов Грачевки, да и всей Москвы.

Что испытывал Иван Федорович Воловцов, позвонивший в двери небольшого двухэтажного особнячка и проведенный в гостиную служанкой в короткой юбке, напоминающей балетную пачку, – робость, запретное желание, – известно одному Всеведущему. В гостиной пахло папиросным дымом; несколько мужчин с пылающими ушами и щеками сидели смирно на стульях, стоявших возле стен, явно дожидаясь своей очереди, словно ожидая врачебного приема в какой-нибудь поликлинике или земской больнице.

Двое парней, одетых с шиком, явно из «фартовых», пили водку из стеклянного графина, закусывая ее квашеной капустой и солеными огурцами. Еще один молодой человек романтического вида сидел на канапе и тихо беседовал с рыжей девицей, непринужденно поглаживая ладонью ее шелковое колено и все время заглядывая в глубокое декольте.

– Вы совершенно правильно сделали, что зашли к нам, – услышал сбоку от себя ласковый и приятно-бархатистый женский голос Воловцов. – Не тушуйтесь, сударь. Ведь вы у нас впервые? Я угадала?

– Да, – не нашелся ничего более ответить Иван Федорович, обернувшись на голос.

– Проходите, присаживайтесь. – Обладательница приятного бархатистого голоса указала рукой на одно из двух кресел, стоявших по разные стороны небольшого столика, инкрустированного перламутром. На вид женщине было лет сорок, и по глазам было видно (по крайней мере, такому опытному человеку, как Воловцов), что за ее плечами – непростая жизнь, до того ей осточертевшая, что нынешнее ее состояние содержательницы публичного дома было если не раем, то пределом всех ее мечтаний. Очевидно, за бурно проведенную жизнь Прасковье Степановне Волошиной все же удалось прикопить деньжат и открыть свое заведение, приносящее доход и позволяющее уже самой выбирать, как и с кем ей жить…

– Вы правильно сделали, что зашли к нам, – повторила свою приветственную фразу мадам Жозефина и, посмотрев недолгим взглядом на Ивана Федоровича, добавила: – Холостой мужчина не должен быть обделен женским вниманием и лаской. Иначе у него могут возникнуть проблемы с мужским здоровьем, вы меня понимаете? – заглянула она в глаза судебного следователя. – Да, и разрядка вам, мужчинам, после службы просто необходима время от времени. Вы ведь только кажетесь сильными и несгибаемыми. А на самом-то деле вам, мужчинам, больше, нежели нам, женщинам, нужно телесное и душевное отдохновение. Иначе у вас кончается завод, как у механических игрушек, и вы становитесь попросту беспомощными…

– Со всем, что вы сказали, трудно спорить, – вынужден был признать справедливость слов держательницы публичного дома Воловцов. – А откуда вы узнали, что я холост?

– Знаете, – усмехнулась мадам Жозефина, но, как показалось Ивану Федоровичу, совсем не весело, – я содержу свое заведение уже семь лет. И по накопленному опыту вполне свободно могу определить, кто таков мужчина, зашедший ко мне «на огонек»: холост или женат, имеет связи с женщинами или боится их и не знает, как себя с ними вести. Я могу определить, есть ли у него друзья и привязанности, или его единственным другом является домашний кот Васька или цветастый попугай в клетке, с которым он разговаривает долгими и томительными для него вечерами.

– А кто таков я, по-вашему? – заинтересованно спросил Иван Федорович, явно не рассчитывающий встретить в таком заведении столь умную и мудрую женщину.

Прасковья-Жозефина на пару мгновений замолкла, разглядывая Воловцова, а потом сказала:

– Вы – явный холостяк, хотя следите за собой достаточно хорошо. Очевидно, к этому обязывает ваша служба в каком-нибудь департаменте, где вы занимаете не самую низкую должность. Но женской руки, например, в приготовлении вашего костюма для службы или на выход определенно не чувствуется. Стало быть, ни жены, ни служанки у вас не имеется… – Содержательница публичного дома продолжала разглядывать заинтересовавшего ее гостя. – Более того, женщины у вас не было достаточно давно, и вы с некоторой опаской относитесь к тому, чтобы заводить подобные знакомства, поскольку имеете привычку сильно привязываться к человеку, отчего потом чрезвычайно страдаете, и вам трудно и больно с ним расставаться. И еще: вас, очевидно, обманула любимая вами женщина, и вы просто, как огня, боитесь нового чувства. А, возможно, и не желаете его прихода, поскольку боль ваша совсем еще не утихла, а лишь притупилась. К боли ведь тоже привыкают, – немного печально добавила она. – Так что вы совершенно правильно сделали, что зашли к нам. У нас все по-честному: никто не обманет, не станет унижать вас и насмехаться над вашими чувствами и желаниями, какими бы они ни были, уж в этом будьте благонадежны. Более того, вас внимательно и даже вполне искренне и заинтересованно выслушают и приласкают вполне искренне… Знаете, сюда много ходит мужчин просто, чтобы отдохнуть. Только душой, понимаете? Поболтать с хорошенькой девушкой, ничуть не боясь козней с ее стороны и какого-либо подвоха. Некоторые и вовсе приходят поплакаться в жилетку. Очевидно, иных «жилеток» у них не имеется, хотя большинство из таких людей – именно женатые, семейные люди…

– Удивительное дело! – едва не воскликнул Иван Федорович. – Вам бы врачом работать по психологической части, платные консультации людям давать относительно жизненных перипетий и сложных ситуаций и обстоятельств. Или же идти в сыск. С вашим знанием людей и их типов вам цены не будет…

– Нет уж, увольте, – улыбнулась Прасковья-Жозефина. – Я, конечно, в какой-то степени помогаю людям, но полностью отдаваться этому делу вовсе не намерена…

– Почему? – поднял Иван Федорович взор на содержательницу публичного дома.

– Люди не стоят того, – твердо ответила мадам Жозефина, и ее взгляд сделался острым и почти жестким. – Ведь, по большей части, это злые, меркантильные, завистливые и гадкие существа, ищущие только пользы для себя и сугубо личной выгоды. Нет, – усмехнулась она одним уголком губ, – тратить годы своей жизни на людей и на помощь им я ни в коей мере не расположена.

– Ясно, – кивнул Воловцов и отчего-то тоже помрачнел. Верно, потому что сказанное Прасковьей-Жозефиной про людей было не так уж и далеко от истины…

– А какие у нас девочки! – продолжала та, явно гордясь своим персоналом. – Вы таких нимф нигде не найдете! По крайней мере, здесь, на Грачевке, да и на Сретенском бульваре тоже. Не говоря уж о подобных моему заведениях на Трубной и Головином переулках… Кстати, девочки у меня меняются каждые два года. Чтоб не надоедали нашим постоянным клиентам. Все на должном уровне. Никаких недоразумений с полицией, все законно, к тому же все мои девочки имеют заменительные билеты и медицинские освидетельствования по поводу венерических болезней. Так что можете не опасаться и оставить все сомнения за дверьми моего заведения…

Волошина на несколько секунд замолчала, глядя на Воловцова, отчего судебному следователю сделалось неловко. Похоже, он ей и правда нравился…

– А хотите, я предложу вам девочку, как раз из новеньких? – загорелась взором Прасковья-Жозефина. – Она пришла к нам всего неделю назад из дома свиданий Адольфины Поляковой, что на Сретенке. Зовут девушку Кити, она из столбовых дворянок…

Воловцов вскинул брови, что было замечено мадам Жозефиной и истолковано как недоверие.

– Не верите? – почти обиженно произнесла она. – И напрасно. И такое бывает… Кити у нас на особом счету. Я никогда не обманываю своих клиентов, поэтому со многими из них нахожусь в дружеских и даже доверительных отношениях. И вас я не намерена обманывать, поскольку вижу в вас человека серьезного, с которым, я надеюсь, мы подружимся, и вы станете у нас частым гостем. А постоянным клиентам у нас полагаются скидки…

– Ничего не имею против того, чтобы подружиться с вами, мадам Жозефина, – улыбнулся хозяйке веселого заведения Иван Федорович Воловцов, не зная, как приступить к расспросу об Иване Жилкине, желательно не раскрывая себя.

– Вот и славно, – улыбнулась Прасковья-Жозефина. – А что касается столбовой дворянки Кити Травиной, то она потомок знатного московского боярского рода Рюриковичей, правда, крайне обедневшего. Кити вот-вот освободится. – Она посмотрела на наручные золотые часы. – Еще четверть часа, и вы можете ее заангажировать. Изволите подождать?

Воловцов поерзал в кресле, что было воспринято Прасковьей-Жозефиной как некое недовольство и нетерпение.

– Ну, а если вы не желаете ждать, могу предложить вам нашу очаровательную малышку Натали, – произнесла содержательница публичного дома и прищурила глаза. – Натали у нас большая выдумщица на разные шалости и любовные кунштюки, так что вы гарантированно останетесь довольны. Так я ее зову?

– У вас очень прелестные часики, – неопределенно произнес Иван Федорович, затрудняясь с ответом насчет большой выдумщицы Натали.

– Это подарок, – мило улыбнулась мадам Жозефина и пристально посмотрела на Воловцова: – А может, вы предпочитаете зрелых и весьма опытных в любовных делах дам? Вы только скажите – и у вас тотчас будет такая…

– Давайте все же подождем Кити, – понял вполне прозрачный намек Иван Федорович. – А часики у вас – хороши. Позвольте взглянуть? – Он мягко принял руку мадам Жозефины в свою и посмотрел на часы. – Конечно, компания «Лонжин». Знаете, совсем недавно я видел подобные часы у моего друга Вани Жилкина. Ну, один в один…

– Так это он мне их и подарил! А Жилкин… он что, ваш друг? – брови мадам Жозефины поползли вверх.

– Ну, как вам сказать, – немного замялся Иван Федорович. – Скорее, не друг, а приятель. Знакомый, в общем… А когда он вам их подарил?

– Вчера, – несколько недоуменно ответила содержательница публичного дома.

– Вот ведь как… – задумчиво произнес Воловцов. – А ведь он мне обещал их продать.

– Не повезло вам, – улыбнулась Прасковья-Жозефина. – Может, пока угостить вас кофеем?

– Не стоит, благодарю вас, – улыбнулся в ответ Иван Федорович. – А Иван-то Захарович каков, а? Слова своего совсем не держит, проказник эдакий. Не ожидал я от него такого…

– Вы не обижайтесь на него. – Мадам Жозефина, наконец, убрала свою руку из ладоней Воловцова. – Он мне был должен еще с прошлого разу, вот и расплатился часиками. Он долги всегда отдает…

– Да я и не обижаюсь… Может, у него еще такие часики имеются? – Иван Федорович пытливо посмотрел на женщину, но та лишь неопределенно пожала плечами:

– Может, и имеются.

– И где мне его теперь найти?

– А что его искать, – усмехнулась мадам Жозефина. – В нашем заведении он гость частый. Приходите на следующей неделе, в среду или четверг, точно его застанете…

– Нет, мне раньше с ним повидаться бы надо, – ответил Воловцов.

– Ну, тогда сегодня вечером загляните в бильярдную «Потешного сада». Он там каждый вечер шары гоняет…

– Вот за это спасибо! – Иван Федорович и правда был доволен. Теперь оставалось лишь доделать начатое, однако маску простого посетителя борделя, озабоченного нехваткой женской ласки, придется снять. – Да, и еще. – Он остро посмотрел на содержательницу публичного дома, чем вызвал у нее явное замешательство: – Я, мадам Жозефина, уж вы простите, вынужден изъять у вас эти часики…

– Как так? – удивлению содержательницы публичного дома не было предела.

– А так. Есть подозрение, что часики эти появились у гражданина Ивана Захаровича Жилкина незаконным путем. И часы эти могут служить доказательством, то есть уликой его причастности к совершенному уголовному преступлению…

– А вы, стало быть, являетесь…

– А я, стало быть, и вы абсолютно правы, уважаемая Прасковья Степановна, являюсь следователем, ведущим это дело, – перебил ее Воловцов и добавил: – Документики показать?

– Не стоит, – холодно произнесла Прасковья-Жозефина. Она действительно хорошо разбиралась в людях и умела отличить правду ото лжи…

– Вот и славно, – доверительно улыбнулся Иван Федорович. – Вы, Прасковья Степановна, часики-то снимайте…

Умная женщина Прасковья Волошина не стала испепелять судебного следователя Воловцова взглядом, желая при этом, чтобы Иван Федорович задымился и в конечном итоге обуглился и обратился в кучу пепла. Стараясь держаться как можно спокойнее и не выказывать беспокойства, она сняла часы с руки и положила на столик. Золото, сверкнув желтым бочком, столь уютно смотрелось на инкрустированном перламутром столике, что, казалось, это просто принадлежность стола, некая деталь или рисунок, искусно дополняющий инкрустацию…

– Благодарю вас. – Воловцов взял часы и положил во внутренний карман сюртука. – А теперь, Прасковья Степановна, извольте написать расписочку, что принадлежащие вам часы, подаренные гражданином Жилкиным Иваном Захаровичем, изъяты сегодня господином судебным следователем Воловцовым Иваном Федоровичем в интересах следствия. Затем поставьте сегодняшнее число и свою подпись…

– Не буду я ничего писать, – вполне определенно высказалась мадам Жозефина, темнея лицом. – Не мои это часы, а где их взял Жилкин, про то не ведаю и знать не желаю…

– Понятно, – спокойно произнес Иван Федорович и как бы между прочим добавил: – Тогда собирайтесь…

– Куда это?

– Известно куда: в полицейскую часть, – просто, без обиняков ответил Воловцов.

– Зачем? – продолжала изображать непонимание Прасковья Волошина.

– За препятствие ведению следствия, мадам Жозефина. Часы – это улика, изъятая у вас. И это надо документально подтвердить, для чего я и требую составить расписку. Иначе у вас будет большое искушение и полная возможность заявить, что это часы не ваши, и вы их никогда на руке не носили и вообще в глаза никогда их не видели. И, естественно, никакой Иван Захарович Жилкин вам их не дарил в счет долга за пользование вашими девочками. И я остаюсь, что?.. Правильно. Я остаюсь с носом. А я, знаете ли, сударыня, очень не люблю оставаться в дураках. Это для моей службы крайне чревато и лично мне крайне оскорбительно и обидно… На душе потом так погано, что впору высунуть лицо в форточку и завыть, глядя на луну. Неужели, сударыня, вы хотите, чтобы я выл на луну?

– Нет, я не хочу, чтобы вы высовывались в форточку и выли на луну, – ответила Прасковья-Жозефина, понимая, что человек перед ней серьезный и от своего ни за что не отступится. Она подозвала служанку, велела ей принести ручку, чернила и бумагу и написала расписку именно так, как того хотел Иван Федорович. Потом, подув на чернила, чтобы скорее подсохли, передала уже не просто бумагу, а документ судебному следователю со словами: – Вот, прошу вас. Надеюсь, господин судебный следователь, ко мне претензий у вас больше не имеется?

– Ни в коей мере, – выставил перед собой руки Иван Федорович, как бы защищаясь и одновременно оправдываясь. – Более того, я прошу вас покорнейше простить меня за причиненные неудобства и некоторое волнение, которое я вам невольно причинил.

– Я не волновалась, – заметила содержательница публичного дома, на что Воловцов, в свою очередь, не преминул сказать:

– Нет, волновались. Правда, вы хорошо это скрывали…

Мадам Жозефина ничего не ответила. И правильно, поскольку спорить с судебными следователями по наиважнейшим делам себе дороже…

– А теперь, – поднялся с кресла Иван Федорович, – разрешите откланяться и заверить вас, милейшая Прасковья Степановна, в моем искреннем к вам расположении. Кстати, – добавил он, сведя брови к переносице, – если я не обнаружу сегодня господина Жилкина в бильярдной «Потешного сада», я буду знать, кто его предупредил. А сокрытие преступления или преступника – уже деяние, которое наказуется, причем в уголовном порядке… Вы меня понимаете?

– Да полноте, зачем мне это надо? – как-то даже устало произнесла содержательница публичного дома.

– Вот и я так думаю, – согласно кивнул судебный следователь. – И правда, зачем нам портить столь доверительные отношения, установившиеся между нами, верно? А девочки у вас и вправду хороши. Не будь я при исполнении… Э-эх! Такой соблазн! А знаете, мадам Жозефина, может, я к вам как-нибудь и наведаюсь, а то как-то одиноко бывает.

Мадам Жозефина как-то странно посмотрела на него и промолчала. Ей не хотелось больше говорить. Хотелось одного: чтобы этот судебный следователь поскорее ушел.

И он, наконец, ушел…

«Потешный сад» завел в Сыромятниках антрепренер Андрей Черепанов. Сад этот мало чем отличался от «Эрмитажа» или «Аквариума». Ну, разве что был рассчитан на публику поплоше: мещан, мастеровых, торговцев и мелкую чиновную сошку.

Гуляние начиналось в шесть вечера, о чем громогласно вещал зазывала у ворот сада. Воловцов пришел в половине седьмого, заплатил за вход тридцать копеек и пошел осматриваться. Все представления начинались в половине девятого, так что отдыхающей публики пока было маловато. В основном это была молодежь с рабочих окраин, приодетая по случаю выхода в свет в самое лучшее. Парни и молодые мужчины были через один с тросточками, копируя высший свет, а девицы поголовно в модных прическах.

– Ба-а, мамзель Глафира, какая вы сегодня вся из себя распрекрасная, – услышал Иван Воловцов громкий прокуренный голос. – Ну, прям вылитая Лина Кавальери.

Он обернулся и увидел высокого парня с цигаркой во рту, эдаким гоголем расхаживающего вокруг пухленькой девицы, пришедшей на гуляние с худой печальной подругой, на которую, верно, никто и никогда, как и сейчас, не обращал никакого внимания.

– Чево это вы такое, сударь, говорите? – кокетливо вскинула на него глаза Глафира.

– Я говорю вам сущую правду, несравненная мамзель Глафира, – расплылся в широкой улыбке парень и выплюнул цигарку, – и очень даже хороший комплимент. Ведь эта Лина Кавальери, можно сказать, первейшая на свете красавица!

– Ну, уж вы скажете. – Щечки мамзель Глафиры слегка заалели, по всему видно, что вниманием она довольна. – Прям, засмущали меня до невозможности. Нехорошо это с вашей стороны, Григорий Северьянович.

– Да чего ж здесь нехорошего, коли вы…

– Цигарку подбери, – подошел к нему человек в штатском. – Если не хочешь в участок загреметь.

Парень хотел было возмутиться, но, посмотрев в строгие глаза говорившего, вернулся и поднял окурок папиросы.

– А теперь брось в урну, милок…

Григорий Северьянович кивнул и… растаял, словно его и не было, а через минуту возле «несравненной мамзель Глафиры» расхаживал гоголем уже другой парень. Без цигарки.

Вообще городовых в «Потешном саду» было много. По распоряжению генерал-губернатора его высочества великого князя Сергея Александровича, дабы не смущать почтенную публику, были они в цивильной одежде, но службу несли зорко и безобразий во время гуляний в «Потешном саду» ли, в «Эрмитаже» или «Аквариуме» никаких не допускали. С ними было как-то спокойнее…

В бильярдной – большой зале с десятком столов – вовсю шла игра. Городовой в штатском имелся и здесь. Воловцов сразу определил в усатом мужчине с военной выправкой бывшего фельдфебеля полицейского. Тот стоял у входа и наблюдал за игрой у одного из столов. Служитель порядка не пресекал игру на деньги (не было ему такового предписания, да и играли вполне безобидно, по маленькой), поскольку это в увеселительных заведениях было распространено повсеместно, но, случись какая вольность или пьяная выходка, спуску нарушителю спокойствия и благочиния он бы положительно не дал…

Жилкин был здесь. Воловцов увидел его играющим за самым дальним столом от входа. Был он, конечно, не в арестантской робе, как на фотографической карточке, а в костюме, вполне приличном, кажется, даже из английского сукна, что не помешало Ивану Федоровичу узнать его сразу. И прогулочной походкой, останавливаясь то у одного стола, то у другого, он приблизился к дальнему столу.

Ваня играл с плотным господином в «американку». Когда подошел Воловцов, Жилкин забил последний, восьмой шар в лузу и с довольным видом посмотрел на плотного господина:

– С вас, уважаемый, «синенькая».

Плотный посуровел, достал из портмоне пять рублей и молча протянул победителю. Ваня небрежно сложил купюру вчетверо и положил деньги во внутренний карман, а потом вопросительно посмотрел на Ивана Федоровича:

– Желаете сыграть?

– Нет, – ответил Воловцов. – Желаю с вами побеседовать.

– На какую тему? – Жилкин бегло огляделся, словно ища пути к отступлению, то есть бегству. Заметив это, Воловцов подошел к нему ближе и, глядя прямо в глаза, произнес:

– Не советую вам «делать ноги», любезнейший Иван Захарович. Иначе вон тот господин с усами, – повел он подбородком в сторону переодетого городового, – вам их просто переломает.

Жилкин посмотрел на усатого и тоже признал в нем городового. Бывшие сидельцы и каторжане очень хорошо умеют это делать…

– Ну, и чего вы от меня хотите? – обреченно спросил он.

– Просто побеседовать, не более того, – заверил его Иван Федорович. – Задать вам несколько вопросов, Иван Захарович, и получить на них правдивые ответы.

– Что, прямо здесь будете свои вопросы задавать? – вполне резонно заметил Ваня.

– Ну, если вы желаете, давайте выйдем, – ответил на это Иван Федорович.

Они медленно пошли к выходу из залы, причем Воловцов пропустил Жилкина вперед себя и шел прямо за ним, исключая любую возможность сбежать. Когда они выходили из бильярдной, усатый городовой проводил их долгим взглядом…

– Иван Захарович, не усложняйте себе жизнь, не делайте так, чтобы за вами гонялись все полицейские Москвы, – попросил Жилкина Воловцов, которому совсем не хотелось устраивать в «Потешном саду» бег наперегонки. – Я – судебный следователь, у меня к вам пара вопросов, и все. Давайте, – указал он на пустую скамейку в пяти шагах от бильярдной, – присядем и спокойно побеседуем.

– Давайте, – выдохнув, согласился Жилкин и первым уселся на скамейку.

– Вот и славно, – присел рядом Воловцов. – Скажите, где вы были семнадцатого сентября сего года?

– Ну-у, я уж и не помню, где, – раздумчиво произнес Жилкин. – Здесь, наверное, – указал он на бильярдную. – Это же не Пасха, день-то обыкновенный.

– И все же постарайтесь вспомнить, – настоятельно потребовал Иван Федорович. – И без вранья, поскольку ваши слова все равно будут нами проверяться…

– Была нужда мне вам врать, – несколько обиженно произнес Ваня. – Себе дороже выйдет.

– Это верно, – согласился Воловцов и вопросительно посмотрел на Жилкина: – Приятно иметь дело с понимающим человеком. Итак, что вы делали семнадцатого сентября сего года? Желательно по часам, пожалуйста…

– Ну-у… – протянул Жилкин. – А, вспомнил! Утром, начиная с восьми и до одиннадцати пополуночи, я терся на «дешевке»…

– Это на рынке, что на пересечении Александровской улицы и Сущевского вала? – не сразу понял Воловцов.

– Точно так, – подтвердил Жилкин.

– И кто это может удостоверить? – спросил Иван Федорович, уже понимая, что на убийцу Ваня совсем не тянет, так, мелкий жулик и мошенник, то есть уголовник без масти. – Назови хотя бы двух человек.

– Ха! – усмехнулся Жилкин и смело посмотрел на Воловцова. – Я вам не двух, я вам двенадцать человек назову. Пойдет?

– Слушаю тебя внимательно, – произнес судебный следователь по наиважнейшим делам, доставая из кармана памятную книжку и карандаш. – Только учти, братец, я все проверю…

– Да проверяйте, – неопределенно хмыкнул Ваня. – Итак, меня на «дешевке» видели: ломовой извозчик Костя Перец, Перцов то есть. Он всегда там стоит на бирже… Верка Парфенова видела, торговка плетеными корзинками и ситами, Митрофан Карабинеров, кузнец, приказчик колбасного магазина, что на самой базарной площади, Семеном Шпаковским зовут, я калякал с ним с полчаса… Нищенка Клава Богомолова видела, что проживает…

– Ладно, хватит, я понял, – не дал ему договорить Иван Федорович. – А что ты делал после одиннадцати?

– Сидел в трактире Гриши Сметанкина на Александровской вместе с одним гражданином. Дельце одно небольшое у меня с ним…

– Что за дельце? – поинтересовался Воловцов.

– Да так, одно дельце… – неопределенно ответил Ваня.

– Что за гражданин?

– Да так, один гражданин…

– Послушай, Жилкин, – жестко произнес Иван Федорович, начиная злиться, – коли я тебе задаю вопросы, значит, мне надо знать ответы на них. И ты должен мне эти ответы дать…

– Ничего я тебе не должен, господин хороший. Я все свои долги вашим давно отдал… – Ваня открыто взглянул на судебного следователя. Испуга в этом взгляде не было…

– Что, соскучился по камере в полицейском участке? – поинтересовался Воловцов.

– А за что в камеру? – Ваня, похоже, тоже начинал злиться. – Пришить мне какое-то дело хочешь, следак? Выпытываешь, где я был, что делал… Так я тебе отвечаю все, как есть… У меня на твое дело, какое оно у тебя там, алиби имеется, вот ты и злишься. Меня видели на «дешевке», я три часа после сидел в трактире на Александровской улице у Сметанкина, где меня видели человек двадцать, включая самого Гришу Сметанкина и его половых. А вечером я пребывал в заведении мадам Жозефины, знакомясь с ее новой девицей по имени Колибри. Маленькая такая, юркая, веселая. К Жозефине Колибри эта перевелась из веселого дома в Головином переулке. Проверяй, начальник! Чего еще тебе от меня надо?

– А вот что! – Воловцов полез в карман и достал золотые женские часики компании «Лонжин». – Узнаешь?

– Фартовые часики, – произнес Жилкин с непроницаемым видом. – Не везде и купишь…

– Так ты их узнаешь или нет? – повторил свой вопрос Иван Федорович.

– Узнаю… – усмехнулся Иван. – Это часы компании «Лонжин». Дорогие, нам не по карману…

– Ты мне дурку здесь не валяй, – напустил на себя строгость Воловцов. – Твои это часики, не отпирайся. Ты часы эти мадам Жозефине аккурат в зачет долга и отдал. За эту самую, маленькую, юркую и веселую, а? Как ее, Колибри?

– Ничего не знаю, – уперся Жилкин. – Первый раз эти часы вижу.

Иван Федорович посмотрел на двери бильярдной «Потешного сада». Возле них стоял тот самый усатый городовой в штатском и внимательно рассматривал газету, делая вид, что читает. Время от времени усатый поднимал взор от газеты и посматривал на Жилкина. Очевидно, фигура Вани Жилкина была здесь блюстителям порядка хорошо известна…

– Иван Захарович, – официальным тоном обратился к Жилкину судебный следователь Воловцов. – Ты начинаешь меня злить. Сам же сказал, что врать таким, как я, себе дороже. Что, мало у тебя было неприятностей? Хочешь еще? Так я это вмиг тебе устрою. Вон, видишь усатого мужчину, что у входа в бильярдную газету якобы читает?

– Ну, вижу, – ответил Жилкин и посмотрел на усатого. – И что?

– Знаешь, кто это?

– А чего ж не знать? – усмехнулся Ваня. – Это переодетый легавый. За версту видно.

– Верно, – согласился Воловцов. – Только не легавый, а господин полицейский, находящийся при исправлении своих служебных обязанностей. Сейчас я ему скажу несколько слов, и он поведет тебя в участок. Там тебя определят в камеру до моего дальнейшего распоряжения, а я пока отъеду по делам в другой город. Я буду заниматься своими делами, а ты будешь сидеть и дожидаться меня, покуда я не вернусь. Правда, я и сам не знаю, сколько пробуду в том городе – три дня или целый месяц, но ведь это будет не мой выбор, а твой. Не так ли, Ваня?

Жилкин молчал, видно, соображая, как вести себя дальше.

– И не вынуждай меня лезть в карман сюртука и доставать оттуда один интересный документ, подтверждающий, что часы марки «Лонжин» подарены, а точнее, отданы тобой не далее, как вчера, в счет долга владелице веселого заведения на Грачевке мадам Жозефине. Что, опять будешь отрицать?

– Не… – мотнул головой Жилкин после недолгого молчания. – Не буду. Часики эти, признаю, мои. Но они чистые. Я их у одного залетного фраера в «фараона» выиграл.

– Что за фраер? – заинтересованно спросил Воловцов.

– Не знаю, ей-богу. – Было очень похоже, что Жилкин не врет. – Первый раз его в жизни видел. Да и не фраер он, а не пойми кто. Мутный какой-то. Неизвестно, чего от него и ожидать можно…

– Ваня, я зову городового… – на всякий случай произнес Воловцов, хотя и видел, что Жилкин говорит правду.

– Ну, вот те крест! – Жилкин истово перекрестился, и хотя православным он никогда не был, это выглядело очень убедительно и произвело нужное впечатление на Ивана Федоровича…

– Хорошо, а где играли? – спросил он.

– У Китайца на «хазе», – ответил Жилкин.

– А кто это – Китаец?

– Катала один.

– Кто еще был на хазе?

– Я, он и Китаец, – ответил Жилкин.

– Как он забрел к этому Китайцу?

– Ну, так все знают, что у него играют, – пожал плечами Жилкин.

– Что еще можешь про этого мутного сказать?

– Ну, что… – Жилкин на минуту задумался. – Ну, вот, скажем, проиграл он полста рублей. Иному мастеровому или чинуше надо месяц горбатиться, чтобы бабки такие заиметь, а этот даже глазом не моргнул. Деньги для него – совсем не цель…

– Не цель? – переспросил Воловцов.

– Ну, да, – подтвердил Жилкин. – Не цель, а способ…

– Способ – для чего? – Иван Федорович уже начал понимать, что имеет в виду Ваня Жилкин.

– Как бы это вам… сказать…

– Ну, как есть, так и скажи, – поторопил Жилкина судебный следователь.

– Не, не способ, – поправился Иван. – Средство. Чтобы жить, как он хочет. Вволю и ни на кого не глядючи…

– Ясно, – констатировал Воловцов. – Дальше, давай, рассказывай.

– А что дальше… – Иван немного помедлил. – Дальше он часики эти и поставил. Последняя это его ставка была. А как проиграл их, резко оборвал игру и ушел. Сказал еще, что «цыганка права была»…

– Какая еще цыганка? – удивленно вскинул брови Иван Федорович.

– А мне почем знать, начальник? – уставился на судебного пристава Жилкин в явном недоумении.

– Ладно… И что, отыграться даже не пытался?

– Нет, не пытался. А вообще, в картах фарт, он или есть, или его нет вовсе. Нет фарта – надо сваливать и не дергаться…

– Это верно, – согласился Иван Федорович. – Ладно. Опиши мне этого мутного. Какой он масти?

– Не знаю. Не понятно с ним ничего, – раздумчиво произнес Иван. – Говорил он мало, играл молча, водку не пил. Потом молча же и ушел. Голоса его не помню…

– Как он выглядел? – продолжал допытываться судебный следователь.

– Обыкновенно выглядел, – не сразу ответил Жилкин. – Хмурый, спокойный. На благородного похож. Лицо у него такое, породистое. Бабы на таковских гроздями вешаются. А кожею темен.

– Про баб – ясно… А что значит, темен кожею? Загорелый, что ли? – черкнул что-то в памятной книжке Иван Федорович.

– Ага, загорелый, – усмехнулся Жилкин. – Только загар этот не на южном побережье Крыма приобретается, а на Южном Сахалине…

– Каторжанин, что ли, бывший? – насторожился Воловцов.

– Каторжанин… Бывший или настоящий.

– Что, думаешь, из беглых?

– Да ничего я не думаю, господин хороший. Это твоя обязанность – думать. А я чужую работу выполнять не намерен… – Жилкин нетерпеливо посмотрел на Ивана Федоровича. – Так что, я могу идти? Засиделся что-то я с тобой, а дела – стоят…

Воловцов в задумчивости посмотрел на Жилкина:

– Я тоже с тобой засиделся, Ваня. Ладно, ступай. Но учти, ежели соврал в чем – найду. Не сомневайся…

– Ага. – Жилкин встал со скамейки и, не оглядываясь, потопал к буфету-ресторану, на открытой веранде которой уже начиналась концертная программа. – Покедова…

На убивца Ваня Жилкин не тянул… Мелковат. Не тот калибр. Тут и характер нужен покрепче. А вот этот «загорелый» – личность интересная. «Надо будет заняться им по приезду из Дмитрова, – подумал Воловцов. – Беглый, он много каких дел натворить может, тем более, если прижмет. Терять-то ему нечего…»

Как последний штрих, зачеркивающий версию о причастности Ивана Жилкина да и всех Жилкиных и их родни к убийству коммивояжера Стасько в Дмитрове, Иван Федорович решил еще раз наведаться к супруге покойного, Клавдии Васильевне Стасько. Когда он вошел в ее дом, она тотчас спросила:

– Ну, что, нашли убивца моего мужа?

– Пока нет, – ответил Воловцов и достал из кармана фотографическую карточку Ивана Жилкина в арестантской робе. – Посмотрите, это не один из тех, что за вашим домом тогда следили?

Клавдия Васильевна взяла фотографию, долго вертела в руках, наконец ответила:

– Нет, те мордастее были.

– Вы уверены? – переспросил Иван Федорович.

– Да, – кивнула Стасько, возвращая карточку Воловцову.

Все, стало быть. Версия номер один была полностью отработана. Теперь судебного следователя по наиважнейшим делам ничего в Москве более не держало. Пора было отправляться в Дмитров…

О чем ведутся разговоры в каторжной тюрьме? О жратве, бабах и воле. А как эту волю добыть? Только «сделав ноги». Вот и мечтают колодники, что придет тот час, когда они сбегут, а то, что они сбегут, – так это непременно. Надо только выждать удобного случая. Но большинство из них и ведать не ведает, куда бежать, с кем и, главное, зачем. Напиться в ближайшем кабаке и учинить дебош? А потом, взятым под белы рученьки блюстителями закона, быть водворенным обратно в тюремную казарму, на те же нары, только с иссеченной розгами задницей? Или сбежать и потом блуждать по лесу, не зная, в какую сторону идти? И быть, в конце концов, застреленным бурятом, бьющим белку прямо в глаз? Оченно уж любят эти буряты такую охоту: на человека. Впрочем, нет, не на человека, а на беглого каторжанина, который вне закона. Ведь все, что движется, для степняка – добыча, в том числе и беглый колодник. А ведь за беглого еще и награду дают немалую.

Бывает, что и повезет. Выйдет беглый чалдон все же в ближайшее село или деревню. И – сделается батраком у какого-нибудь зажиточного крестьянина, ибо Забайкалье, как и Сибирь, шибко бедно на рабочие руки. И будет бежавший с каторги на новой каторге, поскольку пахать на этого крестьянина станет от зари до зари под постоянной угрозой выдачи властям. Причем за одни скудные харчи. И снова будет помышлять он о побеге, но уже не из тюрьмы или с рудника, а от этого гадского крестьянина, поскольку неволя – она и есть неволя, какая бы она ни была. И, придет время, сбежит. Обязательно. Только вот опять – куда? И надолго ли?

Все-таки, господа колодники, к побегу надобно готовиться тщательнейшим образом. Пуще, нежели к венчанию или столь желанной потере девственности. Накопить съестных припасов, скопить деньгу, приготовить фальшивый пашпорт. Все продумать, все взвесить, послушать наставления бывалых бродяг, разузнать про варнацкие лесные тропы да про то, какие коренья да ягоды съедобны да сытны. Ибо бежишь ты с каторги не первый, и тропочки варнацкие в лесу имеются, хотя и невидимые постороннему взгляду: вот зарубочка на дереве, вот шалашик с несколькими спичками в заветном месте, а вот и ножичек самодельный, который тотчас найдет место за поясом или в подкладе зипуна. Так что у кого-то одни разговоры, а у Деда с Сухоруким – дело…

Но и у них разговоры о воле – первейшая тема. Потому как – мечта…

– Знавал я одного мальца, – начал как-то вечером Дед, когда все улеглись. – Так он пошел однажды в нужник, снял в нем перепиленные заранее ножные браслеты, пролез в щель, в какую разве что кошка только проскочить могла, что вела в темнушку рядышную, где метлы да параши стояли, и со второго этажа по водосточной трубе спустился во двор. Потом по водосточной же трубе сарая поднялся на крышу сарая, с сарая перепрыгнул на стену, что окружала острог, со стены прыгнул на соседний через улицу дом и ушел бы, если б не стражники, кинувшиеся за ним в погоню. Потом, когда он следователю рассказывал, как бежал, ему никто не поверил. Тогда решили провести следственный эксперимент. Он все это снова в точности проделал и снова едва не ушел таким же вот макаром…

– А вот я слышал случай, – послышался с соседних нар голос Бессараба, – что сидели в одном тайном каземате Омского острога два чалдона. Оба – уркачи. У обоих за плечами – не один подлет[6]. Словом, с солью тертые калачи, мятые бока. Под их окошком даже специальный стражник был выставлен, дабы в оба глаза за ними стремить[7]. И вот однажды замечает стражник, будто птица у него над головой пролетела. Большая и белая. Стражник по сторонам – нет никого. Как успокоился – снова птица пролетает. И то ли углядел он что-то, то ли с испугу, но взял, да и выстрелил из ружья. Шухер[8], конечно, случился, набежала стража, начальство. Хватились – нет этих двоих чалдонов, а в окошке, глядь, – решето[9] подпилено. Но как это они ушли, по воздуху, что ли? Оказалось, именно по воздуху. Они ведь чего удумали: порезали свою одежу на ленты, скрутили из них веревку, приладили ее к решетке, спустились по ней, а потом раскачались и, когда уже раскачки было довольно, отпускали руки и перелетали через острожную стену, благо она от их каземата недалече стояла. Одного из них нашли за стеной: он ногу сломал. Голый, однако. Его, хромого, едва пятеро солдат взяли: он голое тело салом намазал – попробуй, схвати. А второй ушел, хоть всю округу оцепили так, что и муха не пролетит. Оказалось, он в колодце сидел: как кто подходит – он воздуху наберет, и под воду. Как от колодца отойдут, он голову выставляет и дышит. До вечера так просидел, потом выбрался, у крестьянина какого-то одежду отобрал – и был таков…

– Я тоже про этот винт[10] слышал, – встрял обычно молчаливый Сявый. – Только это не в Омском остроге было, а в Тюменском…

– Это еще что, – послышался голос Хвоста, который тоже не спал. – В том же Омском остроге один варнак все время у дырки[11] сидел, что-то высматривая. Его дырка аккурат на улицу выходила. Однажды выждал-таки: прямо под дыркой корова какая-то наладилась ссать. Ну, он возьми, да и прыгни в дырку-то, поскольку решето давно подпилено было. Все точно рассчитал, угодил прямо на корову. Корова с испугу так понесла, что никто за нею угнаться не мог. Так и свинтил…

– Да-а, – протянул Дед. – Голь на выдумку хитра… Были такие умельцы, что решето не змейкой[12] – перочинным ножиком перепиливали. Подкопы годами делали, землицу из камеры по щепотке в оконце выбрасывая, дабы незаметно было…

– Не, – послышался голос Бессараба. – В однеху свинтить трудно. Артелью – куда как лучше.

– Это да, – вздохнул Хвост. – Только вот куда бежать-то? Ведь споймают легавые…

– Винтить – дело не хитрое, – продолжал поучать Дед Георгия. – Добраться до места нужного – вот задача… Ведь в погоню за беглыми тьма народу посылается: солдаты, конные и пешие, стражники да всякие охочие люди. Еще буряты, будь они неладны. Эти самые опасные. Лес знают, дороги варнацкие тоже ведают. Стерегут беглых, сволочи. Ведь у беглого есть чем поживиться: одежда, пропитание, деньги. Для них все это – немалая добыча…

У Деда и Сухорукова имелся свой схрон. Хоть и была Зарентуйская каторжная тюрьма каменной, да имелись такие нычки – днем с огнем не сыщешь. Но старший надзиратель Гольденберг сыскал. Нюх у него был псиный. Или, может, нашептал ему кто. Хотя нет, нашептать не могли, поскольку, коль об этом узнается, стукачу – каюк. Крышка. Удавят ночью. Или глыба в штольне обвалится. Или потраву в еду или питье подсыплют…

А дело к зиме уже было, полгода прошло, как Дед с Георгием готовились. В котомочке, что в схроне лежала, сухарики имелись, мясцо сушеное, пара змеек, коими перед самым побегом дужку кандального замка перепилить, равно как малую нужду справить, спички, курево, водка. По поздней весне или раннему лету можно было уже и «ноги делать».

Ан, нет…

Устроил этот Гольденберг в казарме шмон, нашел нычку. И как он кирпичик этот углядел в ряду совершенно одинаковых – тайна, лишь одному ему известная. А только стукнул он костяшками пальцев по нему, и стук получился не глухой, а звонкий. Поддел он едва выступающий кирпич концом шашки – тот и вывалился. А за ним еще один, и в результате – дыра, поскольку в стене щебенка осела, и пустота образовалась. Сунул Гольденберг руку в пустоту и вынул ее уже с двумя котомками…

– Чье? – зловеще спросил он, потрясая котомками перед носом колодников.

Казарма молчала.

– Чье? – посмотрел он на старосту так остро, что тот, не выдержав, отвел глаза. – Бежать удумали! На волю захотели! Сало жрать да баб обжимать. Ничего, я вам устрою волю вольную…

На следующий день побудка была не в шесть утра, а в пять. И на второй день, и на третий. Гольденберг самолично приходил в провинившуюся казарму, осматривал при проверке каждого колодника, проверял оковы на ногах, крепость замков и дужек: не подпилены ли.

Ни о какой карточной игре или зерни по вечерам не могло быть и речи, стой на стреме или не стой – все одно надзиратели застукают и отнимут: так распорядился старший надзиратель Гольденберг.

Водки и табаку – ни-ни. Ну, а уж чтобы баловство какое, бабу, к примеру, привести из хлебопекарни или кухни, что располагались на первом этаже тюрьмы, так ни за какие деньги! Надзиратели и рады бы заработать «зелененькую» или «синенькую» за устроительство случки, да Гольденберг был зорок, как орел степной: про все прознает, все увидит и как стервятник камнем на жертву кинется и одолеет. Третьего дня, сказывают, Степка Хлыщ за бабу на один час надзирателю Вахрушеву целый червонец сулил, так не взял Вахрушев этот червонец. Говорит, ежели Гольденберг узнает про то, тогда его, Вахрушева, мало что со службы с волчьим билетом погонят и после уже никуда не возьмут во всей Российской империи, так еще и из годового жалованья более половины вычтут, а могут и все жалованье отобрать. Так что, говорит, ни за червонец, ни за два или даже за пять червонцев он ни бабу в казарму не приведет, ни штоф или даже полуштоф водки в тюрьму не принесет, ибо Гольденберг о том все равно прознает и начальнику тюрьмы доложит. Словом, осточертел этот старший надзиратель Гольденберг не только всем бродягам да колодникам, а и надзирателям со сторожами и конвойными. Ибо жизнь без всякого просвету и без единого удовольствия уже не каторга, а самый настоящий ад…

– Надо что-то делать с этой немецкою овчаркою, – сказал однажды Георгию Дед, имея в виду под «овчаркою» старшего тюремного надзирателя. – Иначе мы либо до морковкиного заговенья станем тут на нарах блох давить, либо дожидаться будем, покуда этот Гольденберг сдохнет. А он еще, падла, четверть века прожить может. Здоров, как сохатый!

– И что делать? – как-то безнадежно спросил Жора.

– Не киснуть, это определенно, – сердито посмотрел на Полянского Дед. – Из всякого положения, паря, какой-никакой, да выход имеется…

Этим же вечером Дед, как честный бродяга, напросился на аудиенцию к Казаку, общему старосте, которого бывалые бродяги звали, в отличие от смотрителя тюрьмы, смотрящим, и был принят. Гутарили они долго. После чего Дед вернулся повеселевший:

– Дранку[13] в общую артельную казну, по полтине за каждый день карцера Степке Хлыщу и хруст[14] Циркачу за кунштюк.

Георгий хоть и не все понял, но согласно кивнул.

– Ну, вот и славно, – констатировал Дед. – Смотрящий вскорости славную комедию устроит…

Комедия состоялась на третий день после разговора Деда с общим старостой тюрьмы.

Началось все с того, что Степка Хлыщ, бродяга тертый да бывалый и шибко охочий до баб, вдруг напился. Ранее за ним такого не водилось, чтоб Хлыщ, даже выпивши, задирался с кем-нибудь да приставал, а тут – на тебе! Конечно, надзиратель донес об этом инциденте старшему надзирателю, а Гольденберг – смотрителю тюрьмы. И вот заявился в казарму с дежурным надзирателем, Гольденбергом и вторым помощником Потаповым сам смотритель, начальник тюрьмы надворный советник Павел Порфирьевич Фищев. Господин строгий и характером, и видом. Спросил Степку, кто водку принес, иначе, мол, всю казарму на хлеб и воду посажу. И лучше-де сказать все начистоту, иначе он всем здесь устроит «сладкую жизнь».

– Да вот он и принес, – указал Степка на оторопевшего надзирателя Гольденберга.

– Чего ты мелешь, морда каторжная, – возмутился Фищев. – Так я тебе и поверил.

– Вот те крест! – побожился Степка и дыхнул на начальника тюрьмы таким амбре, что того замутило.

Все колодники вокруг начальства столпились, гудят, словно улей разбуженный, и Циркач ближе всех к Гольденбергу стоит. А Степка осенил себя крестом троекратно и добавил:

– Век воли не видать, господин начальник, ежели я баки вкручиваю[15].

– В карцер у меня пойдешь, – прошипел Фищев. – На месяц!

– И пойду, – с истерическими нотками воскликнул Хлыщ. – За правду страдать мне не привыкать!

Фищев надулся, как индюк:

– А ну, сказывай немедля, кто в казарму водку принес?

– Он! – снова повторил Степка и заскорузлым пальцем указал на Гольденберга. – Это он для блезиру только такой строгий, а на самом деле, если ему лавье[16] хорошее посулить, так любое желание сполнит. В этом, господин начальник, уж будьте благонадежны.

– Врешь…

– А я доказать могу, – сказал Хлыщ, мимолетом взглянув на Циркача, который уже стоял не в первых рядах, а подалее.

– Ну, докажи, – зло ощерился на него смотритель.

– А велите, ваше высокоблагородие, пусть господин старший надзиратель карман брючный с правой стороны вывернет, – нагло заявил Степка.

– И что?

– А то, что в нем моя трешница лежит. Сам видел, как он ее туда клал.

– Ну, и что, – хмыкнул смотритель. – В моем портмоне две трешницы лежат, так что с того?

– Ну, – весело посмотрел на начальника тюрьмы Хлыщ, – про ваши трешницы, ваше высокоблагородие, я не ведаю, а вот та, что я господину старшему надзирателю за сулейку[17] отдал, уголок имеет малость оторванный да пятнышко кровяное на обратной стороне аккурат посередине герба державного. Это я палец вчера занозил…

Фищев невольно перевел взор на Гольденберга. Старший тюремный надзиратель принял этот взгляд за признак недоверия к нему и демонстративно вывернул правый карман. И из него выпала на грязный пол казармы сложенная трехрублевая бумажка.

– Ага! – воскликнул Степка, победоносно глядя на смотрителя тюрьмы, и добавил с нотками незаслуженной обиды: – Ну, вот, а вы мне не верили, ваше высокоблагородие.

– Так, может, это не та трешница, – неуверенно произнес Фищев.

– А вы разверните, – загудели в толпе колодников. – Может, не та. А может, и та…

Начальник тюрьмы наклонился и самолично поднял купюру. В гробовой тишине, установившейся в казарме, он медленно развернул сложенную денежку. Один уголок ее был и правда немного оторван, а на обратной стороне трехрублевого билета, в самом центре державного герба, красовалось свежее кровяное пятнышко…

Конечно, Хлыща отправили в карцер. Не на месяц, но на полную неделю. Когда он вышел, то получил от Сухорукого и Деда причитающиеся ему три с полтиной.

– Благодарствуйте, братцы, – сказал он, усмехнувшись. – Ежели что, обращайтесь…

– Непременно, – усмехнулся в ответ Дед.

Циркач рубль серебром принял как само собой разумеющееся. Кивнул Деду и Сухорукому, сунул денежку в карман и словно растаял, будто его и не было. Интересным колодником был этот Циркач, прозванный так потому, что до суда, определившего его на каторгу, он ходил по ярмаркам с небольшой цирковой труппой, показывал фокусы с картами и исчезновением шелковых платков, которые затем обнаруживались в карманах зевак. Одновременно из этих же карманов исчезали портмоне, кошельки и брелоки с часами и цепочками и даже серебряная мелочь.

Однажды, на Яблочный Спас, Циркач вместе со своей труппой показывали представление на площади недалеко от церкви, в которой стояла в золотых ризах явленная чудотворная икона Божией Матери. После представления икона исчезла таким же чудесным способом, как и явилась три с половиною столетия назад. Следствие по этому громкому, на всю Россию, делу велось самым тщательнейшим образом, после чего икона обнаружилась у раскольников-беспоповцев. Оказалось, что они посулили пять сотен рублей серебром тому, кто ее для них добудет. Циркач и добыл. И получил пятнадцать лет каторги, то есть, вдвое, нежели полагалось бы за простую кражу, поскольку преступление было признано судом святотатственным, за что наказание удваивалось.

Ну а что касается старшего тюремного надзирателя Гольденберга, то после инцидента с трешницей в тюрьме его никто более не видел. «Каюк пришел Гольденбергу», как выразился смотрящий по Зарентуйской каторжной тюрьме. И все пошло по-старому: если первый надзиратель не соглашался принести в казарму водку и купить несколько колод картишек, то соглашался второй. Если не соглашался второй, так соглашался третий. К середине лета у Деда с Георгием все было готово к побегу. Даже пашпорта были готовы, с печатями, ничем не отличающимися от настоящих. По два рубля с полтиною выложили за них Дед с Сухоруким тюремному умельцу Шандыбе. И стали: Дед – иркутским мещанином Гервасием Панфиловичем Будниковым, а Георгий – аж дворянином и помещиком Лаишевского уезду Казанской губернии Иваном Ивановичем Волковым. Котомочки уж были в лесочке ближайшем припрятаны, в которых имелось все необходимое. Дужки кандальных замков подпилены – покрепче ударишь, и обломятся. А еще «добро» от общего тюремного старосты на побег получено. Оставалось выждать удобного момента – и «делать ноги»…

Для Деда удобный момент пришел, когда один конвойный солдат отправился за водой. Второй прилег на камушки и то ли задремал, то ли задумался крепко. Не понять! Дед очередную бадью с рудою поднял, обмотал цепь тряпками и бочком-бочком в ближайший лесочек. Остальные колодники взглядом его проводили, повздыхали, переглянулись меж собой и далее работать. А в лесочке его уж Сухорукий час как дожидался, ибо из рудознатной палатки уйти куда легче: конвойных в палатке нет, только вольнонаемные рабочие, которым дела до каторжного – никакого…

Дед появился внезапно: не было, и вот на тебе, объявился – вот он, я! Георгий был уже без цепей: сбил перепиленный замок камнем, он и отвалился. То же самое он проделал с ковами Деда: ударил пару раз камнем по замку, он и сломался. Железо сложили под кустиком, чтобы погоня не сразу заметила, – и ходу! В побеге важно как можно дальше уйти от острога в первые же часы и первые сутки, дабы заполучить фору перед преследователями.

Шли ходко, иногда бежали, когда позволяла варнацкая тропа. Как Дед находил ее, одному Богу известно. Но иногда и Георгий умел ее увидеть по старым затертым временем зарубкам и едва видимой тропе: научения Деда в долгие тюремные вечера не прошли для него бесследно.

Левая рука у Георгия уже не была скрючена: в последнее посещение их бани, распарив руку, Дед чиркнул в нужном месте по коже иглой, зацепил ею щетину и вынул ее из руки. Рука выпрямилась и заныла. Несколько дней ходил Георгий, специально выворачивая руку, чтобы никто ничего не заподозрил. Но на него обращали внимания мало, привыкли: ну, сухорукий, так что с того? Кого заботит чужое горе, когда хватает и своего?

За сутки прошли, без малого, верст двадцать пять. Прошли бы и больше, ежели бы не котомки заплечные. Ведь в них – цивильная одежда, водки три штофа, несколько ковриг хлеба общим весом фунтов на двадцать пять да почти столько же мяса, вода на первое время, лук, соль, кружка, миска, ложка и прочий скарб. Не просто такую котомочку нести, хотя своя ноша и не тянет. Такая ноша точно не тянула, ибо без нее – каюк…

На ночь расположились в густой, заросшей ельником пади в стороне от варнацкой тропы: запалили помалу огонь, сделали теплину. Дед достал из котомки тряпицу, порвал ее на несколько лоскутков-полосок, нашел наклоненное к пади деревце и обвязал его ствол этими лентами, а под их концы подставил миски и кружку.

– Для росы, – коротко пояснил он наблюдавшему за ним с удивлением Георгию.

Поели хлебом с мясом, выпили полштоф водки и завалились спать. Перед сном Дед снял шапку, шумно и глубоко вздохнул и произнес:

– Здравствуй, воля…

После чего повалился на бок и тотчас заснул. Георгий к этому времени уже крепко спал…

Первым проснулся Дед. Потянулся. Посмотрел на едва тлеющие угольки ненужного уже костра. Затем глянул на Георгия. Тот спал, слегка приоткрыв рот и поджав по привычке левую руку.

Дед поднялся, слил из чашек росу в одну кружку, выпил половину, половину оставил для Георгия. Уголья придавил подошвами, ленточки с дерева снял и огляделся: когда они уйдут, ничего не должно указывать на то, что они здесь были. Затем произнес:

– Вставай, паря, пора.

Слова были сказаны негромко, но Георгий сразу же услышал. Он тотчас открыл глаза, в которых мгновенно улетучилась сонная муть, и зажглись огоньки. Было заметно, что молодой мужчина очень хочет жить…

– Что снилось, варнак? – с усмешкой спросил Дед.

– Ничего, – ответил Георгий. – Провалился, будто в омут с головой.

– Это лучше, нежели сон снился бы, – резюмировал старый бродяга. – Значит, хорошо отдохнул. Вот, попей покуда водицы…

Через четверть часа, перекусив хлебом с луком, побегушники уже шли по едва видимой варнацкой тропе. Проходила она мимо селений и далеко от больших дорог, так что, ежели кто и мог им повстречаться, так это такой же беглый чалдон, как они сами.

День шли, второй, третий. Еще пара дней, и Чита: город, который надлежало обходить стороной, поскольку в нем войско казачье стояло, а казаки – первейшие враги беглых после бурят.

Когда начался перелесок, шли ночью, опасаясь чужих глаз и ориентируясь на Стожар-звезду, а днем спали в местах укромных. Читу обошли, слава богу, и повернули на Россию, благо ни вечерняя, ни утренняя заря на китайскую сторону не направит.

А вот и снова лес потянулся темной полосой, а в нем варнацкая тропа. Дошли до распадка, котомочки сняли, костерок завели, и тут – двое бурят конных. Глазами-буравчиками из толстых скуластых щек зырк-зырк по одежде и котомкам: добыча. Один уже за винтовку взялся, вот-вот с плеча скинет да и пришьет обоих. Есть у этих бурят одна экономная привычка: сажают пойманных беглецов на одну колоду плотно друг к другу и одною пулею сражают наповал двух, а то и трех человек. А потом их рухло между собой делят, горячатся, ссорятся, жадничают. Случается, ежели беглецы с Нерчинских рудников идут, то и песочек золотой находят в мешочках холщовых…

Дед с Георгием спинами друг к другу прижались, взоров с бурят не сводят. Один из плоскомордых на лошади вокруг них гарцует, а второй винтовку уже скинул и затвор передергивает.

– Беги, паря, я отвлеку, – услышал Георгий шепот Деда. – И помни все, что я тебе сказывал…

– Нет, Дед, не могу я так… – едва смог разлепить губы Георгий.

– Беги, иначе нас обоих тут положат… – прошипел Дед и вдруг как кинется на того, что был ближе. Вцепился ему в ногу, вот-вот с коня скинет. И тут – выстрел. Он-то и подхлестнул Георгия: ломанулся сквозь кусты, не разбирая пути, а коли бы деревце ему какое попалось по дороге – выворотил бы его с корнем, как пить дать.

Дважды пуля чиркала возле самого уха: верно, буряты на звук стреляли, а иначе первая же пуля влетела бы ему в затылок и вышла бы во лбу, вырвав кусок лобной кости. Скоро лес загустел, бежать стало совсем трудно, а на лошади, стало быть, и того трудней. Но чувствовал Георгий: идут буряты вслед за ним и идти будут неотступно, покуда не загонят, как зверя какого.

Припустил он, насколько чаща позволяла, а тут вдруг – овражек. И дерево возле него не так давно с корнем вывороченное, видимо, бурею. А там, где были корни, – яма медведю впору, чтобы завалиться в нее на зиму лапу сосать. Юркнул в эту яму Георгий, поджался, землею рыхлой, как мог, себя закидал, глаза зажмурил, задышал мелко. С полчаса, верно, так просидел, потом слышит: едут. Переговариваются промеж себя по-своему: ахам, ахаш, гарынь… И подумалось Жорке Полянскому, что-де, вот и смертушка моя прибыла, сейчас эти двое с мордами лепешкой ухватят на аркан или вовсе без разговоров и разбору из винтаря пристрелят, и не видать уж более света белого. Однако Бог миловал: потоптались они подле ямы, посудачили что-то по-своему и дальше поехали. Но Георгий судьбу за хвост дергать не стал: пролежал в яме до ночи, да в ней и заночевал. Проснулся поутру раненько, вылез осторожно, обратно пошел по своим следам. А как до распадка дошел, Деда увидел. Лежит голый, во лбу – дырка, рот открыт, волоски на бороде от ветерка шевелятся. Мало, что раздели донага, так еще зверью на съедение оставили, даже ветками не закидали, псы плоскомордые.

Оттащил Георгий Деда на пригорочек, достал нож складной, благо он не в котомке утерянной был, а при себе носился, как и фальшивый вид на вольное житие, то бишь пашпорт, и стал старому бродяге могилу рыть. Долго рыл: много ли ножичком-то возьмешь. Вырыл, однако. Застелил яму лапником еловым, положил Деда и лапником же его и прикрыл. Закапывал руками – так быстрее. Конечно, могилка не ахти получилась: учуют росомаха или медведь – раскопают лапами запросто. Но все же лучше, нежели голому в распадке лежать. Не по-христиански как-то…

Соорудил крест из веток обломанных, оторвал от рубахи лоскут, связал перекладины. Воткнул его у изголовья, сотворил троекратно крестное знамение и пошел на варнацкую тропу. Путь его без Деда лежал на Баргузин – и не город, и не село, а что-то среднее. Таков у них уговор был, ежели разделиться придется или коль что случится. Дед сказывал, знакомец у него в Баргузине проживает на самой околице, Севастьяном кличут. У знакомца того, дескать, при случае можно отсидеться, подкормиться и одежонкой разжиться, если что. Вот это «если что» и наступило…

Триста с лишком верст до Баргузина можно и в десять дней дойти. Это если хорошо питаться и ночлег ладный иметь. А есть нечего, все в котомках осталось, что бурятской добычею сделалось. Если бы не Дедова наука, месяц до Баргузина шел бы, и еще неизвестно, добрался бы. А так, в две недели и один день непростой путь был проделан. Лето – пора для побега благодатная: тут тебе и монгольская жимолость с длинной черной ягодой, по низинам и болотцам произрастающая, и боярка-ягода, и брусника, и морошка, и клюква, и костяника, и княженика, и сладкая малина, и голубика. Но ягода голод лишь утоляет, а сытости и силы нужной не дает. Да и много ее нельзя, особенно голубики да моховки: понос может пробить, что в дороге дальней совсем лишнее, и сил опять же много отбирает. Другое дело, как научал Дед, это мучнистый корень сараны: и вкусно, и сытно. Иногда Георгий специально сходил с варнацкой тропы к горам поближе, ибо сарана-лилия горы любит и пурпурным цветом путника к себе издалека манит. Различать траву эту Дед же и научил: сказывал, что отличить ее можно и по цвету померанце-красному, и по венчику с шестью листочками, выгнутыми, как поля китайской шляпы. А еще из кореньев сладких съедобен и сытен козий зверобой, что растет там, где полная сушь, да чесночный мангирь-корень, который всегда от цинги спасет.

Так и шел Георгий, кореньями да ягодой пробавляясь, да еще груздями сухими, что в срединной России сыроежками зовутся. Даже и сыт порою бывал.

На третий день Дедовой кончины вышел Георгий на пригорок хребтовый, глядь, а из березняка, что расположился в одной из падей, дымок виднеется. Дело к вечеру, видно, кто-то на ночлег становится. Уж не те ли, кто Деда порешил? А может, свой брат, варнак?

Пригнулся Георгий, спустился с пригорка, добежал до березняка, залег. Через редкие деревья все видно: это бурят в котелке жратву себе варит. Один. Без коня, но при винтовке. И котомочка Дедова при нем…

Решение созрело сразу. Еще в крытке его учили не прощать обид. А тем более – смерти товарища. Дед же не просто был товарищем по несчастью. И не просто другом…

Георгий подполз ближе. Замер. Задергалась жилка на виске, громко, на весь перелесок, застучало сердце. Но следовало перетерпеть, выждать подходящего момента для расплаты. От суеты да торопливости одни лишь беды случаются – так поучал покойный Дед.

«Ничего, Дед, мы подождем, верно? А вот когда он нажрется, выпьет и спать уляжется, тут-то мы с тобой его и возьмем», – услышал Георгий свой собственный шепот.

В лесу темнеет быстро: полчаса назад еще лучи солнечные кроны деревьев подсвечивали, а теперь, глядь, – темень почти беспросветная. И костерок бурята, как путеводная звезда, маячит. Бурят же тем временем поел, свернулся, винтарь рядом пристроил и голову на Дедову котомку положил, паскуда. Ничего, часик-другой, и ты свое получишь…

Все же кипела кровь, раза два Георгий намеревался уже, было, приняться за дело, да будто кто-то внутри препоны ему ставил: рано-де, погоди, пусть плоскомордый крепче заснет. Не иначе, душа Дедова рядом была, осторожным быть велела.

Распластался во сне бурят, стало быть, спит уже крепко.

Пополз дальше Георгий, стараясь не ломать сухие сучки и даже травою не шуршать. Ужиком неслышным подполз к буряту, а когда оставалось до него не более двух саженей, кинулся на него, винтовку подальше откинул и оседлал.

Подергался бурят под Георгием, да против сильного и злого – куда ему. Связал ему руки Жора, поднял, подвел к дереву, привязал крепко к стволу. Бурят заныл: возьми, мол, что хочешь: хлеб, винтовку, крупу…

– Я, почитай, уже и так все это у тебя забрал, – хмуро ответил Георгий, стараясь поймать взгляд бурята.

– У меня еще деньги есть. Дома, – заискивающе произнес бурят.

– А семья есть?

– Есть, – загорелись надеждой маленькие глазки бурята.

– Вот твоей семье деньги эти и пригодятся, – сухо произнес Жора. – Когда кормильца не станет.

Он подложил в костер сучьев, сварил кашу, покушал досыта с хлебцем. Затем взял винтовку, передернул затвор, отошел шагов на пять от бурята, на плоском лице которого плясали отблески костра…

– Это тебе за то, что ты товарища моего хорошего убил, – процедил сквозь зубы Георгий и прицелился. Хотел, правда, больше сказать: про каторгу, их с Дедом разговоры, планы, мечты. Но – передумал. Лишнее это. И не нужно ни ему, ни буряту…

– Отпусти, богом твоим тебя прошу, – взмолился бурят. – Зарок тебе даю, что за беглыми больше охотиться не буду и всем своим сродственникам и детям о том накажу. Пощади, мил-человек, клянусь, никогда более винтовку в руку не возьму…

– Это точно, не возьмешь, – прошептал Георгий. – А клятвам твоим я не верю.

Выстрел прозвучал сухо, будто ветка сохлая хрустнула. Пуля ударила буряту в лоб, он обмяк и повис на веревках…

Дедову котомку Георгий взял с собой. Теперь у него были хлеб, соль и спички. И винтовку тоже взял. Она ему пригодилась, когда до Баргузина оставалось верст сорок. Однажды, поздним вечером, на огонь, разведенный в ложбинке, оставшейся от высохшего ручья, вышел медведь и пошел прямо на Георгия. Винтовка хоть и заряжена была, да поодаль лежала. К тому же, растерялся Жора, уж больно нагл был медведь: прямо с ходу попер на него и все норовил зацепить его лапой. Георгий от него. Так они стали бегать вокруг угольев, покуда медведю не наскучила такая забава. Посмотрел он на человека, как на несостоявшуюся добычу, и в чащу утопал.

Не спал Георгий в эту ночь, все медведя высматривал. Поутру наскоро перекусил и потопал далее. Леса под Баргузином чащобные, варнацкая тропа едва заметна, идти трудно. Верст пятнадцать всего-то прошел в тот день Георгий. Ведь еще и ночь не спал. Едва темнеть начало – решил на ночлег встать. Разложил костер, и тут из чащобы снова медведь выходит. Тот или не тот, не ясно, но идет на двух задних лапах, а в передних березку несет, с корнем вырванную. И как хватит ее комлем по костру – только головешки в разные стороны полетели. На сей раз Георгий винтовку подле себя на коленях держал. Вскинул ее, прицелился. Медведь будто бы неладное почуял: замер, глазами своими Георгия буравит. Потом вскинулся, метнулся в чащу, да так проворно, что Георгий и выстрелить не успел, поскольку не в кого уже было.

На следующий день вышел он к Баргузину. Дождался, когда стемнеет так, что хоть глаз выколи, припрятал винтовку в кустах возле кривой осины, вышел на большак и потопал к дому на околице, что стоял особняком. Вошел в калитку, стукнул в оконце, за которым едва теплился свет.

– Кто таков? – послышалось из растворившегося окна.

– Человек прохожий, – ответил Георгий.

– И чево тебе надоть?

– Севастьяна я ищу. Не ты ли и есть Севастьян?

– Ну, я, и что с того?

– Я тебе привет варнацкий принес от Деда, – чуть помедлив, произнес Георгий.

– А где он сам? – уже другим тоном спросил Севастьян.

– Нет его больше.

Несколько мгновений оба молчали.

– Ладно, заходь. – Севастьян закрыл окно, и Георгий, войдя в сени, прошел в дом.

– С дороги? – понимающе посмотрел на него Севастьян.

– Да, – просто ответил Георгий и присел на лавку.

– Щас пожрать тебе сгоношу. – Уйдя на кухню, Севастьян стал бренчать посудой.

– Один живешь? – спросил Георгий, чтоб просто что-то сказать. Усталость за все предыдущие дни тяжким грузом навалилась на него, хотелось просто лечь и уснуть. И главное – отвязаться от мысли, которая точила его с самого момента, как он вошел в дом Севастьяна. Мысль эта была проста и покуда неразрешима: «Что дальше»?

– Один, – донеслось с кухни. – Что дальше-то думаешь делать?

– Не знаю, – выдавил из себя Жора. – После решу… Пару дней перекантуюсь у тебя?

– Да ради бога, – ответил Севастьян. – А потом?

– Потом в Россию двину.

– Ясно. Ксива у тебя имеется?

– Имеется. Да, я тут винтарь припрятал в кустах возле кривой осины. Возьми себе, мне теперь без надобности.

– Понял…

Картошечка с маслицем пришлась аккурат впору. Давненько Георгий не едал настоящей картошки, не гнилой и не мороженой, чем потчевали в Зарентуйской каторжной тюрьме. После пары картофелин по телу разлилось тепло, усталость перешла в сонливость, бороться против которой не было ни сил, ни желания. И Георгий повалился на лавку, уже не слыша ни слов Севастьяна, ни собственных мыслей…

Георгий открыл глаза. Он лежал на лавке, под головой была подушка-думка, которую, очевидно, подложил ему под голову Севастьян.

Варнацкая песня доносилась с кухни.

Георгий поднялся, прошел на кухню. Севастьян сидел с опорожненным штофом и смотрел в одну точку.

– Утро доброе, – поздоровался Жора.

– Не, не доброе, – грубовато ответил Севастьян, даже не глянув в его сторону.

– Отчего так?

– Кто Деда убил? – повернувшись к нему, спросил Севастьян.

– Бурят-охотник, – чуть помедлив, ответил Георгий.

– Как?

– А он на бурята кинулся, когда тот уже из винтаря в него целился. Внимание на себя отвлек, и мне уйти дал.

– И ты, стало быть, ушел, – хмуро посмотрел на Георгия Савастьян.

– Ушел…

– А винтарь, что лежал в кустах, как добыл?

– Так и добыл.

– Ну, как «так»? Расскажи… – потребовал Севастьян.

– Тот бурят, что Деда порешил, за мной пошел, – неохотно начал Георгий. – На мое счастье, я его первый заметил, когда он на ночлег становился. Ну, подполз я к нему, залег, дождался, когда нажрется и заснет. Потом напал, привязал к дереву – и убил…

– Отомстил, выходит, за Деда?

– Да, – коротко ответил Георгий. – Тот, что Деда убил, собой теперь зверей кормит…

– Это хорошо. А знаешь, как Деда по-настоящему звали?

– Нет. Он никогда об этом не говорил. Я как-то раз спросил, его, но он отмолчался, ничего не ответил…

– Корнеем его звали. Корнеем Ивановичем Плотниковым. – Севастьян вздохнул и добавил: – А меня Севастьяном Ивановичем Плотниковым кличут. Чуешь, паря?

– Так он что, брат, что ли, тебе был? – посмотрел в мутные глаза Севастьяна Георгий.

– Да, брат. Теперя на этом свете у меня ни единой родственной души нетути…

Севастьян подпер голову ладонью и затянул:

Два дня приводил Георгий себя в порядок: побрился, сходил в баню, посетил лучшую одежную лавку со стеклянной витриной, как в губернских городах, и прикупил себе весьма приличный дорожный костюм, шляпу, юфтевые сапоги и дорожный саквояж, как-никак, а по пашпорту он – дворянин и уездный помещик, чему надлежало соответствовать.

С Севастьяном попрощался просто: крепко пожал ему руку и кивнул, что означало благодарность.

– Куда теперь? – уже в спину уходящего Георгия спросил Плотников.

– В Россию, – просто ответил Жора. Для себя он уже решил, что будет добираться до Москвы: и народу там много, так что затеряться среди них будет не трудно, и людей богатых и непуганых предостаточно. А заставить их поделиться богачеством – способы имеются…

По делам службы Иван Федорович в Дмитрове был лишь единожды. Ровно семь лет назад. Город ему понравился: чистенький, спокойный, даже патриархальный где-то. Будто не в двадцатом веке живешь, а в середине девятнадцатого. Дома, по большей части, деревянные, с мезонином. Аккуратные такие, с каменным первым этажом и деревянным вторым, ну, как дом дочери бывшего военного министра и генерал-фельдмаршала графини Ольги Дмитриевны Милютиной, что на Сергиевской улице.

Тогда, семь лет назад, город Дмитров не то чтобы стал хиреть, но начал как будто съеживаться. А все потому, что до самого последнего времени обходила его сторонними путями железная дорога. А, как известно, коли нет транспортных путей, нет и прибыли торговцам и ремесленникам, составляющим костяк города Дмитрова. Населения и так было кот наплакал, а тут еще многие разъезжаться стали. Кто в Первопрестольную подался, кто на Рязанщину, а кто еще куда подалее. А ведь Дмитров почти такой же старинный город, как Москва. И основатель у Дмитрова тот же самый, что и у Москвы – князь Юрий Долгорукий. Заложил он на берегу реки Яхромы город Дмитров всего-то через семь годочков после основания Москвы и недалече от нее, без малого в шестидесяти верстах. Случилось это в 1154 году, том самом, когда родился у князя Юрия сын, нареченный Дмитрием. Слава богу, в 1900 году открыто было железнодорожное движение до станции Савелово. А поскольку город Дмитров на полпути от Москвы до Савелова стоит, «железка» и его захватила. Иначе превратился бы древний город в полуразрушенное село, как с иными старинными русскими городами уже бывало, что крайне печально и в уныние возводит наитягчайшее…

И все же далеко было городу Дмитрову до Москвы. Как коллежскому советнику до действительного тайного советника: расстояние – пропасть. А своеобразной визитной карточкой города был стишок, вернее, содержание стишка, сочиненного двадцатилетним поэтом Левой Зиловым, уроженцем Дмитровского уезда…

Это была правда. Насчет питейных домов, шинков и трактиров. А еще было в Дмитрове десять церквей и Борисоглебский монастырь, построенный невесть когда, поскольку в летописях имеется упоминание о нем, датированное четырнадцатым веком. Монастырь прикрывал подступы к городу со стороны дороги от Троице-Сергиевского монастыря и, судя по всему, строился московскими зодчими, возводившими церкви и монастыри в самой Первопрестольной Москве.

И насчет удивительно вкуснейших баранок – тоже правда. Когда город Дмитров осчастливил своим посещением в 1858 году государь император Александр Николаевич, то вместе с традиционным хлебом-солью преподнесли ему при встрече печатный пряник и баранки. Откусив от баранки кусочек, государь сделал удивленное лицо, потом откусил еще и еще. Скушав всю баранку, он приступил к прянику. И баранка, и пряник показались императору Александру настолько вкусными и так подняли его настроение, что он изволил находиться в отличнейшем расположение духа во все время пребывания в городе…

Судебного следователя по наиважнейшим делам, коллежского советника Ивана Федоровича Воловцова никто не встречал. Ни баранками с пряниками, ни тем более хлебом-солью. В числе пятерых граждан, сошедших с поезда на Дмитровском вокзале, Иван Федорович дошел до вокзальной площади, где стояли несколько извозчиков, сел в видавшую виды пролетку и велел везти его до полицейской управы.

– Из Москвы? – хмуро спросил возница.

– Из нее, – ответил Воловцов, на чем общение между извозчиком и клиентом благополучно закончилось.

Когда прибыли в Дмитровский кремль, где находились все присутственные места, полицейская управа и, аккурат напротив нее, в глубине двора – тюрьма, возница запросил рубль.

– Это что ж такая дорогая такса у вас, милейший? – недовольно поинтересовался Иван Федорович. – Ехали-то всего ничего.

– Так ведь вы из Москвы, – резонно заметил возница. – Выходит, марку будете держать и жаться насчет денег не станете. А так, для остальных, такса у нас – пятнадцать копеек.

– Логика у тебя – железная, – резюмировал Воловцов и отдал вознице рубль. После чего поднялся по каменным ступеням крыльца и открыл тяжелую дубовую дверь…

Полицейская управа располагалась на втором этаже. Иван Федорович прямиком направился к начальнику управы, представился секретарю и уже через полминуты сидел в кресле напротив стола надворного советника Панкратия Самсоновича Разумовского, начальника Дмитровской полиции. Был Панкратий Самсонович на вид еще крепок, хотя, пожалуй, годков с десяток ему надлежало уже пребывать на пенсии и нянчить внуков, ежели не правнуков.

– Чего? – переспросил он, когда Воловцов назвал себя и сообщил о цели своего визита.

– Я – судебный следователь Воловцов, – повысил голос Иван Федорович. – Прибыл к вам из Москвы…

– Да не шепчите вы, говорите громче! – потребовал Панкратий Самсонович, приложив к уху ладонь, сложенную воронкой.

– Я говорю, меня зовут Иван Воловцов, я – судебный следователь, – заорал Иван Федорович, кляня в душе уездного начальника полиции, которому давно было пора попивать чаек с местными баранками и пряниками где-нибудь на даче за Яхромой близ Введенской церкви и любоваться ее золочеными куполами, капителями, палладианскими окнами и лепными гирляндами колокольни. – Прибыл из Москвы распоряжением окружного прокурора Судебной палаты господина действительного статского советника Заславского. Для ведения следствия по делу об убиении в меблированных комнатах Малышевой в ночь с семнадцатого на восемнадцатое сентября сего года коммивояжера Григория Ивановича Стасько, – отрапортовал Воловцов столь громко, что, верно, было слышно в помещениях Дворянского Собрания, расположенного по соседству.

– А! – воскликнул Панкратий Самсонович и вышел из-за стола. – Так бы сразу и сказали. Рад, весьма рад… – Его бесцветные глаза наполнились легкой голубизной и смотрели приветливо, даже преласково. – А ведь мы вас ждали еще третьего дня. Как вас по батюшке?

– Федорович, – ответил Воловцов. – А раньше не мог приехать потому, что задержали дела в Москве. Был занят отработкой одной версии, связанной с вашим убийством…

– Ну, и как? – поинтересовался Разумовский.

– Версия оказалась несостоятельной, хотя одна ниточка и появилась…

– Ну, и что же вы не потянули за эту ниточку? – неожиданно остро посмотрел на Воловцова Панкратий Самсонович. – Наши подозреваемые сидят в тюрьме, уходить никуда не собираются и будут столько сидеть, сколько понадобится для следствия…

– Концы всех нитей все равно здесь, у вас, – сказал Воловцов и вдруг подумал, что сидеть в беседке на даче за Яхромой и распивать чаи, любуясь на архитектурные изыски Введенской церкви, начальнику уездной полиции Разумовскому, несмотря на его возраст, пожалуй, еще рановато. Ишь, как быстро он схватил суть его, Воловцова, московских расследований. Такая острота ума для полицейского – наилучший профессиональный подарок. Зачем же его зарывать в песок раньше времени…

– Это верно, – согласился Разумовский. – Смею надеяться, господин судебный следователь, что и у нас вы какую-нибудь ниточку обнаружите. А если наша ниточка свяжется с вашей московской, то, глядишь, и узелок образуется. А за узелок тянуть всегда легче…

– Совершенно верно, – снова был вынужден согласиться Иван Федорович. Умные вещи глаголил старик Разумовский…

– Вы, верно, хотите побыстрее познакомиться с делом? – поинтересовался Панкратий Самсонович.

– Конечно, – ответил судебный следователь. – А потом я бы хотел побеседовать с полицейскими, первыми обнаружившими труп и ведшими допросы свидетелей.

– Все к вашим услугам, – произнес Панкратий Самсонович, берясь за старинной работы серебряный колокольчик. – Мы готовились к вашему приезду и оборудовали под кабинет для вас специальную комнату. Она как раз напротив моей приемной. Да, и не говорите так громко, – искоса посмотрел он на Воловцова. – Я уж не так плохо слышу…

Начальник уездной полиции зазвонил в колокольчик. Звук был тонким и чистым. Так еще иногда смеются девушки, светлые душой и не имеющие покудова камня за пазухой…

Когда в кабинет Разумовского вошел секретарь, Панкратий Самсонович повелел проводить «господина судебного следователя по наиважнейшим делам» в его кабинет и обеспечить всем, что он ни попросит. Иван Федорович прошел вместе с секретарем надворного советника Разумовского в весьма просторный кабинет, оклеенный темно-зелёными обоями, который ему сразу понравился.

Кабинет был меблирован весьма достойно: большим тумбовым столом с мраморным чернильным прибором, на котором лежала стопка бумаги, старинным шкафом для одежды. Два кресла стояли по бокам стола, над одним из них, предназначенным для самого Воловцова, висел на стене под строгими полосатыми обоями портрет государя императора Николая Александровича в полковничьей шинели и фуражке. Новенький диван, обшитый кожею с еще не выветрившимся запахом, покоился в дальнем углу от двери и явно приглашал отдохнуть с дороги, а в другом углу стояла внушительная пальма в деревянной кадке. Экзотическое растение придавало деловому стилю кабинета некий домашний вид, что, по разумению Панкратия Самсоновича Разумовского, очевидно, должно было располагать собеседников Воловцова к непринужденному и доверительному общению.

– Сейчас Панкратий Самсонович будут пить чай, – произнес секретарь уже на выходе из кабинета. – Они всегда в это время изволят кушать чай. А вам принести чаю?

– Буду весьма признателен, – кивнул Иван Федорович.

– А что принести вам к чаю? – учтиво спросил секретарь Разумовского.

– Конечно же, ваши знаменитые баранки, – улыбнулся Воловцов. – А для работы мне будут нужны протокол осмотра места преступления, протоколы допросов, врачебное заключение, то есть все материалы по делу об убиении в меблированных комнатах госпожи Малышевой коммивояжера Стасько.

– Что еще?

– Более пока ничего, благодарю вас, – ответил Иван Федорович, располагаясь в «своем» кресле. Пребывание в городе Дмитрове начинало ему положительно нравиться…

Коммивояжер Григорий Иванович Стасько был убит в районе четырех часов утра 18 сентября сего года. Первым обнаружил труп Семка, мальчуган, прислуживающий в меблирашках в смысле «сбегай за…» и «принеси-унеси». Точнее, Семка не обнаружил труп, а увидел постояльца Стасько, лежащего на полу, в окно со двора, когда в комнату коммивояжера, запертую изнутри, вот уже час с лишним пытались достучаться приказчики двух купцов, владеющих магазинами, что приходили вечером по приглашению Григория Ивановича Стасько торговать у него часы.

Явились приказчики в меблированные комнаты госпожи Малышевой в первом часу пополудни. Поскольку купцы ушли вчера от коммивояжера Стасько весьма поздно, около трех часов пополуночи, то бишь практически сегодня утром, приказчики подумали, что коммивояжер еще спит, и решили обратиться к владелице меблированных комнат Глафире Малышевой, дабы она под каким-нибудь подходящим предлогом разбудила своего постояльца. Малышева проживала с сестрой в соседних с ним комнатах и вначале не хотела стучать в комнату Стасько под предлогом, что стук может разбудить еще одного постояльца, который до сих пор спит, однако, поддавшись уговорам двух приказчиков, через несколько минут тоже стучалась в комнату Стасько, и тоже безрезультатно.

– Неушто можно так крепко спать? – удивлялись приказчики, которым было поручено забрать у Стасько купленные намедни часы. – Ведь сколь времени в двери колотим…

Заглядывали в замочную скважину, из которой была видна постель, смотрели в его комнату из окон фасада дома. Стасько и правда спал без задних ног, накрывшись с головой одеялом, и на стук никак не реагировал.

Где-то в районе двух часов кто-то из приказчиков робко предположил:

– А, может, он тово? Помер?

От него отмахнулись, но через малое время уже второй приказчик озвучил подобную мысль следующим образом:

– У меня тетка вот так же померла: сходила на базар, купила рыбу, снесла на кухню и прилегла на кушетку отдохнуть, притомилась, мол. Час проходит – лежит. Два часа, три – лежит, будто спит. А потом тронули ее, а она уже того… холодная.

После этого рассказа уже мало у кого осталось сомнений, что господин коммивояжер преставился. Ибо так всегда бывает: стоит только кому-либо в непонятных обстоятельствах предположить самое худшее, как оно, в конечном итоге, и случается… В это-то время пацан Семка и побежал во двор, дабы посмотреть в комнату постояльца из другого окна. И увидел Стасько лежащим под этажеркой, что стояла у фасадного окна.

– А кто ж тогда на постеле под одеялом-то спит? – задались вопросом приказчики, на что ни Глафира, ни ее младшая сестра Кира никакого вразумительного ответа не дали. И вообще, выглядели они растерянными и беспомощными, что, впрочем, не удивительно: содержать меблированные комнаты дело не легкое, да тут еще такое несчастие с постояльцем, что для гостиничного дела совсем не на руку…

После известия, которое принес Семка, вызвали полицию. Прибыла она в районе двух часов пополудни в лице городового Самохина Петра Степановича. С него-то и решил начать свои допросы судебный следователь Иван Федорович Воловцов.

Городовой Самохин пришел в кабинет Воловцова почти мгновенно, будто дожидался за дверью, покуда его призовут. Это был настоящий служака, каких ныне осталось не так уж и много: статный, могучий, с густыми усищами, закрученными кольцами, с голосом, которого не хочется, да и не получится ослушаться, и с серебряной медалью «За беспорочную службу в полиции» на груди с Анненской лентой.

– Здравия желаю, – по-военному поздоровался Самохин.

– Здравствуйте, Петр Степанович, присаживайтесь, – указал рукой на кресло против себя Воловцов. – Я – судебный следователь по наиважнейшим делам. Зовут меня Иван Федорович Воловцов. Прибыл из Москвы вести следствие по делу об убиении в вашем городе коммивояжера Григория Ивановича Стасько в меблированных комнатах Глафиры Малышевой в ночь с семнадцатого по восемнадцатое сентября сего года. Я читал ваши свидетельские показания, но мне хотелось бы от вас лично услышать все, что вы знаете по этому делу. С самого начала, если можно…

– Ну, а что ж нельзя-то, на память я не жалуюсь покуда, – польщенный, что такой большой начальник из Москвы назвал его по имени-отчеству, ответил Самохин. – Стало быть, семнадцатого сентября, около двух часов пополудни, находился я на своем посту, что на углу Московской и Сергиевской улиц. Ну, и прибегает мальчонка, что в прислужниках у Малышевой служит, Семкой его кличут. Говорит, постоялец у них помер, на полу лежит. Ну, я расспрашивать мальчонку особо не стал – что он знает-то по малолетству своему. Пошел с ним. Приходим в дом: в коридоре толпа народу, постояльцы, приказчики купецкие, прислуга. Тут же Глафира Малышева с младшей сестрой. Ну, я им: «Что, дескать, случилось»? А они мне: «Вот, мол, сколько времени стучим, а постоялец не открывает». Я велел людям разойтись по своим делам и очистить коридор, и того же мальчонку Семку послал за полицейским надзирателем, без участия которого вскрыть двери в комнату постояльца Стасько не полагается…

– А вы смотрели в окно комнаты со двора? – спросил Иван Федорович.

– Да, смотрел, и со двора, и с фасаду, – ответил городовой Самохин. – С фасадных окон все казалось будто бы ладным: ну, лежит постоялец на постели, спит крепко, одеялом с головой накрылся. Так стука в дверь можно и правда не услышать, особенно ежели сон крепкий. И в скважину замочную также было видно, что будто на постели кто-то спит. А вот со двора совсем иной вид открывался…

– Какой?

– А такой, что лежит мужчина головой и грудью под этажеркой, что возле окна, а ногами к двери. И лежит совершенно бездыханно…

– Хорошо, – констатировал судебный следователь по наиважнейшим делам. – Что было дальше?

– А дальше прибыл господин надзиратель Поплавский, и мы вскрыли дверь, – сказал Самохин.

– Дверь была заперта изнутри? – быстро спросил Воловцов.

– Именно так, господин судебный следователь, – ответил, не раздумывая, городовой.

– Ключа внутри не имелось?

– Никак нет, ваше высокоблагородие, ключ из двери был вынут и при обыске комнаты не найден.

– И окна все были закрыты? – в задумчивости спросил Иван Федорович.

– Так точно, закрыты. Да так закрыты, что и захочешь, да не откроешь.

– Интересно, – произнес Воловцов. – Человек убит, двери заперты изнутри, окна наглухо закрыты… Как же преступник вышел из комнаты с похищенными часами и деньгами? Ведь не может же быть так, что преступник смертельно ранил коммивояжера Стасько и скрылся, а раненый коммивояжер из последних сил соорудил для отвода глаз подобие спящего человека на своей постели? А потом закрыл, стало быть, дверь в свой номер, куда-то подевал ключ и отполз под этажерку помирать, чтобы его ни в замочную скважину, ни из фасадного окна не было видно?

– Не может такого быть, господин судебный следователь, – согласился с Воловцовым Самохин.

– Значит, убийца как-то вышел из номера Стасько. Но как?

– Не могу знать, господин судебный следователь, – ответил Самохин и сделался печальным. – Погодите, – вдруг встрепенулся городовой. – В комнате Стасько есть еще одна дверь. Она ведет в комнату хозяев…

– То есть? – поднял брови Воловцов.

– Ну, рядом с номером Стасько имеются две смежные комнаты. В одной живет Глафира Малышева, в другой, дальней, – ее сестра. В комнате Глафиры Малышевой есть двустворчатые двери, ведущие в комнату Стасько. Только они до нашего прихода были заколочены.

– Вы проверяли?

– Конечно. Мы с господином надзирателем вдвоем едва отогнули верх двери, да и то, это сестры Малышевы отбили, когда заглядывали в комнату Стасько…

– А когда они в нее заглядывали? – поинтересовался Иван Федорович.

– Дык, когда достучаться до постояльца своего не могли… – ответил городовой.

– А двери они при вас отбивали? – остро глянул на него Воловцов.

– Нет, до нас еще.

– А кто слышал, как они двери отбивали? – спросил судебный следователь, доставая из кармана свою памятную книжку.

– Да все, кто в коридоре были, – ответил Самохин. – Постояльцы, прислуга, опять же, Семка этот, пацаненок…

– Что вы еще можете добавить?

– Когда пришел господин надзиратель Поплавский, мы вскрыли двери номера и обнаружили труп. С признаками насильственной смерти, – добавил городовой Самохин. – А потом господин надзиратель начал допрашивать свидетелей…

– Да, я ознакомился с протоколами допросов, – сказал Воловцов. – А вы могли бы вызвать господина Поплавского ко мне?

– Конечно. Как только от вас выйду, так его и найду. И скажу, что вы его ожидаете.

– Хорошо, – кивнул Иван Федорович. – Благодарю вас, вы свободны… Хотя, нет, Петр Степанович… Как найдете господина полицейского надзирателя, приведите его ко мне, а сами побудьте покуда в коридоре. Я поговорю с Поплавским недолго, а потом вместе в меблированные комнаты сестер Малышевых двинемся. Поглядим на месте, что к чему…

– Слушаюсь…

Полицейский надзиратель города Дмитрова господин Филимон Кондратьевич Поплавский лет десять уже дожидался, когда Панкратий Самсонович Разумовский подаст в отставку, дабы занять его место. Но начальник Дмитровской полиции Разумовский оказался вечным, и столь долгое и, как уже стало казаться Поплавскому, нескончаемое ожидание желанного карьерного роста наложило отпечаток и на внешность, и на характер полицейского надзирателя. Был Поплавский меланхоличен, если не сказать безразличен ко всему, что творилось вокруг, служение ему, видимо, крепко осточертело, и, будь его воля, а главное, место, куда податься, он давно бы ушел из надзирателей в какой-нибудь департамент или даже в контору помощником столоначальника. Но в Дмитрове теплых и незанятых мест не имелось, а для того, чтобы занять таковое в Москве, Поплавский уже потерял хватку, а вместе с ней и саму возможность на перспективу. Глаза его имели такое же выражение, какое можно заприметить у побитого пса, уже потерявшего надежду отыскать вожделенную косточку с мясом и слоняющегося теперь возле мусорных ящиков просто по привычке и от нечего делать. Да и вся внешность надзирателя была какой-то уставшей и мятой, если не сказать, измочаленной, будто на нем недавно пахали или возили воду.

– Полицейский надзиратель, титулярный советник Филимон Кондратьевич Поплавский, – представился он Воловцову.

Иван Федорович назвал себя и протянул для пожатия руку. Ладонь у Поплавского была мягкой, пожатие вялым и бессильным.

– Прошу вас, присаживайтесь, – обратился к титулярному советнику Воловцов.

– Благодарю вас, – меланхолически ответил Поплавский и присел на краешек кресла. Но не из робости или стеснения перед московским начальством, а в силу характера, не позволяющего делать все полностью и до конца…

– Я прочитал ваши протоколы допросов, но мне все же хочется услышать от вас характеристики допрашиваемых лиц и все, чему вы явились свидетелем. Давайте начнем с того, что к вам прибежал этот пострелец Семка и передал просьбу городового Самохина прийти в меблированные комнаты Малышевой на Московской улице. Итак, что происходило далее?

– Да, все так и было: прибежал прислужник Малышевых, сказал, что меня просит прийти к ним городовой Самохин, ну, я и пошел…

– В котором часу вы прибыли в меблирашки Малышевой? – спросил Воловцов.

– Было что-то около трех часов пополудни, – ответил полицейский надзиратель.

– И что вы увидели?

– Я увидел городового Самохина, Глафиру Малышеву и ее сестру. Они стояли возле запертой комнаты и дожидались меня.

– В каком состоянии находились сестры Малышевы?

Поплавский устремил взор куда-то вбок, словно припоминая. Потом медленно ответил:

– Мне показалось, что они взволнованы.

– Но ведь это нормально – быть взволнованными, обнаружив труп постояльца в своей гостинице, как вы думаете? – любопытствующим взором посмотрел на полицейского надзирателя Поплавского Воловцов.

– Да, я полагаю, что в данных обстоятельствах такое состояние содержательниц меблированных комнат вполне оправданно, – согласился Поплавский.

– Хорошо, – продолжил Иван Федорович. – Что было дальше?

– Дальше мы вскрыли комнату…

– Как?

– Поскольку запасного ключа у Малышевой не было, городовой Самохин с моего разрешения просто выбил дверь.

– Ясно, – констатировал судебный следователь. – Что было после того, как вы вскрыли дверь в комнату Стасько?

– Я вошел вместе с городовым в комнату и увидел прямо у входа кровь. – Поплавский говорил медленно, будто обдумывая каждое слово. – На кровати как будто лежал человек, накрытый одеялом с головой. По крайней мере, так поначалу казалось… Как позже выяснилось, на кровати лежало свернутое пальто, прикрытое одеялом, и создавалось впечатление, будто постоялец в номере просто крепко спит.

– Как вы думаете, кто это сделал?

– Конечно же, тот, кто убил, – последовал незамедлительный ответ.

– А для чего он это сделал, как вы полагаете? – задал новый вопрос Иван Федорович.

– Чтобы создать впечатление спящего человека, – несколько удивленно посмотрел на него Поплавский.

– И все?

– А для чего же еще? – вопросом на вопрос ответил полицейский надзиратель.

– Надо полагать, еще для того, чтобы выиграть время, – несколько недовольно произнес Иван Федорович. – Из окна и в замочную скважину постель видна, как и спящий на ней человек. Постоялец лег очень поздно, спит, зачем, мол, его тревожить? А в это время убийца все дальше и дальше уходит от места преступления и преспокойно заметает следы, не без основания полагая, что нам его уже не достать…

– Да, вы правы, – подумав, ответил Поплавский.

– И что это значит?

– Что? – сморгнул полицейский надзиратель.

– То, что убийство было не внезапным, но являлось продуманным и спланированным, – пояснил уже с заметным раздражением судебный следователь. – И что у преступника было время, чтобы, по возможности, оттянуть обнаружение самого факта преступления, для чего и был сооружен им «спящий на постели человек», а труп коммивояжера Григория Ивановича Стасько засунут под этажерку, чтоб его не было видно…

– Согласен с вами, – ответил Поплавский ради того, чтобы что-нибудь ответить.

– Но и это еще не все, – заметил Воловцов, разочаровываясь в полицейском надзирателе все более и более.

– А что еще? – пустыми глазами посмотрел Поплавский на судебного следователя.

– А еще и то, – наставительно произнес Воловцов, – что кто-то должен был слышать возню в комнате Стасько, его крики, борьбу с убийцей, если таковая, конечно, была, предсмертный хрип, падение тела. Слышимость через двери из комнаты Стасько в коридор должна быть хорошей, а еще лучшей – слышимость через тонкие деревянные двери, смежные с комнатой Глафиры Малышевой. Ведь так? – хмуро посмотрел на полицейского надзирателя судебный следователь по наиважнейшим делам.

– Вы подозреваете сестер Малышевых в соучастии? – понял, куда клонит Воловцов, Самохин.

– Конечно, – кивнул для пущей убедительности Иван Федорович. – Преступник мог выйти из номера Стасько только через двери, ведущие в комнату Глафиры Малышевой. И та никак не могла его не услышать и не заметить. Равно, как и ее сестра Кира…

– Ну, так мы об этом тоже думали и потому провели задержание сестер Малышевых и заключение их в следственную тюрьму, – оправдывающимся тоном заявил полицейский надзиратель. – Уж больно много на них сходится. Да еще их ложь в показаниях, которая позже вскрылась… Полагаю, господин судебный следователь, соучастие сестер Малышевых в убийстве, активное или пассивное, имеет место быть без всяческого сомнения. Да и показания старика Никифора Селищева, вышедшего утром в половине пятого кормить лошадей купца Суходаева…

– Поясните, – попросил Иван Федорович.

– Селищев видел выходившего из номеров Малышевой крепкого высокого мужчину лет тридцати с небольшим. Одет он был в приличный дорожный костюм, и провожала его младшая сестра Малышевых, Кира…

– Прямо-таки «провожала»? – перебил Поплавского Иван Федорович.

– Именно так-с, господин судебный следователь, – кивнул полицейский надзиратель.

– Хорошо, – после недолгого молчания произнес Воловцов. – Что было дальше?

– А дальше – все. Господин в дорожном костюме ушел, а Кира Малышева вернулась в меблирашки и закрыла двери на крюк.

– Закрыла? – недоверчиво посмотрел на Поплавского Воловцов. – На крюк? Это тоже слышал старик Селищев через всю улицу?

– Говорит, что слышал, – немного оторопело ответил полицейский надзиратель.

– Ладно, выясним. Значит, сестры Малышевы были в сговоре с убийцей?

– Да. Все их поведение говорит о причастности обеих сестер Малышевых к преступлению, – уже довольно твердо произнес полицейский надзиратель. – А поскольку в «Уложении о наказаниях говорится», что…

– До «Уложения о наказаниях» нам еще с вами рановато, господин Поплавский, – перебил его Иван Федорович. – И до крайне интересных показаний старика Селищева мы еще дойдем. Итак, мы остановились на том, что вы с городовым Самохиным вошли в комнату Стасько и увидели кровь у двери и имитацию спящего на кровати человека. Кстати, кровь у двери была густая или жидкая?

– Густая… кажется, – неуверенно ответил Поплавский.

– Припомните, господин полицейский надзиратель, это очень важно, – заметил ему Воловцов официальным тоном. – Если кровь была густая, значит, вытекла она еще из живого человека, а если жидкая – уже из трупа. Такие вещи каждому полицейскому надзирателю надлежит знать, как «Отче наш»…

– Точно, густая, – вспомнил надзиратель. – Сгусток был величиною с суповую тарелку.

– Хорошо, давайте дальше, – потребовал Воловцов.

– Ну, в комнате был полнейший беспорядок, повсюду валялись всякие принадлежности для часов, цепочки, брелоки, возле двери, ведущей в комнату Глафиры Малышевой, стояла большая корзина с отломанной крышкой, наполненная часами и разными к ним принадлежностями, другая корзина с часами и тоже принадлежностями к ним, только поменьше, стояла возле окна. На полу валялся молоток с окровавленной ручкой…

– Стоп! – остановил Поплавского Воловцов и глянул в протокол медицинского освидетельствования. – Молоток ведь не являлся орудием убийства?

– Поначалу он был принят, как возможное орудие убийства, господин судебный следователь, – ответил надзиратель. – Но потом экспертиза показала, что смертельный удар был нанесен иным предметом…

– Дальше, – коротко приказал Иван Федорович.

– Ну, и труп самого Стасько. Верхней частью тела он лежал под этажеркой с цветами, ноги были направлены к входной двери. На нем были длинные сапоги, брюки, сорочка и жилет. Ни документов, ни денег обнаружено не было. Все карманы его одежды были вывернуты: убийца обыскал труп и все забрал себе, кроме векселей, которые валялись на полу возле трупа, выброшенные преступником за ненадобностью. Вся левая сторона головы убитого была в крови, поскольку смертельный удар нанесен в левый висок.

– Под ним была кровь? – быстро спросил Воловцов.

– Да, целая лужа, – ответил Поплавский.

– А какая она была?

– Кто? – не понял вопроса надзиратель.

– Кровь! – раздраженно проговорил Воловцов. – Жидкая она была или густая?

– Жидкая…

– Стало быть, когда убийца тащил тело Стасько под этажерку, он был уже мертв, и кровь текла уже из трупа… – раздумчиво и, скорее всего, для себя, нежели чем для надзирателя, произнес Иван Федорович. – Получается, что коммивояжера Стасько убили, когда он либо провожал из своей комнаты позднего гостя, либо встречал такого гостя. Тех двух купцов, что приходили к Стасько торговать часы, вы допрашивали?

– Конечно, господин судебный следователь.

– И что?

– Они пришли к Стасько вместе и ушли вместе. Как они уходили, видела прислуга Малышевых Евдокия Мелентьева. Она же и закрыла за купцами входную дверь.

– Двери к Малышевым были открыты или закрыты? – последовал новый вопрос судебного следователя.

– Да как вам сказать… – начал нерешительно Поплавский, но Воловцов его мгновенно одернул:

– Как было, так и скажите.

– Когда мы с городовым осматривали эту дверь, то сверху имелась щель.

– Пролезть в нее можно было?

– Разве что кошке.

– Я вас понял, – не стал больше развивать тему двери Иван Федорович, решив что-то для себя. – Теперь меня интересуют показания сестер Малышевых и этого старика Селищева.

– У вас же имеются протоколы, – удивленно посмотрел Поплавский на бумаги, разложенные на столе Воловцова.

– Имеются, – согласился следователь. – Но живое слово оставляет большее впечатление…

– Что вы хотите знать? – уныло посмотрел на него полицейский надзиратель.

– Вы ведь допрашивали Глафиру Малышеву? – спросил Иван Федорович.

– Допрашивал.

– И она сначала показала, что не знает убитого Стасько, так?

– Так, – ответил Поплавский. – А потом мы нашли извозчика, который привез Стасько, и он показал, что убитый останавливается в меблированных номерах Малышевой уже не первый раз. Еще извозчик показал, что, встречая коммивояжера, Глафира Малышева поздоровалась с ним и сказала такую фразу: «Давненько вы у нас не бывали». На что убиенный ответил: «Да, давненько»…

– А младшая сестра Кира тоже говорила, что этот постоялец у них остановился впервые? – спросил Воловцов.

– Да, она тоже сказала, что не знает Стасько и до несчастия с ним никогда его не видела, – подтвердил Поплавский. – Их ложь и отсюда подозрение в соучастии в убийстве и явились причиной заключения их под стражу, – добавил надзиратель.

– Выходит, сестры сговорились лгать следствию? – сделал заключение Иван Федорович.

– Выходит, что так, – кивнул полицейский надзиратель.

– А зачем это им было нужно? – спросил в задумчивости Воловцов.

– Чтобы отвести от себя подозрение, надо полагать, – пожал плечами Поплавский.

– Это-то понятно. Но мне кажется, здесь что-то есть еще…

– Что именно?

– Зачем сестры солгали, что в день приезда к ним Стасько больше никто у них не останавливался? Ведь следом за коммивояжером в меблированных комнатах остановился еще один человек: высокий крепкий мужчина лет тридцати – тридцати пяти «в барском платье, не иначе, как помещик какой», как показала, согласно протоколу допроса, гостиничная служанка Мелентьева. Его Глафира Малышева почему-то не записала, как постояльца, хотя была обязана это сделать. Ведь Григория Ивановича Стасько она же внесла в журнал прибывших и остановившихся в ее апартаментах? А почему не записала этого господина в барском платье, похожего на помещика? Почему, по показаниям той же Мелентьевой, этот господин прибыл налегке, без чемодана, саквояжа, портфеля, наконец, без всего? Почему он, барин по одежде и поведению, остановился в дешевых меблирашках, а не в более комфортной гостинице купца Суходаева с хорошей кухней, рестораном, кегельбаном и прочими атрибутами для отдыха и времяпровождения господ? Ведь расположена она на той же Московской улице буквально напротив меблированных номеров Малышевой. И почему этот господин, похожий на помещика, скрылся рано поутру с узелком в руках, и его провожала Кира Малышева? Ведь это его видел старик Селищев, вышедший кормить лошадей?

– Его, – подтвердил Поплавский. – Больше никто из постояльцев Малышевой не подходит под это описание.

– Малышевым ведь было бы очень легко свалить все на этого господина в барском платье, – продолжал рассуждать вслух Иван Федорович. – И они бы сейчас сидели в своих комнатах, пили чай и встречали бы новых постояльцев. Так нет, они всячески покрывают его. Лгут следствию, прекрасно зная, что вранье их, может статься, откроется, и все это может плохо для них закончиться. Почему?!

Воловцов замолчал. Молчал и полицейский надзиратель.

– Нет, – первым прервал молчание Иван Федорович. – Они молчали об этом господине в барском платье не только и не столько для того, дабы отвести от себя подозрение в соучастии в убийстве, навлекая на себя еще и подозрение в укрывательстве преступника. Что убийца – он, у них не было никакого сомнения, как нет такого сомнения и у меня. Они еще и знали этого господина, по крайней мере, одна из сестер, скорее всего, старшая…

– Но провожала-то его младшая? – заметил Поплавский.

– Это ничего не значит. Об этом могла ее попросить старшая сестра Глафира. Или это было ее собственное решение, все это не столь важно. Важно то, что этот господин тридцати с небольшим лет и есть главный преступник… Ладно, хватит покамест рассуждений. Я хочу осмотреть место преступления. – Воловцов поднялся со своего кресла. – Вы не имеете ничего против, чтобы сопроводить меня к месту преступления и принять участие вместе с городовым Самохиным в парочке экспериментов?

– Ничуть, – ответил Поплавский и разрешил себе чуть улыбнуться. – Я весь к вашим услугам…

В Москве бродяге затеряться легче всего на Хитровке, что в Белом городе меж Покровским бульваром и Солянкой. Ночлежки, доходные дома с дешевыми квартирами, трактиры с тайными комнатками, где можно скоротать ноченьку-другую с какой-нибудь мамзелькой из средней руки проституток или уговориться с фартовыми о новом прибыльном дельце… А еще грязные нумера с лежанкою и обшарпанным комодом по двугривенному и меблированные комнаты от сорока копеек до рубля в сутки – всего этого во множестве имелось вокруг Хитровского рынка. Да и на самом рынке подворья также имеются, которые все же получше ночлежек, но похуже меблирашек. Словом, выбирай, что тебе по душе да по карману. Георгию с его пашпортом на имя лаишевского помещика, конечно же, не пристало снимать ночлежку вместе с пропойцами и забулдыгами, нищими, беспашпортными и прочей рванью, да и нумера и меблирашки были ему не с руки, а вот квартирка в доходном доме – то, что надобно. И глаз посторонних нет, и спокойствие гарантировано.

Так он и поступил: снял вполне приличную квартирку в лучшем из корпусов доходного дома Бунина, что располагался в бывшей усадьбе Лопухиных. Две комнаты, кухня, а главное – черный ход во двор, прикрытый платяным английским шкафом из тика, сработанным в колониальном стиле.

Денежек оставалось два червонца: пару недель протянуть можно, а что дальше?

Нужно было провернуть прибыльное дело. Но как одному, в огромном городе?

Георгий не случайно снял квартирку на Хитровке, месте, для бродяг родном и душевном. Еще роднее был для них трактир «Каторга», как прозвали его те, кто был не в ладах с законом и знавал и этапы, и пересылки, и каторжные тюрьмы. Двухэтажный трактир «Каторга» располагался в доме генеральши Елизаветы Платоновны Ярошенко прямо на Хитровской площади и был облюбован фартовыми и «обратниками», то есть уркачами и беглыми каторжанами. В «Каторгу» и направил свои стопы после недельного пребывания в Москве «обратник» Георгий Николаевич Полянский, по пашпорту дворянин Иван Иванович Волков, помещик Лаишевского уезду Казанской губернии…

Перед входом в трактир пришлось поклониться: дверь была слишком низка для его роста.

Из трактира пахнуло табачным дымом и сивушным духом. Когда Георгий вошел, он даже не сразу увидел, что внутри, настолько все было в тумане табачного дыма и пара от влажной духоты.

Потом взору открылись столы с сидящими за ними уркаганами и их бедовыми марухами, невысокая сцена с небольшим оркестром и шансонеткой, поющей что-то о неразделенной любви, океане надежд, мечтах, предательстве лучшего друга и надежном товарище, который никогда не подведет, – финском ножике.

На Георгия тотчас уставилось несколько пар глаз, оценивающих стоимость одежды, в какой заявился Георгий в трактир, и масть гостя. Кажется, за соседним столиком, где сидели два бывалых бродяги, даже поспорили насчет Георгия…

Жора заказал чаю и сушек, поскольку вся остальная еда была столь сомнительного качества, что, поди, можно было и попортиться желудком. Не успел он отпить и пары глотков, как к нему подошел один из бродяг, что спорили насчет его:

– Присесть разреши?

Полянский молча кивнул и, макнув сушку в чай, отправил ее в рот.

– Мы тут насчет тебя с корешом моим поспорили, – сверля глазами лицо Георгия, произнес вор. – Он говорит, что ты – елда[18], а может статься, и переодетый михлютка[19], а я кумекаю, что ты – не петух и не дятел, а варнак, что из забугорных палестин[20] винта нарезал[21]. А то, что ты эдаким фредером[22] вырядился, так это ты фасон такой держишь, для дела надобный… А ежели что, мы тебе только «циферблат» подпортим, дабы дорогу сюда навеки заказать, и с миром отсель проводим. Ну а ежели ты михлютка легавый и дятел-стукачок, мы тебе гуртом ща арбуз[23] расколем, на куски порежем, запакуем и отправим частями в разные костры[24]. Корнуешь[25], о чем я тебе базлаю[26]?

– А если я варнак и ушел кукушку слушать[27]? – посмотрел на уркача Георгий. – Что тогда? Расцелуете?

– Тогда совсем другой базар! – Бродяга расплылся в улыбке и обернулся к своему корешу: – Серый, это свой брат, варнак, по-свойски петряет[28], как чистый вестовой. – Затем спросил: – Погоняло есть?

– Не без того, – ответил Георгий.

– Какое? – продолжал расспрашивать его вор.

– Сухорукий, – сказал Жора и посмотрел на свою левую руку.

– Это пошто же так? – тоже посмотрел на руку Георгия вор. – Вроде ты цельный.

– В забугорных палестинах ваньку валял[29], – пояснил Георгий. – Вот оно и пристало…

– Бывает… – Вор кивнул, встал из-за столика и сел к Серому. Они о чем-то пошушукались, время от времени поглядывая на Георгия, затем тот, что подсаживался к нему, сказал:

– Сухорукий, канай[30] к нам гакуру бусать[31]. А потом шмар дрючить будем. Бродяг гульных с почетом встречать надобно: у нас тут такое обращение с варнаками в давнем заводе…

– Я нынче в тоске[32], – посмотрел на вора Георгий. – В одном кармане пусто, а в другом ветер гуляет…

– Канай, говорю. – Уркач весело посмотрел на своего товарища. – Сегодня Серый у нас гуляет, третьего дня лабаз брал, да чуть было не вляпался, едва фомкой отбился. Спасибо, мазурик[33], что был на стреме, поздравил каплюжника дождевиком…[34] Да и побазарить нам надобно о твоем житье-бытье. Кумекаешь, гульный?

Георгий пару мгновений подумал, потом поднялся со своего стола и пересел за соседний, к двум уркачам.

– Эй, половой! – позвал бродяга. – Принеси нам водочки с закуской скоренько. Да не самодуринскую, а настоящую.

– Сей секунд! – отозвался половой.

– Я – маз[35]. Терехом кличут, – назвал себя вор, когда половой буквально через мгновение принес водку и закуску. – Это мой кореш Серый. Давно с ним хороводимся. Еще в нашей гоп-компании восемь человек. Все они тут. – Терех окинул взором трактир. – Хошь с нами быть и дела вместях делать? Не пожалеешь…

– Еще неизвестно, – встрял в разговор Серый, – по какой он музыке ходит[36]. Я пока что-то не нямлю[37]… А когда я не нямлю, у меня внутри волнение происходит.

– А и правда, Сухорукий, – посмотрел с любопытством Терех на Георгия. – Ты кто по музыке? Может, ты всего-навсего оребурк[38]?

– Нет, я не оребурк, – ответил Георгий, махнув с ворами по стопке и захрустев огурчиком. – Я гейменник[39]…

Терех молча сморгнул.

– В натуре? – недоверчиво посмотрел на Георгия Серый.

– В натуре, – кивнул Георгий. – И венчал[40] меня всеведущий[41] аккурат вдоль по каторге…[42]

Уркаганы помолчали.

– А кого «замочил»? – спросил, наконец, Терех.

– Уездного исправника, – посмотрел на вора Георгий.

– Да-а, – протянул Терех. – Не слабо. Тогда тебе, это, к Марку надо…

– А кто такой Марк? – спросил Жора.

– Человек один, – ответил Терех. – Работу ворам подкидывает по их масти…

– Работа мне нужна, совсем пустой сижу, – сказал Георгий.

– Ну, вот ты к нему и дуй, – махнул стопку водки Терех. – Он тебя к делу определит. Не пропадешь, чай…

Марк принимал у себя в «кабинете» на втором этаже трактира, куда пускали не всякого и завсегдатая «Каторги». Рыжий громила в поддевке, что сидел на лавке у лестницы, ведущей на второй этаж, поднялся было, но, встретившись со взглядом Тереха, снова опустился на скамью. Георгий поднялся по скрипучим ступеням и нос к носу столкнулся с новым громилой, как две капли похожим на того, что сидел сейчас на лавке внизу.

– Тебе чего? – далеко не ласково спросил Георгия громила-двойник.

– Мне к Марку, – ответил Полянский.

– Кто направил? – продолжал ощупывать посетителя колким взглядом громила.

– Терех, – последовал ответ.

– Последняя дверь по коридору, – недовольным тоном произнес громила и обозначил почти незаметным движением плеча, будто дает место для прохода. Георгий, проходя, толкнул его, и громила схватил его за плечо:

– Чо, места тебе мало?

– Мало, – ответил Георгий и, ухватив его за пальцы, так заломил их назад, к тыльной стороне ладоши, что громила от боли присел на корточки, а затем плюхнулся на пол задом.

– Ну, вот, всю варзуху[43], верно, испачкал, – произнес Георгий весьма сочувственно. – Ничего, братику своему скажи, что внизу сидит, пусть щеточкой тебя почистит…

Марк оказался плешивым мужчиной, похожим на бухгалтера средней руки конторы, заготовляющей, к примеру, кормовое зерно или имеющей овощные склады. И пахло от него кислой капустой, будто он только что вернулся с этих складов. Марк сидел за столом, таким же, как внизу, только покрытым чистой, без разводов, скатертью. На столе лежала амбарная книга и стоял чернильный прибор с воткнутой в него перьевой ручкой. Бронзовая пепельница, наполовину наполненная окурками папирос, светилась медно-оловянным боком, крепко покрытым патиной, что указывало на антикварный характер вещицы, которой, по меньшей мере, было лет сто…

– Проходи, присаживайся, – мельком глянул на Георгия Марк, что, впрочем, для него было вполне достаточно, дабы составить первое впечатление о посетителе. – Давно побрякушки[44] снял?

– С полгода будет, – ответил Георгий.

– Бирка[45] есть? – по-деловому спросил Марк.

– Имеется…

– Ладная бирка или так… фантик?

– Бирка ладная, не сомневайся, – сказал Георгий. – Всю Россию с ней проехал-прошел, ни разу не подвела и подозрений у лягашей и чинушей не вызвала.

– Лады. Значит, ты лейгер[46]… – сказал Марк. – И где туза ловил[47]?

– В Зарентуе, – ответил Георгий.

– В натуре? – вскинулся Марк.

– А ты что выспрашиваешь все? – начал закипать Георгий, которому порядком надоел этот допрос. – Формуляр, что ли, на меня какой готовишь?

– Ну, гульный, формуляр не формуляр, но знать я о тебе должон все. А иначе как я тебя на работу пристрою? – вроде бы резонно ответил Марк, но Георгий понял, что его проверяют. – И не кипятись беспричинно, врагов тут у тебя нет, здесь все свои… Так, говоришь, туза ловил в Зарентуе?

– В Зарентуе, – кивнул Георгий.

– Ну, и как там его высокоблагородие Павел Порфирьевич Фищев поживает? – кинул острый взор на собеседника Марк.

– Живет, хлеб жует, – коротко ответил Жора.

– Не лютовал он там у вас?

– Да я его всего-то раза три всего и ухлил[48]…

– А кто там у вас смотрящим был? – поинтересовался Марк как бы между прочим.

– Казак, – просто ответил Георгий.

– Ваня-казак? Знаю такого бродягу. Сухой такой, да? – натянуто улыбнулся Марк.

– Его не Иваном кличут. Казак, он и есть Казак. И не сухой он. – Георгий уже насмешливо посмотрел на Марка: – В нем пудов шесть будет, не менее. На пушку берешь, Марк?

– Таков порядок, Сухорукий. – Марк вроде успокоился и перестал прощупывать Георгия на вшивость. – Ты как, на особняк будешь ходить?[49]

– Да, на особняк лучше, – ответил Георгий.

– Лады, – согласился Марк. – И помогальника, стало быть, тебе не надобно?

– Нет…

– А что надобно? – посмотрел на Жору Марк. – Волына нужна?

– И волына не надобна.

– А как списывать будешь? – немного удивленно глянул на собеседника Марк.

– А ты мне хошь «мокруху» поручить? – встретился со взглядом Марка Георгий.

– Так ты ж сам гейменником назвался. За ботало тебя никто не тянул…

– Мне без разницы – как горох по барабану, – заявил Георгий, не отводя взгляда от глаз Марка. – Лишь бы балабаны[50] добрые были да вовремя…

– Будет, Сухорукий, все будет, – немного туманно ответил Марк. – Но не по первому разу…

– Что, опять проверять будешь? – не сдержался Георгий.

– Нет. Просто спишешь одну курву. За ради общества. Уж больно пакостлив, сука. Стучит, как дятел. По его наколке Сеню Картуза взяли и Гвоздя, тоже гульных, как и ты. Так что он и тебе враг. Наказать его надо, дабы иным в науку пошло…

– Лады, согласен, – пожал плечами Георгий. – Наколку давай.

– Зовут Афанасием. Погоняло – Шмат. Баруля[51] у него имеется. Шмат к ней почти каженный вечер ходит. Мы ее «хазовку» уже накололи…

– И где ее «хаза»? – спросил Георгий.

– На Четвертой Мещанской во флигеле дома Пискуна, сразу за пересечением с Калмыковым переулком. Флигель на две квартиры, с отдельными входами. Одну квартиру занимает баруля Шмата, другую – какой-то чинуша с семьей. Сработаешь – новое дело получишь. Уже за бабки…

Марк что-то быстро черканул в амбарную книгу, закрыл ее и уставился на Георгия:

– Может, все же дать волыну?

– Не, – отмахнулся от предложения Марка Полянский. – Волына шумит шибко. Мне бы приправу[52]. Какую, я сам скажу.

– Лады. Обратись к Сиплому. Он тебе враз сварганит. Все, топай. Как исполнишь – приканывай, ожидать буду с нетерпением…

Георгий неспешно вышел из кабинета Марка, прошел мимо громилы, который на сей раз посторонился, и спустился по ступеням.

– Слышь, – обратился он к первому громиле, сидевшему внизу. – Сиплый – кто?

– А вон со шмарой у окошка за столиком ханку пьют, – указал громила квадратным подбородком в сторону стола у окна, где совершенно лысый мужик угощал водкой затасканную и уже крепко выпившую девицу.

Георгий кивнул и прошел к окну. На него в трактире уже никто не обращал внимания…

– Ты – Сиплый? – спросил он лысого.

– Ну, я, а ты что за хрен с горы? – просипел мужик.

– Мне приправа нужна, – не ответил на вопрос Сиплого Георгий. – Марк мигнул[53], что ты мне ее можешь устроить.

– Могу, – сказал Сиплый. – Но я занят, не ухлишь, что ли?

– Мне щас надо…

– Сгинь…

Георгий огляделся, подошел ближе и вдруг неожиданно обхватил ладонью затылок Сиплого и с силой наклонил к столу. Сиплый ударился лбом о стол и резко откинулся назад, к спинке стула. Из рассеченной кожи струйкой потекла кровь.

Кое-кто начал вставать, явно с желанием заступиться за Сиплого.

– Ша! – послышался голос Тереха. – Никому не мешаться. Пусть сами разбираются…

– Ты чо, сука?! – прохрипел Сиплый.

Жора снова неожиданно и сильно хряпнул Сиплого мордой о стол.

– Я тебе не сука, майданщик ты ветошный, я честный бродяга, – процедил он сквозь зубы. – А за «суку» я могу тебе ботало с корнем вырвать, – добавил он. – Хошь?

Сиплый молчал.

– Я тебя, падла, спрашиваю, хошь?

Сиплый едва заметно покачал головой: «нет». И прошептал:

– Ну, погоди…

– А что годить-то? – недобро ухмыльнулся Георгий. – Пошли в твои закрома, ты мне приправу выдашь и снова к своей шмаре возвернешься. А она тебя здесь погодит, верно, курва?

– Изыди… – У шмары уже едва шевелился язык.

– Ну, поканали? – приподнял за шкирятник Сиплого Жора.

– Грабки[54] убери, – пробурчал Сиплый, поднимаясь со стула, и обернулся к шмаре: – А тебе – тут сидеть!

– Да п-пошел ты…

Шмара попыталась подняться, но из этой затеи у нее ничего не вышло, и она, будто мешок, набитый требухой, расплылась на стуле…

– Как скажешь, Сиплый, – отпустил воротник рубахи Сиплого Жора. – Веди!

У Сиплого «хазовка» была недалече, в «Утюге» – доме Кулакова. Дом и правда походил на утюг и выходил своим тяжелым каменным носом на Хитровскую площадь. В отличие от алтынных и пятикопеечных ночлежников Сиплый имел в «Утюге» отдельную комнатку-нумер за двугривенный в сутки и считался среди постояльцев «Утюга» в большом авторитете.

Пройдя в нумер, он зашел за занавесь, разделяющую комнату на две половины: прихожую и непосредственно комнату, оставив Георгия в «прихожей». Пошурудив недолго за занавесью, вышел, неся в руках фанерный короб, наполненный кастетами, свинчаткой и прочим железным рухлом уличных громил.

– Вот. Выбирай, чо хошь.

– Добре, – присел на корточки Полянский и стал шарить в ящике. Наконец он поднялся, держа в руках свинцовый кастет с четырьмя отверстиями для пальцев и массивным упором, вкладываемым в ладонь. Посередине боевой внешней части кастета, промеж колец для пальцев, торчал продолговатый конусообразный шип размером в половину мизинца…

– А вот это то, что надо… Эту приправу беру, – удовлетворенно произнес Георгий, подбросив кастет в руке. – У меня когда-то была такая, почти в точности…

– Два кенаря, – не очень твердо сказал Сиплый.

– Один, – не согласился Георгий.

– Полтора, – попытался было торговаться майданщик, но Георгий сказал, как отрезал: – Один кенарь, Сиплый, один. И не щас, а после дела… Все, Сиплый, бывай…

Дом с мезонином – вот что представляли собой меблированные комнаты Глафиры Малышевой, сдающиеся внаем для приезжих. Правда, в мезонине проживала уже не первый год одна старушенция, которая имела возможность платить обычную таксу – три гривенника в сутки и пользовалась полным пансионом, однако остальным приезжим полагался только чай на завтрак, и все.

В связи с арестованием сестер Малышевых все постояльцы решением Дмитровской полицейской управы были выселены, однако старушенция в доме осталась, поскольку, во-первых, в мезонин имелся отдельный вход, который не был опечатан. А во-вторых, разрешение на проживание ей было предоставлено самим начальником полиции Панкратием Самсоновичем Разумовским, к которому она ходила с настоятельной просьбой оставить ее проживать в доме Малышевых и незавидным положением которой старый полициант по-человечески проникся.

– Идти мне некуда, нешто вы выбросите меня, как какую-нибудь приблудную собачонку? – заявила она начальнику Дмитровской полиции и положила на стол бумагу, в которой настоятельно просила оставить ее доживать «последние денечки» (так было написано в прошении) в меблированных номерах госпожи Малышевой. – Как-никак, я вдова героя русско-турецкой войны капитана Мигунова, кавалера двух орденов – святого Станислава и Святой Анны, погибшего при взятии Шипки. И вы, сударь мой, как блюститель законности и справедливости в нашем городе, просто обязаны учитывать мои интересы…

Панкратий Самсонович интересы бойкой старушенции учел, и когда Воловцов с полицейским надзирателем Поплавским и городовым Самохиным пришли распечатывать дом, старушенция была тут как тут. Она спустилась из своей комнаты по крутой лестнице столь резво и проворно, что судебный следователь и полицейские и не заметили, как это случилось: только что их было трое, и вдруг стало четверо. Старушенции – это ведь народец крайне любопытный, у которых в жизни если и осталось что, так это быть по возможности в курсе более или менее касающихся их событий, а то и событий, совершенно их не касающихся…

– Простите, а вы как тут оказались? – спросил, не удержавшись, Иван Федорович.

– По воздуху прилетела, на метле, как же иначе-то, – быстро и как-то весело отгрызнулась старушенция, решившая стоять насмерть, но поучаствовать-таки в интереснейших событиях, которые разворачивались прямо у нее на глазах.

Воловцов понял, что от такой гражданки ему не отвертеться, как ни силься, и когда городовой Самохин попытался, было, прогнать назойливую постоялицу меблированных комнат прочь, что ему, похоже, не удалось бы тоже, Иван Федорович только отрицательно помотал головой: пусть-де присутствует любопытствующая бабушка. Авось, не помешает, да и дельное что-нибудь скажет…

Входные двери открыли, прошли по коридору до дверей комнаты, которую в последние часы жизни занимал коммивояжер Григорий Иванович Стасько. Оторвали шнур от сургучной печати, вошли гуськом. Корзин с часами уже не было, но на кровати по-прежнему лежало свернутое пальто, и хоть одеяло и было откинуто, какое-то впечатление, будто на постели спит одетый человек, пусть и на первый взгляд, но оставалось.

– Я вот что вас попрошу, – обратился Иван Федорович к Поплавскому. – Не будете ли вы столь любезны, чтобы принять позу трупа?

– То есть? – непонимающе сморгнул полицейский надзиратель.

– То есть лечь под этажерку, как лежал убиенный коммивояжер Стасько, – уточнил Воловцов.

Поплавский оглянулся в сторону городового Самохина, потом посмотрел на судебного следователя Воловцова. Взгляд его однозначно выражал недоумение: почему, мол, вы заставляете ложиться на пол меня, человека в чине и должности, а не нижнего полицейского чина Самохина?

Однако ответный взгляд судебного следователя по наиважнейшим делам был непреклонен, равно, как и его принятое решение. К тому же, приказы начальства надлежит не обсуждать, а выполнять, и Поплавский лег на спину под этажерку ногами к двери.

– Так лежало тело убиенного Стасько? – спросил городового Иван Федорович.

– Да, вроде так, – ответил Самохин.

– Нет, не так, – послышался голос старушенции Мигуновой. – Он лежал чуть наискось, и голова его была повернута набок.

– Точно! – подал голос Самохин. – Голова у него набок лежала. Покоилась то есть…

– А вы откуда знаете, сударыня? – полюбопытствовал у старушенции Иван Федорович.

– А я в скважину замочную глядела, – ответила вдова героя взятия Шипки.

– Ясно, – сказал Воловцов и обратился к Поплавскому: – Господин полицейский надзиратель, лягте, пожалуйста, немного наискосок и поверните голову набок.

Когда Поплавский поерзал и исполнил приказание Воловцова, Иван Федорович посмотрел на старушенцию:

– Так он лежал?

– Так, – удовлетворенно протянула вдова капитана.

Судебный следователь перевел взгляд на Самохина.

– Точно так, – подтвердил городовой.

– Всем оставаться на своих местах, – приказал Воловцов и вышел из номера, плотно прикрыв за собой дверь.

За дверью он присел на корточки и глянул в замочную скважину. Поплавского видно не было, зато хорошо просматривалась постель и лежащие на ней пальто и одеяло.

Далее судебный следователь вышел из особняка и зашел с фасада. Приблизив лицо к окну, он стал всматриваться в комнату, но Поплавского не увидел: были видны лишь цветы, стоящие в глиняном горшке, да часть верхней полки этажерки.

Воловцов обошел дом и прошел во двор. Оконце, что выходило во двор из комнаты Стасько, было много меньше фасадного, зато помимо постели было хорошо видно и этажерку, и полицейского надзирателя Поплавского, лежавшего с недовольным видом.

– Вставайте, господин Поплавский, – сказал Воловцов, вернувшись в комнату. – Эксперимент номер один закончен. Теперь переходим к эксперименту номер два. Господин Самохин, подойдите.

Поплавский встал, отряхнулся и сумрачно глянул на Воловцова: что еще придумает этот судебный следователь из Москвы, опять покойника под этажеркой изображать?

Городовой же послушно подошел к судебному следователю.

– Видите вот ту дверь? – указал Иван Федорович на двустворчатую дверь, ведущую в комнату Глафиры Малышевой.

– Вижу, – ответил Самохин.

– Преступник у нас мужчина крепкий и высокий, как и вы, – продолжал, обращаясь к городовому, Иван Федорович. – А теперь представьте: в карманах у вас лежат деньги и портмоне коммивояжера Стасько, руки вы прижимаете к животу, поскольку держите в них десятка два золотых женских часов. В коридор вам выходить нельзя, может увидеть прислуга, постояльцы. А Глафира Малышева с сестрой не продадут, поскольку уже по уши замазаны в соучастии. Куда вы двинете?

– К ним и двину, – быстро сообразил Самохин.

– Двигайте, – разрешил Воловцов. – Только учтите, руки у вас заняты ворованными часами…

– Понял, – сказал смышленый городовой и, прижав руки к животу, пошел к двери. Подойдя к ней, он остановился, а потом уперся в дверь плечом и нажал на нее. Образовалась щель. Самохин нажал еще, одна створка двери еще больше распахнулась, и городовой без особого труда протиснулся в образовавшийся проем и очутился в комнате Глафиры Малышевой.

– Что и требовалось доказать, – кивнул Воловцов и, повысив голос, произнес: – Возвращайтесь к нам, Петр Степанович.

Когда городовой Самохин вернулся, Иван Федорович подошел к двустворчатой двери, ведущей в комнату владелицы меблированных комнат, пристально посмотрел на гвозди, которыми она была приколочена, глянул на отверстия в двери и сказал:

– Эти двери не раз отбивались, а потом забивались. Это видно по отверстиям и гвоздям. Надо полагать, их отбили для того, чтобы убийца вышел из комнаты коммивояжера Стасько. А потом их снова забили. Так что, когда к Стасько стучались, и Малышевы, по их словам, отбили двери, чтобы посмотреть, что там у него в комнате делается и жив ли он вообще, они солгали снова. Потому что не отбивали закрытые двери, а заколачивали их…

– А вы очень умный молодой человек, – послышался голос вдовы героя взятия Шипки. – Не сомневаюсь, что преступника, убившего Григория Ивановича Стасько, вы непременно изловите.

– Благодарю вас, – улыбнулся Иван Федорович. – И спасибо за оказанную помощь…

– Не за что… Кстати, – снова встряла старушенция. – Я утром восемнадцатого сентября слышала шаги в коридоре. Сон у меня стариковский, чуткий. Как я теперь понимаю, это и был убивец…

– В котором часу вы слышали шаги?

– Где-то в четверть пятого. Но я слышала не только его шаги. Были еще и шаги женские.

– Ну, правильно, – заметил Поплавский. – Это были шаги Киры Малышевой, которая его провожала, а затем закрыла за ним входные двери.

– Так вот, – продолжала старушенция, – сначала шаги были слышны, а потом на время затихли. Минуту, может, две не было вообще ничего слышно. Потом шаги раздались снова, затем скрипнули входные двери, после чего они закрылись, и на них был закинут крюк.

– И что это значит? – посмотрел на Мигунову Воловцов.

– Ну, как же, молодой человек. Сначала были шаги, то есть мужчина и женщина шли к входной двери. Потом какое-то время не было никаких звуков. А потом скрипнула раскрываемая входная дверь…

– Понял, – с восхищением посмотрел на Мигунову Иван Федорович. – Когда из коридора какое-то время не раздавалось никаких звуков, значит, что они прощались!

– Именно так, молодой человек, – блеснула глазками вдова пехотного капитана. – Они прощались друг с другом. Как прощаются мужчина и женщина. Возможно, обнимались и даже целовались…

– Я так и думал, что убийца и Малышевы знакомы! – едва не воскликнул судебный следователь по наиважнейшим делам. – А иначе зачем им покрывать преступника и врать следствию, причем, столь неумело и даже глуповато? Только я думал, что преступник знаком с Глафирой Малышевой, а не с Кирой. Выходит, я ошибся.

– Ну, может, вы и не ошиблись, – заметила мудрая старушка, многозначительно посмотрев на Воловцова. – Жизнь, молодой человек, иногда выкидывает такие фортели, что только держись…

– Да, вы правы, – согласился с ней Воловцов. – Спасибо вам огромное за помощь.

– Полноте, молодой человек, – улыбнулась Мигунова. – Разве это помощь? Это просто часть жизненного опыта, которым я поделилась с вами, причем я как раз сама и получила наибольшее удовольствие от этого…

Она слегка склонила голову в прощании и удалилась, будто ее и не было только что в номере Стасько. Остался только легкий запах жасминовых духов, что так любят женщины пожилого возраста…

– Ну, что, господа, хватит на сегодня экспериментов и допросов, – произнес Воловцов. – Служба службой, но человеческие мозги тоже требуют отдыха не меньшего, нежели тело. Так что на сегодня – довольно…

– А что завтра? – поинтересовался Поплавский, которого, кажется, тоже увлекло расследование этого непростого дела с его столь неожиданными поворотами.

– Завтра я буду допрашивать купцов, что приходили к Стасько торговать часы, конюха Селищева, возможно, прислужника Малышевых Семку и ознакомлюсь с медицинским заключением о смерти коммивояжера, до которого еще не дошли руки. А потом отправлюсь в тюрьму снимать допросы с Глафиры и Киры Малышевых.

– А мы, господин судебный следователь? – задал вопрос за себя и за Поплавского городовой Самохин.

– А вы свободны, – тепло посмотрел на городового Иван Федорович. – Ну, а коли случится в вас надобность, так я непременно именно вас и призову… И благодарю за помощь.

– Рад стараться! – гаркнул Самохин.

– И я тоже… рад, – сдержанно произнес полицейский надзиратель, у которого вновь потухли глаза и опустились плечи. Уж такой народ эти меланхолики: найдут и грусть, и печаль, и душевную боль там, где таковых чувственностей и в помине-то нет. А затем от того сами и страдают, несказанно жалея себя и расковыривая неглубокие ранки печали до самых настоящих больших и болезненных ран. Порода у них такая…

Медицинское заключение было длинным, на нескольких страницах. Иван Федорович не любил читать подобного рода документы, да еще с полнейшей детализацией вскрытия и скучными анатомическими терминами, что всегда ввергало его в рассуждения о тленности и даже никчемности бытия. К чему все потуги и усилия на всем жизненном пути, коли конец один и, как тут ни крути, неминуем. Получалось, что человек – царь природы только на словах да в философских трактатах, давно покрытых плесенью и изъеденных мышами. На самом же деле всякий человек – в действительности не что иное, как тот же набор мяса, костей и ливера, каковой, к примеру, имеется у всякого животного: кролика, свиньи или даже крысы. К тому же, патологоанатомы в своем большинстве люди невероятно дотошные, любящие свое дело, и, осматривая криминальный труп, описывают все повреждения столь скрупулезно и детально, с выпячиванием различных форм повреждений, что невольно закрадывалась грустная мысль о том, что человек бывает куда более беспощаднее самого дикого лесного зверя. И что мозги, данные Господом для созидания, очень часто направлены на то, чтобы изощренно убивать и калечить себе подобных…

Но делать нечего, с подобного рода документами знакомиться нужно, ведь это одна из основных частей следственной работы, и обнаруженные повреждения могли много что рассказать о преступнике. По орудию убийства, силе нанесения ран, их количеству можно не только составить определенное представление о характере преступника, но и определить его пол, примерный рост, возраст и телосложение.

Первоначальная запись медицинского осмотра тела коммивояжера Стасько городовым врачом Андриевским гласила, что к моменту осмотра тела коммивояжера имелись налицо все явные признаки трупного окоченения. А поскольку окоченение начинается по прошествии не менее двенадцати часов с момента убийства, то сама смерть наступила восемнадцатого сентября не позднее четырех часов утра, поскольку осмотр городовым врачом, вызванным в меблированные комнаты Малышевой, происходил в четыре часа с минутами пополудни.

Итак, врач Андриевский нашел труп Григория Ивановича Стасько с явными признаками окоченения, то есть с трупным посинением на спине и животе. Волосы на голове и бороде были обильно пропитаны кровью, уже изрядно засохшей, особенно в области левого виска и левой ушной раковины. Из правого уха, носа и рта сочилась кровянистая жидкость. Глаза покойного коммивояжера были полуоткрыты, их роговая оболочка значительно помутнела. Рот был плотно закрыт, язык цел и зубами не прикушен. На левом виске, чуть выше ушной раковины, имелось рваное отверстие, замеряя которое, Андриевский полностью засунул в него свой указательный палец, что указывало на сквозной пролом височной кости вплоть до мозгового вещества. Более на теле никаких повреждений обнаружено не было.

Андриевский поначалу решил, что смерть коммивояжера наступила от асфиксии, то есть от насильственного удушения, произведенного сильным сжатием гортани рукою, на что указывал имеющийся красно-желтый сухой отпечаток от большого пальца на левой стороне шеи ниже угла левой челюсти. Однако отсутствие следов самозащиты – удушаемый ведь должен был непременно, пусть и непроизвольно, но сопротивляться, – а также багровой окраски лица и шеи, одинаково, как и ущемления языка между зубами, говорило о том, что удушение коммивояжера происходило уже после нанесения ему смертельного удара в левую височную область головы. Получалось, что Григорию Ивановичу Стасько вначале был нанесен у входной двери в его комнату один-единственный сильнейший удар, мгновенно лишивший его сознания и ставший смертельным. После чего (или даже одновременно) убийца хладнокровно сжал ему горло левой (не занятой) рукой, чтобы предотвратить хрипы агонизирующего тела, которые могли быть услышаны в коридоре, и чтобы удерживать тело в горизонтальном положении. Когда же Стасько затих и обмяк, убивец перетащил его тело от двери к фасадному окну и уложил его под этажерку с цветами, дабы сделать труп невидимым ни из фасадного окна с улицы, ни в дверную замочную скважину.

Удар был очень сильным, произведенным в то время, когда Стасько стоял к преступнику лицом, скорее всего, провожая его из своего номера. Возможно, он был нанесен рукою с надетым на кисть кастетом, или кулаком, с зажатой в нем свинцовой гирею. Получалось, что убийцею вполне мог быть один человек, физически очень крепкий и хладнокровный. Сам прием, использованный для убийства коммивояжера, говорил о том, что человек, применивший его, опытен, то есть знает, как убивать беззвучно и наверняка. А это, в свою очередь, указывало на то, что убийца использовал такой прием и ранее, а, стало быть, является в своем роде профессионалом, и убийство коммивояжера Григория Ивановича Стасько у него отнюдь не первое по счету. А может, и не второе…

К такому заключению Воловцов пришел, прочитав протокол первоначального осмотра трупа коммивояжера Стасько.

А еще Иван Федорович, читая протокол, несколько раз отрывался от него, поскольку никак не мог отделаться от ощущения, будто похожий протокол он некогда уже читал. И, как обычно бывает с подобными воспоминаниями, никак не мог вспомнить, когда это было, и было ли вообще. И чем более он пытался вспомнить, тем далее заходил в тупик…

– Вот, черт! – вслух выругался Воловцов. – Ну, почему всегда, когда очень нужно что-нибудь вспомнить, память наотрез отказывается помогать? Это для того делается, чтобы жизнь и служба медом не казались? Так они мне и без подобных выкрутасов памяти медом ничуть не кажутся…

Все же он заставил себя переключиться от навязчивого воспоминания, зная по опыту, что чем раньше перестанет пытаться вспоминать, тем быстрее память выдаст искомый результат, причем именно тогда, когда ничего подобного от нее и не ждешь…

Вскрытие трупа Стасько было произведено на следующий день, 19 сентября. Медицинское заключение, подписанное городовым врачом Андриевским и доктором Михалевым, гласило, что именно сильный удар предметом, имеющим длинную овальную выпуклость или закругленный, а, возможно, и острый конусообразный штырь (но не молотком, что был найден в комнате Стасько), и послужил причиной смерти коммивояжера. Этот удар сломал чешуистую часть височной кости и повредил само существо мозга на значительном пространстве, а также разрушил артериальные стволы, что вкупе и повлекло неминуемую смерть. Удушение же было произведено лишь с целью недопущения хрипов агонизирующего организма.

«Предмет, имеющий овальную выпуклость или закругленный или же острый штырь, – повторил про себя Иван Федорович, и вдруг догадка осенила: – Это же кастет с шипом…»

И снова где-то в глубинах памяти всколыхнулось смутное воспоминание, что он уже когда-то думал о таком кастете и, кажется, видел результаты его применения.

Но где именно?

Когда?

И в связи с каким преступлением?!

Одноэтажный флигель, где проживала любовница Шмата, стоял во дворе большого доходного каменного дома в четыре этажа, которых в конце прошлого столетия и в самом начале текущего было понастроено в Москве во множестве. Вырастали они, как грибы после дождя: не было не было, и вдруг, на тебе – целая куча в самых разных местах! Флигель стоял не пристроем к зданию, а отдельно от него, в глубине двора в окружении липовых деревьев, которые некогда образовывали на этом месте рощицу или парк. Деревья облегчали наблюдение за домом, поскольку за их стволами можно было укрыться и преспокойно обозревать все происходящее во дворе. Чем и не преминул воспользоваться Георгий.

Фарт светит тому, кто его заслуживает. Шмат пришел к своей любовнице в первый же вечер, как только за флигелем стал наблюдать Полянский. Однако пришел не один, а с корешом, который поднял воротник чуйки, закурил папиросу и уселся на скамеечку возле входа во флигель, явно намереваясь дожидаться выхода Шмата.

«Не ходит один, – подумал Георгий. – Бздит! Значит, опаслив и готов ко всему…»

План вызрел неожиданно. Георгий вышел из-за деревьев, пошатываясь, будто пьяный, и застегивая гульфик. Проходя мимо кореша Шмата, икнул, остановился и вперился в него взором.

– Ну, ты чо вылупился, мужик, – не выдержал кореш. – Иди, куда шел. Нечего отсвечивать тут…

– Что ты сказал? – возмутился «пьяный». – Ты меня чего, оскорбляешь, что ли?

– Оскорбляю, и чо? – нагло спросил кореш Шмата, поднимаясь со скамейки. – Могу еще и в ухо пару раз оскорбить…

– Чо, смелый? – стал давить понты Георгий. – Видали мы таких смелых, которые опосля…

– Не, таких ты не видал, кобёл драный, – залыбился кореш Шмата, перебив Георгия и подходя к нему ближе.

– Кто кобёл драный? – опешил «пьяный» от столь откровенного оскорбления.

– Ты кобёл драный, – нагло щерился кореш, собираясь и правда заехать Георгию в ухо.

– А ты тогда гудок мешаный[55], – выпалил «пьяный» и пустился наутек по направлению к деревьям.

– Чево? Чево ты сказал?!

Стерпеть уркагану такое оскорбление значит таковым себя признать. И кореш Шмата, которому кровь ударила в голову, побежал за Георгием, намереваясь забить пьяного до смерти. Забежав за липки, Георгий остановился и опустил руку в карман, где лежал кастет. И как только кореш Шмата, догнав его, замахнулся для удара, «пьяный» вдруг выдернул из кармана руку и резким и точным движением ударил шматовского кореша в правый висок. Шип кастета проломил височную кость и вошел в голову, как пуля. Ударив, Георгий так же резко отдернул руку и свободной рукой схватил уже агонизирующего кореша Шмата за горло и сдавил его. Через минуту глаза того закатились, он обмяк и затих. Не давая ему упасть, Георгий оттащил тело под редкие кустики и мягко положил на траву. Затем, осмотрев кастет и убедившись, что на нем нет крови, сунул правую руку в карман, вышел из липок, прошел к флигелю и присел на скамеечку, где несколько минут назад еще сидел кореш Шмата…

Шмат появился минут через сорок. Он вышел с довольным видом, мало что не облизывался, как делают это коты, наевшись сметаны. Увидев на лавочке вместо своего кореша Георгия, хлопнул зенками и машинально спросил:

– А где Чибис?

– Вы имеете в виду черно-белую птицу с такими тупыми крыльями? – невинно посмотрел на него Георгий.

– Кореша своего я имею в виду, – ответил Шмат, опасливо посматривая на Георгия, напустившего на себя простецкий вид. – Куда он подевался?

– А-а, вы имеете в виду мужчину, что до меня сидел на этой лавочке? – расплылся тот в улыбке.

– Ну, – кивнул Шмат.

– Так у него, кажется, прихватило живот, и он побежал во-он туда, в липки… – указал левой рукой в сторону деревьев Георгий.

– Нашел время, – буркнул Шмат, держась от Полянского на значительном расстоянии и краем глаза продолжая наблюдать за ним. Но Жора сидел на лавочке расслабленно, щурился от солнца, когда оно выходило из-за облачков, и, вообще, имел благожелательный вид небедного обывателя, ничем особо не занятого и вполне довольного своей жизнью.

Так прошло минуты три… Наконец Шмат не выдержал:

– Он что там, обосрался совсем?

– Вы разве не знаете, как это бывает? – серьезно посмотрел на него Георгий. – Живот крутит, вы присаживаетесь, делаете свое дело, вам легчает, но как только вы встаете и собираетесь застегнуть штаны, живот снова начинает крутить, и все происходит по новой. Диарея, господин хороший, заболевание не шуточное…

– Чево?

– Я говорю, диарея, сударь, ну, это когда у человека очень частый и даже непроизвольный водянистый стул, – отнюдь не шуточное заболевание, – повторил Георгий с добродушным видом.

– Черт бы его побрал, – пробурчал Шмат и двинулся по направлению к липам. Несколько раз он оглядывался, однако человек, говоривший ему про опасное заболевание «диарею», сидел на лавочке и продолжал сладенько щуриться на солнце.

Шмат дошел до деревьев, огляделся, но Чибиса нигде не было. Он прошел еще несколько шагов и увидел ноги, выглядывающие из-за кустов.

– Что за…

Шмат не договорил, потому что услышал шорох. Обернувшись, он увидел прямо перед собой того самого господина, с которым только что разговаривал.

Шмат открыл было рот, но вот сказать ничего не успел. Страшной силы удар обрушился прямо ему в висок, где-то внутри головы хрустнуло, затем голову обдало жаром, будто ее засунули в печь, но вот только не хватало силы, чтобы проорать в голос. Еще через мгновение боль прошла, и стало тихо и темно. А потом он провалился в бездну…

Через час Георгий уже поднимался по скрипучим ступеням «Каторги» на второй этаж. Громила беспрепятственно пропустил его, и Жора вошел в «кабинет» Марка. Тот при его появлении что-то писал в амбарную книгу, потом промокнул написанное и спрятал книгу в ящик стола. Он и правда походил на конторского служащего, занятого нудной и не интересной для него работой, не хватало лишь сатиновых нарукавников.

– Знаю, – вскинул на Георгия взгляд Марк. – Все уже знаю… – Он хмыкнул и добавил: – А ты молодчик. Затемнил[56] своим кастетом двоих, будто мух прихлопнул. Высоко складываешь…[57] Благодарность тебе от всего нашего общества, Сухорукий.

Георгий молча присел на стул, приготовившись слушать, поскольку Марк явно намеревался поручить ему еще что-то новенькое. И не ошибся. Пошарив в ящике стола, Марк извлек пожелтевший конверт и достал из него небольшую фотографическую карточку.

– Вот, – положил он снимок перед Георгием. – Этот господин – твое новое дело. Найти и списать «на глухую»…

Полянский взял карточку в руки. На ней был изображен господин в котелке с холеными усиками и длинным острым носом. Его глаза смотрели с фотографии прямо в глаза Георгия насмешливо и остро.

– Его погоняло «Ювелир», – продолжил Марк. – Бушлат не носил[58], по музыке не петрит. Какой масти не ясно: то ли он кассист, то ли наховирку шопенфиллер[59]. Работает всегда чисто. А вот долю «обществу» не шлет. Несправедливо… Засылали к нему человечка – поботать с ним насчет доли из его слама, так он нашего человечка взял и определил под красный галстух[60]. Дюже стремный, но, по всему, – кочует[61]. Более о нем ничего не известно…

– Мне бы хоть наколочку одну, где его искать, – посмотрел на Марка Георгий.

– Одна крохотная наколочка имеется, как же без того, – в задумчивости промолвил после недолгого молчания Марк. – Ювелир этот все время один и тот же кабак посещает. Как забурится в него, так полдня и сидит…

– И что это за кабак? – спросил Георгий.

– Ново-Троицкий трактир на Ильинке, – сказал Марк. – Там купчишки богатые да биржевики из крупняков днюют и ночуют. Дела вершат, водку жрут. А он слушает, о чем они толкуют, да на ус мотает. Случается, знакомства заводит, в доверие входит. А потом кассу берет или магазин с рыжевьем[62] да сверкальцами[63], и был таков…

– Я усек, Марк, – сказал Георгий. – Слам какой кладешь за дело?

– Полкосухи[64].

– Не мало ли за такого породистого ухаря? – хмыкнув, спросил Георгий, скорее, для блезира, нежели показать недовольство ценой.

– В самый раз, – подвел итог разговору Марк.

– Лады…

Георгий поднялся и вышел из «кабинета» главы уркаганской биржи города Москвы и окрестностей, простирающихся, по всему видать, до Урала, а то и до самой Сибири.

В коридоре было тихо: ни стонов и хихиканья проституток, ни говора фартовых, делящих добычу или договаривающихся о новом прибыльном деле. Верно, все «деловые» были на «работе».

Георгий прошел через трактир и вышел через низенькую дверь на улицу. Зима была уже на исходе: снег посерел, слежался, а кое-где уже замечались проплешины на скользких булыжниках мостовых.

Примостившаяся возле самых дверей торговка пирожками с ливером хотела призвать Георгия купить ее товар, но, окинув взглядом его пальто и шляпу, промолчала: это был явно не ее клиент. Тершийся возле нее шкет последовал было за Георгием, явно намереваясь стибрить у него «лопатник», уголком торчащий из кармана пальто, но Жора оглянулся и посмотрел на него так, что у шкета вдруг пропала всякая охота безобразничать.

Подходя к своему дому, Полянский увидел симпатичную барышню. Она стояла, прислонившись к столбу, и ела французскую булку. Лицо ее было румяным, но не от косметических средств, какими пользовались алюры и марухи мазов и воров, а от свежего воздуха и легкого морозца. Она так аппетитно откусывала булку, поглядывая при этом по сторонам и немного стесняясь, что Георгию захотелось есть.

А еще защемило в груди. В районе сердца. Там, где, сказывают, находится душа.

Нет, это не были угрызения совести или чувство раскаяния. Георгий никогда ни о чем не сожалел. Особенно о том, что уже сотворено. Все равно не воротишь и не исправишь, что ж зазря маяться. Это чувство было сродни тоске или нудящей боли. Ведь он мог стоять рядом с этой девушкой и вместе с ней есть французскую булку. Разделив ее с девушкой пополам…

Он прошел мимо барышни, не оглянувшись. Там, где щемило, не чувствовалось уже никакой боли. Да и лишняя она, эта боль-тоска. Выбор-то давно сделан. В тот самый момент, когда он влез в окошко спальни Шурки Никольской, когда у нее находился исправник, и громко произнес: «Бог в помощь…»

Однажды Дед сказал ему, что это не мы выбираем в жизни дорогу, а дорога выбирает нас. А коли так, стало быть, ни к чему и сворачивать с нее. Да и поздно.

Ювелир обедал в компании мохнатого аршина, когда за соседний столик подсел хорошо одетый господин, похожий на провинциального помещика средней руки. Он явно не знал Москвы и немного растерянно оглядывался по сторонам. Заказ он сделал вполне приличный: царская уха, расстегаи с семгой, порция отварного судака, припущенного в белом вине и под польским соусом, кусок жареной свинины под хрустящей корочкой с горчицей и хреном, блюдечко севрюжьей икорки и графинчик очищенной. Помещик никуда не торопился, хотя по всему было видно, что приехал он в Москву по важному делу, но не знает покуда, как к нему подступиться.

Минут через сорок Ювелир и купец распрощались, и Георгий, краем глаза наблюдавший за Ювелиром, стал ловить на себе его взгляды. Полянский, в образе помещика из провинции, явно заинтересовал Ювелира, на чем и строился расчет Георгия. Еще через четверть часа он услышал над самым ухом приятный мужской голос:

– Прошу прощения, сударь, вы не из Казанской губернии будете?

Георгий поднял голову и несколько удивленно ответил:

– Именно так, из Казанской.

– Значит, вы мой земляк, – радостно произнес Ювелир. – Я, видите ли, оттуда родом. Мой дед владел селом Левашовым Спасского уезда. Это было наше родовое гнездо, которое мой отец был вынужден продать, чтобы рассчитаться с кредиторами… Простите, я, на радостях, даже забыл представиться, – Ювелир выпрямился и, сопроводив свои слова прижиманием подбородка к груди, произнес: – Филипп Аркадьевич Левашов, гвардии прапорщик в отставке, ныне подвизаюсь на ниве оказания коммерческих и юридических услуг дворянам России, являясь столоначальником и членом Совета Государственного Дворянского земельного банка.

– Иван Иванович Волков, помещик Лаишевского уезда Казанской губернии, – просто отрекомендовался Георгий, привстав со стула и так же, как и Ювелир, сопроводив свои слова прижатием подбородка к груди. – Вы знаете, мне вас сам Бог послал!

– Да? – с нескрываемым интересом посмотрел Ювелир на Георгия. – Разрешите присесть?

– Присаживайтесь, – охотно разрешил Полянский. – Видите ли, я, как вы изволили заметить, не москвич, от столиц проживаю в значительном отдалении и не ведаю всей этой юридической и финансовой казуистики. А мне необходимо как можно скорее заложить свое имение, получить ссуду и купить в Москве дом. Этого требуют от меня семейные обстоятельства. Скажите, возможно мне получить при закладе имения деньги наличными? Для ускорения приобретения дома в Москве?

– Вполне, – заверил его «Филипп Аркадьевич». – Выдача ссуды наличными, при таковом желании закладчика, практикуется в нашем банке вот уже несколько лет.

– Вот это славно! – заметно обрадовался «Иван Иванович». – Значит, вся операция по закладу имения и приобретению здесь дома не отнимет у меня много времени?

– Не отнимет, милейший Иван Иванович. А на какой срок вы хотите взять в нашем банке ссуду?

– А на какой можно? – Георгий, и правда, не знал всех этих деталей, поэтому вопрос его прозвучал настолько правдоподобно и искренне, что вызвал у Ювелира улыбку.

– Да насколько пожелаете, – с готовностью ответил «столоначальник» и «член Совета земельного банка». – Дворянский земельный банк предоставляет ссуду под заклад имения на самые разные сроки…

– Ну, лет на десять можно? – снова вполне искренне спросил «Иван Иванович».

– Можно, – просто ответил Ювелир. – Наш банк и занимается именно предоставлением долгосрочных ссуд под залог земли. Можно взять ссуду – наличными, если хотите, – и на одиннадцать, и на двадцать, и на тридцать шесть, и на пятьдесят один год. Можно даже на шестьдесят шесть лет, с тем, чтобы проценты с нее оплачивали бы уже ваши внуки, а возможно, и правнуки…

– Замечательно! – едва не воскликнул «уездный помещик Волков». И добавил уже тише: – Вы позволите мне вас угостить?

– Что ж, – после недолгого колебания ответил «Филипп Аркадьевич». – Почему нет? Извольте…

Вот так и завязывается дружба мужчин. За столом, под водочку, хорошую закуску и беседу, приятную и интересную обеим сторонам. Они бы и подружились и стали бы, несомненно, полезными друг другу, будь Ювелир действительно столоначальником и членом Совета Государственного Дворянского земельного банка Филиппом Аркадьевичем Левашовым и будь Георгий и правда помещиком Лаишевского уезда Казанской губернии Иваном Ивановичем Волковым. Но, увы, этому никогда не суждено было сбыться, поскольку Ювелир, помимо кассиста и любителя умыкнуть столь любимые им сверкальцы, был еще, похоже, и военным артистом-чистяком[65], а Георгий – гейменником с поручением списать этого Ювелира «на глухую».

Но понт[66] и взятые на себя образы чиновника и помещика и тот и другой выдерживали. Да так марку держали, то бишь, принятый образ, что их обоих без разговору приняли бы в труппу, скажем, совсем молодого еще Московского Художественного театра, только-только переехавшего в Камергерский переулок. А что, Ювелир, к примеру, запросто мог бы сыграть доктора Астрова, а Георгий – Ивана Петровича Войницкого из чеховского «Дяди Вани». И оба они вполне смотрелись бы в роли царя Федора Иоанновича из одноименной трагедии Толстого, который Константинович. Словом, со стороны могло показаться, да так оно и было для любопытствующего стороннего взора, что за столиком беседуют два симпатизирующих друг другу благодушных господина, за душой у которых – единственно сонм добрых и сугубо благородных дел. Только Георгий знал, кто такой этот «Левашов», а Ювелир, напротив, принимал за чистую монету «рисовки» «помещика Ивана Ивановича Волкова», желающего поскорее заложить свою землю ради приобретения в Первопрестольной приличного для дворянина каменного особнячка.

Далее в разговорах выяснилось, что у «Филиппа Аркадьевича» большие связи в Министерстве финансов и он в скором времени войдет в Комиссию при министерстве финансов по оценке закладываемых под ссуду земель. А у «Ивана Ивановича» также в ближайшее время значительно прибудет землицы, поскольку находится при смерти его нижегородская тетушка, которая в последнем письме написала ему, что все свое недвижимое имущество она, по уже составленному и заверенному нотариально завещанию, оставляет ему, как любимейшему племяннику.

Расставались они наилучшими друзьями. Правда, «Иван Иванович» на радостях слегка подпил, и «Филипп Аркадьевич» любезным образом вызвался проводить его до извозчичьей биржи и посадить на извозчика. Когда до биржи оставалось не более тридцати саженей, «Волкова» затошнило. И хоть в это время прохожих на улицах было мало, новоиспеченные друзья все же решили зайти в подворотню, дабы не оконфузиться на людях. А из подворотни «лаишевский помещик Иван Иванович Волков» вышел уже один. Удивительное дело: он уже ничуть не казался пьяным, хотя еще пять минут назад у него заплетался язык и подворачивались ноги. А «столоначальник Государственного Дворянского земельного банка и член его Совета Филипп Аркадьевич Левашов» остался лежать в подворотне возле кучи ветоши и бумаг, верно, приготовленных дворником к сожжению, с проломленным черепом в левой височной части. И тонкая алая струйка, уже нашедшая выход из большой лужи крови под головой Ювелира, медленно вытекала из подворотни на пешеходный тротуар, извиваясь и обходя преграды…

Нельзя сказать, чтобы «работы» у Георгия было много, однако занят он был почти ежедневно. То выслеживал жертву, то входил к ней в доверие, то доводил начатое до конца. То есть дырки в черепе.

Иногда просто сидел в «Каторге», глядя в запотелое окно и ничего через него не видя. А ведь там, за окном, была иная жизнь. Без Марков, алюрок и их котов[67], без мокрухи, воровства и повального пьянства. Но Георгию туда, в эту жизнь, путь был заказан. Да и не шибко-то хотелось. Дорога выбрала его, и эта дорога есть его судьба…

Как-то раз Марк сам спустился из своего кабинета в зал. До этого к нему заходил какой-то «карась» в богатой наволочи[68], что было в «Каторге» явлением наиредчайшим. Ибо, кроме фартовых да «обратников» и иногда еще крепко подгулявших купчиков, которых занесла нелегкая в «Каторгу» случайно и по незнанию, трактир этот приличная публика обходила стороной, как и всю Хитровскую округу.

Что «карасю» было надобно от Марка, осталось загадкой для всех, кто находился в это время в трактире. Но только не для Георгия…

Когда Марк спустился в зал, вид его был слегка растерян, что никак не вязалось с его обязанностями «начальника биржи труда», то ли принятыми им по собственной воле, то ли порученными воровским «обществом». Найдя взглядом Георгия, он поманил его за собой и стал подниматься по скрипучей лестнице обратно. Георгий встал со своего места и отправился за ним. Он уже догадывался, что приглашение Марка как-то связано с визитом в «Каторгу» этого «карася» и что в этот раз дело, которое поручит ему начальник воровской биржи, будет не совсем обычным.

Так, по сути, и оказалось…

– Тут такое дело, – начал Марк не совсем уверенно. – Видел, верно, «карася», что недавно заходил?

– Видел, – ответил Георгий.

– Это… дружок мой старинный еще по гимназии. – Марк, похоже, хотел назвать «дружка» корешом, да язык не повернулся. – Лучший мой дружок. Когда-то он прикрыл меня в одной весьма неприятной истории, не выдал и даже взял большую часть вины на себя, и вот теперь, похоже, пришло время отдавать должок. Сейчас он в большой должности и чин имеет генеральский – действительный статский советник. Двое детей у него, взрослых уже. И жена… Дело как раз в ней…

– Что, у нее полюбовник вдруг обнаружился? И надо этого хлыща порешить? – выжидательно посмотрел на Марка Георгий.

– Нет, Сухорукий, дело в другом… – опять как-то неуверенно произнес Марк. – Это у дружка моего полюбовница появилась…

– А-а, вот оно, в чем дело-то, – догадался Георгий. – Мешать стала его превосходительству собственная женушка.

– Ну… да, в этом все и дело, – согласился Марк.

– Ну, так надо просто подставить женушку, – как вариант, предложил Георгий. – Сварганить дельце так, чтобы генерал уличил ее на измене. Тогда Синод разведет их без всяких препятствий и скоренько, полгода даже ждать не придется…

– Измена ему не нужна, пострадает его репутация, – вздохнул Марк. – Рога у мужа – это всегда потеря уважения у окружающих. А дружок мой всегда этим дорожил…

– И что хотят их превосходительство? – язвительно спросил Георгий. – Женушку свою порешить? Чтоб не мешала новой генеральской привязанности?

– Да, – просто ответил Марк. – В самую точку… Я пытался его отговорить, но все напрасно.

– А что, жена у генерала мегера, кровь всю жизнь у него пьет, и ему от нее никакого житья нет? – поинтересовался Георгий.

– Нет, – пожал плечами Марк. – Насколько мне известно, вполне човая[69] баба. А вот новая пассия генерала – та в точности мегера. В наперсницах у его жены числится, та ей все поверяет и доверяет безгранично, хоть змея эта на двенадцать лет ее младше. Всюду они вместе, как сестры…

– А генерал этот, твой дружок, знает, что его новая подруга – яманка[70] и сука?

– Да ему зенки любовь его застила. Ни хрена не видит, – в сердцах бросил Марк. – Или не хочет видеть…

– Ну, так, давай я эту суку порешу вместо генеральши, а, Марк? – предложил Георгий. – Этим ты добрую услугу для своего дружка старинного сделаешь. Потом еще и спасибо тебе скажет, когда нутро его успокоится и болеть перестанет.

– Ты знаешь, я и сам был бы не против этого, – подался ближе к Георгию Марк. – Свои «катеньки» отстегнул бы за такое праведное дело. Но, – он отодвинулся от Георгия и откинулся на спинку стула, – это невозможно…

– А я не хочу, – заявил вдруг Георгий.

– Чего не хочешь? – не понял Марк.

– Генеральшу убивать не хочу… – Полянский посмотрел на Марка в ожидании ответа. Вот сейчас Марк скажет: «ладно, дескать, хрен с тобой», и Георгий пойдет и сядет за свой столик у окошка, закажет настоящей водки полштофа и упрется взглядом в запотелое стекло, как и прежде. Но Марк молчал. А через минуту произнес:

– Это надо сделать, Сухорукий.

– Да с какого это рожна – надо-то? – попытался было поймать взгляд Марка Георгий, но у него это не получилось.

– С такого, что я с «карася» этого бабки уже получил, – глухо ответил Марк. – Две «косухи». Одна из них – твоя…

– Ты что, Марк, думаешь, поманил ты меня «косухой», и я расплылся? Думаешь, я за бабло готов направо и налево «мокрухи» раскидывать? Ошибаешься, Марк…

– Это… не только ему надо. Но и мне тоже. Обещал я, понимаешь? Он пришел, напомнил мне про тот случай в гимназии. Приткнул им, понимаешь? «Теперь, – говорит, – твоя очередь меня выручать». И я вынужден был согласиться…

Георгий молчал минуты две. А затем натужно произнес:

– Лады, Марк. Сделаю…

Они и правда всюду были вместе: жена действительного статского советника и эта сучка, охмурившая статского генерала. Два дня Георгий топал за ними, как филер, выслеживая, куда они ходят, зачем и в какое время.

Однажды дамы отправились в экипаже генеральши на Кузнецкий мост совершить променаж по модным магазинам, а потом зашли в кондитерскую «Трамбле», что находилась в доходном доме Михалковых. Георгий вошел вслед за ними и расположился за соседним столиком, заказав, как и они, горячего шоколаду.

Они сидели довольно близко, и Георгий ловил обрывки фраз, из которых можно было заключить, что из кондитерской их пути расходятся. Супруга действительного статского советника отправится к себе домой, на Тверскую, а ее наперсница останется здесь, на Кузнецком мосту, поскольку собирается посетить еще магазин Буре и художественный салон Дациаро. Скорее всего, у нее была встреча с действительным статским советником, вот она и хотела поскорее отделаться от своей соперницы-наперсницы.

Когда любовница статского генерала встала из-за стола, она с любопытством и нескрываемым кокетством посмотрела на Георгия. «Вот же сука, – пронеслось у него в голове, когда он был принужден первым отвести взор от призывного взгляда молодой женщины. – От таких вот профур мужикам всегда и приходит погибель…»

Они распрощались, троекратно расцеловавшись. За шоколад, конечно, расплатилась супруга генерала. Когда она выходила из кондитерской, Георгий подсуетился, проскочил вперед и растворил для нее двери.

– Благодарю вас, – произнесла генеральша, направляясь к закрытому экипажу.

– Полноте, сударыня, – расплылся в улыбке Георгий и так же учтиво придержал ее за локоток, когда она садилась в экипаж, дверцу которого открыл соскочивший с козел возница. А когда он забирался на свое место, Георгий неожиданно и незаметно для него вскочил вслед за генеральшей в экипаж и, навалившись на нее всем телом, зажал одной ладонью рот и нос жертвы, а другою сжал горло. Парализованная от страха женщина даже не пыталась сопротивляться, а если бы и попробовала, ничего у нее из этого не вышло бы. Она только смотрела глазами, полными ужаса, на Георгия, и ее темные зрачки были огромны и бездонны.

– Простите меня, сударыня, – глухо произнес Георгий, неотрывно глядя прямо в эти бездонные зрачки. – Но я выполняю заказ вашего мужа, которого захомутала эта ваша товарка. Знайте: лярва она наипоследнейшая…

Зрачки женщины после этих слов, казалось, стали еще шире, она несколько раз дернулась, а потом глаза ее заволокло поволокой, тело вытянулось и обмякло. Через несколько мгновений Георгий вышел из экипажа и, прикрывая лицо ладонью, крикнул вознице:

– Эй, гужбан[71]! Госпожа велела трогать…

К Марку он пришел задумчивый.

– Как все прошло? – спросил тот, протягивая Георгию десять новеньких «катенек».

– Как-как, – проворчал Георгий. – Закрыл дыхало[72] ладонью да на храпок взял…[73]

– Ясно, – сказал Марк и будто бы деловито зашуршал своими бумагами. – Ладно, ступай…

Георгия знали уже все завсегдатаи «Каторги». Но с ним мало кто заговаривал – всем было известно, на какой «музыке» он играет, а посему предпочитали держаться от него в сторонке, ибо связываться с гайменником – себе дороже. Да и Георгий на общение ни с кем не шел, а уж тем более на дружбу. Последним его корешом был Дед, а другого Георгию и не надобно.

Однажды он так вот сидел, уставившись в окно и ничего за ним не видя, и случайно услышал разговор. Двое громил говорили про какого-то торговца-коммивояжера по фамилии Стасько, который стуканул и сдал фараонам одного жулика-еврея, зажилившего у купцов большие деньги. Еврея взяли, но его супружница поклялась во всеуслышание, что убьет этого Стасько.

– Так что, ежели мы его «замочим», когда он с товаром по коммерции отправится, то фараоны все на эту еврейскую бабу и спишут… – закончил свою неказистую речь один из громил.

– Это ты ловко придумал, – похвалил громилу второй, такой же. – А он шибко икряный[74], Стасько ентот?

– Да ты чо! – с обидой в голосе произнес второй громила. – Он чикалками скуржавыми[75] на разъезд торгует. У него в «лопатнике» – «косуха» на «косухе». Палец не вставишь! Забогатеем, бля…

– А «хазу» этого Стасько ты наколол?

– А то…

Громилы перешли на шепот, но Георгий все же услышал:

– Тогда надо канать и пасти «карася».

– Надо…

– Только он месяц почти, как из «хазы» своей не выходит. Хоронится, как бы родня того еврея его не «зажмурила»…

– Тем паче, надо за ним стремзить.

– Верно!

– Чо, поканали?

– Почапали…

Решение созрело сразу: надо выпасти самих этих громил и самому прихватить и награнтать[76] этого самого Стасько. Не для того он из забугорья винта нарезал, чтобы, как гавка[77], на дядю служить. Он – Георгий Полянский – сам себе хозяин… И когда громилы вышли, Георгий пошел за ними. Они и вывели его к дому Стасько. Покурили цигарки, постояли у ворот, а когда стемнело, ушли, решив, верно, что ночью пасти «карася» нет резону: куда он потопает ночью с товаром? А вот Георгий – остался. И ему снова подфартило. Когда он, решив подобраться поближе к дому, перемахнул через забор и, пригибаясь, прокрался к одному из окон, то в открытую форточку услышал разговор. Женский голос с укоризной и даже истерическими нотками увещевал кого-то, верно, этого самого «карася» Стасько, не выходить из дома ни под какими предлогами и сидеть в нем безвылазно.

– Да сколько ж можно вот так сидеть-то? – возмущался мужчина. – Эдак, до морковкиного заговенья досидеть можно…

– А сколь надо, столь сидеть и будешь, коли живым хочешь остаться, – послышался женский голос. – Караулят тебя двое. Сама видела. Лихие… А вдовой мне быть как-то не светит…

– Ну, сходи в участок, что ли, – после недолгого молчания произнес Стасько.

– Завтрева пойду…

Больше ничего интересного Георгий не услышал. А потом в комнате с открытой форточкой потух свет.

Через день он снова пришел к дому, дождался, когда один из карауливших Стасько громил уйдет, и перелез через забор. Форточка в комнате, где горела лампа, снова была открыта. Впрочем, нынче сентябрь был на удивление теплым…

Полянский осторожно заглянул в окно и через щель в марлевой занавеси увидел, что комната пуста. Это была спальня.

Он присел под окошком, надеясь дождаться, когда хозяева станут укладываться спать. И дождался. Через три четверти часа в комнате послышались шаги, а потом раздался мужской голос:

– Все, не могу больше дома сидеть. Обрыдло…

– Сиди-и, – ответил ему на это женский голос. – Чем плохо-то?

– Да всем плохо! – раздраженно сказал мужчина. – Дела стоят, товар не продается. Две корзины часов – куда я их дену?

– Ничего с ними не случится, – уверенно произнес женский голос. – Не испортятся, поди.

– Да, не испортятся, часы же железные. Но то, что товар лежит без дела – это прямые убытки. У меня связи испортятся, налаженные отношения с клиентами испортятся. Ты не думаешь об этом?

– Это тебе надо было думать, когда ты на Каца донос в участке писал, – огрызнулась женщина. – И когда выследил его и полицейским сдал со всеми потрохами…

– А что, нужно было подарить Кацу наши деньги? – возмутился Стасько. – Бери, мол, наши денежки, ну, а коли не хватит, приходи еще… Так, что ли? Ты сама-то понимаешь, что говоришь?

– Да ладно, чего уж теперь. – Супруга Стасько, похоже, была готова к примирению…

– Вот что, мать (сказано это было весьма решительно). Сходи-ка на вокзал и купи мне билет до Дмитрова. На семнадцатое число, – донеслось до Георгия после минутной тишины.

– Может, погодишь еще немного? – отозвалась женщина.

– Да чего годить-то? И сколько еще годить? – Стасько был непреклонен. – Ничего, раненько поутру выйду – никто не заметит. На станции перекантуюсь, там полицейские завсегда имеются, за порядком следят… А потом сяду в поезд – и в Дмитров. Там меня, кроме купцов с их приказчиками да владелицы меблирашек, никто и не знает…

Делать у дома Стасько больше было нечего. Георгий так же тихо перемахнул через забор и отправился к себе на квартиру. А когда настало семнадцатое сентября, облачился в дорожный костюм, делающий из него благородного господина, и отправился на вокзал. Человек с двумя корзинами под металлическими крышками был уже там. Он сидел на лавке и поглядывал на станционные часы. На вид он казался спокойным, но ежели присмотреться внимательнее, можно было заметить, что коммивояжер Григорий Иванович Стасько нервничает. Это было видно по пальцам, которые вдруг начинали барабанить по коленям, и по тому, что он все время вертел головой, будто кого-то выглядывая.

Георгий купил в кассе билет и тоже присел на скамейку позади Стасько, чтобы его видеть, но чтобы тот Георгия не замечал. И когда поезд подошел, Стасько сел в один вагон, второго класса, а Полянский – в вагон первого класса. Так они и поехали: в разных вагонах, но в один город…

Владельцы часовых магазинов, купцы Леонтьев и Комолый, были личностями в Дмитрове известными, особенно Козьма Игнатьевич Комолый. Впрочем, и нищий Костя Серпуховский, что стоял на паперти Спасской церкви, тоже был известен всем дмитровским горожанам. Так же, как и чайный торговец Макаров, булочник Караулов, городовой Самохин, пацаненок Семка, что прислуживал у Малышевых, и старый конюх купца Суходаева Никифор Селищев. В Дмитрове все друг дружку знали, ведь проживало в городе, по последней переписи, менее пяти тысяч душ, а ежели быть точнее, то четыре тысячи семьсот двадцать четыре человека.

Допрос купцов, засидевшихся в тот злополучный день семнадцатого сентября в номере у коммивояжера Григория Ивановича Стасько, судебный следователь по наиважнейшим делам решил учинить в неформальном месте, а именно, в чайной купца Суходаева, что находилась в его доме на Московской улице, аккурат напротив меблированных комнат Глафиры Малышевой. Поскольку время стояло еще теплое, несколько столиков были вынесены на улицу. Вот за одним из таких столиков с самоваром, бубликами и пряниками и примостились официальное должностное лицо коллежский советник Иван Федорович Воловцов и частные лица торговой профессии купец третьей гильдии Венедикт Серапионович Леонтьев и купец второй гильдии, потомственный почетный гражданин Козьма Игнатьевич Комолый. Воловцов нарочно собрал их вместе, но не ради экономии времени, а для полноты получаемой информации и мгновенного ее сравнения. Ибо, ежели, к примеру, один свидетель говорит, что лошадь, наехавшая на господина в черном котелке и альмавиве и растоптавшая его грудь копытами, была гнедой масти, а другой сказывает, что лошадь была масти вороной, то нужно искать третьего свидетеля, который бы подтвердил первое или второе мнение. Но если оба свидетеля показывают, что лошадь была караковой масти и никакой иной, стало быть, и сомнений более никаких не возникает…

Потомственный почетный гражданин Козьма Игнатьевич Комолый был тучного облика и весьма словоохотливым. В городе сказывали, что словоохотливость эта передалась ему якобы от прадеда по прозвищу Комолый, который в сентябре одна тысяча восемьсот двенадцатого года совершил геройский поступок, ставший известным самому государю императору Александру Благословенному. Суть геройства заключалась в следующем: когда антихрист и изверг рода человеческого Наполеон Буонапарте приказал своим генералам двигаться одновременно несколькими колоннами на Богородск, Клин и Дмитров, крестьянин села Нечаево, которого все звали Комолый, вышел защищать от французов священный для него град Дмитров. Завидев двух всадников, едущих по направлению к Дмитрову в авангарде пехотной дивизии генерала Алексиса Жозефа Дельзона, Комолый выбежал из перелеска с винтовкой наперевес так стремительно, что французы не успели вскинуть ружья. А Комолый успел. С криком: «Собаки, псы шелудивые, какого рожна вам тута надобно, паскудники хреновы», он выстрелил в одного всадника, а в другого вонзил штык. Лезвие насквозь прошило тело француза, едва ойкнувшего, и тот упал замертво. За этот геройский поступок император Александр Павлович пожаловал крестьянина Комолого званием именитого гражданина, которое должно было передаваться по наследству, – в те времена подобное решение было крайне редким. Император Николай Павлович отменил это звание, заменив его новым – почетный гражданин. Так дед, а потом отец и сам Козьма Игнатьевич Комолый сделались потомственными почетными гражданами, иначе, господами, мало чем отличающимися в правах и привилегиях от дворянского сословия.

Иногда Козьму Игнатьевича просто нельзя было остановить: он говорил и говорил, строя кружева фраз такой сложности, что сам едва из них выбирался. Не удивительно, что, явившись к Григорию Ивановичу Стасько где-то без четверти десять вечера, он и купец Леонтьев засиделись у коммивояжера едва ли не до трех утра. Комолый говорил витиевато, иногда начинал новое предложение, забывая закончить первое, так что разобрать суть его слов было не всегда просто. Вот тут-то и приходил на помощь купец третьей гильдии Венедикт Серапионович Леонтьев. Он корректировал информацию, выходящую из уст Комолого, и преподносил ее для судебного следователя уже в удобоваримом и сокращенном виде…

– Я вернулся из своего магазина, что рядом с лечебницей, в половине девятого или около того, – начал свой рассказ купец и потомственный почетный гражданин Комолый. – Через полчаса – я успел скушать только миску борща да лишь пару кусков грибного пирога с хреном – слышу, стучится кто-то. Я решил не открывать, поскольку шибко не люблю, когда мне мешают трапезничать. От этого, знаете ли, страдает процесс переваривания пищи, а это чревато разными болезнями желудка, что мне, как торговому человеку и потомственному почетному гражданину, не с руки, да и неуместно. Представляете, ежели на каком-нибудь заседании земской Управы или городской Думы у меня вдруг начнет пучить живот? Может выйти конфуз или, того паче, непроизвольное испускание гнилостного воздуха, да еще со звуком, что вряд ли понравится собранию уважаемых граждан города Дмитрова. Да и моей репутации, торговой и общественной, такое обстоятельство наверняка нанесет значительный ущерб, и все это может произойти лишь потому, что какой-то вечерний визитер пришел ко мне во время обеда или ужина. А посему ни на какой стук я не стал реагировать и велел прислуге, покудова я не закончу кушать, никого не впускать. Но стук повторился еще и еще. Тогда я велел Геше…

– Это кто? – только лишь и успел вставить Воловцов.

– Что? – посмотрел на него Комолый.

– Это лакей Козьмы Игнатьевича, – быстро подсказал судебному следователю Леонтьев.

– Нет, ничего, прошу вас, продолжайте, – махнул рукой Иван Федорович.

– Так вот… Я велел Геше, чтобы он вышел и сказал этому визитеру, что я ужинаю и никого более на этом дню уже не принимаю. Геша слова мои посетителю передал и вернулся от него со словами, что, дескать, стучался ко мне господин Стасько, Григорий Иванович, коммивояжер, намедни прибывший из Москвы с партиями наручных и карманных часов. Он-де просит передать, что ожидает меня сегодня вечером у себя в нумере меблированных комнат госпожи Малышевой для продажи часов по совершенно не дорогой цене…

– Простите, вы, значит, были знакомы со Стасько? – прервал речь потомственного почетного гражданина судебный следователь.

– Да, я был с ним знаком, – подтвердил купец Комолый, слегка поерзав. – Он уже неоднократно приезжал в Дмитров для продажи часов, брелоков и цепочек к ним и всегда останавливался в меблированных комнатах Глафиры Малышевой…

– Вы уверены, что «всегда»? – переспросил почетного гражданина Воловцев.

– Уверен, – подтвердил свои слова Козьма Игнатьевич.

– И вы были, значит, знакомы со Стасько? – перевел взгляд на Леонтьева Иван Федорович.

– Да, был, – коротко ответил купец третьей гильдии. – У меня часовая лавка в торговых рядах, то бишь, в самом центре города, а Григорий Иванович специализировался аккурат на часах и принадлежностях к ним, причем, отменного качества, так что я иногда покупал у него товар. Немного, но покупал. Вот и в последний приезд Стасько я намеревался купить у него с десяток золотых и серебряных часов и даже подобрал для себя понравившиеся и отложил…

– То есть вы часы для себя выбрали, но оставили их в номере Стасько? – спросил Иван Федорович.

– Именно так, – ответил купец третьей гильдии. – А поутру, как и Козьма Игнатьевич, послал приказчика, чтобы выкупить часы и забрать их.

– Но их забрал убийца и грабитель, – констатировал судебный следователь Воловцов.

– Да, – коротко ответил Леонтьев.

– Хорошо, прошу вас, продолжайте, – обернулся к Козьме Игнатьевичу Иван Федорович.

– Ну, я поужинал, откушал жареной свининки, гусиного паштету, парного судачка с фунтик или полтора, запил ужин малагой, выкурил сигару и, с четверть часа отдохнув в креслах, направился к Стасько, – продолжил словоохотливый купец. – Прибыл я к Григорию Ивановичу где-то без четверти десять вечера и застал у него Венедикта Серапионовича, которого Стасько тоже, как знакомого купца, позвал к себе приобрести привезенные из Москвы часы. Часов у Стасько имелось две кожаные корзины. Надо сказать, что в первой корзине, побольше, особо интересного для меня было мало. Разве что с десяток брелоков да с дюжину цепочек. А вот в корзине, что была размером поменьше, лежали в красивых коробочках с бархатным подкладом золотые и серебряные дамские часики, которых у меня в магазине покуда не имелось. Среди них были золотые часы фирмы «Лонжин», в настоящее время пользующиеся спросом у дам, следящих за французской и итальянской модой. И хотя в Дмитрове таких изысканных сударынь наберется, пожалуй, не более двух десятков, иметь такие часы для продажи было бы совсем не лишним. Да и для расширения ассортимента, опять же, весьма выгодно с конъюнктурной стороны. К тому же недавно ко мне в магазин заглядывали ее сиятельство графиня Олсуфьева и генеральша Лямина с купчихой Фуфаевой – первейшие дамы в городе, если не считать графиню Милютину, которая живет анахореткой и ни за какими модами не гонится. Стало быть, вот уже три претендентки на покупку «лонжинских» часиков имеются! А, глядя на них, и остальные городские дамы, дабы не отстать от этой троицы, кинутся покупать такие же часики, уж это дело, воля ваша, известное… – удовлетворенно протянул купец.

– Когда вы пришли в номер к Стасько, кроме господина Леонтьева там больше никого не было? – воспользовавшись паузой, задал вопрос Иван Федорович.

– Нет, никого, – ответил потомственный почетный гражданин Комолый. – А помещик этот позже пришел, уже около одиннадцати…

– Чуть в двенадцатом, – уточнил Леонтьев, посмотрев на Воловцова.

– Погодите, господа, погодите… Какой такой помещик? – встрепенулся Иван Федорович. – В имеющемся протоколе вашего допроса, Козьма Игнатьевич, так же, как и в протоколе вашего допроса, Венедикт Серапионович, – повернул он лицо в сторону Леонтьева, – никакой помещик отнюдь не фигурирует…

– Ну, это тот самый господин, – снова встрял с пояснительными словами купец Леонтьев, – что пришел в нумер Григория Ивановича посмотреть на брелоки.

– А как он назвался? – быстро спросил Воловцов.

– А никак, – первым отозвался словоохотливый Комолый. – Просто поздоровался, сказал, что он постоялец из второго нумера, и попросил разрешения посмотреть принадлежности для часов. Потом увидел нас и спросил, не помешает ли он. Григорий Иванович, по-соседски, разрешил и ответил, что он никак не может помешать. И во все время нашего разговора он сидел в сторонке и рассматривал брелоки. Мы даже и забыли о его присутствии…

– Верно, забыли, – подтвердил Леонтьев.

– Тогда почему вы сейчас назвали его помещиком? – задал весьма интересующий его вопрос судебный следователь, еще раз убеждаясь в пользе личного общения со свидетелями, даже при наличии протоколов их допросов. Вот ведь, нет в этих протоколах никакого «помещика», а при личной беседе вдруг всплыл. А это уже некая примета и деталь, могущая характеризовать преступника и принятый им образ…

– Ну, он был так одет, что ли… – сказал Комолый и замолчал, что, очевидно, было явлением не частым.

– Именно, – охотно подтвердил Леонтьев. – На нем было барское платье, которое обычно и носят помещики.

– Значит, у вас у обоих, если я вас правильно понял, лишь создалось впечатление, что этот господин – помещик? – задал уточняющий вопрос Иван Федорович. – Но сам он об этом не обмолвился…

– Именно так, – снова ответил за обоих Венедикт Серапионович.

– Поня-атно, – раздумчиво протянул судебный следователь по наиважнейшим делам и посмотрел на купола Пятницкой церкви, что стояла поодаль. – Теперь, господа купцы, я прошу вас описать этого помещика как можно более полно, в малейших деталях, включая ваши собственные ощущения, впечатления, догадки и прочие незначительные, на ваш взгляд, мелочи. Итак, с кого начнем? – спросил он и посмотрел на потомственного почетного гражданина Комолого: – С вас?

– Ну, давайте с меня, – согласился Козьма Игнатьевич и впал, опять-таки, в не свойственное ему раздумье.

– Что такое? – удивился Воловцов. – Почему вы молчите?

– Да я, прошу прощения, даже не знаю, чего и сказать-то, – растерянно произнес потомственный почетный гражданин.

– И все-таки, что бы вы могли в нем выделить?

– Ну-у… Он очень сильный мужик, волевой, я бы сказал. Именно про таких и говорят, что лучше их не злить и не загонять в угол…

– А как вы это поняли? Вы же говорите, он сидел в сторонке, в разговоры ваши не встревал, и вы даже забывали об его присутствии.

– Не часто таких встретишь. От него веяло какой-то силой, – нашелся купец Леонтьев, когда на этот вопрос судебного следователя Комолый лишь пожал плечами.

– Веяло? – переспросил Воловцов.

– Да, – убежденно ответил Венедикт Серапионович.

– Хорошо, – одобрительно посмотрел на купца третьей гильдии судебный следователь. – Ну, а описать вы его сможете? Рост, черты лица, походка, голос? Приметы какие-нибудь особые…

– Нет, примет таких особых у него не было… Во всяком случае, чтобы явно в глаза бросались, – добавил Комолый. – Голос… – он чуть подумал, – спокойный такой голос, уверенный, кажется…

– Уверенный, точно, – поддакнул Леонтьев.

– Росту он примерно двух аршин и девяти с половиною вершков, – продолжил потомственный почетный гражданин, – гладко брит, ни бороды, ни усов нету. Волосы русые… А более я ничего и не упомню.

– А вы, – посмотрел на Леонтьева Иван Федорович. – Вы подтверждаете сказанное Козьмой Игнатьевичем?

– Подтверждаю, – сказал Венедикт Серапионович и кивнул для пущей убедительности.

– Ну, а нос, глаза – какие они? – нетерпеливо спросил Иван Федорович, которого снова начали терзать смутные воспоминания, которым он покуда не находил объяснения.

– Нос прямой! – ответил Комолый. – А вот глаза… Я ни разу не встретился с ним взглядом.

– Глаза, кажись, серые, – неуверенно произнес Леонтьев.

Воловцов достал памятную книжку и аккуратно каллиграфическим почерком записал главное из показаний обоих купцов. Чай давно остыл, но чашки у всех троих стояли почти полные: за разговором никто из этой троицы не сделал более двух-трех глотков.

Записав показания, Иван Федорович посидел некоторое время в раздумье, а потом задал последний вопрос:

– Вы покинули господина Стасько около трех часов ночи, так?

– Так, – хором ответили купцы.

– Сказав, что днем пришлете приказчиков забрать отобранные вами часы, верно?

– Верно, так и было, – кивнули купцы.

– Вы попрощались со Стасько и вышли из его комнаты вместе. Так? – последовал новый вопрос.

– Так, – снова согласились купцы.

– А этот помещик из второго нумера остался?

– Остался, – ответил потомственный почетный гражданин Комолый и округлил глаза: – Выходит, он и есть убивец?

– Выходит, – сказал Иван Федорович, полностью уверенный в своем ответе…

Через полчаса судебный следователь Воловцов приступил к допросу еще одного свидетеля, старика Никифора Селищева, конюха купца Суходаева, кормившего лошадей в половине пятого в день убийства и видевшего, как из меблированных комнат Глафиры Малышевой выходил тот самый господин, похожий, по свидетельству купцов Комолого и Леонтьева, на помещика. Таковыми и были первые вопросы судебного следователя Воловцова, после того как он назвал себя, свой чин и должность:

– Значит, это вы видели крепкого высокого мужчину лет тридцати с небольшим? Выходящего из меблированных комнат сестер Малышевых ранним утром восемнадцатого сентября сего года?

– Да, я это видел, – немного обиженно ответил Селищев. – А почему вы у меня это спрашиваете? Я ведь об этом вашенским служивым уже говорил… И городовому Самохину, и надзирателю Поплавскому. И запись таковая имеется в их бумагах. Что же вы, не верите мне?

– Вы человек пожилой, и не то чтобы мы не верили, а… – начал, было, Воловцов, но старик сердито перебил его:

– Вот и прежние, это… дознаватели мне не шибко верили. Сказывали, мол, ты старик древний и запросто ошибиться мог. – Селищев остро посмотрел на Воловцова и в сердцах громко сморкнулся через ноздрю. – А я, мил-человек, еще на бабу свою залазию через день, и она через меня получает шибкое удовольствие. Ведь что такое девяносто три года? Конечно, сказать, что это возраст младенческий или вьюношеский, нелья. Неправда это будет. Но и то, что девяносто три года – оченно старый возраст, я тоже не согласный. Отец мой прожил сто один год, а дед – так тот и вовсе не знал, сколько ему лет, но в городе сказывали, что преставился он, когда ему стукнуло сто четырнадцать годочков. Так что мои девяносто три – возраст средний… Ведь что ученые сказывают? – ткнул он Ивана Федоровича в бок сухим кулачком.

– Что? – с интересом спросил Воловцов, у которого свербел в мозгу и не давал покоя один вопросец.

– Газеты надобно читать, вот что, – наставительно произнес Селишев. – Оне иногда весьма умные вещи глаголют…

– Да, бывает, что и умное пишут, – согласился судебный следователь по наиважнейшим делам, едва улыбнувшись.

– Так вот, – поднял почти к самому носу Ивана Федоровича заскорузлый палец старик Селищев. – Ученые через газеты сказывают, что возраст у человека должен быть двести лет!

– Двести? – изумленно поднял брови Иван Федорович.

– Да! – Селищев покачал вытянутым пальцем. – То есть всякое человечье создание должно жить двести лет. На это рассчитан весь его организм со всеми потрохами, что находятся внутри. А почему, коли так, не живут человеки по двести лет? – хитро прищурясь, посмотрел он на Ивана Федоровича. – Да потому, что им мешают. Эти же самые человеки, только другие. То бишь, выходит так, что мы сами себе мешаем жить. Разными пакостями, творимыми друг другу, злобою и кознями. Они как раз и сокращают жизнь человеческую. Понял, милок?

– Понял, благодарствуйте, – едва не поклонился старику Воловцов. – А позвольте задать вам один вопрос?

– Говори, юноша, – разрешил Селищев.

– Вот вы сказывали, что на бабу свою через день залазите… – озвучил-таки Иван Федорович свербевший в его голове вопросец.

– Залазию! – с вызовом ответил Селищев. – А ежели водочки приму, так и не един раз.

– Вы еще и водочку изволите принимать? – усмехнулся про себя судебный следователь.

– А то! – горделиво посмотрел на него Селищев. – Работа у меня нервическая, поскольку лошадки – животные, каженная со своим особым норовом, требующим подходу. Оне ведь, лошадки, все характерные. Так что водочку потребляю, но – не в ущерб службе, а токмо по случающейся необходимости…

– Похвально, коли не в ущерб… А сколько, прошу прощения, вашей супруге лет?

– Сорок второй годок пошел, – ответил старый конюх. – Это у меня третья женка по счету, поскольку первые две померли, царствие им небесное. А все потому, что козни и пакости всяческие от людей претерпевали и шибко с сердцем к ним относились…

– Я вас понял, – сказал Воловцов и, наконец, приступил к правильному допросу столь любопытного старикана. – А скажите, Никифор… как вас по батюшке?

– Асклипиодотович, – ответил Селищев.

– Простите, как? – переспросил судебный следователь по наиважнейшим делам, едва не расхохотавшись.

– Аск-ли-пи-о-до-то-вич, – повторил по слогам старик, пренебрежительно глянув на Воловцова. – Сие имя из святцев. Переводится с греческого, как Эскулапов дар.

– О как! Понял, – кивнул Иван Федорович, изо всех сил стараясь сдержать смех. – Так вот, у меня к вам, Никифор Аск-ли-пи-о-до-то-вич, вопрос: этот господин, которого вы видели выходящим из меблированных комнат сестер Малышевых, он походил на помещика?

– А то! – ответил старый конюх. – Как пить дать – самый что ни на есть настоящий помещик.

– А как вы это определили? По каким признакам?

– Ну, во-первых, одет он был в дорожное дорогое платье, которое обыкновенно и надевают в дорогу дворяне-помещики, – как малому дитяти начал пояснять Никифор Асклипиодотович. – А во-вторых, повадки у него были сугубо помещичьи…

– А что за повадки такие? – спросил Воловцов.

– А такие, каковые, в точности, и имеют все настоящие помещики, – пояснил Селищев.

«Что ж, – подумалось Ивану Федоровичу, – коли и этот старый конюх утверждает, что убийца платьем и повадками похож на помещика, стало быть, и правда похож. Какая-никакая, а отличительная черта убийцы теперь все же имеется…»

– А провожала, стало быть, этого «настоящего помещика» младшая Малышева? – задал новый вопрос судебный следователь.

– Она, – подтвердил Селищев.

– А вы не путаете? – посмотрел на него Иван Федорович. – Может, это Глафира его провожала, а не Кира?

– Вот! – почти зло посмотрел на Фому неверующего Никифор Асклипиодотович. – И ты туда же. Да как же можно перепутать бабу с молодкой?! Глафира – округлая, с бабьими формами, мужчину не единожды, стало быть, познавшая. А Кира – девица. Ноги ставит, как девственница, и формами еще угластая вся, как подросток. Как же их можно спутать, мил-человек?

Аргументы, конечно, были весомыми. Но, на всякий случай, Воловцов решил проверить, насколько хорошо видит старый конюх. Девяносто три года – хоть Селищев и хорохорится – не шутка.

Разговор их происходил в той же чайной купца Суходаева, у которого служил бессмертный Никифор Асклипиодотович Селищев и где с полчаса назад судебный следователь по наиважнейшим делам Иван Федорович Воловцов беседовал с купцами Комолым и Леонтьевым. Иван Федорович замолчал, пристально всматриваясь в окно меблированной комнаты, где последний раз остановился по приезде в город Дмитров и был убит коммивояжер Григорий Иванович Стасько.

– Еще вопросы будут, мил-человек? – спросил Селищев, первым нарушив молчание.

– Да, – ответил Воловцов. – Я вот что-то не пойму, Никифор Аск-ли-пи-о-до-то-вич, вон на том окне, – он вытянул руку и указал на разглядываемое до того окно, – герань луговая или лесная произрастает?

– Ни то и ни другое, – мельком глянув на цветок за окном и покосившись на судебного следователя, произнес Селищев. – Это герань красная, а вернее, одна из разновидностей герани. – И довольно ядовито добавил: – Сей цветок по латыни пеларгониумом называется, господин хороший.

Познания деда были воистину неисчерпаемы и многообразны. Но, главное, он видел, как ястреб или сокол, охотящийся, паря высоко в небе, на полевую мышь. То есть зрение Никифора Асклипиодотовича не оставляло желать лучшего. К тому же Селищев понял, почему Воловцов задал такой вопрос, и, снова прищурившись, ехидно заметил:

– Зрение мое изволили проверять, господин хороший? Так мое зрение супротив твоего много острее будет! Кира, а не Глафира или какая иная деваха, провожать этого помещика выходила. А еще – печальна она была шибко. Будто суженого своего на войну провожала…

Иван Федорович несколько недоуменно посмотрел на старого конюха. Вот и этот говорит, что между ними – Кирой и человеком, убившим коммивояжера Стасько, – имеются отношения интимного свойства. Ведь почти то же самое говорила вдова героя взятия Шипки старушенция Мигунова. Интересно будет побеседовать с этой Кирой Малышевой. Только вот когда она и убийца могли сойтись, чтобы у них завязались столь теплые отношения? Ведь этот «помещик» приехал и остановился у Малышевых накануне убийства, в один день с коммивояжером Стасько…

Стоп!

Убийца заселился в меблированных комнатах одновременно со Стасько. А не в одном ли поезде они ехали из Москвы? Если так, получается, «помещик» следил за коммивояжером? Это уже теплее…

Еще теплее судебный следователь Воловцов прощался со стариком Селищевым. Он крепко и радушно пожал сухую старикову руку и извиняющимся тоном произнес:

– Вы мне очень помогли, Никифор Аск-ли-пи-о-до-то-вич. Ну, а если что не так – не серчайте. Работа у меня такая, все проверять… А потом молод я, горяч!

Выговаривать отчество старика Селищева Ивану Федоровичу по-прежнему давалось с трудом. А интересно, как звали деда старика Никифора, того самого, что прожил сто четырнадцать лет? Верно, Крискентианом или даже Павсикакием каким-нибудь. Оные занятные имена тоже ведь в святцах имеются… Но спрашивать об этом у старика не стал.

– Хе-хе… Понятие имею, – ответил старик Селищев.

Пацаненок Семка нашелся сам. Он вырос перед Иваном Федоровичем будто из-под земли, с любопытством уставился на судебного следователя и обиженно произнес:

– Говорят, вы тут всем допрос устраиваете. А пошто же меня стороной обходите? Ведь я – главный и наиважнейший свидетель. Это ведь я первый догадался через дворовое окошко в его комнату глянуть. И первый увидел, что господин постоялец мертвый под этажеркой валяется…

– Лежит, – строго поправил Семку Воловцов. – О покойниках нельзя отзываться неуважительно, да еще умерших не своей смертью. Валяются только пьяные под заборами… – добавил он наставительным тоном. – Понял?

– Понял, дяденька, – кивнул белобрысой головой Семка.

– Я не дяденька, а господин судебный следователь Воловцов, – снова поправил мальца Иван Федорович, напустив на себя еще большую строгость. – Что же касается разговора с тобой, то я оставил его напоследок, поскольку самые важные допросы снимаются неспешно и в последнюю очередь…

– Так, это, мне уйти покуда, что ли? – уже робко спросил Семка.

– Оставайся, коли пришел, – сказал Воловцов. – Сейчас я с тебя допрос снимать буду…

Иван Федорович нашел взглядом лавку и кивком пригласил Семку с собой. Тот покорно пошел за судебным следователем и, подождав, пока он не сядет первым, тоже присел на лавку.

– Итак, ваше полное имя, отчество, фамилия, – официальным тоном начал Воловцов.

– Так, это… Семен Евграфов Кашин меня зовут, – последовал ответ.

– Где вы проживаете, Семен Евграфович?

– Здесь недалеко, на Сергиевской улице, в доме купца Новоселова.

– Что вы, Семен Евграфович, можете рассказать о событиях, случившихся семнадцатого и восемнадцатого сентября сего года в меблированных комнатах Глафиры Малышевой, где вы служите? Кстати, – Воловцов сделал голос попроще, – каков ваш оклад жалованья, господин Кашин?

– Так, это, семьдесят копеек, – ответил пацаненок.

– В день? – хотел было удивиться Иван Федорович, но удивления не случилось.

– Ха, в день, – едко усмехнулся Семка, – в неде-е-елю!

– Итак, когда заселился в меблированные комнаты господин Стасько?

– Днем, сразу по приезду московского поезда.

– А тот высокий и крепкий господин в дорожном костюме, похожий на помещика?

– Да, прям следом, – не раздумывая, ответил Семка. – Тоже, верно, с московского поезда слез…

– Значит, ты был на службе, когда эти господа вселялись? – уточнил Иван Федорович.

– Я всегда на службе, – вздохнул Семка и добавил, словно взрослый: – С шести утра и, почитай, до самой полуночи…

Воловцов черкнул что-то в памятной книжке и снова поднял взгляд на пацана:

– У этого господина в дорожном костюме имелись какие-нибудь вещи с собой?

– Нет, – малость подумав, ответил Семка. – Никаких вещей у него с собою не было.

– Поня-атно, – протянул Воловцов. – А заселили его во второй нумер?

– Да.

– Кто его заселял?

– Так это, Кирка заселяла, – ответил Семка.

– А где была Глафира? – последовал новый вопрос Воловцова.

– На кухне…

– И приезда этого господина без вещей она не видела? – не сразу спросил Иван Федорович.

– Нет, – уверенно ответил пацан.

– А скажи, Семен Евграфович, – уже без напускной строгости, но, напротив, с доверительными нотками спросил судебный следователь, – как Кира Малышева заселяла этого постояльца.

– Так, это, как обычно, – не понял, что от него ждут, Семка.

– То есть, они были не знакомы, тот мужчина в дорожном костюме и Кира? – спросил Воловцов.

– Нет, – твердо ответил Семка. – Этого господина никто у нас никогда не видел.

– А может так быть, что они только вид подавали, будто бы не знают друг друга, как ты думаешь? – совсем доверительно обратился Иван Федорович к Семке.

Польщенный таким уважительным с ним обхождением и последовавшим к нему обращением за советом, Семка задумался. Нет, кажись, друг друга они не знали. Но что-то такое между ними все-таки было. Кира как-то странно себя с ним вела, робко, что ли. Это на нее было не похоже, поскольку постояльцы случались разные, могли и нагличать, так Кира спуску никому не давала и наглецов ни чуточки не боялась. Однажды, в прошлом годе, один приезжий вернулся из трактира пьяный и приставать к Кире начал, деньги какие-то сулил, чтобы она, значит, с ним ласковой была и ублажила его перед сном. Так и сказал ей с улыбочкой: «Может, ублажишь гостя, а я за ценой не постою…» И деньги стал ей совать. Так она деньги эти выхватила и прямо в харю тому мужику швырнула. Он зарычал было на нее, но постояльцы, которые останавливаются в меблирашках не в первый раз, знают, что кричать на Киру совсем не следует. Боком это может выйти и себе дороже. Когда тот пьяный мужик рыкать на нее стал и обзываться всякими непотребными словами, она такое ему ответила, что у мужика рот сразу захлопнулся, и он затих. А еще через пару минут в нумер к себе ушел и захрапел так, что на весь коридор слышно было. И утречком раненько проснулся, манатки собрал и съехал тихонечко, только его и видывали…

– Ты чего замолчал? – вырвал Семку из раздумий голос судебного следователя.

– Так это, думаю… Вспоминаю, – ответил Семка.

– Ну, и вспомнил чего? – заинтересованно спросил Иван Федорович.

– Ага, вспомнил, – посмотрел на Воловцова пацан. – Робкая Кирка с ним какая-то была, в глаза ему как-то опасалась смотреть… На нее это непохоже.

– Влюбилась, что ли? – насмешливо спросил Воловцов, и вдруг усмешка мгновенно стерлась с его лица, словно кто-то быстро и незаметно поработал ластиком.

Черт возьми! Влюбилась!

Конечно, влюбилась… Как же он сам раньше не догадался?!

Любовь… Такая, как удар молнии. Как снег на голову. Как с головой – в омут.

Любовь внезапная и мгновенная, как смерть от выпущенной из винтовки пули. После чего уже ничто не имеет значения: ни меблирашки, ни взгляды посторонних, ни судачанье кумушек. Ничто, кроме чувства, вспыхнувшего моментально всепоглощающим пламенем, которое не затушить и водою из трех океанов…

Что ж, такое знакомо…

– Не знаю, – безразлично пожал плечами Семка, немного удивленный такому несерьезному, на его взгляд, вопросу судебного следователя. – А вот Глашка этого постояльца и раньше знала…

– Что?!

– Я говорю, Глашка этого постояльца из второго нумера и раньше знала, – повторил убийственную для Воловцова фразу Семка.

– Откуда знаешь?

– Зна-аю, – усмехнулся пацан. – Сам видел, как она к нему кинулась, как только увидела.

– Кинулась? – переспросил Воловцов.

– Ага, – ответил Семка. – Крикнула: «Это ты» – и обниматься полезла. Сама. Первая…

– Так бывает, – механически ответил Иван Федорович, погруженный в свои мысли. Выходит, старшая Малышева знала убийцу. То есть знает, кто он и как его зовут. Вот это подарок!

Воловцов с нескрываемой благодарностью посмотрел на Семку. Ай, да пацаненок!

– А что он? – спросил судебный следователь, приведя свои мысли в относительный порядок.

– А он ничего. Зашипел на нее гусаком и отстранился.

Ну, правильно. Ему афишировать знакомство с содержательницей меблирашек совсем ни к чему… Иван Федорович нахмурил брови и строго посмотрел на пацана:

– А что же ты раньше об этом не говорил? Глафира запретила?

– Не-е, – ответил Семка. – Она мне не мать, чего это она мне будет запрещать…

– Тогда почему ты раньше об этом не сказал? – повторил свой вопрос Воловцов.

– А никто не спрашивал…

Иван Федорович сделался почти серым. «Никто не спрашивал»… Похоже, этому Поплавскому все случившееся, как горох по барабану…

Собственно, допрос Семки на этом можно было заканчивать. Все, что нужно было от него узнать, Иван Федорович вызнал. И даже больше.

А ведь правы были и старушенция Мигунова, и этот бессмертный конюх Селищев, «залазящий» на свою третью супругу через день, а когда подшофе, то и чаще. Провожала этого «помещика» Кира. Самостоятельно, без всякой просьбы сестры, которой убийца просто запретил к себе приближаться. Провожала, как любимого мужчину. Даже убийство, им совершенное, о чем она не могла не знать, никак не повлияло на ее чувство. Для нее и правда ничего больше не имело значения, кроме того, что этот мужчина существует, и что он в ее жизни главное и единственное…

На прощание Иван Федорович задал Семке еще один вопрос:

– Послушай, Семен Евграфович. А почему ты всех называешь уменьшительно: Кирка, Глашка?

Пацан недоуменно посмотрел на судебного следователя и ответил:

– Так ведь бабы же.

– Ну, знаешь ли, – пожал плечами Иван Федорович. – Бабы, они ведь все-таки тоже люди…

Кира пришла в допросную комнату следственной тюрьмы, как сомнамбула. Безразлично посмотрела на Воловцова, безучастно уселась на стул после приглашения, сделанного Иваном Федоровичем, и равнодушно уставилась куда-то повыше лба судебного следователя.

Все было понятно: эта не скажет ни слова, поскольку ей все до одного места, которое у каждого свое. Главная для нее беда – что ее милого нет рядом. Все остальное – мелочи…

Воловцов назвал себя, вздохнул и спросил, загодя предвидя ответ:

– Свидетели утверждают, что вы семнадцатого сентября этого года в половине пятого утра провожали из ваших с сестрой меблированных комнат человека, который совершил убийство и ограбление коммивояжера Стасько. Зачем вы это делали? Вы были с ним знакомы прежде?

– Я никого не провожала, – последовал вполне ожидаемый Воловцовым ответ.

– Но свидетель Селищев собственными глазами видел, как вы проводили высокого крепкого мужчину, вашего постояльца, а затем закрыли за ним дверь на крючок… – попробовал возразить Воловцов, совсем не рассчитывая, что это возымеет какое-либо действие. Так и случилось.

– Этот Селищев что-то путает. Он старый и глупый, – спокойно возразила Кира.

– Мне так не показалось, – вспомнил Воловцов про стариково «залезание» на жену через день и его зоркий глаз. – А даже наоборот!

– А это как вам угодно…

– Как его зовут, вы тоже не знаете, – скорее утвердительно, нежели со знаком вопроса произнес Иван Федорович.

– Нет, не знаю, – ответила Кира.

– Да и неважно это для вас, верно?

– Верно! – с вызовом посмотрела на судебного следователя Кира.

– И то, что этот человек, к которому у вас вдруг возникло… чувство, убил человека и завладел его имуществом, вам тоже не важно…

Кира промолчала. Последняя фраза – и Воловцов это видел – совсем не задела ее. То, что человек, похожий на помещика, убийца, было второстепенным, малозначительным фактором, по сравнению с чувствами, которые она к нему испытывала.

Она ничего не скажет. Допрашивать ее – бесполезная трата времени и нервов…

– У меня к вам, сударыня, последний вопрос, – мельком глянул на Киру Воловцов. – Так сказать, не для протокола. Вы, что, правда, надеетесь на то, что с этим человеком вы будете когда-нибудь вместе?

– Да, – твердо произнесла Кира. И добавила: – Когда-нибудь.

– Но этого «когда-нибудь» никогда не будет, – участливо проговорил Иван Федорович.

– Будет, – уверенно кивнула Кира.

– Нет, – не менее уверенно ответил Воловцев. – Этого не будет никогда. Потому что, когда я его поймаю, его отправят обратно туда, откуда он сбежал. На каторгу! И ему уже больше никогда оттуда не выбраться…

– А ты сначала поймай его. – Кира поднялась со стула и насмешливо посмотрела прямо в глаза Воловцову: – Никогда ты его не поймаешь… Все, вопросы закончились?

– Закончились, – ответил Иван Федорович. Он уже был спокоен. Как мрамор…

Допрос Глафиры Малышевой происходил прямо в ее камере. Он начался с того, что Воловцов представился, назвал свою должность и жестко, без всякой подготовки и психологических приемов, известных многим следователям и дознавателям, спросил:

– Кто был этот человек, которого провожала в четыре часа утра после убийства им коммивояжера Стасько ваша сестра?

– Я не знаю, – вздрогнула от железных ноток в голосе судебного следователя Глафира.

– Ага, так все-таки она кого-то провожала, только вы его как бы не знаете? – быстро произнес Иван Федорович, буравя взглядом Малышеву. – А раньше на допросах вы говорили, что она никого не провожала и старику Селищеву все это померещилось.

– Я ничего не знаю, – растерялась Глафира и приготовилась заплакать. Но Воловцов нанес еще один неожиданный удар:

– Мне известно про ваше знакомство с убийцей, гражданка Малышева. Давняя любовная привязанность, не так ли?

– Ничего я не знаю… – Слова эти были сказаны столь неуверенно, что Иван Федорович решил продолжать в том же духе, то бишь брать Глафиру «на пушку», покуда она находилась в явной растерянности. Конечно, такое ведение допроса тоже было одним из приемов, но в данный момент судебный следователь Воловцов, скорее, подчинялся интуиции, нежели каким-то руководствам, инструкциям, техникам и прочим разработанным правилам допросов.

– Вы говорите неправду! – продолжал он наседать на женщину, чуя, что осталось лишь немного дожать, и Глафира расколется. – Если вы не будете помогать следствию, это будет расценено как пособничество и укрывательство преступника, и вы получите лет восемь каторги, не менее. Этот ваш знакомец разве не рассказывал вам, каково живется на каторге? И что там происходит с женщинами? – продолжал блефовать Воловцов и увидел, что попал в самую точку. У женщины потух взгляд, она размякла, плечи опустились: к дальнейшей борьбе Малышева стала абсолютно не готова. А у судебного следователя мысли роились в голове, как пчелы в улье: а что, если этот убивец и правда бывший каторжанин? Или беглый, а по блатной «музыке» – гульный?

Говорил же ему в Москве его тезка Иван Захарович, младший из братьев Жилкиных, мошенник и аферист, а посему в людях разбирающийся предостаточно и тонко, да еще многое примечающий, что у человека, проигравшего ему в карты часы фирмы «Ломжин», было породистое лицо? Как это Жилкин сказал тогда, когда он, Воловцов, спросил его о наружности проигравшего часы человека? А, вот: «На благородного похож. Лицо у него такое, породистое… А кожею темен…» Тогда еще он спросил, что значит «темен кожею, загорелый, что ли»? На что Жилкин ответил, что подобный «загар» приобретается не на южном побережье Крыма, а на Южном Сахалине. У каторжных, дескать, такая кожа часто бывает…

Попал… Наугад спросил – и попал. В самую точку, похоже, попал. Вот же он, узелок. Который вяжет московскую ниточку с дмитровской…

И там, и здесь – мужчина с благородными чертами лица, похожий на помещика. И цветом кожи, которые имеют бывшие каторжане.

Это же один и тот же человек!

Воловцов жестко посмотрел на Глафиру:

– Как его зовут? Быстро! Говорите, ну!

– Я… не знаю…

– Опять ложь! – воскликнул Иван Федорович. – Впрочем, – произнес он, мгновенно успокоившись, – я могу помочь вам и рассказать, как все было. Желаете послушать?

Глафира молча пожала плечами.

– А я все равно расскажу. Итак, семнадцатое сентября сего года… Середина дня. У вас двое новых постояльцев, оба мужчины. Об этом вам рассказала ваша сестра Кира, поскольку вы во время их приезда были на кухне. Одного постояльца вы знаете: это московский торговец, коммивояжер Григорий Иванович Стасько. Он не первый раз останавливается в ваших меблированных комнатах и всегда имеет при себе товар: часы и разные принадлежности к ним. Второй постоялец вам неизвестен. Ваша обязанность – записать их в книгу приезжих, что вы и делаете. Со Стасько вы поступаете просто: записываете его данные по памяти. Или взглянув в предыдущие записи. Но вот с новым постояльцем вам надо увидеться лично, чтобы взять у него вид на жительство и записать его данные в этот ваш журнал. Ваша встреча происходит в коридоре: неизвестный постоялец вышел из своего номера под цифрой два, возможно, чтобы осмотреться. Ведь он планирует ограбить коммивояжера Стасько, поскольку знает, что у него есть с собой большие деньги и золотые и серебряные часы. Обо всем этом он узнал еще в Москве, выследил его и приехал с ним на одном поезде… Вы видите его и узнаете: это тот человек, с которым у вас была интимная связь и которого вы, возможно, любили. Со словами: «Это ты!», вы бросаетесь к нему, не веря своим глазам, но он холодно отстраняется от вас, хотя эта встреча и для него является неожиданностью. Более того, она для него не весьма желанна, ведь ему не нужно, чтобы кто-то знал, что вы знакомы. Для его «дела», ради которого он сюда прибыл, это крайне плохо и даже опасно. Все же вам позже удается остаться с ним наедине, возможно, в его номере или в вашей комнате, после чего никакой записи в журнале для приезжих не появляется: он запрещает вам записывать его ни под своим именем, ни под именем, которое он теперь носит…

Воловцов замолчал и посмотрел на содержательницу меблированных комнат. Она была бледна, губы ее слегка подрагивали, будто она намеревалась возразить, но не находила слов. Видя, что направление и содержание разговора избрано правильно, Иван Федорович продолжил:

– И все бы ладно, да к вашей младшей сестре Кире пришло чувство, которое называется «любовь». Вы сразу увидели это, поскольку сами пребывали в таком состоянии, когда близко знали этого человека. Это вас беспокоит и расстраивает. Беспокоит оттого, что вы знаете, что этот человек очень опасен и был осужден на каторжные работы за тяжкое преступление. А расстраивает потому, что, если этот приезжий и обратит свое внимание на одну из вас, то это будете отнюдь не вы… – Иван Федорович на мгновение смолк и бросил быстрый взгляд на Глафиру. Из бледного лицо ее сделалось пунцовым: похоже, то, что говорил судебный следователь, опять угодило точно в цель…

– Вы, конечно, догадались, а может, он и сам вам это сказал, что целью вашего знакомца является коммивояжер Стасько, – продолжил судебный следователь по наиважнейшим делам. – Именно поэтому он появился в Дмитрове, именно поэтому он остановился в ваших меблированных комнатах. Но ни помешать, ни как-то предостеречь вашего постоянного постояльца вы даже и не подумали. Более того…

– Я не знала, что он убьет Григория Ивановича, – едва слышно произнесла Глафира.

– Что? – Иван Федорович сделал вид, что не расслышал.

– Я не знала, что он убьет Григория Ивановича, – чуть громче повторила Малышева.

– Кто он? Как его имя? – продолжал настаивать Воловцов, повысив голос.

Глафира молчала.

– Хорошо. Допустим… Подчеркиваю, только допустим, что вы не знали, что ваш некогда близкий знакомый убьет коммивояжера Стасько. Но о намерениях ограбить его вы знали. К тому же потом, когда убийство свершилось, и убийца вышел из номера Стасько через его и вашу общую дверь, вы уже не могли этого не знать. Однако в течение всего дня и учиненных в продолжение нескольких дней допросов вы лгали и покрывали убийцу, как только могли. Поэтому то, что вы не знали про возможность убийства вначале, никоим образом не оправдывает вас. Когда преступление уже свершилось, вы все равно узнали об этом, и ваша ложь следствию является тому доказательством…

– Я боялась его. Он так изменился… – еле слышно прошептала Глафира.

– А вот это допустить уже труднее, даже чисто теоретически, – быстро отозвался судебный следователь Воловцов. – И даже если это так, то ваш страх перед этим господином мог иметь место быть, покудова он находился в вашем гостиничном заведении. Но он съехал, причем, тайно для всех, кроме вас и Киры, в половине пятого утра, а вы продолжали делать вид, что он в своем номере крепко спит, то есть бессовестным образом врали! И провожала его поутру, кстати, ваша сестра. – Иван Федорович замолчал и задал следующий вопрос уже иным тоном: – Неужели вы не понимаете, что, кроме разочарований и горя, знакомство вашей сестры с этим человеком ничего путного не принесет. И ее чувства к нему мало того, что не станут взаимными, на что она, конечно, все-таки надеется, так еще он получит… да уже получил, чего там лукавить… возможность пользоваться ими по своему усмотрению и для сокрытия преступления. В этом я уже мог убедиться по развитию здешних событий. Да-с… Неужели вам безразличны страдания Киры, которых ей не избежать?

– Я хотела предупредить ее и запретить с ним видеться. Когда он собирался уходить и Кира бросилась его провожать, я запретила ей это. Но она… – Глафира подняла глаза на Воловцова, – она ничего не хотела слышать. У нее уже давно сложилось собственное мнение на все, что происходит вокруг, а на чужое, даже мое, ей совершенно наплевать.

– Ну, так помогите ей, – горячо произнес Иван Федорович. – Чем раньше мы его изловим, тем меньше несчастий он успеет принести и вашей сестре, и таким же, как она!

Какое-то время Глафира молчала. А потом, уронив голову на грудь, произнесла почти шепотом:

– Его зовут Георгием…

– Как? – переспросил Воловцов, покрываясь холодными мурашками от еще неясного предчувствия.

– Его зовут Георгий Полянский…

Она была хороша. Девица, что определяла его в комнату за номером «два». Свежа, порывиста, упруга телом… Не то что эти шмары, что паслись в «Каторге». И пахло от нее яблочком, когда от него надкусишь. Не девка – цимус! Вот прикипишь к такой сердцем – и край. Да еще смотрит так, будто знакомого увидела, которого давно не видала и ждала. Знакомое в ней и правда что-то имелось. Не понятно только, что…

Меблирашки были, конечно, не ахти какие. Напротив, в гостинице, уж точно, номера лучше. Но здесь остановился «карась». Этот самый Стасько. Верно, не впервой ему здесь останавливаться. Эта, которая яблочком пахнет, знает его хорошо, Григорием Ивановичем кличет. Надо с ней поговорить, чтобы в журнал приезжих она ничего не писала.

Чего это она не идет?

Георгий вышел из номера. Прошел по коридору, посмотрел на дверь комнаты коммивояжера. Кажется, тот куда-то ушел. По делам. Две корзины часов сбагрить – не шутка. Интересно, а сколько золотых часов он с собою привез?

Рядом с дверью коммивояжера – дверь хозяев меблирашек. А что, эта молоденькая, Кира, кажется, ее так кто-то назвал, и есть хозяйка этих меблирашек? Ежели так, то совсем в масть…

– Это ты!

Георгий повернул голову и увидел… Глашу. Она буквально бежала по коридору, готовая вот-вот заключить его в свои объятия.

Откуда она здесь?

Черт!

Вот почему эта Кира чем-то ему показалась знакомой: она младшая сестра Глаши. И держательница меблирашек, конечно, не Кира, а Глаша…

Сейчас она кинется ему на шею…

Георгий огляделся: в коридоре, вроде бы, никого. Все равно, показывать, что они знакомы – значит, провалить дело, ради которого он здесь. Или подставить себя, что еще хуже…

И он ушел. Молча отстранился от Глаши и ушел в свой номер. Оставив дверь приоткрытой…

Ей, конечно, было обидно. Человек, которого она так любила и продолжала любить, холодно отстраняется от нее и делает вид, что не знает. Это – как ушат холодной воды на голову…

Какое-то время Глаша стояла, соображая, как ей дальше поступить. Мысли роились в голове, как пчелы в потревоженном улье. Не раньше, чем через три минуты, она все же вошла в приотворенную дверь…

– Это и правда, ты? – уже с меньшей долей уверенности и порыва произнесла Глаша.

– Я, я, – ответил Георгий. – Закрой дверь.

Она повиновалась и закрыла дверь.

– Как ты здесь, зачем? – слова сами сорвались с губ. Глупые, надо признать, слова…

– Я здесь… по делу… Брата жду, – соврал Георгий первое, что пришло в голову.

– Брата? У тебя есть брат? – Глаша не знала теперь, как себя с ним вести, и продолжала задавать глупые вопросы…

– Есть, – продолжал врать Георгий. – Он должен приехать сегодня или завтра, и дальше мы отправимся уже вместе. На лошадях. Здесь есть конюшня?

– Есть, – машинально ответила Глаша. – А куда вы с братом потом отправитесь?

– На Кудыкину гору, – отрезал Георгий. – И вот что, давай уговоримся: мы не знакомы и никогда до сегодняшнего дня не виделись. И еще: не надо записывать меня в книгу для приезжих. Пусть будет так, будто меня здесь вовсе не было. Ты поняла?

– Поняла, – ответила Глаша. – А ты что… сбежал?

– Откуда это? – недовольно спросил Георгий.

– Ну, из тюрьмы. Тебя же тогда на вокзале арестовали. Меня допрашивали потом в участке. И сказали, что ты человека убил…

– А ты?

– А что я? – посмотрела на своего бывшего возлюбленного Глаша. – Я ж ничего об этом не знала…

– Вот и сейчас ничего не знай, – жестко ответил Георгий. – Когда ничего не знаешь, спится лучше…

– Ты… надолго к нам?

– А этот, Стасько, надолго к вам приехал? – не ответил на вопрос женщины Георгий.

– На день. Завтра поутру съедет.

– Завтра поутру, – задумчиво повторил за Глашей Жора.

– А что?

– Да, ничего, – ответил Полянский. – Твоя хаза ведь рядом с ним?

– Что? – сморгнула Глаша.

– Я говорю, твоя комната ведь рядом с его номером?

– Да.

– А вход в его номер из твоей комнаты имеется?

– Есть, только он заколочен. – Глаша во все глаза смотрела на Георгия и не могла поверить, что это он.

– Пойдем к тебе…

Ему хотелось подчиняться. Скажи он сейчас – раздевайся, и она бы разделась без тени сомнения. И отдалась бы ему так, как он сам бы этого захотел. Но зачем для этого идти в ее комнату, ведь рядом, в соседней комнате, может находиться Кира…

– Зачем? – Глаша прильнула к нему, пытаясь заглянуть ему в глаза. – Давай останемся у тебя…

Георгий посмотрел на Глашу. Ну, что с нее взять? Неужели у всех у них, баб, куриные мозги? И думают они только об одном, как получить удовольствие, оставшись наедине с любимым мужчиной…

– Это позже, Глаша, – смягчил он голос, искоса поглядывая на нее. – А сейчас давай пойдем к тебе…

Они прошли в комнату Глаши. Обставлена она была такой же мебелью, как и номера для приезжих, однако обжитой вид говорил о том, что живут в ней постоянно одни и те же люди. Слева и справа были двери: правая вела в комнату Киры, а левая, двустворчатая, – в номер Стасько.

Георгий подошел к двери и дернул за ручку. Дверь чуть подалась вперед, образовав щель.

Он дернул еще раз, потом взял стул, пододвинул к двери, встал на него и, оттянув верхний конец двери на себя, заглянул внутрь. Одну корзину он не увидел, а вот вторая, что была поменьше, стояла около этажерки возле фасадного окна.

– Глаша, а вы что делаете? – раздался сзади голос Киры.

– Н-ничего, – растерялась Глаша, не зная, что ответить сестре.

В это время в комнату вошел сам Григорий Иванович. Полянский тихо отпустил верх двери, неслышно слез со стула и посмотрел на Киру:

– Я просто очень любопытный человек, сударыня. И мне всегда интересно, как это люди зарабатывают себе на жизнь, а главное – сколько?

– Чтобы потом отобрать? – догадалась, наконец, о намерениях Георгия Глаша. – А нельзя, чтобы ты это сделал как-нибудь без нашего с Кирой участия?

Она хотела еще что-то добавить, но осеклась, ибо увидела, как смотрит на Георгия Кира. Точно так смотрела на него сама Глаша. Тогда, когда встретила его у своего сродственника Севы Воропаева в Подосинках…

– Вы что, знакомы?

Кира переводила взгляд то на Глашу, то на Георгия. Но они молчали. Наконец Георгий произнес:

– Что ж, барышни. Получается несколько иначе, нежели было мною задумано. Ничего не попишешь, обстоятельства диктуют, как говорит мой хороший знакомый Марк. Так вот, слушайте обе: мы трое – совершенно незнакомые друг с другом люди. Вы меня никогда не видели. Более того, я никогда не останавливался в ваших меблирашках. Иначе вас привлекут за соучастие и, как пить дать, посадят!

– За какое соучастие? – не поняла Кира.

– За соучастие в краже или ограблении, не знаю уж, как получится, – ухмыльнулся Георгий. – И вы пойдете под суд, а потом вас посадят в тюрьму. Вы хотите в тюрьму?

Сестры молчали.

– Вы хотите в тюрьму? – жестче спросил Георгий.

– Нет, – ответила Кира, в глазах которой явно читалось восхищение мужчиной, что был рядом с ними.

– Я тоже не хочу в тюрьму, – произнесла Глаша, не отводя острого взгляда от сестры.

– Стало быть, мы договорились, – удовлетворенно произнес Георгий. – Вы делаете свое дело, а я – свое. Мы не мешаем друг другу, а когда все будет закончено, я уйду. И мы все останемся при своих… Договорились?

– Да, – без тени сомнения ответила Кира.

– Да, – повторила за ней Глаша, обеспокоенная тем, что увидела в глазах Киры, когда та смотрела на Георгия.

– Ты как-то неуверенно сказала, – задержал свой взгляд на Глаше Георгий. – Что, какие-то сомнения?

– Нет… никаких сомнений, – перевела свой взор на Георгия старшая Малышева.

– Вот и ладненько, – констатировал Георгий. – Тогда, барышни, я вынужден откланяться. Адью…

А эта младшенькая явно запала на него. Бери – не хочу. Поглядим, как далее с этой гагарочкой поступить… Сперва надо дело сделать и следы замести. А ведь, выходит, правду тогда, в детстве еще, цыганка ему сказала, что бабы к нему сами липнуть будут. И с картами тоже оказалась права: сколь ни садился играть – и в остроге, и на каторге, и на воле, – все время проигрывал. Ну, не идет к нему козырная карта, хоть ты тресни!

Что же эти купцы от Стасько так долго не выходят? Эдак, можно и до утра прождать. А утром раненько надо уже делать ноги отсюда, покуда шухер не поднялся. Чтобы хоть какое-то время в запасе было. Фараоны, и верно, как легавые: только по свежему следу ловить горазды. А коль след старый да затертый, так им уже жарко[78] деется…

Несколько раз Георгий не выдерживал: выходил из своего номера, но с опаской, чтобы его никто не срисовал, и проходил мимо двери в комнату Стасько, замедляя шаг. Из комнаты слышались голоса: то Стасько соловьем расхваливал свой товар, то купцы сдержанно торговались насчет цены. Голоса слышались из-за двери достаточно явственно, чтобы разобрать отдельные слова и понять тему разговора. И это Георгий для себя отметил…

Когда часы пробили одиннадцать ударов, он постучал в номер Стасько. Тот открыл и увидел приличного господина, которого уже видел как-то мельком и который, кажется, тоже был постояльцем меблированных комнат Глафиры Малышевой.

– Прошу прощения, сударь, за столь поздний визит, – вежливо проговорил господин. – Я постоялец из второго нумера, сосед ваш, так сказать. Прослышал, что вы часами и принадлежностями всякими к ним торгуете. Не позволите ли посмотреть на ваш товар? Меня интересуют брелоки и цепочки…

– Да ради бога, – раскрыл перед гостем двери Стасько. – Проходите и смотрите себе.

– Вы, я вижу, не один, – немного стушевался Георгий. – Мое присутствие, верно, вас стеснит…

– Ничуть не стеснит, – улыбнулся Стасько, который после месячного ничегонеделания был рад любому потенциальному покупателю, – заходите и располагайтесь…

Георгий зашел, огляделся, присел к тумбочке, на которой как раз были разложены горкой цепочки и брелоки, и принялся разбирать их и осматривать.

Во все время разговора Стасько с купцами Георгий обдумывал, как он проделает задуманное… Вот купцы уходят, и они остаются одни. Георгий оглушает Стасько, тот теряет сознание, он забирает самые дорогие часы, деньги и уходит. Но… Стасько очухивается, поднимает тревогу. Набегают фараоны, на него, Георгия, объявляется охота, и его берут прямо на станции. Нет… Такое уже было и закончилось весьма скверно. Нужно, чтобы шухер поднялся как можно позже, когда он будет уже далеко отсюда, а лучше – уже в Москве. И ищи потом ветра в поле… Стало быть, надо затемнить Стасько на «глухую». И обставить все так, будто он спит. После чего немедля сваливать отсюда втихую со сламом…

Георгий сидел в сторонке, в разговор не встревал, да, собственно, на него никто не обращал внимания. Верно, забыли даже, что он есть. Так он и просидел едва ли не до трех часов пополуночи, когда купцы, распрощавшись с коммивояжером и пообещав прислать днем своих приказчиков, дабы они забрали отобранные часы, вышли вместе из номера.

– Что ж, мне тоже пора, – поглядывая на две горки отобранных купцами золотых часов, произнес Георгий. – Засиделся я у вас… Спасибо, что не прогнали меня, – улыбнулся он.

– Да что вы, как можно? – улыбнулся в ответ Стасько. – Вы себе подобрали что-нибудь? – спросил он, провожая гостя до дверей.

– Да, подобрал, – ответил Георгий.

С этими словами он полез в боковой карман своего дорожного костюма и, резко вынув руку, нанес Стасько сильный удар кастетом в висок. Удар был смертельным, и тело коммивояжера задергалось в конвульсиях.

– Спокойно, спокойно, – прошептал Георгий, крепко сжимая левою рукою горло Стасько, чтобы удерживать его в вертикальном положении и не дать предсмертным хрипам вырваться наружу. Когда тело коммивояжера обмякло, убийца подхватил его под мышки и осторожно, чтобы не измазаться в крови, оттащил труп Стасько к окну, уложив его головою и грудью под этажерку с цветами так, чтобы из фасадного окна труп не был виден.

Георгий подошел к двери, закрыл ее на ключ – он торчал из замочной скважины – и положил его в карман. Потом снял с вешалки пальто, сложил его и положил на кровать, отбросив лежащий на ней молоток. Пальто он прикрыл одеялом. Отойдя на несколько шагов, обернулся и посмотрел на кровать. Недовольно хмыкнул, вернулся и подоткнул одеяло под свернутое трубою пальто. Теперь было похоже, что на кровати будто спит человек, накрывшись одеялом с головой. Полянский обыскал труп и нашел портмоне с деньгами и документами. Бабла в нем было больше «косухи», а точнее считать было некогда, и он сунул портмоне коммивояжера во внутренний карман своего дорожного костюма. Найденные в нагрудном кармане сюртука Стасько векселя не взял, бросил на пол: такие бумажки ни к чему, на след могут навести при предъявлении к оплате…

Затем подошел к корзине, что была меньше размером, и взял из нее несколько коробочек с часами, предварительно удостоверившись, что часы в них золотые. Из горки часовых принадлежностей, лежавших на тумбочке, выбрал золотые цепочки, что были покрупнее и подлиннее. Все это он рассовал по карманам. Потом сгреб в охапку отобранные купцами золотые часы, прижав их к животу, и подошел к двустворчатой двери. Окинув взглядом комнату Стасько, убийца навалился всем корпусом на дверь и толкнул ее. Образовалась щель. Он отошел на шаг и снова с силой навалился на дверь. Она растворилась шире, и Георгий с трудом, но протиснулся в образовавшуюся щель…

– А вот и я, – сказал он Глаше, которая во все глаза смотрела на него. – Чего не спишь?

– Ты убил его? – шепотом спросила Малышева.

– Нет, что ты! – Георгий сделал оскорбленный вид и даже подпустил в голос нотки возмущения. – Оглушил только немного…

Он притворил дверь и прошел в комнату.

– У тебя ладонь в крови, – заметила Глаша.

– Да? – Георгий посмотрел на ладонь. – И правда. Порезался, наверное…

– Это его кровь…

– Кого? – Он сделал вид, что не понял вопроса.

– Григория Ивановича, – промолвила Глаша.

– А что ты о нем так переживаешь? – искоса посмотрел на нее Полянский. – Он кто тебе: брат, сват? Торгаш какой-то московский, которых там, как собак нерезаных… К утру очухается, и все будет в порядке.

– Он уже не очухается…

– Ну, а коли не очухается, значит, ты и твоя сестренка – соучастницы убийства. А что это значит и каковы будут последствия, так об этом я тебе уже говорил…

– А я ничего не видела, – неслышно вошла в комнату сестры Кира – И не знаю ничего.

– Вот, – удовлетворенно кивнул головой Георгий. – Бери пример со своей младшенькой…

Он невольно остановил свой взор на Кире. Да, ладная девка. Притягательная, черт бы ее побрал. С собой, что ли, ее взять? А ведь она и пойдет…

Нет, бедою все это закончится. Иначе с ними, бабами, и не бывает…

Георгий высыпал добычу на кресло, все золотые часы, в коробочках и без оных, да еще брелоки и цепочки. На сколько же весь этот слам потянет? Тысячи на полторы-две? Да в кожняке[79] «косуха» с лишком. Не хило! И делиться ни с кем не нужно. Полный фарт!

Полянский вымыл под рукомойником лицо и руки, вытерся, осмотрел себя в зеркало и, не найдя на себе и дорожном костюме пятен крови, кивнул своему отражению: дескать, пора. Затем повернулся и, обращаясь к Кире (но не к Глаше), произнес:

– Котомку дай.

Кира метнулась в свою комнату и скоро вышла с парусиновой сумкой с длинным наплечным ремнем. Сумка походила на охотничий ягдташ и почти идеально подходила к дорожному костюму Георгия.

– Благодарствуйте, барышня, – остался довольным такой котомкой Георгий. Он сложил в нее свою добычу, застегнул и посмотрел на женщин: – Я бы с удовольствием побыл еще с вами, но мне, к сожалению, пора… Я не жлобина, но подарков вам не делаю по той простой причине, что не хочу вас подставлять. Ведь обнаружение при обыске полицией часов или цепочек из тех, что были у коммивояжера – а обыск такой обязательно будет, и уже сегодня, – свяжет вас со мной и сделает соучастницами. Поэтому то, что я не поделился с вами, – это простая мера предосторожности, нужная, скорее, вам, а не мне. Все. Бывайте, барышни…

Георгий повернулся, подошел к коридорной двери и прислушался. Было тихо. Он приоткрыл дверь и выглянул в коридор. По раннему времени он был пуст: жизнь в меблирашках начиналась около шести утра.

– Погодите, я провожу вас, – услышал Георгий за спиной голос Киры.

– Не делай этого… – Глаша преградила сестре дорогу, но та просто оттолкнула ее:

– Отстань!

Она первая вышла в коридор и медленно пошла к выходу из дома, оглядываясь и делая Георгию знаки, что путь свободен. Когда она подошла к двери и откинула крюк, обернулась:

– Возьми меня с собой?

Сказано это было тихо, но Георгий услышал и помотал головой:

– Нельзя. Со мной опасно.

– А мне все равно, – махнула рукой Кира.

– Зато мне не все равно, – шепотом произнес Георгий.

Девушка прильнула к Георгию всем телом. Ну, почему? Почему им нельзя быть вместе? Пусть этот мужчина преступник. Но преступник он по отношению к другим людям, а не к ней. Ей он не сделал ничего плохого. И она уверена – никогда ничего худого и не сделает. Так почему им нельзя вместе?

– Мне пора, – отстранился от нее Георгий.

Она на шаг отошла и заглянула ему в глаза:

– Мы что, никогда больше не увидимся?

– Может, не увидимся. А может, и увидимся. В жизни случается всякое… – ответил Георгий и ступил за порог.

Кира смотрела вслед ему до тех пор, пока его фигура не скрылась из вида…

После допроса Глафиры Воловцова мучили два вопроса. Первый: как понять этих женщин, и вообще, можно ли их понять с точки зрения простой бытовой логики? И второй: как он, столько лет уже занимающийся расследованием самых запутанных и сложнейших дел, и небезуспешно, надо заметить, не смог самостоятельно нащупать связь нынешнего убийства коммивояжера Стасько в Дмитрове и стародавнего убийства уездного исправника Степана Ивановича Полубатько в селе Полянки?

Что касается женщин, то вопрос – можно ли их понять, чтоб не было уже слишком поздно, – занимал Ивана Федоровича Воловцова обычно после общения с женщинами-подследственными. Иного общения с женщинами у судебного следователя по наиважнейшим делам практически не имелось. Вот и теперь, допросив Глафиру и ее младшую сестру Киру, Иван Федорович если не мучился, то пребывал в недоумении… Как это, зная, что мужчина преступник, да еще способный на такое хладнокровное убийство, какое он произвел с коммивояжером Стасько, он все же может нравиться женщинам и даже вызывать у них чувство ревности (у Глафиры) и любви (у Киры)?

Конечно, женщины лживы и коварны – такими их сотворила природа, и, по большей части, себе на уме – они никогда всего не договаривают. Если мужчина готов выложить женщине всю свою подноготную, все свои мысли и чаяния, то женщина даже в любовном запале обязательно придержит в душе нечто сокровенное, что может несколько уронить ее в глазах любящего мужчины. А то и просто какую-то историю из своей жизни.

Зачем?

Да очень просто: чтобы впоследствии обмануть. Они, похоже, всегда к этому готовы. Нацелены на обман. Мужчины, которых оставляют женщины, часто недоумевают: почему так произошло? Ведь до этого все было прекрасно!

Да потому!

Не было ничего «нормального». Потому что мужчина не разглядел знаков, намеков, недоговоренностей. И не сумел сделать нужных выводов из общения. Не обезопасил себя от боли и мук. А женщина, помимо готовности обмануть, еще всегда готова быть обманутой. Поэтому и обманывает первой.

Иван Федорович тяжко вздохнул…

Вот и он не смог вовремя понять Ксению. А ведь были знаки и намеки. Например, эта фраза: «Мы редко теперь бываем вместе». Да не было ничего «редкого». Было, как всегда. А он пропустил эту фразу мимо ушей. А ведь это было воззвание к нему. И перевести его надлежало так: «Помоги мне, в моей жизни появился мужчина, который мне очень симпатизирует. И я начинаю сдаваться, ведь я так слаба! Если мы будем чаще бывать с тобою вместе, я буду меньше о нем думать, а может, и вовсе позабуду его. Но когда тебя нет рядом, у меня не получается не думать о нем. И это может плохо кончиться. Для тебя…»

Тогда он не понял этого призыва о помощи. Понял значительно позже, когда они с Ксенией уже расстались. Женщину понять можно. Но лишь тогда, когда бывает слишком поздно…

Ну, с бабами ясно: их сам черт не разберет. Но как он, Иван Федорович Воловцов, следователь по наиважнейшим делам, кавалер ордена Святого Станислава Третьей степени, раскрывший несколько дел, прогремевших на всю Российскую империю, не смог догадаться раньше, что человек по имени Георгий Полянский, убивший исправника Полубатько ударом кастета с шипом в висок, и человек, «похожий на помещика», убивший коммивояжера Стасько точно таким же ударом, точно таким же кастетом, – одно и то же лицо! Ведь столько было подсказок, и ни одну из них он не углядел и не почувствовал. До чего же он, выходит, неповоротлив мозгами…

Что ж, пора подбивать итоги. А они таковы, что беглый каторжник и рецидивист Георгий Николаевич Полянский, убивший ранее из мести исправника Полубатько, выследив богатого коммивояжера еще в Москве, последовал за ним в город Дмитров. Полянский остановился в тех же меблированных комнатах, что и коммивояжер Стасько, выждал удобный момент и убил его, завладев деньгами, документами и наиболее дорогими вещами из товара, находившегося при коммивояжере. Более того, он нашел себе сообщников, вернее, сообщниц в лице бывшей его любовницы Глафиры Малышевой, ныне содержательницы меблированных комнат в городе Дмитрове, и ее младшей сестры Киры, влюбившейся в Полянского по уши. В совершении непосредственно деяния преступления они ему не помогали, однако помогли ему скрыться, причем охотно, и долгое время поддерживали видимость того, что коммивояжер Стасько просто спит, поскольку лег очень поздно. Так же они лгали предварительному следствию, что позволило преступнику выиграть время и вернуться в Москву.

В Москве Георгий Полянский имел неосторожность проиграть мошеннику и шулеру Ивану Жилкину ворованные часы, а тот отдал их в качестве долга за удовольствие, полученное от девиц легкого поведения, содержательнице публичного дома на Грачевке мадам Жозефине, то бишь, мещанке Прасковье Степановне Волошиной. От которой сии часы оказались у него, судебного следователя Воловцова, и были приобщены к делу вместе с распиской самой Волошиной.

Все! Связались концы дмитровской и московской ниточек в единый и крепкий узелок. И тянуть за него надлежит уже в Москве…

Да, надо будет поинтересоваться у Лебедева в сыскном отделении, не было ли в самой Москве преступлений, связанных с применением кастета с шипом и последующим удушением жертвы…

– Я к вам, Панкратий Самсонович, разрешите?

– Проходите, Иван Федорович. – Начальник уездной полиции Разумовский, кажется, был рад визиту Воловцова. – Ну, господин судебный следователь, как идет ваше следствие?

– Продвигается понемногу, слава богу, – неопределенно ответил Иван Федорович, но старик Разумовский, конечно, заметил бодрое настроение Воловцова и сделал надлежащие выводы.

– А мне почему-то кажется, что вы уже знаете убийцу, – остро глянул на судебного следователя Панкратий Самсонович. – А, Иван Федорович? Я прав или ошибаюсь?

– От вас ничего не скроешь, – усмехнулся Воловцов. – Да, вы правы. Имя убийцы мне известно. Но его еще предстоит найти…

– В Москве? – догадался Разумовский.

– Да, – просто ответил судебный следователь.

– Знаете, я почему-то не сомневаюсь, что вы – найдете.

– Это будет не просто, – заметил Иван Федорович.

– Ну, так и вы не просто следователь, – со значением произнес Разумовский, – а следователь по наиважнейшим делам…

– Благодарю вас…

– А что вы можете сказать о нашей службе охраны порядка и благочиния? – спросил начальник уездной полиции.

– Все на должном уровне, – улыбнулся Воловцов и, почувствовав, что вышло это довольно фальшиво и это обязательно приметит старик Разумовский, добавил: – Городовой Самохин абсолютно на своем месте. Полагаю, что он способен исправлять и более высокую должность. Да и остальные, с кем мне пришлось иметь дело, службу знают и несут ее на должной высоте… Только надзирателя Поплавского, мне кажется, надлежит… – Иван Федорович на мгновение замолк, подбирая нужное слово, – расшевелить как-то, что ли. Встряхнуть…

– Это да, – согласился с судебным следователем начальник уездной полиции. – Поплавский как полицейский – сник. Потому что спит и видит себя на моем месте… – После этих слов Разумовский как-то беспомощно посмотрел на Воловцова: – Так мне что теперь, подавать в отставку и уходить со службы ради того, чтобы высвободить для него свое место? Чтоб он, так сказать, возродился в делах и помыслах? А я еще, клянусь честью, вполне в силах исправлять все свои служебные обязанности… – Он замолчал и несколько обиженно уставился куда-то поверх головы Воловцова.

– Нет, конечно, – поспешил заверить старика Иван Федорович. – Вам подавать в отставку абсолютно рано.

– Вы думаете? – с надеждой посмотрел на судебного следователя начальник уездной полиции.

– Уверен, – твердо ответил Воловцов.

– А как сестры Малышевы? – перевел разговор на иную тему Панкратий Самсонович с некоторым облегчением (мнение стороннего человека всегда важно, поскольку наиболее объективно, а потом, как ни говори, начальство в некотором роде). – Они и правда замешаны в деле коммивояжера Стасько?

– К сожалению, да, – ответил Иван Федорович.

– Ясно, – почему-то посмурнел Разумовский. – Что ж, получается, что вас в Дмитрове теперь ничего не держит… В Москву, стало быть, теперь?

– Да, – кивнул судебный следователь.

– И когда? – спросил начальник уездной полиции.

– Хотелось бы сегодня, – ответил Воловцов.

– Принято, – произнес Панкратий Самсонович. – О билетах можете не беспокоиться.

– Благодарю вас, – произнес Иван Федорович.

– Что ж, не смею вас более задерживать. Прощайте! – Разумовский встал из-за стола: – Был рад знакомству.

– Я тоже, – искренне ответил Воловцов и с удовольствием пожал протянутую руку…

– Вернулся? – Начальник сыскного отделения Первопрестольной Владимир Иванович Лебедев был искренне рад видеть друга.

– Вернулся, – ответил Воловцов, улыбаясь.

– И сразу ко мне? – иронически спросил Владимир Иванович.

– И сразу к тебе.

– Ну, никак вы не можете, следаки, без сыскарей обойтись, – заметил Лебедев.

– Не можем, – согласился судебный следователь.

– И что у тебя ко мне на этот раз? – не без любопытства спросил главный московский сыскарь.

– Пока пара вопросов.

– Слушаю тебя внимательно, – сразу сделался серьезным Лебедев.

– Вопрос первый, – начал Воловцов. – Имеются ли у тебя не раскрытые дела по убийствам?

– А за какой период?

– Ну, года за два последних, скажем.

– Имеются, как им не иметься, – ответил Владимир Иванович. – Большинство из них в производстве, но есть и такие дела, что вот-вот в архив лягут за «неимением подозреваемых»… Вот, ныне по весне возле кондитерской «Трабле», что на Кузнецком Мосту, супругу действительного статского советника Данилевского задушили. Прямо в ее экипаже. Вышла женщина из кафе, откушав горячего шоколаду, села в экипаж, а домой приехал уже ее остывший труп. До сих пор концов не можем найти. Никто ничего не видел, никто ничего не слышал. Правда, извозчик ее говорит, что генеральша вышла из кафе в сопровождении мужчины, который помог ей сесть в экипаж. Но лица его он не видел, и, конечно, ни о каких приметах того человека, кроме того, что одет он был по-барски, сказать не может. – Начальник московского сыска покачал головой: – Ладно, что это я на тебя тоску навожу. Давай свой второй вопрос.

– Даю второй вопрос, – продолжил Воловцов. – А не было ли у тебя убийств с проломлением височной кости? Один удар – и конец. Будто кастетом с шипом ударили, а потом еще и придушили жертву, чтоб не хрипела.

Сыщик удивленно посмотрел на судебного следователя:

– Откуда ты это знаешь?

– Я не знаю, я только предполагаю, что таковые дела у тебя должны иметься, – ответил Иван Федорович, довольный, что попал в цель. – Поэтому и спросил…

– Отвечаю: такие дела у меня в производстве имеются. Причем не одно. – Сыщик посмотрел на Воловцова и хмыкнул: – Что, это твой дмитровский клиент такое вытворяет?

– Очень похоже на то, – ответил Иван Федорович. – Один удар кастетом с шипом. Смертельный удар. А потом тотчас душит, чтоб не хрипел и тем самым не производил шума.

Лебедев порылся в бумагах…

– Вот два похожих случая… Первый – двойное убийство на Четвертой Мещанской в прошлом году. Там, во дворе дома Пискуна, недалеко от флигеля липки растут, верно, от рощицы или старинного парка еще оставшиеся. Так вот, в прошлом году в липках этих были обнаружены два мужских трупа, убитых одинаково: сильнейший удар в висок предметом, похожим как раз на кастет с шипом, поскольку в дырку на виске можно было палец засунуть. А потом, уже после нанесения смертельного удара, убийца придушил свои жертвы, вероятно, чтобы не хрипели в предсмертной агонии.

– А кто такие они были? – спросил Воловцов.

– Наша клиентура, – ответил Лебедев. – Один из убиенных – вор-рецидивист Афанасий Карпов по кличке «Шмат». Был взят с поличным и согласился сотрудничать с полицией. Стал «стучать» на своих. Сдал нам двух громил, бежавших с каторги. Постоянно сливал информацию одному из квартальных надзирателей. За это, верно, его и порешили. Второй – дружок его, Василий Ломовой по кличке «Чибис». Похоже, просто под раздачу попал, поскольку все время рядом со Шматом отирался.

– Доотирался, значит… А второй случай? – черкнул что-то в свою памятную книжку Иван Федорович.

– Второй случай произошел в начале этого года. В подворотне на Ильинке, недалеко от Ново-Троицкого трактира, нашли труп гастролера по кличке Ювелир. Этот промышлял ограблением ювелирных магазинов, брал кассы, мошенничал на доверии. Широкого профиля был специалист…

– Тоже удар кастетом с шипом? – спросил Воловцов.

– Точно так, – ответил Лебедев. – Один удар – и дырка в виске. Почерк абсолютно тот же, что и в случае со Шматом и Чибисом.

– Что, этот Ювелир тоже «стучал» на своих?

– Нет, этот не «стучал».

– А мотив убийства? – спрятал памятную книжку в карман Воловцов.

– Я полагаю, не хотел делиться, – предположил Лебедев.

– Ясно, – констатировал Иван Федорович.

– Что тебе ясно?

– Ну, во-первых, ясно, что этих Шмата, Чибиса и Ювелира порешил один и тот же человек, – ответил судебный следователь.

– Ну, это и простому городовому ясно, – усмехнулся Лебедев.

– Во-вторых, – продолжил Иван Федорович, – этот же человек, выследив некоего коммивояжера Григория Ивановича Стасько, когда он начнет разъезжать с товаром – а этот товар золотые и серебряные карманные и наручные часы, – убил его в городе Дмитрове, после чего вернулся в Москву. Не удивлюсь, – добавил судебный следователь по наиважнейшим делам, – если в скором времени будет обнаружен еще один труп с пятнами удушения на шее и дыркой в виске, в которую можно будет засунуть палец.

– А в-третьих – есть? – остро посмотрел на друга начальник московского сыска.

– Есть и «в-третьих», – сказал Воловцов. – Я знаю, как его зовут…

Лебедев на мгновение притих, а потом, вскинувшись, спросил:

– И как же?

– Георгий Полянский…

Какое-то мгновение начальник сыскного отделения Москвы неотрывно смотрел на Воловцова, потом стал лихорадочно копаться в бумагах на столе, нашел папку и, развязав тесемки, открыл.

– Ты что? – спросил друга Воловцов.

– Погоди-ка, – ответил Лебедев, вчитываясь в бумагу, что лежала в папке. – Твой Полянский года три уже, как объявлен в розыск. Вот и приметы его прилагаются: двадцати девяти лет, а сейчас, стало быть, ему тридцать два, православный, уроженец села Полянки, Полянской волости, Зарайского уезду. Росту два аршина и девять вершков с половиною, лицо овальное, глаза серые, нос прямой, волосы, борода и усы русые. Особые приметы: левая рука парализована ниже локтя. Отсюда и кличка – «Сухорукий»…

– Не понял, – прервал Лебедева Воловцов. – Как это Сухорукий? Как это – парализована рука?

– Так, парализована, – посмотрел на Ивана Федоровича начальник сыскного отделения.

– Да не может того быть, – растерянно промолвил Воловцов. – Правой рукой он бьет, левой душит. И происходит это почти одновременно. Может, ошибка какая?

– Может, и ошибка, – согласился Владимир Иванович. – А может, это ошибся ты…

– Да не мог я ошибиться! – возмутился Иван Федорович. – Когда я служил еще простым судебным следователем у окружного прокурора Рязанской губернии, я вел дело этого Полянского. Он убил вот таким же одним ударом кастета с шипом уездного исправника Полубатько. И точно так же придушил, чтобы тот не шумел своим предсмертным хрипом. А потом со своей полюбовницей они закопали труп на задах ее огорода. Убил он исправника из мести, поскольку этот Полубатько засадил его в арестантское отделение за кражу лошади. Как мне тогда показалось, у исправника была личная ненависть к Полянскому, и сел Полянский по сфабрикованному этим Полубатько делу. Полюбовницу они одну не поделили. Вдову солдатскую. Кажется, Шурой ее звали…

– Так это когда было-то? – положил на стол папку Лебедев, искоса поглядывая на судебного следователя.

– Давно-о, – убито протянул Воловцов.

– То-то и оно, что давно. За столько лет рука у твоего Полянского разве не могла отсохнуть? – резонно спросил Владимир Иванович. – На каторге, брат, жизнь далеко не сахар… Поверь!

Иван Федорович замолчал. Вся его версия, казалось, незыблемая, как Уральские горы, и единственно верная, рассыпалась, как карточный домик, из основания которого разом выдернули несколько карт.

– Погоди, а ты что, лично знал этого Полянского? – вдруг задал вопрос Лебедев.

– Конечно же, знал, – ответил Воловцов. – Я же с него допросы снимал…

– Ну, тогда тебе надо просто на него поглядеть и сказать, он это или не он, – произнес начальник московского сыска, и в его глазах запрыгали смешливые искорки.

– То есть? – не понял Иван Федорович.

– Тебе надо просто посмотреть на этого Сухорукова и убедиться: во-первых, что у него не парализована левая рука, а во-вторых, что Сухорукий этот и есть твой Георгий Полянский…

– Шутишь? – недоверчиво глянул на начальника московского сыска судебный следователь.

– Ничуть, – ответил Владимир Иванович. – Есть у меня один человечек, который кого хочешь в Москве найдет. Тем более, когда о разыскиваемом почти все известно, включая имя, кликуху, масть и приметы. Конечно, чтобы показать его тебе, понадобится какое-то время, – добавил сыщик. – Но ты ведь потерпишь, верно?

– Верно, – ответил Воловцов, лихорадочно соображая, что это такое задумал Лебедев. – Я потерплю. А сколько терпеть?

– Несколько дней, – сказал Владимир Иванович. – Да ты не беспокойся. Как все будет подготовлено, мы тебя известим…

Человечек, о котором говорил начальник сыскного отделения Москвы Лебедев, был столь неприметен, что, даже обратив на него внимание, нельзя было потом вспомнить, какое у него лицо, цвет глаз, нос и волосы. Не говоря уже о росте… Все было до того усредненным, что никак не хотелось запоминаться. Кроме того, на нем было надето в первый день розыска Сухорукого желтое пальто, на второй день коричневый плащ, а на третий – замасленная тужурка фабричного мастерового. И спроси кого-либо, что представляет собой этот господин, то видевшие его в первый день ответят так: «это был господин в желтом пальто». Те, кто видел его в день второй, скажут, что это «человек, одетый в коричневый плащ». Ну, а те, кому он попался навстречу в третий день, ответят, что это «мужик в видавшей виды тужурке». Никому и в голову не придет, что это один и тот же господин, только в разных одеяниях, поскольку внешность его никто и не запомнит. Ведь все внимание было обращено на пальто, плащ и тужурку. Даже если кто-то и посмотрел бы ему в лицо, то при вопросе о нем ответил бы примерно так:

– Ну-у, это господин ничем не примечательной наружности.

– Ну, а хоть что-то вы запомнили? – последовал бы новый вопрос. Но и на него ответ прозвучал бы весьма невразумительный:

– Лицо как лицо. Уши есть. Глаза. Нос. Ну, и рот еще имеется…

И все. Именно на этом – совершенно не запоминаемой внешности – и строился расчет, когда начальник московского сыска Лебедев выбирал для своего отделения агентов-«топтунов». А иначе – нельзя. Иначе опытный законопреступник мгновенно заметит слежку, срисует агента. И все! Такового «топтуна» надлежит отстранять от работы, по крайней мере, на время, а то и прятать в укромном месте, сохраняя ему жизнь. Ибо преступники филеров не шибко любят и все время норовят подстеречь такого в подворотне или в безлюдном тупичке и всадить финский нож в брюхо.

Человека, похожего по приметам на Сухорукова, агент «срисовал» на пятый день. Фигурант вышел из дома Бунина и проследовал по направлению к трактиру «Каторга», после чего вошел в трактир, как в дом родной. Зайти в «Каторгу» агент не решился, но не из чувства самосохранения, хотя таковое у хорошего агента всегда присутствует и никогда не спит, а из-за соображений конспирации. Поэтому он не только не вошел в трактир, но даже не дефилировал близ него, поскольку у законопреступников нюх на легавых отменный, а в месте, где располагался трактир, таковых было хоть пруд пруди. Поступил агент вполне разумно: он явился к начальнику сыскного отделения Лебедеву и доложил ему о своих наблюдениях. На что Владимир Иванович удовлетворенно кивнул и, вызвав к себе секретаря, повелел ему немедленно найти и привести в сыскное отделение, в его кабинет, следователя по наиважнейшим делам коллежского советника Ивана Федоровича Воловцова. Через три четверти часа Иван Федорович был разыскан и предстал пред светлыми очами Владимира Ивановича Лебедева.

– Ну, что? Заждался, поди? – пожав Воловцову руку, спросил его Владимир Иванович.

– Не то слово, – посмотрел на друга Иван Федорович – Буквально, места себе не находил…

– А вот это напрасно, господин судебный следователь по наиважнейшим делам, – укоризненно покачал головой начальник московского сыска. – Такое душевное и телесное состояние только вредит делу. Я ж тебе пообещал: найдем мы тебе твоего фигуранта. И вот, – Лебедев посмотрел на неприметного агента, – нашли, с Божьей помощью. Ну, и стараниями и добросовестным отношением к порученному делу господина Филимонова, в первую очередь…

– Вы уж и скажете, – аж зарумянился от столь лестных слов шефа агент. Вот теперь он был бы явно приметен, поскольку румянец полыхал у него во все щеки…

– Я всегда говорю, как есть, – серьезно заметил начальник сыскной полиции и обратился к агенту: – С ним все в порядке?

– В каком смысле? – не понял вопроса агент.

– Ну, руки-ноги у него целы? Все на месте, ничего не отсохло? – безо всякой иронии спросил Лебедев.

– Все на месте, Владимир Иванович, – так же серьезно ответил Филимонов. – И мужик он крепкий. Не скрывается, не проверяется, ходит свободно… – добавил филер.

– Значит, у него ксива имеется добрая, – сделал вывод начальник московского сыска. – Что ж ему скрываться-то? Ты где его оставил?

– В трактире «Каторга», Владимир Иванович, – бойко отрапортовал агент.

– Ну, и правильно, – повернулся к Воловцову Лебедев. – Все беглые варнаки, так или иначе, там собираются… Что ж, нам известно, какие места он посещает… Известно его место жительства. Где будем брать?

– У дома, – чуть подумав, ответил Воловцов.

– Естественно, не в «Каторгу» же нам вламываться, – усмехнулся начальник московского сыска. – А было бы эффектно, черт побери…

– Но малопродуктивно, – сказал Воловцов. – Разбегутся разными тайными ходами да подвалами, как крысы…

– И наших много положат, – согласился Владимир Иванович. – Им все равно терять нечего… Значит, будем брать у его дома. – Лебедев задержал взгляд на Иване Федоровиче и добавил: – Если это, конечно, он.

– Так надо посмотреть, – заметил Иван Федорович.

– А зачем мы тебя позвали, как ты думаешь? – спросил Лебедев.

Он открыл ключом несгораемый шкаф и достал два револьвера. Один сунул себе в карман, другой протянул Воловцову:

– Это тебе.

– Зачем? – удивился Воловцов.

– Пригодится, – коротко ответил Владимир Иванович и посмотрел на агента: – Ну, веди, милок…

– Вот он, его дом, – указал взглядом на один из корпусов доходных домов Бунина агент Филимонов. – А вон парадная, из которой он вышел…

– Все, ступай, – сказал ему Лебедев. – Миссия твоя на этом закончена. Сутки можешь отдыхать, а через сутки у меня – чтоб как штык!

– А как вы его узнаете-то без меня? – посмотрел на шефа Филимонов.

– Не беспокойся, братец. У нас есть, кому его узнать, – заверил агента сыщик, искоса глянув на Воловцова. – Все, ступай себе…

– Слушаюсь, Владимир Иванович.

Лебедев и Воловцов заняли место на тротуаре возле низкого штакетника. С этого места хорошо просматривались подступы к парадному и само парадное, из которого утром вышел человек, попадающий под приметы Полянского. Ведь было неизвестно, откуда появится фигурант, и поэтому смотреть надлежало во все стороны. Начальник сыскного отделения Москвы и судебный следователь по наиважнейшим делам занялись оживленным разговором, будто короткие знакомые, которые, долгое время не видевшись, наконец, встретились. Со стороны именно так и могло показаться, и подозрений у Полянского, если, конечно, это был он, эта беседа двух друзей вызвать не могла…

День стоял солнечный. Это был один из последних теплых дней, а может, самый последний, после которого осень уже безапелляционно возьмет бразды правления в свои руки.

Ждать долго не пришлось: со стороны улицы показался высокий мужчина крепкого телосложения, уверенной походкой приближающийся к парадному крыльцу нужного корпуса дома Бунина.

– Ну, как? – спросил Лебедев, первым заметив уверенно шедшего господина. – Это он?

Воловцов, не поворачивая головы, перевел взгляд на идущего мужчину…

Тогда, когда он допрашивал Полянского по делу об убийстве уездного исправника Полубатько, перед ним был парень, хоть и набравшийся гонору и жесткости во время отбывания срока за укрывательство краденой (будто бы) лошади, но – просто парень. Он обдумывал ответы, как мог, выгораживал себя, обвинял исправника Полубатько в подтасовке фактов и врал, если видел, что следователь не имеет весомых доказательств. Шедший же к парадному подъезду дома Бунина человек был матерым мужчиной, который не будет раздумывать, как ему поступить, если его прижмут обстоятельства. Этот не будет ни о чем сожалеть, не станет валить вину на другого, выгораживая себя, и сделает так, как решил, не продумывая последствий и не прикидывая, как лучше. И все же это был он, Георгий Полянский…

– Да, это он, – негромко, но твердо произнес Иван Федорович.

– Что ж, руки у него вполне здоровые, – заметил Владимир Иванович.

– Что будем делать? – спросил Воловцов.

Начальник сыска удивленно посмотрел на него:

– Как что, брать…

– Сейчас? – задал глупый вопрос Иван Федорович, нащупывая в кармане револьвер.

– А когда еще! – едва не прошипел на него главный сыщик Москвы и притворно захохотал. – Может, сегодня вечерним поездом он уезжает в Париж. Или в Баден-Баден, поправить свое пошатнувшееся на ниве убийств здоровье. Все, начали охоту…

Продолжая иронически хохотать, Лебедев скорым шагом направился наперерез Полянскому, дабы перехватить его в нескольких шагах от парадного. Поравнявшись с ним, Владимир Иванович приподнял шляпу и произнес извиняющимся тоном:

– Прошу прощения, сударь, рассудите нас с другом, ради Христа. Иначе мы просто с ним поссоримся. Вот он, – указал Лебедев на подходящего к ним с опущенной головой Воловцова, – утверждает, что Москву в восемьсот двенадцатом году зажгли сами жители Первопрестольной, не желая, чтоб город во всей своей красе и убранстве достался врагу. Смешно, ей-богу! Ведь у москвичей рука бы на такое святотатство не поднялась… А вот я, сударь, – Владимир Иванович для пущей убедительности засунул руки в карманы (в одном из которых лежал револьвер) и выпятил грудь, – заявляю, что Москву зажгли французы, поскольку были крайне разочарованы, что им не вручили ключи от города и не оказали никаких почестей, как победителям. Зажгли как раз в отместку за такое понесенное ими унижение, и даже презрение… А вы как думаете, сударь? Вы что можете сказать по этому поводу?

– Я, господа, как-то об этом не ду…

Полянский оборвал себя на полуслове, заметив краем глаза, как из кармана ироничного господина, вдруг переставшего хохотать, появляется рукоять револьвера.

Решение им было принято сразу. И быстрее, нежели господин, ратующий за сожжение Москвы французами, успел вытащить из кармана револьвер и взвести курок. Что было силы Полянский ударил его в лицо, но тот успел увернуться. Однако все равно был сбит с ног бросившимся на него грудью убийцей, который, перепрыгнув через упавшего Лебедева, кинулся бежать. Иван Федорович тут же последовал за ним, мешая Лебедеву прицельно выстрелить.

– Отойди в сторону. Отойди! – закричал ему Владимир Иванович. Но Воловцов уже ничего не слышал…

Они бежали на таком расстоянии друг от друга, что, будь Воловцов чуть проворнее и прибавь он немного в скорости, он мог бы ухватить Полянского рукой за хлястик пальто…

Саженей через сорок Воловцов начал понемногу отставать. Видя, что Полянский уходит, он вдруг остановился, выхватил из кармана револьвер и шумно выдохнул. Затем встал боком, расставил ноги на ширину плеч, развернув носки наружу, перехватил револьвер повыше, как когда-то его учили, и глубоко вздохнул. Одновременно вытянул по направлению к бегущему руку, затаил дыхание и, прицелившись в самый центр спины убийцы, плавно, но сильно нажал на спусковой крючок…

– Где был? – Марк задал этот вопрос как бы между прочим, но Георгий понял, что он что-то знает, и врать напропалую ему не стоит.

– Да так, – неопределенно ответил он, ожидая продолжения вопроса. И не ошибся…

– Сказывают, ты из города уезжал? – Марк искоса посмотрел на Георгия. – Зачем? По какой надобности?

– Ну, мотался к одной знакомой крале. И что? – с вызовом произнес Георгий, который не терпел за собой никакого контроля.

– Да ничего, – примирительно ответил Марк. – Я, грешным делом, думал, что тебя бабы не шибко интересуют.

– Меня не интересуют шмары да алюры местные. А вот гагарочки, – криво усмехнулся Георгий, – очень даже интересуют. А что, – он посмотрел на Марка, – дело какое-то было?

– Нет, но скоро намечается одно, – сказал Марк. – Через недельку… Никуда больше не собираешься?

– Нет покуда, – ответил Георгий.

– Если что – ты хоть мигни мне загодя.

– Лады…

Неделя прошла, Марк молчал. Вечерами находила не то чтобы тоска, а так, какая-то муть, в голове роились всякие мысли, куски воспоминаний, и то ли хотелось что-то делать, пусть и «замочить» еще кого-нибудь, то ли тянуло лечь на кушетку, закрыть глаза и уткнуться мордой в стенку.

Иногда Георгий брал водки, закуски и пил весь вечер и половину ночи, ожидая, что муть в голове исчезнет вместе с хмелем. Но и он приходил какой-то мутный, тягучий, не вызывавший ни радости, ни забвения.

Спалось плохо, даже во хмелю…

Очень не хватало Деда… Будь он рядом, была бы, верно, совершенно иная жизнь… Что-то бы присоветовал путное. А так… Маета одна!

Тогда, на каторге, у них с Дедом была цель: сбежать. Они готовились к побегу целый год, и каждый день был наполнен движением к этой цели и смыслом.

А теперь какой смысл? Деньги? С ними будешь сыт и пьян. И что дальше? Разве смысл жизни в том, чтобы быть сытым и пьяным?

Вспоминалась румяная девушка. Та самая, что ела французскую булку, прислонившись к столбу.

Была ли у нее какая-нибудь цель в жизни? Задай ей вдруг такой вопрос, она вряд ли ответила бы с ходу. Так почему ее глаза светились радостью и счастьем? Ведь не от вкуса же французской булки?

В этот день Георгий, как обычно, вышел из дома и направился в «Каторгу». Несмотря на утро, в ней уже сидели фартовые и коты со своими марухами и пили пиво и водку.

Терех с Серым тоже были здесь. С ними сидел еще третий, явно «обратник», и они угощали его водкой и расспрашивали о житье-бытье. Проверив и удостоверившись, что перед ними честный бродяга, они примут его в свою хевру[80], отошлют его к Марку, и тот либо пристроит варнака к какой-либо гоп-кандии, либо даст наколку на дело по «специальности». И варнак станет честно «работать», отстегивая долю «обществу» и деля слам со своими сотоварищами. И те будут делиться с ним от своих дел. А потом все они будут пить ханку, играть в карты и проигрывать заработанные риском, а иногда и кровью бабки, гулять напропалую с алюрами, спуская последние «хрусты» и опять становясь нищими. И будет продолжаться так, покуда не выследит этого варнака подлипало[81], не вырастут вдруг, как из-под земли, здоровенные каплюжники с револьверами и шашками-селедками, и пока не нацепит антихрист[82] на руки гулявого железные браслеты.

Георгий попил пивка, перекинулся парой фраз с Терехом, съел каленое яйцо с солью. Потом поднялся к Марку…

– Есть что-нибудь для меня? Неделя прошла…

– Завтра будет, – ответил Марк. – Не пропадай.

– Лады, завтра приканаю…

Он прошел мимо громилы, который теперь прижимался к стене, дабы пропустить Георгия в узком коридоре, спустился по скрипучим ступеням и вышел на улицу. У входа, как обычно, сидела торговка ливерными пирожками, в которые было намешано невесть что, возле нее околачивался шкет, поджидая какого-нибудь залетного купчика или просто лоха, чтобы дернуть у него «лопатник».

Подходя к дому, он услышал хохот, а потом к нему обратился господин с острым смеющимся взглядом:

– Прошу прощения, сударь, рассудите нас с другом, ради Христа. Иначе мы просто с ним поссоримся…

Георгий поначалу не понял, что господину от него нужно. Оказалось, что они поспорили с другом, кто поджег Москву, когда ее взял Наполеон в восемьсот двенадцатом году. Георгий хотел послать их куда подальше, но, верно, графская кровь не позволила это сделать. И он ответил:

– Я, господа, как-то об этом не ду…

Он оборвал себя на полуслове: что-то было не так, и он это чувствовал. А потом он заметил, что ироничный господин, который обратился к нему с просьбой рассудить их с его другом, достает из кармана револьвер.

Думать уже было некогда. Георгий сильно и резко выбросил правую руку, намереваясь попасть этому господину в лоб, но тот успел увернуться, и кулак Георгия рассек воздух. Тогда он налетел на легавого грудью, сбил его с ног и, перепрыгнув через него, бросился бежать. За ним побежал второй, с которым якобы поспорил смешливый господин. Казалось, что он вот-вот ухватит его за пальто или толкнет в спину, и тогда все, хана! Но, нет. Его так просто не возьмешь. Его не взяли те двое охотников-бурятов, что замочили Деда, а уж легавым не взять его и подавно…

Кажется, тот, что бежал сзади, начал отставать. А потом его шаги смолкли. Что, съели, суки?

Не оглядываясь, Георгий припустил дальше. Еще немного – и поворот. А там он уйдет дворами – и ищи ветра в поле! Накося, выкуси…

Выстрел раздался неожиданно. И почти тотчас какая-то неведомая сила толкнула его в спину чуть пониже лопатки и сбила с ног. Он упал, словно запнувшись, и уже другая сила прокатила его по земле и уложила на спину. Попробовал подняться, но тело не слушалось. А потом он увидел того, кто бежал за ним и выстрелил…

– Это ты, следак? – в его голосе не было и намека на удивление. Те, кто бывал на каторге, теряют способность удивляться…

– Я, – ответил Воловцов.

– Метко стреляешь, прямо в сердце, – тихо сказал Георгий и перевел взгляд на небо в легких белых облачках.

– Это случайно получилось, – проговорил Воловцов и удивился сам себе: он что, оправдывается перед убийцей?

– Ага, случайно…

Это было давно, в той, прошлой жизни… Однажды через их село проходил цыганский табор. Он в это время дрался с Геркой, пацаном, на три года старше его и, конечно, сильнее.

– Выблядок графский, – цедил сквозь зубы Герка и сплевывал, отбиваясь от ударов Жорки и сам нанося удары.

– А ты – лапотник, черная кость, – скалился Жорка и с новой силой бросался на обидчика.

Стайка пацанов, задоривших Герку, окружала дерущихся и вот-вот готова была тоже броситься в драку. Все – против «графского выблядка».

Когда цветастая кибитка поравнялась с дерущимися, с нее соскочила цыганка. Тогда она показалась Жорке старой, но теперь-то он понимал, что была она в самом бабьем цвете, годов тридцати, ну, может, чуть более…

– Эй, женщина, не вяжись к гадженам[83], – послышался из кибитки мужской голос.

Но женщина не послушалась. Она вошла в круг и разняла дерущихся пацанов, растащив их друг от друга за руки. Руку Герки она отпустила, но вот руку Жоры оставила в своей:

– Ты где живешь?

– Там, – указал он в сторону своего дома.

– Хочешь, я тебя провожу до мамки?

– Нет, – ответил Жора. – Меня пацаны потом засмеют.

– Пусть себе смеются. – Цыганка не спускала с Жорки взора. – Пройдет совсем немного времени, и ты будешь смеяться над ними… А скажи, кто твой отец?

– Граф, – серьезно ответил Жора и посмотрел на женщину: – Не веришь?

– Верю, – тоже серьезно произнесла женщина. – Так что, проводить тебя домой?

– Нет, – твердо возразил Жора.

– Как знаешь.

Цыганка поднесла руку Жорки к своему лицу, посмотрела на ладонь, затем в его глаза и отпустила руку.

– Что ж, прощай, графский сын, – сказала она, как-то печально взглянув на него. – Знай: жизнь у тебя будет полной чашей, и не всегда с добром. Много всего будет, девушкам будешь нравиться, а женщины будут любить преданно и страстно, о чем напрасно мечтают многие мужчины. Осторожен будь с женщинами, ибо не только радость они тебе принесут, но беду и печаль. В карты же и кости играть никогда не садись, в них счастья тебе нет. Тех, кого любят женщины, карты не любят, помни об этом. А потом ты уплывешь на лодке с парусом в иную жизнь, много лучше, нежели жизнь земная. Но до этого тебе еще долго. Прощай, победитель…

Табор ушел. Но слова цыганки Жора запомнил…

Подошел тот, второй, что не успел вытащить револьвер.

– Попал? – спросил он.

– Ты что, сам не видишь? – ответил Воловцов.

– Ну, а что ты такой, как красна девица на выданье, – с нотками недовольства произнес Лебедев. – Преступник оказал сопротивление, побежал, ты бросился в погоню и, не дав ему уйти, выстрелил в него… Что еще делать-то оставалось в такой ситуации?

– Не знаю, – глухо произнес Воловцов.

– А я – знаю, – сказал Владимир Иванович. – Ни-че-го! Несколько убойных дел разом раскрыли… Радоваться надо!

– А с ним что? – посмотрел на Полянского Иван Федорович.

– С ним? – Начальник сыскного отделения тоже посмотрел на Полянского, глаза которого были по-прежнему устремлены в небо. – Отвезем в больничку. Там его подлечат, и через пару недель он начнет давать показания…

– Врешь, фараон! – неожиданно проговорил Георгий.

– Это почему ж я вру? – присел возле него на корточки Лебедев.

Полянский не удосужил его ответом. Он смотрел в небо, тихо шевеля губами. Затем его лицо прояснилось…

– Эй, следак, – услышал Воловцов и наклонился над Полянским:

– Чего тебе?

– Видишь вон то облако?

– Какое еще облако?

– Вон то, похожее на лодку с парусом, – с большим усилием прошептал Полянский. – Это за мной…

Иван Федорович поднял голову и посмотрел на небо. Там, среди прочих облаков, плыло одно, очертаниями и правда очень похожее на лодку с парусом, надутым ветром. Плыло оно быстрее других и даже обгоняло более тяжелые облака. Потом очертания этого облака размылись, оно стало таять и через несколько мгновений исчезло из вида.

Воловцов опустил взгляд на Полянского. В его глазах застыло небо…

– Все, он ушел, – произнес Иван Федорович.

– Что, умер? – Лебедев пощупал на запястье Полянского пульс. – Точно, умер.

– Нет, он ушел, – повторил Воловцов. – Уплыл на лодке с парусом.

– Куда уплыл? – не понял друга Владимир Иванович.

– В иную жизнь. Которая наверняка лучше этой…

– Точно, лучше?

– Точно, – ответил судебный следователь по наиважнейшим делам. – А иначе – зачем и огород городить?

– Ясно. – Лебедев поднялся с корточек. – Ты побудь здесь, покуда я не пригоню сюда квартального с врачом. А потом мы с тобой зайдем куда-нибудь, посидим, отдохнем, пропустим по маленькой. Идет?

– Идет, – ответил Воловцов.

Когда сыщик ушел, Иван Федорович до самого его возвращения нет-нет да и поглядывал на небо. Но облака, хотя бы отдаленно напоминающего лодку с парусом, больше не увидел…

Тепло – одежда, преимущественно верхняя (жарг.).

Дать винта – сбежать (жарг.).

Фельды – хитрости, уловки, обманы (жарг.).

Барно – хорошо (жарг.).

Маргаритка – пассивный педераст (жарг.).

Подлет – побег (жарг.).

Стремить – здесь: приглядывать (жарг.).

Шухер – здесь: тревога (жарг.).

Решето – оконная решетка (жарг.).

Винт – побег (жарг.).

Дырка – окно (жарг.).

Змейка – тонкая стальная пилка (жарг.).

Дранка – три рубля (жарг.).

Хруст – серебряный рубль (жарг.).

Вкручивать баки – врать (жарг.).

Лавье – деньги (жарг.).

Сулейка – здесь: водка (жарг.).

Елда – не блатной (жарг.).

Михлютка – жандарм, полицейский (жарг.).

Забугорные палестины – здесь: с каторги (жарг.).

Винта нарезал – сбежал (жарг.).

Фредером – хорошо одетым человеком (жарг.).

Арбуз – голова (жарг.).

Костры – города (жарг.).

Корнуешь – понимаешь ли? (жарг.).

Базлаю – говорю (жарг.).

Ушел кукушку слушать – сбежал с каторга (жарг.).

Петряет – говорит на воровском жаргоне (жарг.).

Ваньку валял – здесь: симулировать болезнь (жарг.).

Канай – иди, ступай, топай (жарг.).

Гакуру бусать – пить водку (жарг.).

Я нынче в тоске – без денег (жарг.).

Мазурик – здесь: вор из наших (жарг.).

Поздравил каплюжника дождевиком – запустил в полицейского булыжником (жарг.).

Маз – опытный вор, распорядитель добычи, глава шайки (жарг.).

По какой он музыке ходит – каким видом воровства или мошенничества занимается (жарг.).

Не нямлю – не понимаю (жарг.).

Оребурк – мелкий вор (жарг.).

Гейменник – убийца (жарг.).

Венчали – осудили (жарг.).

Всеведущий – прокурор (жарг.).

Вдоль по каторге – бессрочная, пожизненная каторга (жарг.).

Варзуху – задницу (жарг.).

Побрякушки – кандалы (жарг.).

Бирка – паспорт, вид на жительство (жарг.).

Лейгер – убийца (жарг.).

Где туза ловил – здесь: куда отправили на каторжные работы (жарг).

Ухлил – видел (жарг.).

Ходить на особняк – «работать» в одиночку (жарг.).

Балабаны – деньги (жарг.).

Баруля – любовница (жарг.).

Приправа – кастет (жарг.).

Мигнул – здесь: сказал, сообщил (жарг.).

Грабки – руки (жарг.).

Гудок мешаный – пассивный педераст (жарг.).

Затемнил – убил (жарг.).

Высоко складываешь – ловко ты убиваешь (жарг.).

Бушлат не носил – здесь: арестантскую куртку не носил; не был на каторге, не сидел в тюрьме (жарг.).

Наховирку шопенфиллер – вор, специализирующийся на кражах из ювелирных магазинов (жарг.).

Взять под красный галстух – перерезать горло (жарг.).

Кочует – скрывается (жарг.).

Рыжевье – здесь: золотые украшения (жарг.).

Сверкальцы – драгоценности с брильянтами (жарг.).

Косуха – тысяча (жарг.).

Военный артист-чистяк – аферист и мошенник (жарг.).

Понт – здесь: роль (жарг.).

Кот – блатной, живущий на средства проститутки (жарг.).

Наволочи – верхней одежде, пальто, шинели (жарг.).

Човая – хорошая (жарг.).

Яманка – плохая, негодная, скверная (жарг.).

Гужбан – извозчик (жарг.).

Дыхало – ноздри и рот (жарг.).

Взять на храпок – задушить (жарг.).

Икряный – богатый (жарг.).

Чикалки скуржавые – золотые часы, преимущественно, карманные и наручные (жарг.).

Награнтать – ограбить с применением насилия (жарг.).

Гавка – собака (жарг.).

Жарко – здесь: трудно, сложно (жарг.).

Кожняк – бумажник, портмоне (жарг.).

Хевра – сообщество блатных (жарг.).

Подлипало – полицейский сыщик (жарг.).

Антихрист – помощник пристава (жарг.).

Гаджены – здесь: русские (цыг.).