Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Переводчик: Нина Хотинская

Редактор: Валерия Фридман

Главный редактор: Яна Грецова

Заместитель главного редактора: Дарья Башкова

Руководитель проекта: Елена Холодова

Арт-директор: Юрий Буга

Дизайнер: Денис Изотов

Корректоры: Мария Прянишникова-Перепелюк, Татьяна Редькина

Верстка: Максим Поташкин

Фотография на обложке: Stefania Pelfini, La Waziya Photography / Getty Images

Разработка дизайн-системы и стандартов стиля: DesignWorkout®

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

«Ma sœur» (Clara Luciani, Ambroise Willaume)

© SONY Music Publishing / Sage Music, 2019

© Éditions Flammarion, Paris, 2023

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2025

Сегодня утром у меня родилась сестра. Она страшненькая.

Вся красная и в полосочку.

Папа спрашивает, рада ли я, я говорю нет. Я не рада. Я ее не хочу. Надеюсь, что они оставят ее в больнице.

Я не дам ей мои игрушки.

Но мне очень нравится ее игрушка-сплюшка.

14:32

Ворота не заперты. Они скрипят, когда я их толкаю, словно упрекают меня, что так долго не приезжала. Белая краска местами облупилась, и проступил исконный черный цвет. После того как Миму ограбили, я настояла, чтобы она повесила замок, установила сигнализацию и несколько датчиков движения вокруг дома. Она перепробовала все отговорки: «кот включит сигнализацию», «я не смогу открывать окна», «месье Малуа ограбили, а сигнализация не сработала», «это слишком дорого», «все равно у меня нечего красть», «оставь меня в покое, Эмма, ты упрямая в отца».

Я приехала первая. Ставни закрыты, сорная трава прорастает между плитами террасы, помидорные кусты гнутся под тяжестью плодов. Мима высадила рассаду в день моего рождения и сразу позвонила мне, ругалась, что земля забилась под ногти и не отчищается. «Я посадила “бычье сердце”, знаю, что ты его любишь, – сказала она. – Сделаю тебе вкусный салат, когда приедешь».

Рядом с «бычьим сердцем» растут помидоры черри, Агатины любимые. Я срываю один, обтираю о рубашку и вонзаю в него зубы. Кожица лопается, мякоть брызжет на губы, кисловатый сок с семечками растекается по языку, и сразу врываются воспоминания из детства.

– Ты уже здесь?

От голоса Агаты я вздрагиваю. Я не слышала, как она подошла. Она обнимает меня, но мои руки опущены. В нашей семье обычно скупятся на проявления чувств. Только не сестра. Она бегло говорит на языке нежности, и все чувства у нее наружу.

– Я рада тебя видеть, – говорит она, ослабляя хватку. – После всех этих лет…

Она умолкает, смотрит мне в лицо, и волнение захлестывает меня, когда ее взгляд встречается с моим.

– Я удивилась, получив твое сообщение, – продолжает она. – Идея супер. Я слышала, что дом Мимы продают, но это неудивительно, ты же знаешь нашего дорогого дядю. Этот тип до сих пор спрашивает про двадцать сантимов, которые я у него заняла, когда мне было восемь лет, я уверена, что в прошлой жизни он был паркоматом.

– Вот почему у него квадратная голова.

– Ага. Если нажмешь на нос, он выдаст талон на парковку. Ну что, открываем дом?

Я иду за ней к двери. Солнечный свет плещется в ее светлых волосах – и в них проблескивают седые нити. От этих свидетелей времени у меня щемит сердце. Когда сестренка была перед глазами каждый день, она не менялась. Но теперь с последней нашей встречи прошло пять лет, и Агата вдруг стала взрослой.

– Не знаю, куда я задевала ключ.

Она вытряхивает сумку на коврик, длинный бронзовый ключ лежит среди пачек жвачки и сигарет.

– Вот он!

Мне бы хотелось, чтобы его там не было. Чтобы мы не смогли войти и ушли, отказавшись от этой затеи. Мне бы хотелось никогда не предлагать сестре приехать сюда в последний раз, пока дом еще не принадлежит другим людям, и провести здесь отпуск, как раньше, в детстве, каникулы. Хотелось бы так и не узнать, каково это – открыть дверь и не услышать голоса бабушки, требующей разуться.

Агата опять обкакалась в ванне. Ее какашки плавают вокруг меня. Мама кричит и вытаскивает ее из воды. Она часто кричит с тех пор, как появилась Агата.

Когда папа приходит с работы, мама рассказывает ему, что случилось. Он смеется, и она смеется тоже. А я ласкаюсь к ним.

Завтра я пойду в школу. Надеюсь, попаду в один класс с Сесиль, а не с Марго. Она такая воображуля со своими длинными волосами, и еще она сказала мне, что я дура, раз не умею кататься на двухколесном велосипеде.

Я тоже хочу длинные волосы, но мама не разрешает. Она говорит, что слишком трудно их мыть, потому что у меня кудри. Она коротко стрижет их большими оранжевыми ножницами. Когда я вырасту, у меня будут длинные волосы, как у Марго.

14:35

Не успела я ступить в дом, как заревела сигнализация. Слезы от этого сразу высохли. Эмма подпрыгнула, как попкорн на сковородке, и заткнула пальцами уши. Надо запомнить на будущее: если соберусь кого-то грабить, не стоит звать сестру в напарницы.

Я набираю код. Мима сказала мне его, когда ее положили в больницу, чтобы я приходила кормить кота.

8085.

Годы рождения двух ее внучек.

Я открываю ставни внизу, Эмма наверху. Я поднимаюсь в спальню Мимы и нахожу сестру застывшей у комода. Шкатулка для украшений открыта и пуста. Эмма качает головой:

– Очевидно, паркомат вспомнил, что у него есть мать.

– Дорого бы я заплатила, чтобы увидеть его рожу, когда он узнает, что бóльшая часть драгоценностей – бижутерия.

– Он знает, что мы здесь?

– Нет. Я не говорила с ним с похорон.

Повисает молчание. Я произнесла слово-табу. Эмма не приехала на похороны Мимы. Якобы школьная экскурсия, которую она никак не могла отменить. Я плохо себе представляю, какая достопримечательность может быть важнее прощания с бабушкой, но меня она бы все равно не послушала.

Мы спускаемся в гостиную. На деревянном столике, застеленном клеенкой, лежит телепрограмма, открытая на пятнице, 27 мая. В корзинке – сморщенные яблоки.

«Забери себе сыр и фрукты, – сказала мне Мима, когда я пришла к ней в больницу. – Боюсь, я здесь надолго, все пропадет».

Я отказалась, из суеверия. Ей становилось лучше с каждым днем, и врачи надеялись.

«Думаешь, я буду есть твой гадкий сыр? – сказала я. – Ты можешь истребить целый город, всего лишь открыв холодильник. Не знаю, зачем заморачиваются производством атомных бомб, если есть камамбер».

Она засмеялась, и я продолжила:

«Как, по-твоему, ты потеряла все зубы? Это не от возраста, Мима, это от запаха».

Сиделка принесла обед, Мима улыбнулась при виде ломтика безвкусного сыра, завернутого в целлофан, я поцеловала ее в лоб и пообещала прийти завтра. В 4:56 утра новый инсульт, сильнее предыдущих, унес все наши завтра.

Эмма открывает холодильник:

– Надо сходить в магазин.

– Можно и завтра, правда? Мне больше хочется на пляж. Такая суперская погода, надо пользоваться, здесь это не бывает надолго.

Ей не надо меня уговаривать, я сама все понимаю по ее взгляду. Она усаживается за стол и начинает составлять список. Медовый месяц продолжался считаные минуты, вернулась рутина, как будто мы расстались вчера.

– Что ты ешь на завтрак?

– Кофе, – отвечаю я, пытаясь скрыть разочарование.

Она записывает. У нее очень короткая стрижка, и в профиль она вылитая мама. Я раньше не замечала, что Эмма так на нее похожа. Я, говорят, все взяла от отца, особенно нос. Не уверена, что благодарна ему за это, я даже хотела подправить нос у хирурга, но в конце концов оставила как есть, он еще может пригодиться. Если, например, однажды я буду плыть на моторной лодке и руль откажет.

– Может, приготовить телятину на ужин? – предлагает Эмма.

– Я вегетарианка.

– С каких пор?

– Года два или три.

– А. Но курицу ты все-таки ешь?

– Нет, но ты можешь взять для себя.

– Да нет, бог с ней. Будем есть рыбу.

– Ее я тоже не ем.

– Да чем же ты питаешься? Зерном?

– Исключительно зерном, да. Надо мне быть осторожней, кстати, я заметила странную вещь. Смотри.

Я подхожу к ней и задираю рукав футболки.

– Я ничего не вижу, – говорит она.

– Вот же, смотри лучше. Не видишь?

– Нет.

– У меня пробиваются перья. А на днях я снесла яйцо.

Закатив глаза, она возвращается к списку, стараясь не рассмеяться, но, несмотря на все ее усилия, я вижу, как она сдерживается.

Нет.

15:10

В супермаркете почти пусто. Только несколько стариков пришли воспользоваться прохладой, источаемой полками-холодильниками. Все остальные на пляже. Я представляю себе полотенца впритык друг к другу, песок, летящий в глаза из-под ног детей, тревожные крики родителей, смех со всех сторон, изнуряющую жару. Не нахожу больше никакой прелести в волнах, в которые ныряла в детстве, в горячем песке, который топтала в отрочестве. Раньше я считала дни, отделявшие меня от очередной встречи с океаном, и каждый раз он казался мне прекраснее, чем был, когда мы расстались, но теперь я могу представить остаток своих дней без него. Я не начала его ненавидеть, все еще хуже. Он перестал быть чем-то обязательным для меня.

– Схожу за туалетной бумагой, – сообщает Агата, удаляясь.

Я вычеркиваю бумагу из списка. Я поделила его на секции: сначала крупы и макароны, потом овощи и под конец замороженные продукты.

Сестра возвращается, нагруженная товарами, и ни один не похож на туалетную бумагу.

– Я нашла бриоши с кусочками шоколада! Ты помнишь Мимины?

– Агата, мы составили список…

– Ты составила список, – возражает она. – И ты настояла, чтобы мы распланировали меню на неделю.

Я не отвечаю. Мы вместе всего несколько часов, а придется пробыть семь дней. Поводов для ссоры будет предостаточно.

Она открывает пакет и отламывает кусок бриоши.

– Хочешь?

Она ждет, что я откажусь. А я беру кусок и запихиваю в рот. Чтобы она не подумала – еще и она, – что я психоригидная.

Это любимое оружие Алекса, к которому он прибегает, когда я упрекаю его в отсутствии инициативы.

«Ты стоишь у меня над душой, когда я загружаю посудомойку, ты всегда в претензии, когда я готовлю еду, тебе не нравится, куда бы я ни предложил пойти. Все, что я делаю, не катит, так что я уже просто боюсь что-либо делать».

Возразить нечего. И если честно, доля правды в этом есть.

Мне долго нравилось то, как он живет, как со спокойной силой наблюдает мир, его способность плыть по течению, довольствуясь тем, что жизнь может дать. Он был безмятежностью, которой у меня не было, и я могла жить с ней, только если она не ощущалась. Я ухватилась за него, чтобы он оторвал меня от детства. Я спрятала свои тревоги в его крепком теле, укрылась в его больших руках, которых хватало, чтобы обнять меня целиком.

Но время искажает достоинства, превращая их в недостатки.

Агата закрывает пакет с бриошами и адресует мне дерзкую улыбку.

– Пойду возьму чипсов, думаю, ты не внесла их в свой список.

Я смотрю ей вслед, пока она идет к нужной секции; уж конечно, я не стала ее предупреждать, что у нее под носом шоколадные усы.

Мы встречали Рождество у Мимы и дедули. С нами были дядя Жан-Ив и кузены Лоран и Жером. Мы, дети, ночевали вчетвером в спальне внизу, было весело, Агата из-за насморка всхрапывала, точь-в-точь как папина газонокосилка. Когда мы встали, даже пипи не сделали, сразу отправились к елке – посмотреть, приходил ли Санта.

В школе Марго говорила мне, что его нет, а я говорила – есть, но учительница сказала, Марго права. Я проплакала всю перемену. Вечером папа сказал, что мне наплели глупостей, но я уже не знала, кто говорит правду, и опять заплакала. Папа велел мне сидеть в своей комнате, и тогда он докажет, что Санта есть, только я должна обещать не открывать дверь. Я поклялась и высморкалась в рукав.

Прошло немного времени, и папа заговорил со мной через дверь. Он был с Сантой, но мне нельзя было его видеть, а только слышать. Мне стало щекотно в животе. Низкий голос сказал: «Ого-го, Эмма, я Санта, я пришел сказать тебе, что я есть и скоро принесу подарки тебе и твоей сестренке. Ты хорошо себя вела в этом году?» Я ответила: «Да», хотя один раз стащила жареную картошку из Агатиной тарелки. Санта, наверное, все видит, но уж очень она была вкусная.

Он пробыл недолго, но ничего, зато теперь я знаю, что он есть. Я обещала не рассказывать про него в школе, но все-таки сказала Сесиль и еще немножко Марго, Оливье, Кумбе, Наташе и Венсану, потому что он в меня влюблен.

Подарки были под елкой, но дедуля и родители еще спали. Проснулась только Мима, и пришлось ждать, пока встанут все. Она приготовила нам горячее молоко и бриоши с кусочками шоколада.

Я получила плюшевого малыша-прыгуша Попплс и, главное, электронную игру «Волшебный диктант». Я играла весь день, даже пришлось менять батарейки! Вот и доказательство, что Санта есть, ведь я именно об этом просила в письме, которое мама ему послала. Марго просто врушка.

Агата получила куклу Тинни, которая делает пипи (фу!), и светлячка. Это плюшевая игрушка, но у нее в голове загорается свет, если нажать на живот. Наверное, нам больше не придется спать со светом в коридоре, потому что я больше не могу. Я знаю, что иначе она закатывает истерики, но мне это мешает спать, хоть я и не раздуваю из этого историю. Моя сестра иногда бывает милая, но все-таки было легче, пока она не появилась. Это я тоже написала в письме Санте, но он, видно, не понял, что я хотела сказать.

Не хочу баиньки.

16:01

Автоматические двери раздвигаются, впуская жару. Тележка полна, покупки в пластиковых пакетах рассортированы по категориям. Подозреваю, что она их раскладывает по алфавиту.

– Теперь, когда мы сделали твое любимое дело, перейдем к моему?

– Какому?

– Пойдем на пляж!

Эмма закатывает глаза. Она знает, что я не отстану: у меня невероятный талант добиваться своего измором. Так меня взяли на работу, так я получила свою квартиру. Из-за этого сбежал Матье. Придурок. В кои-то веки я планировала долгосрочные отношения, а парень смылся до конца испытательного срока.

– Тебя не затруднит мне помочь?

Эмма ловко загрузила багажник машины, словно заполнила экран тетриса. Я беру тележку и везу на место, задаваясь вопросом, хорошая ли это в конечном счете идея – провести неделю вместе.

Не могу сказать, что я разлюбила сестру. Именно она, вне всякого сомнения, занимает больше всего места в моем сердце, с тех пор как Мима нас подвела. Но я убеждена, и глубоко это прочувствовала, что можно любить человека и вместе с тем на дух его не переносить. То же самое у меня с репчатым луком.

Иногда я думаю: не будь мы связаны кровными узами, я бы ее терпеть не могла. А все, что у нас теперь общее, – это наши воспоминания.

– Ладно, – говорит она, включая зажигание. – Но поедем на пляж «Чертог любви».

Я бы предпочла «Пляж кавалеров», менее популярный у туристов, ну да ладно. Мы обе идем на уступки и обе довольны. Эмма ведет машину, вглядываясь в горизонт. Ее хмурое лицо озаряет широкая улыбка, когда она понимает, что я на нее смотрю. Я тоже улыбаюсь. Надеюсь, что мы, повзрослевшие, с такими разными жизнями, по-прежнему настоящие сестры – сестры Делорм.

16:20

В доме Мимы нас ждет делегация. Наш дорогой дядя Жан-Ив, он же паркомат, и его жена Женевьева сидят за столом.

Они смотрят, как мы входим, нагруженные, но и бровью не ведут.

В нашей семье с этикетом не шутят, а он предполагает, что младший должен первым приветствовать старшего. Такую науку глотают не жуя и прилежно применяют всю жизнь, не подвергая сомнению.

– Здравствуй, дядя, – говорю я и наклоняюсь, чтобы его поцеловать.

– Привет, девочки. Эмма, сколько лет, сколько зим.

Сестра тоже чмокает его, бормоча:

– Я не смогла приехать на похороны, я не планировала… Боялась, что… Мне очень жаль…

Ее извинения бессмысленны, никто не планирует таких вещей. Женевьева спасает ее, сама того не желая:

– Мы получили сообщение о сработавшей сигнализации. Мы не знали, что вы собирались заехать.

– Нам захотелось побывать здесь в последний раз, – отвечает Эмма. – Пока дом не продан.

– У вас были ключи? – спрашивает Жан-Ив.

– Нет, мы спустились в печную трубу, – отвечаю я. – Вы не заметили наших оленей с санями у ворот?

Сестра опускает голову, сдерживая смех.

– Могли бы предупредить, – фыркает паркомат. – Мы испугались, что это ограбление.

– Мы думали, можем приезжать в дом Мимы, когда захотим, – возражаю я.

– Это больше не дом Мимы.

Последняя фраза Жан-Ива как сухой щелчок, даже он сам, кажется, удивлен. Впрочем, у него всегда удивленный вид с его бровями домиком. Надо полагать, они сделались такими, когда он узнал на уроке анатомии, что в других черепах содержатся мозги. Для него, бедняги, это, наверное, был шок.

– Вы, конечно, можете остаться, – сбавляет обороты Женевьева. – Только смотрите, не попортите дом, покупатель может вычесть расходы на ремонт. Грузчики будут выносить мебель на следующей неделе, до тех пор все должно оставаться на своих местах.

Я поворачиваюсь к сестре:

– Думаешь, придется на завтра все отменить?

Крючок виден невооруженным глазом, но дядя клюет на него не раздумывая.

– Что вы планировали?

Я пожимаю плечами:

– О, ничего такого страшного, просто съемки порнофильма.

Эмма кусает губы. Женевьева смотрит на меня с сочувствием:

– Мы вам не враги, девочки. Мы всегда были с вами, делали все, чтобы вам помочь.

Мне больше не смешно. Я еле сдерживаюсь, чтобы не высказать им в лицо, как они нам помогли. Это не заняло бы много времени, одним словом – никак. Мы им не племянницы, мы камешек в ботинке, зеркало их вины. Неприглядное отражение, что и говорить, легче рассказывать себе совсем другую историю. Поведение, в сущности, довольно банальное – искажать истину, чтобы она лучше легла в общую картину, тешить себя ложью, пока в нее искренне не поверишь.

– Сколько времени вы рассчитываете здесь пробыть? – спрашивает Жан-Ив.

– Неделю, – сообщает Эмма.

Паркомат и его жена вопросительно переглядываются и с видом «мы хотим, чтобы вы знали, насколько мы великодушны, но при этом не поняли, что мы хотим, чтобы вы это знали» милостиво разрешают нам провести последнюю неделю в доме нашей бабушки.

Папа с мамой поссорились. Мы обедали у Рулье, папиных друзей, и вдруг мама встала и сказала: «Мы уходим», а ведь на десерт была шоколадная шарлотка. Папа что-то тихо говорил, Агата плакала, я надулась, но ничего не поделаешь, мы ушли. В «Рено-5» все молчали, кроме радио. Когда сообщили, что умер Пьер Депрож[2], папа сказал нехорошее слово, я побоялась спросить, кто он такой, наверное, его друг.

Дома нам велели сразу идти спать. Даже не дали почистить зубы, это в первый раз! Родители закрылись в кухне, но мы слышали из нашей комнаты, как они кричали. Агата испугалась, она не выносит, когда кричат. А я больше боялась, что они разведутся. Так было с родителями Марго, и теперь она видит своего папу только на каникулах, и у нее есть полубрат (не помню, как правильно говорить). Я хочу, чтобы у меня остался папа и только одна сестра, спасибо.

Мы услышали, как хлопнула дверь, Агата расплакалась и залезла ко мне в кровать. Я стала читать ей «Великолепную пятерку»[3], чтобы она не слышала криков и отвлеклась, но все в конце концов закончилось и Агата уснула. Она ужасно вертелась, я уверена, что у нее шило в попе, – так говорит папа. В какой-то момент я проснулась от чего-то во рту, это оказалась ее нога.

Когда я встала, ставни были еще закрыты. Я заглянула в комнату папы и мамы, они оба были там.

17:12

Я и забыла, что вода в Атлантике такая холодная. В муниципальном бассейне тоже не особо теплая, но там хотя бы не немеют пальцы на ногах. Я ходила туда с утра по вторникам, после того как отводила детей в детский сад, – раз в неделю, к такому соглашению после ожесточенного торга пришли мои материнский комплекс вины и потребность во времени для себя. Один час. Такое окошко я себе позволила, включая душ и укладку.

– Иди же, давай, вода – чудо!

Агата хочет обрызгать меня, но что-то в моем взгляде ее останавливает. Волны высокие, они разбиваются у самого берега и наползают на песок, окатывая веселых купальщиков пеной. Водяная пыль щекочет мне нос. Такой океан я любила. Бурный, кипучий, непредсказуемый. Он открывается не каждому, его надо заслужить. Этому нас совсем маленькими научила Мима. Каждый год в начале лета она водила нас в клуб серфинга на уроки океанической грамотности. Мы узнали, как и почему происходят приливы и отливы, как образуются волны, течения, водовороты и шор брейки[4]. Ребенком я испытала шок, увидев тело, которое вытащили из воды спасатели. Вокруг собралась толпа, пока они делали утопленнику массаж сердца. В конце концов за ним прилетел вертолет. Папа велел мне не смотреть, но любопытство пересилило, и потом это бесцветное тело без лица еще долго снилось мне по ночам. В моих кошмарах океан глотал меня и выплевывал мое безжизненное тело на песок. Уроки серфинга помогли мне приручить океан, а потом и полюбить его. На стену своей комнаты в трехкомнатной квартире, где мы жили в Ангулеме, я первого января вешала календарь, который мама покупала у почтальона, и зачеркивала каждый прошедший день, считая, сколько осталось до летних каникул, когда наконец вернутся прекрасные дни. С Мимой, сестрой, беззаботностью и океаном.

– Ты почти вошла! – подбадривает меня Агата.

Я с трудом продвигаюсь в ледяной воде, сантиметр за сантиметром. Сестра уже окунулась: она намочила себе шею и сразу нырнула. Она так увлеченно подбадривает меня, что не замечает вздымающейся за ее спиной волны.

– Давай, Эмма! Давай, Эмма! – скандирует она, и тут волна захлестывает ее с головой и отшвыривает к берегу вместе с катящейся пеной. Я так смеюсь, что не успеваю нырнуть сама, волна увлекает и меня, мотает во все стороны, и я с достоинством приземляюсь на песок: ноги задраны к небу, одна грудь пытается выбраться из лифчика. Я ищу глазами Агату и вижу, как она неподалеку поднимается с грацией устрицы.

– Нам явно уже не пятнадцать лет! – смеется она. – Мой купальник чуть не сделал мне колоноскопию.

– А мой нагреб песка в гигиенический карман. Никогда не понимала, зачем нужна эта штука, надо бы ее отрезать.

– Еще разок?

Не дожидаясь ответа, Агата бежит по мелководью в глубину, перепрыгивая через маленькие волны. Меня вымотал первый раунд: мне бы сейчас прилечь на полотенце и подождать, пока сестра соблаговолит вернуться. Но я сижу в воде, там, где глубина не больше десяти сантиметров, и смотрю, как Агата ныряет, прыгает, ложится на спину между двумя волнами. Вдали собираются черные тучи, их гонит поднявшийся ветер. Говорят, в Стране Басков можно пережить четыре времени года в один день. Через несколько минут ливанет. Агата машет мне. Она права, вода – чудо, надо было просто привыкнуть. Я жду, когда большая волна умрет у моих ног, и бегу к сестре, пока не родилась следующая.

Бастьен отнял у меня синий фломастер. Я дала ему по морде.

18:25

Она собирается уходить. Мне удалось выцарапать десять минут, но, когда я попыталась выпросить еще немного времени, она, по обыкновению, испепелила меня взглядом. Я вернулась на полотенце быстрее, чем выскочила бы из воды, задев плавник акулы.

– Может, выпьем аперитив на рынке?

Надо же, не ожидала. Я готовилась к старушечьему вечеру у телевизора, и вот она сама предлагает куда-то выбраться.

– Отличная идея!

– Тогда дай мне пять минут, чтобы обсохнуть, и вперед.

Я замотала головой:

– Ничего подобного, мы пойдем мокрые и полуголые.

Она смеется. Я потеряла ритм наших разговоров и теперь эту музыку открываю заново. Я опускаюсь на песок рядом с ней, под зонтиком. Она достает махровое полотенце, и я старательно вытираюсь.

– Ты больше не любишь солнце? – спрашиваю я.

– Это вредно для кожи.

– И поэтому ты уехала жить на Северный полюс?

– Страсбург не совсем на Северном полюсе.

– Ты уехала так далеко отсюда, как только могла.

– Это и было моей целью.

Повисла тишина.

Она опускает голову на полотенце и закрывает глаза. Тонкие синие жилки змеятся по ее ногам. Она похудела. Выглядит почти хрупкой, а ведь из нас двоих крепышом всегда была она.

– Пошли?

Она встает и натягивает платье на купальник в стиле ретро, закрывающий плечи и ягодицы.

Я тоже одеваюсь, и мне хочется плакать.

Не так я представляла себе нашу встречу. Я была так наивна, думала, ей хочется провести эту неделю вместе, чтобы сблизиться. Какой смысл быть рядом, если все равно держишь дистанцию?

К моему скутеру мы идем молча. Вот и вернулось время, когда мы дулись друг на друга, время «я с тобой не разговариваю». Она была сильнее в этой игре, меня распирало – я кричала, плакала, дралась, крушила все вокруг. Она лучше меня умела скрывать свои внутренние бури.

– Веди осторожно, пожалуйста, – говорит она, надевая шлем.

– Ты мне это уже говорила по дороге сюда.

Она хотела ехать на машине. Мне удалось ее отговорить, иначе мы не один час искали бы место для парковки. Поняв, что мы поедем на моем скутере, она устроила мне экспресс-экзамен по правилам дорожного движения. Я ехала настолько медленно, насколько позволял закон всемирного тяготения, чтобы не упасть, но, несмотря на это, она всю дорогу держалась за мою талию мертвой хваткой, как вантуз, присосавшийся к раковине. На обратном пути было полегче: она держалась за ручки, вот только рисковала вылететь на каждом «лежачем полицейском».

– Чур, я первая! – кричит она, входя в дом.

Я не успеваю снять шлем, как она уже бросается в ванную. Я курю в саду, дожидаясь, когда она примет душ. У подножия липы стоит глиняная пепельница. Она чистая, и от одного этого факта у меня щиплет глаза. Так и слышу, как меня ругает Мима за полную окурков пепельницу. Она всегда мыла ее в конце концов сама и ставила туда, где я ее найду. Ее огорчала не переполненная пепельница, а то, что я курю. «Ты три недели пролежала в кувезе, чтобы развились твои легкие, – часто повторяла она мне, – а теперь сжигаешь их этой пакостью. Знай мы об этом заранее, отключили бы аппарат – ты бы нам дешевле обошлась». Я привыкла, и все равно каждый раз меня одолевал безумный смех. Она была готова на все, чтобы нас рассмешить.

Догорающая сигарета обжигает мне пальцы. Я закуриваю еще одну, в честь Мимы. Всю жизнь я думала, что не переживу ее смерти. Боялась ее потерять с тех пор, как полюбила. В детстве каждый раз, когда поздно вечером звонил телефон, каждый раз, когда она не отвечала сразу, каждый раз, когда мама хмурила брови, услышав новость, я знала, что Мима умерла. Не думала, нет, а знала. Я плакала над ее безжизненным телом на ее похоронах, отчаянно ощущала ее отсутствие, а потом узнавала, что с ней все хорошо, что дело в чем-то другом, и задыхалась от счастья, благодарила небо, судьбу, телефон, маму, всех, кого только могла, – и жизнь вдруг становилась восхитительной, замечательной, необыкновенной. Один психотерапевт как-то сказал мне, что ипохондрики легче других переносят сообщение о тяжелой болезни. Они столько упражняются в этом деле, что, когда приходит болезнь, они к ней готовы. Но со мной так не работает. Сколько бы раз за жизнь я ни представляла себе уход Мимы, я оказалась к нему не готова. Не понимаю, как мир может продолжать вращаться без своей оси. Не понимаю, как смогу однажды оправиться от потери единственного человека, который меня никогда не подводил.

Эмма выходит ко мне из дома. С ее коротких волос капли падают на платье.

– Можешь идти, – говорит она.

Я гашу сигарету, но продолжаю сидеть в траве. Она смотрит на меня, потом садится рядом. Некоторое время мы молчим, глядя на дом, который хранит так много наших воспоминаний. Эмма опускает голову мне на плечо и шепчет:

– Ты видела, маки расцвели?

Мы долго ехали к Миме и дедуле. Агата описалась в машине, перед отъездом не захотела сходить в туалет. Она плакала, потому что была мокрая, но пришлось ехать до стоянки. От ее плача у меня заболели уши, но папа догадался поставить кассету Шанталь Гойя, это ее успокоило.

Когда мы вошли в сад Мимы, я сразу увидела маки. Мы с ней посеяли семена в пасхальные каникулы. Нам разрешили рвать эти цветы, и мы с сестрой собрали два букета: один для Мимы, другой для мамы, хоть ее и не было с нами.

Это первый раз, когда мама не поехала с нами в Англет, она сказала нам перед самым отъездом, что ей надо закончить важную работу. Она дала нам с собой в дорогу конфет-ракушек, но папа не разрешил их есть в машине, чтобы мы ничего не запачкали. Агата не хотела ее отпускать, я тоже, но мама обещала, что скоро приедет, и крепко обняла нас. От нее пахло пачулями.

Мы пообедали под липой, был рисовый салат с помидорами черри из сада. Агата съела их много, даже таскала из моей тарелки, за это я отняла у нее кусок сыра.

Мне хотелось на пляж, но пришлось ждать, пока обед переварится. Так велят делать всегда, не очень понимаю зачем, но мама однажды сказала, что, пока ты ребенок, понимать ничего не надо, надо только слушаться.

Вода была теплая, только волны слишком большие, и мы с Агатой и Мимой играли на берегу, пока папа и дедуля купались. Мы построили чудесный замок, я выкопала вокруг ров, а Мима набрала ракушек для украшения, но мы не смогли показать замок папе, потому что Агата прыгнула и все разрушила. Я бросила ей песок в лицо, а она ударила меня по голове грабельками. Мима велела нам поцеловаться, а потом мы бегали наперегонки с маленькими волнами, наплывающими на берег, это было весело, особенно когда Агата упала.

Мима без конца обнимала и целовала нас и говорила, как она нас любит. Теперь, когда я это вспоминаю, я думаю, она делала так потому, что знала, что будет вечером.

Когда мы вернулись домой, я побежала в ванную с криком «чур, я первая». Агата заплакала, ладно, завтра я пущу ее принять душ первой. Когда я вышла, дома были дядя Жан-Ив, тетя Женевьева и кузены. Я была рада, но недолго, потому что папа увел нас в комнату, где он жил, когда был маленьким, и сказал, что должен с нами поговорить, это важно. Он даже разрешил нам поесть конфет-ракушек, но я их не доела, потому что он все испортил. Это был хороший день, а теперь это день, когда папа с мамой развелись.

Папа приходит за нами, но маме это не нравится. Они громко кричат, я затыкаю пальцами уши, чтобы их не слышать.

Мама говорит, что он плохой. А я думаю, что папа хороший.

Я ложусь в кровать к Эмме. Она толкается, но потом говорит: «Ладно», и я засыпаю с ней и светлячком.

19:43

Я не была здесь целую жизнь. Рынок Биаррица не изменился, террасы баров и рестораны переполнены семьями, парочками, коллегами и друзьями, которые перемешались в праздничном гомоне. Мы устраиваемся за высоким столиком, Агата спрашивает, что я хочу выпить, и идет заказывать в бар. По пути она приветствует двух человек, а официантка ее обнимает. Здесь ее территория.

– С ума сойти. Кажется, мне все еще двадцать лет, а ведь вот-вот стукнет сороковник.

– Не говори, мне уже перевалило.

Официантка приносит два бокала вина и закуски.

– За сестричек Делорм, – говорит Агата, поднимая бокал.

– За нас.

Повисает молчание. Сестра ест жареный козий сыр на шпажках, я налегаю на тартинки с утиной грудкой. Не понимаю, то ли нам нечего друг другу сказать, то ли надо сказать слишком много, и мы не знаем, с чего начать. В нашей истории дыра длиной в пять лет.

– У тебя есть фото Алисы? – спрашивает она.

Я достаю телефон и показываю снимок дочери. Агата берет у меня мобильник и прокручивает картинки:

– Она миленькая. Интересно, в кого бы.

– Наверное, в свою тетю. Предупреждаю, здесь сотни снимков.

– Ты сумасшедшая мать?

– Совершенно. Мне приходится сдерживаться, чтобы не съесть ее. Характерец у нее еще тот, она часто напоминает мне тебя.

Сестра улыбается.

– А Саша? Наверное, так вырос!

Я открываю папку со снимками сына и возвращаю ей телефон:

– Он только что отпраздновал свое десятилетие. У него уже мой размер ноги, и он дорос мне до подбородка.

– Как летит время… Они хорошо ладят?

– Прекрасно. Я боялась, у них же семь лет разницы, но старший защищает сестренку, а малышка обожает брата. Они иногда ссорятся, конечно, но у них прекрасные отношения. Надеюсь, надолго…

Агата пьет вино, потом закуривает.

– Нет ничего крепче отношений между братом и сестрой. Что ни делай, от общего детства так просто не избавишься, это сидит прочно.

Я не успеваю ответить, как высокий черноволосый парень без приглашения усаживается за наш стол и кладет свою лапищу на плечи сестры:

– Я уже давно на тебя смотрю, и мне обязательно надо задать тебе один вопрос.

– Еще тебе надо по-быстрому убрать руку с моих плеч, – предупреждает Агата.

– Ты воевала? – спрашивает парень на полном серьезе.

– Воевала? Нет, а что? – удивляется она.

– А то, что ты бомба.

Я сдерживаю смех. Реплика не из приятных.

Агата высвобождается и выпаливает ему в лицо:

– Проваливай, если не хочешь быть в первых рядах, когда рванет. Тик-так, тик-так.

Детина смеется, его нисколько не волнует, что та, на кого он нацелился, рассердилась.

– Ну же, будь лапочкой! – не отстает он. – Ты слишком классная, чтобы задирать нос. Как тебя звать?

– Моника.

– Очень приятно, Моника. Чем ты занимаешься?

– Я факир, я всегда сплю на доске с гвоздями, и у меня зад похож на сыр с дырками.

Я прыскаю вином. Парень больше не смеется. Я кладу руку ему на плечо, чтобы он заметил мое присутствие.

– Месье, вы не могли бы оставить нас в покое, пожалуйста?

– А, ну вот! – отвечает он. – Ты выглядишь не такой дурой, как твоя подружка!

Агата молчит, она знает, что я терпеть не могу скандалы. Я вижу, что она замыкается в себе, и опасаюсь, как бы она не сорвалась. Никто не обращает на нас внимания, и я бы предпочла, чтобы так было и дальше, но чувствую, что закипаю:

– Месье, моя сестра дала вам понять, что не желает с вами разговаривать. Так что будьте любезны, с вашими пятнами под мышками и харизмой мидии в садке, убраться отсюда подальше.

У Агаты отвисает челюсть. Типчик качает головой и недобро смеется.

– Я просто хотел оказать вам услугу, – презрительно фыркает он. – Вряд ли вас часто клеят.

Он разворачивается и растворяется в толпе. В эту самую минуту официантка ставит на стол два новых бокала. Агата поднимает свой:

– За сестер Делорм и мидий в садке!

У папы новая невеста. Мама не хочет, чтобы я называла ее мамой, но в любом случае у нее есть имя – Мартина. Она купила мне Барби «Феерию» в платье, которое светится в темноте, она хорошая.

У нее есть сын, его зовут Давид, он большой.

Папа сделал мне полку своей машинкой, от которой болят уши, и поставил на нее мои любимые книги – «Ягненок Альдо» и «Леопард Леонард». Он читает слова, а я смотрю картинки. У меня есть комната для меня одной, а у Эммы даже своя ванная.

Папа принес из магазина видеокассету. Это мультик про кролика по имени Роджер и даму с оранжевыми волосами по имени Джессика, которую похитил злой дядя. Я заплакала, тогда папа выключил телевизор, попросил прощения и сказал, что я еще маленькая, а потом мы играли в микадо.

Ночью мне слишком страшно одной, и я забираюсь в кровать к Эмме. Она больше ничего не говорит, я забираюсь к ней в кровать каждую ночь, когда мы у папы, она подвигается немного, и я могу спать.

Потом папа сделал нам сюрприз, мы пошли в такое место, где много собак в клетках. Папа прятал в кармане поводок, и дядя дал нам щенка, который нас ждал. Его зовут Снупи, он коричневого цвета, и я очень рада. Он смешной, Эмма говорит ему «сидеть», и он садится, хвостик у него все время двигается, и он ходит за нами повсюду, даже когда я иду делать пипи. Папа не разрешает ему залезать на диван, и мы с Эммой садимся на ковер, и папа тоже с нами.

Мне грустно, когда папа отвозит нас домой. Он все время говорит, но глаза у него мокрые. Я машу ему рукой – до свидания, – и он уходит, а мама открывает дверь и говорит, что скучала, и целует нас, и спрашивает, была ли там Мартина, и выбрасывает Барби «Феерию» в мусорное ведро.

22:13

Эмма не захотела смотреть закат. Я и забыла, что она этого не любит. А у меня это одно из обожаемых зрелищ. Так же, как на закат, мне нравится смотреть разве что на Брэда Питта. Я столько раз видела «Легенды осени», что мое имя пора писать в титрах. Особенно люблю тот момент, когда Брэд, после долгих лет отсутствия, скачет галопом по грандиозным прериям Монтаны в сопровождении табуна диких лошадей. Я бы с удовольствием попробовалась на роль его кобылы.

– Я иду спать, – сообщает Эмма, открывая ворота дома.

– Уже?

– Дорога меня вымотала, а надо еще постелить постель. Я могу лечь в папиной комнате?

– Если хочешь. Я лягу в дядиной.

Она поднимается на пару ступенек и останавливается.

– Спокойной ночи, младшенькая.

– Спокойной ночи, старшенькая.

На миг мне кажется, что Эмма хочет сказать что-то еще, но она уже поднялась по лестнице.

Я иду за дом, откапываю в кладовке подушки и ложусь в гамак. Небо усеяно звездами, и, если смотреть, не моргая, можно разглядеть Млечный Путь.

Младшенькая. Вот кто я. Младшенькой я родилась, младшенькой и умру. Я глубоко убеждена: очередность рождения детей в семье влияет, более того, предопределяет, какими они вырастут. Я наверняка была бы другой, окажись я старшей. Первый прокладывает путь, заполняет все пространство, поглощает все внимание. Родители сосредоточены на его жизни и всевозможных опасениях, такова сила первого опыта. Для многих семья рождается с первым ребенком. Со следующими она растет, первый ее основывает. Он берет на себя значимость и ответственность, неведомые тем, кто идет за ним. Они являются на занятое место. Внимание родителей разделено, опасений меньше, ведь все это уже испытано. У последующих детей есть модель, и они ведут себя в соответствии с ней или ей в противовес. Их характер формируется в реакции, в сравнении: они производят больше шума или поднимают меньше волн, они более такие или менее сякие. Я не знаю, какое место завиднее. У каждого свои преимущества и свои недостатки. Знаю только, что я вторая, младшая, последыш, и это я глубоко, всем нутром, чувствовала всю жизнь.

Я закуриваю и включаю телефон. Матье не ответил на мое сообщение. Он его прочел, судя по синему значку внизу экрана. Я мысленно формулирую следующее, которое ему напишу, но делаю над собой усилие, чтобы его не отправить. Моя гордость смотала удочки одновременно с его уходом. Я сознаю, что поступаю себе во вред, засыпая его мольбами, но это сильнее меня. Я лихорадочно перебираю бусины на браслете, когда в окне второго этажа появляется голова Эммы.

– Агата, иди посмотри!

– Иду.

Я давлю окурок на земле – почти слышу, как ругается Мима, – и поднимаюсь в комнату к сестре. Она сидит перед телефоном. На экране маленькая девочка и кудрявый мальчуган.

– Дети, поздоровайтесь с вашей тетей.

– Здравствуй, тетечка!

Саша меня, наверное, совсем не помнит, ему было пять лет, когда мы виделись в последний раз. Алиса вообще знает меня только с чужих слов. Глядя на них, таких больших, я понимаю, как много времени прошло. Ну да, пять лет разлуки. Беременность, первые шаги, детский сад и начальная школа, разбитые коленки, рисунки на стенах, шатающиеся зубы, вечерние сказки, ботинки не на ту ногу, ярмарки, шепелявость. Много воспоминаний накапливается за пять лет.

Я перебрасываюсь с ними несколькими словами, они естественны, а я напряжена, слишком громко смеюсь – чтобы не подумали, что я растрогана.

На экране появляется Алекс.

– Привет, Агата! Рад тебя видеть.

– И я тебя!

С ним тоже случилось много всего за эти пять лет, в том числе он потерял половину волос.

– Когда ты к нам приедешь? – спрашивает он.

– Ой, да! – подхватывает Саша. – Приезжай к нам в гости!

– Она прямо сейчас приедет? – спрашивает Алиса.

Я опять смеюсь.

– Нет, детка, но я приеду в другой раз. Обещаю!

Телефон слегка вздрагивает. Я вынимаю его из руки сестры и прислоняю к стопке одежды на этажерке. Я задаю вопросы детям, узнаю, как поживает зять, я вижу Эмму в роли матери, жены, я-то больше знаю ее в роли сестры, а потом Алекс объявляет, что уже поздно, детям пора в кровать, экран гаснет, сестра говорит, ей тоже пора спать, целует меня, и дверь закрывается. Я возвращаюсь в гамак, к сигарете и браслету из бусин, думая, что, хотя между нами был экран и вся страна, то, к чему я ненадолго приобщилась, очень похоже на семью.

Дорогой журнал «Микки Маус»,

Я увидела, что можно тебе написать и задать вопросы, и у меня есть вопрос. Я посмотрела «Голубую бездну» и мечтаю работать с дельфинами. Я хочу знать, где и чему мне надо учиться. Очень надеюсь получить ответ (я написала в «Стар Клаб», они не ответили).

Эмма

P. S. Я не очень люблю Дональда, он всегда сердится.

7:10

Я уже не сплю. Такое часто бывает в последнее время. Черные мысли вырывают меня из сна, и, чтобы избавиться от них, приходится вставать.

Раньше это была прерогатива Агаты. Тревожность – ее территория. Моей был прагматизм. Эмма умеет справляться с трудными ситуациями. Эмма все разрулит. Эмма такая зрелая. Всю жизнь я носила костюм, который на меня надели, не спросив, впору ли он мне. В сорок два года я обнаруживаю, что он мне тесен.

Я слышу, как за стенкой посапывает Агата. Она легла поздно. В два часа ночи повернулась ручка входной двери. Я одеваюсь и спускаюсь по лестнице, не наступив на скрипучую ступеньку. Едва проснувшееся солнце просачивается в щели ставней. Я открываю их, утренняя прохлада наполняет гостиную, и я опускаюсь в кресло.

Это место Мимы. Шестьдесят два года она сидела в нем каждое утро. Она прочла в нем сотни книг, связала кучу свитеров, писала стихи, проверяла домашние задания своих учеников, чистила картошку, качала сыновей, оплакивала одного из них, расчесывала мои волосы. На круглом столике возле подлокотника я узнаю тетрадь, в которую она записывала все свои рецепты. Большинство достались ей от матери, а той в свою очередь от ее матери, и тетрадь была предназначена нам. Мима принадлежала той эпохе, когда готовили только женщины, ей бы и в голову не пришло передать тетрадь нашим кузенам. Я листаю страницы, некоторые со следами жира или глазури, и каждый рецепт несет с собой воспоминание. Спагетти с фрикадельками, кускус, польпеттоне, ушки, тирамису, миас, равиоли с рикоттой, фарфалле с кабачками, лазаньи, кампанаре, мороженое с киви, апельсиновый торт – я так и вижу ее с повязанным вокруг талии передником в маленькой кухоньке без столешницы. Мне было лет шестнадцать, когда она вбила себе в голову научить меня готовить ньокки. Мне больше хотелось пойти на пляж с соседкой, но я чувствовала, как ей важно передать мне свой опыт. Я великодушно согласилась уделить время, сказав подружке, что скоро приду, в полной уверенности, что мы управимся максимум за час. Через четыре часа, когда блюдо наконец приготовилось, Мима была довольна, сестра голодна, а мне хотелось вскрыть себе вены луковой кожурой. Бабушка вонзила вилку в ньокки и положила клецку мне в рот, прежде чем я успела отстраниться. Я прожевала, закатив глаза, и постановила, что нет, собственно, никакой разницы с ньокками из супермаркета.

Последняя страница тетради исписана дрожащим почерком, так непохожим на уверенный и прямой почерк первых рецептов. От этого контраста у меня щемит сердце. Для меня, маленькой девочки, бабушка всегда была старой. Я только недавно поняла, что, когда я родилась, ей не было пятидесяти. Мои дети, наверное, сейчас видят меня такой, какой я видела ее тогда. Она состарилась без меня. Я пропустила ее последние годы. Мы регулярно созванивались, я отправляла ей фотографии, но не приезжала. Думала, время еще есть, просто не представляла, что она может на самом деле однажды уйти. Она единственная никогда нас не подводила. Она была надежной, была незыблемым ориентиром. В моем бегстве бабушка стала побочным ущербом.

Мне надо проветриться.

Я беру сумку, ключи от машины и выхожу из дома.

7:42

Не знаю, как я здесь оказалась. Я ехала без цели, ведомая воспоминаниями о былых летних днях. У моих ног океан, вода лижет мне пальцы. Он сегодня спокоен. Солнце припекает спину, я задираю платье и делаю несколько шагов. Пляж почти пуст. К воде идет старик в сопровождении тучи чаек. На нем купальные шорты, седые волосы падают на плечи. Я узнаю его, он давно стал частью баскского пейзажа. Каждое утро, в дождь, в ветер или в снег, он приходит кормить птиц. Запускает руку в сумку, и начинается спектакль: он бросает в воду корм, чайки ныряют за едой, самая проворная хватает ее и улетает с обедом в клюве, а остальные кружат вокруг человека. Говорят, он любит только животных и бранит любого, кто с ним заговорит. Я и не собираюсь с ним говорить, молча наблюдаю.

Вода мне уже выше колена. Вдали образуется большая волна. Я поворачиваюсь, отступаю, пытаюсь бежать, но течение держит меня, получается бег на месте, я не даю себя свалить, помогаю себе руками, борюсь, напрягаюсь и падаю лицом вниз.

Старик обернулся и смотрит на меня. Я, улыбаясь, машу ему рукой.

– Да пошла ты! – кричит он мне от души.

На горизонте волн больше нет. Мое тело скользит по поверхности, я раскидываю руки. Уши в воде, и я слышу только оглушительную тишину. Солнце пригревает лицо. Волны океана укачивают меня и тотчас успокаивают. Я делаю глубокий вдох и глубокий выдох, несколько раз, и выхожу из воды, пока снова не накатили большие волны.

Я остаюсь на берегу минут десять, наблюдая за дамой, выгуливающей собаку, и молодым человеком с доской для серфинга. Волосы быстро сохнут, вот почему мне так нравится короткая стрижка. Я подбираю сумку и туфли и направляюсь к стоянке. Мокрое платье весит тонну и липнет к ногам. Старик все еще стоит на песке, хотя чайки, получив все, чего ждали, улетели.

– Хорошего дня, месье!

Он смотрит на меня так, будто я его глубоко оскорбила, и отвечает тем же тоном, что раньше:

– Заткни пасть, мешок с дерьмом!

Я первая ученица в классе. Я уже была первой в прошлом месяце, а что сейчас – не думала, ведь Селина пишет большие буквы лучше меня. Учитель дает мне выбрать картинку из коробки. У меня уже все есть, это картинки, которые кладут в коробки с какао, но я ничего не говорю, отдам ее Селине.

Папа и мама будут рады, а Эмма отдаст мне свой плеер, она обещала. Он ей больше не нужен, на Рождество ей подарят магнитофон. Она сказала, что отдаст мне еще и диск Рока Вуазина, я знаю слова его песен наизусть. Мама тоже его обожает, но больше любит Патрика Брюэля.

В класс входит директриса и вызывает меня. Все смотрят на меня, я ничего не понимаю, надеюсь, что вручат еще какую-нибудь награду. Я иду за ней, мне немножко страшно, и я вижу во дворе маму. На ней зеленое пальто, а глаза у нее красные, и она плачет, глядя на меня. Может быть, она так рада. Она пытается что-то сказать, но не может, и тогда директриса говорит мне, что папа попал в аварию.

Мама не знала, стоит ли нам идти на похороны, но Мима сказала, что это важно.

Народу собралось совсем немного. Похороны я видела всего лишь раз, по телевизору, когда хоронили Колюша, людей было гораздо больше. А ведь мой папа тоже был хороший.

Мима все время гладит нас по волосам. Дедуля держит ее под руку, она чуть не упала, входя в церковь. Кюре перепутал имена и назвал папу Аленом, а его зовут Мишель. Это рассмешило кузена Лорана, он не мог остановиться, и тете Женевьеве пришлось вывести его на улицу.

Все так долго, надо вставать, садиться, вставать, садиться, кюре все время говорит про Иисуса, хотя умер-то папа.

Мама много плачет, наверное, она его еще любила.

Мартина сидит в дальнем углу церкви с Давидом. Я не решилась с ней поздороваться, маме и так плохо.

Есть время подумать о папе, но мне вспоминается только прошлое воскресенье. Мы смотрели «Спасателей Малибу», и Митч Бьюкеннон сказал, что в лодке блеснуло очко. Папа засмеялся, я не поняла почему, он мне объяснил, и мы смеялись вместе. Агата хотела, чтобы ей тоже сказали, но папа не стал, потому что она еще маленькая. Он велел не рассказывать маме, я обещала, но все равно проговорилась, и она сказала, что он дурак.

Все выходят из церкви, и какие-то дяди выносят гроб. Мы идем на кладбище, оно совсем рядом. Небо оранжевое, солнце садится, и в первый раз мне от этого грустно. У меня мерзнет правая рука. В левой, с тех пор как умер папа, я держу руку сестренки.

9:00

Я слишком долго сплю. Это часто бывает в последнее время. Сон отвлекает меня от черных мыслей; чтобы избавиться от них, надо снова заснуть. Только во сне тревога и грусть оставляют меня в покое.

От звонка будильника на телефоне я вздрагиваю. Приоткрываю один глаз, прицеливаюсь и нажимаю на кнопку, которая позволит мне поспать еще девять минут.

9:09

Надо вставать.

Мне так хорошо в постели.

Ну еще чуточку.

9:18

Девять минут ничего не решат.

9:27

Последний раз.

Обещаю.

9:36

Самый последний раз.

Самый последний раз, самый-самый последний раз, самый-самый-самый последний раз.

Черт, это так и крутится в голове.

9:45

Соберись, Агата.

Со

бе

рись.

9:54

Эмма врывается в комнату и распахивает ставни.

– Эй, там, подъем! Скоро десять, а у нас насыщенная программа.

Ворча, я натягиваю простыню на лицо.

– Какая программа?

– Нам надо на Ла Рюн.

Я сажусь в постели:

– На поезде?

– Ничего подобного. Сколько мы собирались пойти туда пешком, сейчас самое время.

Я снова ложусь.

– Спокойной ночи, Эмма.

Она, смеясь, выходит из комнаты.

– Давай одевайся, и чтобы обувь была правильная. Жду тебя внизу!

Ла Рюн – пиренейская вершина, которую видно из Англета. Мима не раз возила нас туда на легендарном поезде по зубчатой железной дороге 1920-х годов. Сверху открывается изумительный вид на Страну Басков и побережье, но с моим спортивным уровнем не лучше кувалды не исключено, что я прибуду туда на носилках.

11:52

Не знаю, откуда у нее эта сила. Ей всегда удается меня уговорить. Было решено и подписано, что я поднимусь на Ла Рюн пешком. И вот пожалуйста: я в самых удобных кроссовках и с фляжкой в руке ступаю на походную тропу.

– Как ты? – спрашивает она.

– Супер. Это лучший день в моей жизни.

– Не беспокойся, мы будем двигаться в твоем темпе.

– Тогда придем нескоро, мой темп черепаший.

Эмма смеется. Она всегда была более спортивной. Начала заниматься гимнастикой еще в начальной школе и участвовала в соревнованиях до старших классов. Я перепробовала дзюдо, танцы, легкую атлетику, гандбол и плавание, и итог этого исчерпывающего эксперимента однозначен: спорт не для меня.

11:58

Еще жива. СТОП.

12:11

В конце концов, это довольно приятно. Мы идем медленно, что позволяет любоваться пейзажем. Остановились на минутку погладить баскских пони. И мне пришлось первой двинуться в путь, иначе мы бы до сих пор там стояли.

12:18

Происходит странная вещь: мои часы утверждают, что мы идем двадцать шесть минут, но мои ноги вопят, что прошло двадцать шесть часов. Кто-то из них врет, и я склонна доверять моему телу.

12:22

Часы сестры говорят то же самое, что мои. Или существует солидарность часов, или они говорят правду.

12:30

Чем сильнее хочешь, чтобы время шло побыстрей, тем медленнее оно тянется. В нем живет дух противоречия. Я уверена, что время – Скорпион по знаку зодиака.

12:31

Нас обогнала группа пенсионеров с палками. Они поздоровались с нами, и я едва сдержалась, чтобы не сделать из них шашлык.

12:32

Эмма предложила остановиться на привал. Из чего я делаю вывод, что у меня вид умирающего лебедя, но возмутиться нет сил. Мы садимся на камень в стороне от тропы.

– Если хочешь, спустимся на поезде, – великодушно предлагает она.

– Или так, или на скорой, как скажешь.

– Признаюсь, я не ожидала, что это будет так утомительно.

Я кладу руку ей на плечо:

– И правда, это, наверное, нелегко в твоем возрасте.

Она делает вид, будто обиделась:

– Смотри, ты меня догоняешь, тебе тоже скоро сороковник!

– И не говори. Я рассчитываю на тебя, возьми надо мной шефство. Должен же кто-то помочь мне выбрать подгузники и кашки.

Она смеется:

– Язва!

– Вот видишь, ты уже соскакиваешь с катушек.

12:45

Старушка мстит, она ускорила шаг.

13:00

– Хочешь, сделаем еще привал? – предлагает Эмма. – Я взяла с собой бутерброды.

Мы устраиваемся в тени под елью, и я должна признать, что панорама отсюда симпатичнее, чем вид из моей кухни. Страна Басков пестреет всеми оттенками зеленого, там и сям плывут облака, в нескольких метрах от нас пасутся не такие уж и дикие коровки. Что поражает больше всего, так это тишина. Кроме шагов туристов и позвякивания колокольчиков на шеях коров, ни звука. Только когда больше не слышишь шума, замечаешь, что он все время есть. Даже гул в моей голове приглушается.

Эмма протягивает мне бутерброд.

– Местная ветчина, – объявляет она.

– Я по-прежнему вегетарианка.

– Шучу! Я приготовила для тебя с рокфором и орехами.

Ненавижу рокфор. Я вообще ненавижу острые сыры, но рокфор особенно. Я знаю, что вкус ему придает плесень, и от одного этого меня может вывернуть. Она, наверное, забыла. Однако, тронутая ее жестом, я кусаю бутерброд (стараясь прихватить побольше хлеба) и делаю вид, что мне очень вкусно.

13:23

Я ищу повод идти дальше, с тех пор как проглотила единственный кусок бутерброда, который смогла в себя запихнуть. Эмма решила, что мне не нравится, я возразила, что съеденная перед уходом слойка с шоколадом перебила мне аппетит. Она закрывает рюкзак и закидывает его на спину:

– Знаешь, что сказала бы Мима?

– Что твои идеи дерьмо.

– Перестань, я уверена, что ты специально настраиваешься на негатив, а на самом деле тебе очень нравится это восхождение.

– Ты видишь меня насквозь, – отвечаю я мрачно. – Так что же сказала бы Мима?

– Что после еды физическая активность противопоказана.

Я смотрю на нее, не решаясь поверить услышанному, а она довершает свою мысль:

– И потом, слишком жарко для подобных глупостей.

Я готова броситься ей на шею, но чувство вины удерживает меня.

– Эмма, я с ног валюсь, но ты меня знаешь: я всегда преувеличиваю. Не хочу, чтобы ты обделяла себя ради меня.

Она уверяет меня, что все в порядке, я уверяю ее, что я готова, она настаивает, она вполне может обойтись, я настаиваю, я вполне могу дойти, все становится с ног на голову, и, когда я почти готова умолять ее подняться на эту проклятую вершину, побеждает опять она, и мы поворачиваем назад.

Сегодня мне исполнилось семь лет. Я получила конверт от Мимы, как каждый год. В нем бусина, я убрала ее к остальным, и стихотворение, написанное на открытке с лошадками.

Мама сказала, что у меня теперь сознательный возраст и надо хорошо себя вести.

Мне разрешили пригласить в гости пять подружек: Каролину, Оливию, Азизу, Маржори и Селину, но потом я отменила Селину, потому что у нее отметка за диктант лучше, чем у меня.

Маржори подарила мне набор игрушек Полли Покет, она моя новая лучшая подруга.

У нас больше нет сада, я слышала, что мама не могла больше платить за дом, вот почему теперь мы живем в квартире на четвертом этаже. Наверное, поэтому она не захотела взять Снупи, когда умер папа, и отдала его обратно в приют.

Мои подружки хотели поиграть на парковке внизу, но мама не разрешила, она сказала, что нечего болтаться на улице, там злые дядьки, которые обижают детей.

Она разрешила нам пользоваться мини-проигрывателем, дала свои шарфики и туфли на каблуках и даже накрасила нам губы. Мы нарядились и танцевали, Эмма поставила свою любимую музыку («Rhythm Is a Danser»[5] группы Snap!) и показала, как надо под нее двигаться, это было здорово.

Мама забыла купить торт, я расстроилась, плакала, и она отругала меня, сказала, что я плохо себя веду, что она имеет право на ошибку, а я всегда всем недовольна. Это неправда, иногда я очень даже довольна. Потом она сама пришла поцеловать меня и испекла блинчики. Я никогда не ела таких вкусных, она сказала, что это благодаря секретному ингредиенту (не знаю, как он называется, но мама все время пьет его из бутылки).

В общем, день рождения был классный, вот только без папы.

Я слышу, как Агата плачет. Сначала я думала, что это соседская кошка, она всегда мяукает по ночам, но я уверена – это Агата. Я раздумываю, пойти к ней или не пойти, завтра меня спросят по биологии, и мне надо получить хорошую отметку. В прошлый раз мне поставили ноль, потому что я не смогла разрезать лягушку. Вместо этого меня вырвало прямо на туфли мадам Рабо, и ей это очень не понравилось. Мама сказала, что, если у меня будут плохие отметки за вторую четверть, я не поеду летом к Миме и дедуле, а это просто невозможно.

Как же все-таки она горько плачет.

Я встаю и иду на цыпочках, мама смотрит ток-шоу по телевизору, нельзя, чтобы она меня услышала. Я ориентируюсь благодаря свету фонарей с улицы. С некоторых пор я больше не закрываю ставни.

Агата прижимает к себе своего светлячка, голова светится (светлячка, не Агаты).

– Что с тобой? – шепотом спрашиваю я.

– Не могу уснуть.

– Ничего страшного! Не переживай.

Я собираюсь уйти, но она говорит, что ей страшно.

– Чего ты боишься?

– Землетрясения.

Я смеюсь, но она плачет еще сильнее. Я сажусь на кровать и объясняю, что в Ангулеме не бывает землетрясений.

– А вулканы есть?

– И вулканов нет, Гагата.

Она говорит, что учительница рассказала им про деревню, где все жители умерли под лавой, оттого что вулкан извергся в одну ночь.

– Я не хочу умирать, Эмма, я еще маленькая!

– Лежи тихо, я сейчас вернусь.

На цыпочках я иду в свою комнату и возвращаюсь с атласом. Там есть страница про вулканы, я читаю сестре, и она немного успокаивается. Потом я читаю страницу про землетрясения, и под конец она уже совсем не плачет. Я еще немного сижу с ней, а потом ухожу спать, потому что завтра меня спросят по биологии.

16:49

– Хотела бы я знать, куда девался кот.

Эмма пожимает плечами, погруженная в чтение Миминой тетради со стихами. Она не знала Роберта Редфорда, которого бабушка взяла года три-четыре назад.

Она нашла его лежащим на тротуаре, когда шла на рынок Кентау. Его явно сбил кто-то, не давший себе труда остановиться. Бедняга был совсем плох. Она положила его в корзину и отнесла к местному ветеринару, который сказал, что у котенка нет блох, но нет и чипа, и, если нет официальных хозяев, за консультацию и лечение платить придется ей. Мима колебалась: ее любовь к чужим животным была ограничена ее банковским счетом, который был в еще более плачевном состоянии, чем кот. Но взгляд бедолаги убедил ее. Она даже не пошла на рынок. Коту сделали рентген и анализ крови, которые не показали ничего серьезного, но ему пришлось ампутировать часть хвоста и наложить швы на подушечки лап и на голову. Ветеринар согласился на оплату в три приема, но все равно от ее учительской пенсии мало что осталось. Кот выздоравливал у нее дома, она развесила объявления на всех окрестных магазинчиках, а через несколько дней, когда гипотетический хозяин так и не объявился, решила назвать кота Робертом Редфордом. «Он меня разорил, но быть хозяйкой Роберта Редфорда – какое-никакое утешение».

– Давно он исчез? – спрашивает Эмма.

– Когда Миму положили в больницу. Я приходила каждый день побыть с ним и покормить, он выбегал, услышав мой скутер, а потом однажды не появился.

– Ты его искала?

– Немного поискала в округе, но Мима умерла, и я не могла думать ни о чем другом. Я хотела бы его найти и взять к себе. Мне больно думать, что его бросили. Она его очень любила, нянчила, как ребенка.

– Догадываюсь, я видела корзинки во всех комнатах и огромное дерево-когтеточку! – говорит сестра.

– И это далеко не все.

Я рассказываю, на какие уловки приходилось идти бабушке, чтобы Роберт Редфорд не выходил из дома по ночам, как она тревожилась, когда слышала кошачьи драки, как вычесывала его щеткой каждый вечер и ночью не вставала в туалет, потому что месье мирно спал у нее на животе.

– Надо его отыскать! – решает Эмма.

17:30

Мы позвонили во все окрестные приюты, в службу потерянных животных и в мэрию. Все очень удивлялись, что мы ищем питомца через три месяца после его исчезновения, и нигде не нашлось кота, соответствующего нашему описанию. Его легко было узнать: он весь черный с белыми лапками, как будто в носочках.

Эмма предлагает спросить у мадам Гарсия, соседки. Я ее не перевариваю, пусть мне лучше привяжут буксир к заднице, чем разговаривать с ней, но сестра настаивает: она боится идти одна. Я ее понимаю, сама скорее заблужусь, чем спрошу дорогу, сто раз повторю фразу, которую должна сказать, прежде чем сделать звонок, не войду в магазин, если я единственная покупательница. Один психолог объяснил мне, что речь идет о социальной тревожности. Меня это особо не удивило: однажды в детстве я описалась, читая стихотворение у доски. Никто не догадывается, я умело маскируюсь, и люди в большинстве своем думают, что у меня все в порядке. На самом деле под этим защитным панцирем мне всякий раз хочется исчезнуть, как только внимание сосредоточивается на мне. Эмма такая же. Хотя во многом мы полные противоположности. Она предусмотрительна и любит порядок, тогда как я беспечная разгильдяйка, но некоторые черты характера не оставляют сомнений насчет нашего общего детства и общей крови.

Мадам Гарсия не сразу нас узнаёт.

– Мне ничего не нужно, спасибо! – говорит она, захлопывая дверь.

Мы настаиваем, и, услышав нашу фамилию, она выходит открыть нам калитку. Мадам Гарсия была соседкой Мимы всегда, вернее, сколько я себя помню. Она моложе Мимы, ближе по возрасту к нашей матери.

– Надо же! Ни за что бы вас не узнала! То есть малышку-то я вижу время от времени, издалека.

Малышка – это я. Благодарю ее улыбкой, настолько убедительной, насколько позволяет мое отвращение. Печально, что не существует выражения лица или жеста, чтобы дать кому-то понять, что он тебе не нравится. Разве только боднуть в живот.

Мадам Гарсия не видела Роберта Редфорда.

– И слава богу! – считает она нужным уточнить. – Этот кот рылся в моих клумбах, портил цветы. Входите же, освежитесь!

– Вы очень любезны, но нам надо идти, – отвечает Эмма.

Да нам и не хочется, но я стараюсь не думать слишком громко, вдруг услышат.

– Ну же, на пять минуточек! – не унимается пиявка. – Жоаким дома, он будет рад вас видеть.

Еще одна причина уносить ноги. Жоаким – последний, кого мне хочется видеть, но Эмма никогда не могла противиться настойчивости, и вот мы уже идем за соседкой через ее цветущий сад. В гостиной перед включенным телевизором дремлет месье Гарсия.

– Жожо! – кричит мадам Гарсия сыну, наплевав на мужа, который, вздрогнув, просыпается. – Соседушки пришли!

Эмма садится, я предпочитаю стоять. Является Жоаким и здоровается, как будто в самом деле рад нас видеть. Я удивлена, что он седой и с морщинами вокруг глаз. В конце концов, лучше всего понимаешь, как постарела, глядя на других.

– Чем занимаетесь в жизни, девочки? – спрашивает Жоаким.

– Я преподаю в школе, – отвечает Эмма. – Начальные классы.

Он поворачивается ко мне:

– А ты?

– Я факир, сплю на доске с гвоздями, у меня…

– Она нянечка, – смущенно перебивает Эмма.

– Меня это не удивляет, – комментирует сосед. – Я был уверен, что ты занимаешься с детьми.

– А вот и нет, – отвечаю я. – К детям успеваешь привязаться, а я не хочу, поэтому выбрала стариков.

– Ты еще рисуешь?

– Нет. А ты чем занимаешься?

Мне плевать на его ответ с высокой колокольни, парень заслуживает всех мыслимых ругательств, но это будет не лучший способ доказать Эмме, что я изменилась. Поэтому с вниманием, достойным вручения премии «Сезар», я слушаю, как Жоаким рассказывает о своих буднях статистика.

Тома Мартель поцеловал меня с языком. Какая гадость. Уж лучше есть улиток. Я знала, что это произойдет, он хотел замутить со мной с прошлого года, но я не хотела, пока у меня были брекеты. Ортодонт сняла их несколько дней назад. Она хотела, чтобы я поносила еще немного, но хватит, на каждом приеме она все откладывает, меня уже достало смеяться с закрытым ртом. А хуже всего ночью, когда приходится надевать специальный аппарат со шлемом; если встретимся с Фредди Крюгером, испугается именно он.

Тома назначил мне свидание на ярмарке. Марго и Карима были со мной, мы пошли пешком, напрямик через теннисные корты. Я надушилась («Демоном» от Eau Jeune). Я задавалась тысячей вопросов: в какую сторону поворачивать язык, закрывать ли глаза, закинуть ли руки ему на шею или обнять за талию, а что, если потекут слюни, как ночью во сне? Девочки меня успокаивали, но, когда мы пришли, я чуть не повернула назад.

Он ждал меня за фургоном с рекламой аттракциона «Автодром». Мы едва поздоровались и, вот тебе раз, поцеловались. Я не успела даже подумать о тех своих вопросах, потом Марго мне сказала, что глаза у меня были открыты, а руки по швам, но я только помню, что перестала дышать.

Тома держал все время меня за руку, я не знаю, кто из нас потел, но руки были влажные.

Мама велела вернуться в шесть часов, сейчас двадцать минут седьмого, а я только подхожу к подъезду. Это из-за Каримы, пришлось искать жвачку, чтобы ее родители не учуяли, что она курила. Я перевожу часы на двадцать минут назад и поднимаюсь на четвертый этаж.

– Ты опоздала, – говорит мама.

Я показываю ей свои «касио».

– Нет, смотри, я точно вовремя.

Я не успеваю ничего понять. Ее рука хлещет меня по щеке, и у меня гудит в ухе.

– Ты держишь меня за дуру, Эмма?

– Нет, мама, клянусь тебе.

– Еще хочешь?

– Нет.

– Тогда не вздумай мне врать. Извинись и иди в свою комнату.

– Прости.

– Прости – кто?

– Прости, мама.

– Ступай.

Я бегу в свою комнату и бросаюсь на кровать. Плачу так, что не слышу, как вошла Агата. Она садится рядом и гладит меня по голове.

– Надо приложить мокрую рукавичку. Мне в последний раз сразу стало легче.

Сегодня вечером за нами приедет мама. Большие каникулы закончились. Мы провели два месяца у Мимы и дедули. Мима сказала, что так будет всегда. Мама согласна. Я никому не говорю, потому что не хочу огорчать маму, но мне очень хочется сюда вернуться. Я хочу, чтобы лето было весь год. Я даже не смогла доесть итальянское мороженое, так перехватывало горло.

В последний день мы все вместе идем на пляж. Мима, дедуля, дядя Жан-Ив, тетя Женевьева и кузены. Больше всего мне нравится Жером. Он на год старше меня, а Лоран взрослый, как Эмма. Волны высокие, и хоть я хорошо помню, чему меня учили на уроках серфинга, лучше посижу на берегу. Жером остался со мной, мы строим замок из песка, играем в бадминтон, я все время отбиваю волан слишком далеко или в сторону, и нам очень весело.

Эмма купается в футболке, все спрашивают ее почему, но я-то знаю, у нее растут сиси, и ей стыдно. Она сказала мне об этом в начале лета. А я бы хотела иметь большие сиси, я даже иногда в своей комнате надеваю мамин лифчик и кладу туда носки.

Спасатели свистят и размахивают руками, двое бегут в воду. Солнце бьет в глаза, плохо видно, но кто-то зашел слишком глубоко и не может выйти. Жером говорит, это Эмма. Я оглядываюсь, ищу ее, но не вижу; кажется, он прав, это она, мне делается нехорошо, трудно дышать, голова кружится, сердце грохочет в ушах, мне страшно, это моя сестра, я ее люблю, я не хочу, чтобы она утонула, Мима обнимает меня и пытается успокоить, но я не могу, меня всю трясет, в глазах черно, меня тошнит, мне жарко, я ничего больше не слышу.

Придя в себя, я понимаю, что лежу под зонтиком, а Эмма держит меня за руку. Она жива, и я бросаюсь ей на шею. «Я тебя люблю, Эмма, я тебя люблю!» Она говорит, что это не она была в воде, она сидела на берегу, недалеко от нас, и все видела. Мима объясняет, что у меня была паническая атака. Я не совсем поняла, что это такое, но мне не понравилось.

На обратном пути дядя Жан-Ив дает мне двадцать сантимов, чтобы я купила мятную жвачку «Малабар». Я хочу разделить ее с Эммой, но она оставляет мне всю. С тех пор как она чуть не умерла, я люблю ее еще больше.

Мама запаздывает, Мима готовит нам макароны с кабачками, я помогаю ей натереть пармезан, и она рассказывает мне про свою бабушку, которая научила ее всем этим рецептам, она была итальянкой, и ее звали по-итальянски – нонна.

Мама и правда запаздывает, я боюсь, что она попала в аварию. Сердце опять начинает грохотать, но тут она звонит в звонок у калитки. Я прыгаю ей на шею, Эмма тоже, мы долго обнимаемся, от нее пахнет пачулями и сигаретами, фу, никогда не буду курить.

Мима говорит, что уже поздно, нам лучше переночевать здесь. Мама соглашается, и мы ложимся все втроем в папиной комнате.

18:12

По лицу Агаты я понимаю, какие усилия она предпринимает, чтобы не сбежать. Несколько раз пытаюсь объяснить этим Гарсия, что нам надо идти, но они, судя по всему, слишком рады гостям, чтобы нас отпустить, а чья-то радость для меня всегда важнее моих желаний. На первый взгляд это выглядит моим достоинством, но когда я даю чаевые парикмахеру в благодарность за то, что он сделал меня похожей на ершик для унитаза, или киваю коллеге, который отпускает комментарии, граничащие с расизмом, это перебор. Я долго считала, что избыточная эмпатия нужна мне, чтобы не ставить людей в затруднительное положение, но, думаю, на самом деле причина более тривиальна и связана с желанием быть любимой.

Агата подносит к уху телефон:

– Алло? Нет! Не может быть! Конечно, я сейчас же приеду! (Она отключается, на лице написан ужас.) Прошу прощения, мне надо бежать, моя подруга Лора попала в аварию, она в больнице, и, кажется, все очень серьезно.

Подкрепив слова делом, она выходит из кухни, пересекает коридор, потом сад, я следую за ней, а за мной – мадам Гарсия.

– Заходите когда хотите! – говорит она мне, когда я выхожу в калитку. – Надеюсь, подруга поправится… А насчет кота поговорите с хозяином дома четырнадцать. Кажется, они с вашей бабушкой были очень хорошими друзьями.

Ее заговорщицкий вид никак не повлиял на мои сдержанно-вежливые манеры. Я благодарю за прием и возвращаюсь в дом Мимы. Агата в кухне ест арахис.

– Не знаю, от чего меня больше тянет блевать, – морщится она, – от их апельсинового сока или от их сына.

– Хочешь, отвезу тебя в больницу?

– Конечно, нет! – веселится она. – Не думала, что я такая хорошая актриса.

– То-то я не могла понять, что за Лора.

– Ее не существует, я не хотела накликать беду на настоящую подругу, придумав аварию. Извини, не хотела тебя пугать, но я не могла больше ни минуты оставаться рядом с ним.

Я тоже беру горсть арахиса.

– Тогда он был мальчишкой, мог измениться.

– Невозможно, он неизлечим. Член в мозгу, четвертая стадия, это неоперабельно.

Я не могу удержаться от смеха, и Агата, несмотря на все усилия сохранить хмурый вид, тоже хохочет. Мы наливаем себе вина и садимся на подушки, брошенные прямо на траву, в тени липы. Дом стоит на холмах Англета, и вдали, за красными крышами и садами, виднеются внушительные силуэты пиренейских вершин.

– У тебя сейчас кто-нибудь есть? – спрашиваю я Агату.

Она качает головой:

– Уже три недели как нет.

Ее не нужно уговаривать, она сама рассказывает о своем романе с Матье. Он логопед в доме престарелых, где она работает. В кои-то веки, уточняет Агата, она не влюбилась до безумия с первого взгляда и не испытала желания выйти замуж со второго.

– Несколько месяцев мы были просто друзьями. Отлично ладили, у нас одинаковое чувство юмора.

– Вот же черт…

– Мы ходили в кино, катались на лыжах, вместе смотрели сериалы, – продолжает Агата, не обратив внимания на мое поддразнивание.

Она вновь погружается в свой роман, рассказывая мне о нем. На Рождество они ездили в Лондон. Она давно мечтала посмотреть праздничные украшения и иллюминацию. На выезде из туннеля под Ла-Маншем она его поцеловала, радуясь, что выбралась живой. Я перебиваю сестру, чтобы поздравить с достижением, – было время, когда она не могла даже зайти в лифт, – она благодарит и продолжает. Матье быстро переехал к ней. Она ждала, когда ей надоест и она перестанет его выносить, так кончались все ее отношения до сих пор, но на этот раз все было иначе.

– Он был тот самый, я уверена. Может, именно потому, что он был моим другом, прежде чем стал моим парнем.

– Что же произошло?

Агата долго гасит сигарету.

– Он не вынес, понимаешь, моего… моей… в общем, меня.

Она скручивает волосы в тугой узел на макушке с невозмутимым видом, но я знаю, как она борется, чтобы не разрыдаться.

– Ты уверена, что из-за этого? – спрашиваю я.

– Абсолютно. Он сказал, что это слишком тяжело выносить изо дня в день. Я его не виню, иногда я думаю, будь у меня возможность уйти от самой себя, я бы ушла.

Я ищу слова, чтобы утешить ее, но не успеваю. Она предпочитает сменить тему.

– А ты с Алексом? Сколько вы уже вместе?

– Девятнадцать лет. Сызмальства.

– Так не говорят с 1925 года. И у вас все хорошо?

– Да, не жалуюсь.

Она таращит глаза:

– Обзавидуешься! Просто рекламный баннер супружеской жизни.

Я смеюсь, сознавая свой недостаток энтузиазма, и начинаю рассказывать.

Трепет ушел. Страсть незаметно пропала, уступив место другому чувству, более глубокому, более уютному, но определенно не столь возбуждающему. Я вспоминаю начало наших отношений, бабочек в животе, колотящееся сердце, тогда ничего вокруг не существовало, существовали только мы, и это делало нас непобедимыми. Тогда мне трудно было сказать себе, что я больше никогда этого не испытаю.

– Ты же знаешь, это всегда ненадолго, – говорит Агата. – А я мечтаю об этом. Быть с кем-то вместе достаточно долго, чтобы завязались настоящие отношения. Узнать близкого человека настолько, чтобы доверить ему свою жизнь. Предугадывать его реакции. Не ждать неприятных сюрпризов. Понимать друг друга с полувзгляда. Иметь общие воспоминания. И чтобы меня любили такую, как есть, а не какой прикидываюсь. Беда в том, что мне становится невыносимо, как только внутри начинает что-то такое мурлыкать. Я мечтаю о том, чего не переношу.

Гроздья облаков плывут над горами. Я кладу руку сестре на плечо.

– Ты найдешь кого-нибудь, кто полюбит тебя такой, какая ты есть, Агата. А Матье просто придурок. Никто не должен бросать тебя из-за этого.

Она некоторое время молчит, потом, не глядя на меня, отвечает:

– Но ведь ты это сделала.

Мне сегодня исполнилось четырнадцать лет. Агате вчера исполнилось девять. Поначалу мне было не в кайф, что она родилась накануне моего дня рождения, но теперь мне это нравится, потому что мы обе имеем право на вечер в ресторане с мамой.

Мы редко бываем втроем. Мама много работает, по пятницам вечером встречается с подругами, а я сижу с Агатой, мы едим хлопья и смотрим сериалы «Секретные материалы» и «Байки из склепа». Они страшные, и мы потом вздрагиваем, когда хлопает дверь подъезда, и смеемся. Мы не рассказываем об этом маме, иначе она запретит нам такое смотреть из-за Агатиных панических атак.

Каждый год мы ходим в один и тот же ресторан. Мне разрешается накрасить ресницы по такому случаю.

Мама подарила мне футболку с надписью Nirvana, я рада, но в то же время мне грустно, ведь Курт Кобейн на прошлой неделе умер. Агата получила диск с подборкой танцевальной музыки и визжала от радости, там есть группы East 17 и Corona, я знаю, что она достанет нас ими, она и так уже слушает Ace of Base нон-стоп…

Из года в год мама рассказывает, как мы родились. Мы смеемся, когда она говорит, что я надулась, увидев Агату. Сразу после этого ее поместили в кувез из-за легких, что меня, по словам мамы, обрадовало. Я этого не помню, но сейчас я точно другого мнения. Агата хорошая сестра и к тому же единственная, с кем я могу поговорить о папе.

Я заказываю рубленый стейк и жареную картошку, которую мы редко едим, но мама заставляет меня взять зеленую фасоль. За соседний столик усаживаются двое, это Тома и его отец. Он меня видит, но игнорирует. У нас это продолжалось неделю. Он меня бросил, потому что у меня поддельные «мартенсы», мама не может купить мне настоящие. Сразу после меня он замутил с этой дурой Жюли, у которой есть скутер и сумка фирмы Chevignon.

На десерт мама делает нам тот же сюрприз, что и каждый год. Приносят торт со свечками, все официанты поют «С днем рождения тебя!», и мама тоже. Мне хочется провалиться сквозь землю. Тома смотрит на меня, и я вижу, что он надо мной смеется. Мне так стыдно.

Мама дуется всю обратную дорогу. Она говорит, что я неблагодарная, могла бы улыбнуться, сказать спасибо. Я пытаюсь извиниться, но она ничего не хочет слышать. Вернувшись домой, она хлопает дверью. Агата вступается за меня, говорит, что я стеснялась Тома, но мама взрывается, кричит, колотит в стену, мы замираем, но этого недостаточно, слишком уж она зла. Я знаю, что нас ждет, понимаю это, как только она вынимает ремень из своих джинсов. Она наматывает его на руку и направляется к Агате. И впервые я не даю ей ударить. Я хватаю сестру за руку, тащу в свою комнату и запираюсь на ключ. Мама стучит в дверь. Мы сидим на кровати, сестра прижимается ко мне. Я обнимаю ее.

Наконец все кончается.

Мама успокоилась.

Агата поглядывает на меня и хихикает: у меня тушь размазана по щекам.

Я встаю и смотрю на висящий на стене календарь. Считаю клеточки, отделяющие нас от больших каникул у Мимы. Осталось 89 ночей до прекрасных деньков.

Скоро Рождество.

В прошлом году я сделала игрушки для всех из соленого теста. Сердечко маме, цветочек Миме, рыбку дедуле, снеговика Жерому, мяч для регби Лорану, луну дяде и божью коровку тете. Еще я сделала песика для папы, похожего на Снупи, только настоящий был кудрявый, но я забыла взять его с собой, когда мы поехали на кладбище, и потом спрятала в ящик прикроватной тумбочки.

Я обожаю дарить подарки. Я не кладу их под елку, отдаю прямо в руки всем по очереди, так я могу видеть, рады ли они.

В этом году я нарисую всем красивые картинки. Мама купила мне бумагу для акварели, они смогут вешать их на стену. Так мне будет проще послать им подарки, потому что мы встречаем Рождество не с ними. Это из-за нового маминого друга, он не хочет знакомиться с Мимой и дедулей, потому что они родители моего папы. Он хороший, этот новый друг, но мне больше нравился Патрик (не последний, предыдущий). И я не знаю, куда смотреть, когда он со мной разговаривает, потому что глаза у него сильно косят.

Мама выглядит счастливой, с тех пор как он живет у нас, Эмма говорит, это главное, хотя я вижу, что она его терпеть не может, особенно когда он занимает ванную по утрам и включает музыку на полную громкость, когда она делает уроки. Наверное, поэтому она каждый вечер ходит на гимнастику.

А я бросила дзюдо. Поначалу мне нравилось, но потом расхотелось туда ходить. Я думаю, тренер был дальтоник и считал, что у нас у всех черные пояса: в конце последней тренировки у меня посыпались искры из глаз и я упала, не сообразив, как это произошло. Мама не хотела, чтобы я бросала дзюдо, раз я и так уже бросила танцы и плавание, но на самом деле ее устраивает, что больше не надо водить меня на тренировки.

На будущий год я пойду на рисование или в театральный кружок. Впрочем, нет, я бы, конечно, хотела играть всякие роли, но не смогу говорить перед полным залом людей. У меня есть время подумать. Надо окончить начальную школу и, главное, провести летние каникулы. Я надеюсь, мы поедем к Миме, может быть, у мамы появится еще какой-нибудь новый друг и он не будет ревновать к папе.

7:22

Океан еще тише, чем вчера. Я могу, не рискуя быть выброшенной волной на берег, предаться своему любимому занятию: лежать на спине. Только так, лицом к небу, покачиваясь на волнах, расслабив руки и ноги, я ощущаю полную безмятежность. Ночной дождь оставил после себя облака и такой особенный запах земли после ливня. Я недавно узнала, что он имеет название: петрикор. Это слово означает именно запах мокрой земли после засухи. Пока я его искала, обнаружила, что язык, будь то французский или другой, полон малознакомых, но очень поэтичных терминов. Например, в итальянском есть слово умарелли – так называют людей, которые проводят время, наблюдая за строительными работами, прохаживаются, заложив руки за спину, и всегда готовы высказать свое мнение или дать совет. В Японии солнечный свет, проникающий сквозь листву деревьев, называют комореби. В Португалии саудаде – меланхоличное чувство, смесь ностальгии и надежды. Я посвятила этому урок, который очень понравился моим ученикам. Один из них спросил, существует ли слово для определения запаха изо рта директора школы, что очень развеселило его товарищей и меня тоже, хотя я этого не показала.

Крики чаек пронзают тишину. Я принимаю вертикальное положение и вижу старика, стоящего у воды в окружении птиц. Как и вчера, он запускает руку в сумку и бросает им корм. Поодаль ребенок и его отец наблюдают за происходящим. Сделав несколько гребков, я выхожу из воды. Я планирую вернуться к завтраку и хочу быть дома до того, как проснется Агата, хотя проснется она, скорее всего, поздно, учитывая, в котором часу легла. Мы продолжили вечер под липой, приготовили бутерброды с помидорами и моцареллой и устроили импровизированный пикник, как часто делала Мима. Отыскали плед, которым пользовалась она, и долго сидели: то говорили о настоящем, то разматывали нить воспоминаний, пока ночь не затмила день. Потом я ушла в свою комнату, в объятия Морфея. Поднялся ветер, предвещавший дождь, но Агата осталась в саду. Среди ночи меня разбудил стук ливня в стекло. Сквозь занавески я увидела Агату, стоящую посреди сада с запрокинутым к небу лицом. Я решила, что у нее приступ, бросилась вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, подбежала к ней, но нет, она прекрасно себя чувствовала.

– Обожаю дождь, – сказала она. – Не понимаю, почему его так не любят.

Она всегда любила то, что отвергали другие, это похоже на ярко выраженный синдром спасателя. Она обожает брюссельскую капусту, питает страсть к акулам, она всегда сближалась с людьми, с которыми никто не хочет общаться. Однажды она взяла собаку, наверное, чтобы компенсировать травму от потери Снупи, и, разумеется, выбрала самую уродливую и самую старую в приюте.

– Побудь со мной, – попросила она, когда я направилась обратно в дом.

Я зашла в комнату и посмотрела на нее из окна. Она выглядела счастливой. У меня ком подкатил к горлу, ведь таким человек бывает, когда его ожидания и действительность идеально совпадают. Предложив сестре провести неделю вместе, я знала, что делаю. Но я понимаю, что мои ожидания заключались в другом: я просто хотела убедиться, что с ней все хорошо. Она всегда лучше меня умела ловить счастье на лету. Я достала зонт из шкафа в прихожей и вернулась к ней.

– Ты издеваешься? – прыснула она. – Выбрось эту штуку, иначе никакого кайфа. Это все равно что есть шоколад, когда тебе заморозили десну.

Я закрыла зонт и не мешала воде литься на мои короткие волосы, стекать по лбу, по шее.

– Подними голову! – сказала Агата.

Я зажмурилась и подставила лицо небу. Футболка промокла насквозь, дождь был теплый, пропитанный летом, вода текла по векам, по щекам, по губам, я почувствовала, как рыдание образовалось где-то в животе, поднялось к горлу и вырвалось в ливень.

Воздух прохладнее, чем вчера, и я дрожу, выходя из океана.

– Добрый день, месье! – кричу я другу чаек.

– Да пошла ты! – любезно отвечает он.

Я получила предупреждение. Это со мной впервые, обычно я коллекционирую похвалы. Учителя считают, что я отлыниваю, говорят, мне нужен электрошок, чтобы я снова принялась за работу. Какая бредовая идея: если бы пуля в ноге мотивировала, все бы хромали. Меня даже вызывала директриса, она хотела понять, в чем дело, ведь раньше я всегда была хорошей ученицей. В кабинете была мама, она встала на мою защиту, объяснила проблему сложной обстановкой дома и обещала, что я буду стараться. Я тоже обещала, надеясь, что будет проще сдержать обещания, данные другим, чем самой себе, ведь себе я даю обещание каждый вечер и каждое утро нарушаю его.

Стефани, Марион и Николя ждали меня в коридоре, чтобы вместе пойти на урок. Когда я начала с ними дружить, Марго перестала со мной разговаривать. Она утверждает, что я изменилась. Она ревнует: теперь, когда я не первая в классе подлиза, у меня больше друзей, чем когда-либо. Меня пригласили на вечеринку к Арно в субботу вечером, и я очень хочу пойти.

Мама припарковалась перед школой. Мне кажется это странным, ведь обычно я езжу автобусом. Но она не везет меня домой, а ведет в бар у церкви. Как только мы садимся, она спрашивает, сержусь ли я на нее.

Я отвечаю правду: иногда сержусь, иногда мне грустно, иногда страшно. Она плачет, и я добавляю, что чаще всего я счастлива. Она называет себя ужасной матерью. Говорит, что ненавидит себя и поэтому пьет. После смерти папы стало только хуже. И чем больше она хочет бросить, тем больше пьет, так как понимает, что ничего не получается, она никуда не годится и ей нужно об этом забыть. Рассказывает, как часто чувствует гнев, который, словно чудовище, вырастает изнутри и порабощает ее; такой же была ее мать, и она делает все, чтобы не быть на нее похожей, но это сильнее, она ничего не контролирует. Она гладит меня по волосам, целует. Беспокоится о моих отметках, она-то думала, у меня все хорошо. Без конца спрашивает, люблю ли я ее. Если бы она знала, как сильно. Если бы знала, что каждое утро я заглядываю проверить, дышит ли она. Если бы только знала, что я ничего никому не говорю, чтобы о ней не подумали плохо. И каждый раз, когда можно загадать желание, я загадываю, чтобы она и сестра были счастливы. Если бы знала, что я так спешу вырасти, чтобы иметь возможность ей помочь. Я отвечаю, что очень сильно ее люблю и совсем не сержусь. «Ты более зрелая, чем я», – говорит она.

Она заказывает вторую чашку кофе и сообщает, что уезжает на пять недель. Она пройдет курс детоксикации и лечения от депрессии. Я спрашиваю, нет ли другого выхода, но, видимо, нет. Мы останемся с Мимой, она приедет, все уже договорено. Кола в меня больше не лезет.

Мы заходим в школу за Агатой. Она тоже обычно ездит на автобусе и волнуется, увидев нас, думает, что-то случилось. Мама успокаивает ее, мы заходим в булочную и едем домой. В прихожей стоят два чемодана. Я не думала, что это будет так скоро. В горле жжет, я сдерживаю слезы, нельзя, чтобы Агата все поняла. Мама объясняет ей, что уезжает на время в Бретань по работе. Сестра задает массу вопросов и верит ответам. Я злюсь на нее за то, что она верит. Хотелось бы и мне так.

Мама предлагает нам лечь спать в ее кровати в последнюю ночь дома, она посередине, мы с сестрой по бокам. Я быстро оказываюсь на холоде, без одеяла, и мамин локоть упирается в спину, но мне все равно, главное – мы вместе.

С завтрашнего дня, обещаю, я буду работать на совесть. И плевать на субботнюю вечеринку.

Мима разбудила нас очень рано, чтобы отправиться на Ла Рюн. Она говорит, что с этой горы можно увидеть всю Страну Басков. Я бы еще поспала и досыпаю в машине, но через некоторое время дорога начинает петлять, и я слежу за поворотами, от которых завтрак подкатывает к горлу.

Дедуля поставил кассету с баскскими песнями и громко подпевает, чтобы нас рассмешить.

Когда мы приезжаем к подножию горы, народу уже много, мы стоим в очереди и садимся в поезд из деревянных вагончиков. Стекол в окнах нет, Мима сажает нас у проема, по ее словам, отсюда лучший вид. Дедуля с видеокамерой, он снимает пейзажи.

На нашей скамье сидит женщина с двумя девочками, и я вспоминаю маму. Мне бы хотелось, чтобы она была с нами. Она пробыла в Бретани дольше, чем собиралась, присылала нам письма и время от времени звонила. Когда она вернулась, мы неделю спали втроем. Она обещала, что никогда больше не уедет.

Поезд поднимается все выше, и я фотографирую одноразовой камерой. Кругом очень красиво, мы встречаем маленьких лошадок, Мима объясняет, что это баскские пони.

Наверху немного холодно. К счастью, Мима захватила куртки. Не знаю почему, но мне от этого хочется ее крепко обнять, я бросаюсь ей на шею, и она смеется. Какие-то люди уже здесь, кажется, они поднялись пешком (сумасшедшие!) (или, может быть, они не знали про поезд).

Я никогда не видела ничего красивее. Справа видно все побережье, океан вдали и всю Страну Басков. Мы с Эммой смотрим в бинокль Мимы и пытаемся опознать деревни. Видно Сибур, Сен-Жан-де-Люз, Бидар, Аскен, Нивель, можно даже разглядеть скалу Святой Девы в Биаррице. Все такое маленькое, как будто это кукольная страна!

Слева видны Пиренеи, под нами белые облака плывут, как волны в океане. Я делаю много снимков, это так здорово, и в какой-то момент я чувствую, что по щекам текут слезы, но не знаю, от ветра или от красоты. Дедуля снимает меня, я закрываюсь курткой.

Мы идем прогуляться, не слишком далеко, потому что Миме тяжело подниматься, встречаем пастуха, который зовет своих овечек, видим еще баскских пони, но близко не подходим, чтобы не напугать их, а потом мы идем в ресторан и я пью горячий шоколад, самый вкусный в моей жизни, но я не говорю этого Миме, чтобы не обидеть ее.

В конце концов, я даже рада, что не спала. Когда я вырасту, хочу жить в Стране Басков. Надо только уговорить маму и Эмму, потому что без них я не поеду.

11:06

Я всегда обожала ходить в гараж. Это было дедулино логово. Он проводил там много времени, мастерил, красил, придумывал, что бы еще такого сделать. Он особенно гордился деревянным столиком для рукоделия, где Мима держала свои швейные принадлежности, бочкой, превращенной в бар, в которой загорался свет, когда открывали дверцу, и вращающейся этажеркой на кухне.

Все осталось на своих местах. Его удочки стоят у стены рядом с ледником. Здесь до сих пор пахнет краской. Инструменты висят на стене над верстаком. Как будто он только что вышел.

– Ты нашла? – спрашивает Эмма, входя вслед за мной.

– Нет еще, – отвечаю я, выдвигая ящик.

Мы ищем лампочку: в кухне перегорела. У дедули всегда был запас, как и авторучек, батареек, удлинителей. Он никогда не говорил о своем детстве, но Мима однажды рассказала нам, что его родители погибли во время войны и его воспитывали очень строгие дедушка с бабушкой. Я сделала вывод, что ему всего не хватало и эти запасы были своего рода компенсацией.

Выдвинув очередной ящик, я натыкаюсь на кусочек детства.

Маленький магнитофон и кассеты. Мое сердце сжимается.

Это был 1991 или 1992 год. Лето. В звездную ночь накануне Эмма заметила в небе странный силуэт. Я спросила, может ли это быть летающая тарелка. Мима засмеялась и сказала, что их не существует. Мы с Эммой не были в этом так уверены. Мы предпочитали думать, что инопланетяне добрые и прилетели специально подать нам знак. Всю ночь наше воображение кипело. Наутро, с еще тяжелыми после сна веками, мы вышли к дедуле, который ждал нас за столом в гостиной.

«Девочки, у меня кое-что есть для вас».

Он пододвинул к нам магнитофон и нажал на кнопку. Вдруг раздались странные резкие звуки, потом гнусавый, почти металлический голос. Кто-то заговорил на странном языке, которого мы никогда раньше не слышали. До сих пор помню, как у Эммы округлились глаза, у меня, наверное, тоже.

«Ты думаешь, это инопланетяне?» – спросила я.

Дедуля кивнул:

«Точно. Кассета лежала у дверей. К счастью, у меня есть друг, который работает в космическом агентстве. Он согласился расшифровать послание при условии, что мы никогда никому о нем не расскажем. Обещаете?»

«Обещаем, дедуля!» – хором ответили мы.

Он достал из кармана листок бумаги, расправил его и откашлялся, давая понять, что момент торжественный.

«Послание Эмме и Агате Делорм. Мы давно наблюдаем за вами из нашей далекой галактики и прилетели на Землю, чтобы сказать вам, что вы необыкновенные девочки. Вы гордость и счастье ваших близких. Браво!»

Я сохранила тайну и не сомневаюсь, что Эмма тоже. Мы никогда больше об этом не говорили – сначала из страха перед инопланетными санкциями, потом, с годами, из боязни разрушить магию этой сцены. Иные воспоминания детства – как старинные картины: портятся, если выставить их на свет. И мы храним их где-то глубоко в себе, подальше от посторонних глаз, в неприкосновенности.

Я беру магнитофончик в руки, и меня захлестывает волна эмоций. В полумраке дедулиного гаража я представляю себе, как он нес тарабарщину, зажимая нос и стуча по металлическим предметам в поисках звуковых эффектов, чтобы его внучки почувствовали себя единственными в мире.

– Нашла лампочку!

Я иду к Эмме, мы выходим из гаража и запираем дедулину пещеру.

13:01

– Можешь разгрузить посудомойку?

Ожидая, пока сварится картошка, я сижу в телефоне. Я уже накрыла на стол, нарезала помидоры и лук, но Эмма, похоже, твердо решила положить конец тесной дружбе между креслом и моим задом. Я встаю с расторопностью водоросли и иду к ней в кухню.

– Думаю, ветчину в салат класть не надо? – спрашивает она, взбивая соус для заправки.

– Можешь положить, но я есть не буду.

– Ничего, что она полежит вместе с твоей едой?

– Ты серьезно спрашиваешь или издеваешься?

Она не отвечает. Я укладываю в посудомойку стаканы, тарелки и вижу, что она наблюдает за мной краешком глаза, дохожу до приборов: вилок, ложек, ножей…

– Кстати, к твоему сведению, их надо ставить в корзину лезвием вниз.

Я замираю и поднимаю на нее взгляд.

– То есть?

– Ножи. Вчера вечером ты поставила их в корзину лезвием вверх, так можно порезаться, когда вынимаешь.

– Нужно всего лишь быть осторожнее. Лезвием вниз они плохо промываются.

– Ничего подобного. И потом, ставя приборы, надо соблюдать порядок. Ножи в одну ячейку, вилки в другую и так далее.

Она говорит, взбивая соус и не сводя глаз с миски.

– Эмма, у тебя свои порядки, у меня свои.

– Мои логичнее.

– Более жесткие, это точно.

Миска отставлена.

– Чего ты добиваешься? – спрашивает Эмма.

– Ты серьезно? Это я чего-то добиваюсь? Ты сама цепляешься ко мне, я только отвечаю.

Она делано смеется:

– Разумеется, во всем виновата зануда Эмма! Агата слишком крутая, чтобы нарываться на ссору!

– У тебя крышу сорвало или как? Эмма, прекрати, ты начинаешь меня доставать.

– И что? Что ты сделаешь? Хлопнешь дверью, обложишь меня, закатишь истерику? Как обычно? У тебя дар портить праздник, я и забыла.

Гнев набухает комом у меня в животе. Я могла бы взять его в руки, такой он плотный, тяжелый, гнетущий. Меня начинает трясти, дыхание учащается. Слова теснятся в голове, и я борюсь, чтобы не бросить их ей в лицо. Я швыряю ножи в ящик и бегу в свою комнату, пока не сказала того, о чем буду жалеть.

14:05

– Агата?

Третий раз за час она стучится в дверь. Я заперлась на ключ и не отвечаю. Пусть проваливает ко всем чертям.

15:12

– Агата, тебе надо поесть.

– Оставь меня в покое.

– Твоя тарелка готова, я тебя жду, давай поедим.

– …

– Я не стала класть ветчину.

– …

– Я налила тебе колы.

Это все извинения в завуалированной форме.

Мой гнев пошел на спад. Мы и так потеряли много времени. Я открываю дверь, она стоит за ней со смущенной улыбкой.

– Ты же знаешь, моя Гагата, как говорят: кого люблю, того и бью.

– Ага, давай побей меня, еще неизвестно, кто полетит вверх тормашками.

Медсестра в школе сказала, что хорошо бы мне показаться психотерапевту. Когда я обмолвилась об этом маме, она возразила, что не может быть и речи, мол, это для сумасшедших. Эмма говорит, она просто боится, как бы я не сболтнула чего-нибудь компрометирующего.

Мне бы очень хотелось нормально засыпать по вечерам. Каждый раз, когда я ложусь, одна и та же история: я думаю о смерти – о своей, Эмминой, маминой, Миминой, дедулиной, – сердце колотится слишком сильно, и я не могу уснуть. Еще я боюсь пожаров. В соседнем доме был пожар в рождественский вечер. Мы гостили у Мимы, так что ничего не видели, а когда вернулись, стена соседнего дома была вся черная, и балкон сгорел. Говорят, вспыхнула елка. Эмма сказала, такое бывает редко, и не надо бояться, что это случится у нас. Каждый вечер, с тех пор как у меня появился этот страх, она помогает мне проверить, все ли убрано с электрических радиаторов в квартире и выключен ли газ. Потом она приходит ко мне в комнату и отвечает на мои вопросы, пока у меня не перестанет колотиться сердце. Если же оно не успокаивается, я могу лечь к ней в кровать. Мама и слышать не хочет о моих страхах. Она говорит, что я ломаю комедию, чтобы обратить на себя внимание. Наверное, она права, но я не знаю, почему это делаю.

В раннем детстве мне жилось лучше, меньше вопросов крутилось в голове. Лучше, чем сейчас, было и в начальной школе. У меня были подружки. Теперь мы с Селиной учимся в параллельных классах. Мы видимся на переменах, но в остальное время я совсем одна. Она хорошая, дружит со мной, хотя остальные меня дразнят. Могут ведь и к ней прицепиться. Я не знаю, почему они это делают. Особенно Ноэми и Джулия, девочки, которые старше нас на год. Они решили, что я на них не так посмотрела, и с тех пор отнимают у меня завтрак и смеются во дворе над моим длинным носом.

Селина посоветовала мне сказать маме, но она будет беспокоиться, так что лучше не надо.

Сегодня первый день занятий после осенних каникул, и мне совсем не хотелось идти в школу. Я сказала, что у меня болит живот, это бывает каждый месяц, с тех пор как у меня начались менструации, но мама не хотела ничего слышать, и мне пришлось сесть в автобус. Все обошлось, они просто отрезали мне прядь волос. Могло быть хуже.

Эмма ждет меня у ворот школы. Стоило мне ее увидеть, и сразу сердце стало выпрыгивать из груди. Обычно Эмма не приходит, наверное, что-то случилось. Она целует меня и просит показать ей Ноэми и Джулию. Я спрашиваю, откуда она знает, и тут подходит Селина. Выбора нет, я показываю девочек, когда они выходят, сестра идет к ним, а я стою как вкопанная, боюсь, как бы чего не вышло. Я не слышу, что она им говорит, вид у нее спокойный, Ноэми прячет нос в шарф, Джулия кивает, потом, смотри-ка, они уходят, а Эмма возвращается и говорит, что все улажено, больше они меня не тронут никогда.

Ненавижу сестру. Лучше бы она вообще не рождалась. Всю жизнь я должна заботиться о ней. Я играла в Барби до пятнадцати лет, чтобы занять ее, каждую ночь я ее успокаиваю, усаживаю смотреть мультики, чтобы она не видела маминых истерик, делаю с ней уроки, а она все-таки нашла способ испортить мне жизнь.

Она не нарочно, но тем не менее. Если бы не она, этого бы не случилось.

Все началось, когда я переспала с Арно. Я вообще-то собиралась подождать, убедиться, что он тот самый, но он заявил, мол, ему не нужна девчонка, он хочет настоящую женщину, а если я буду ломаться, он меня бросит. Мне было жутко больно, я кусала щеки, чтобы не закричать. Через месяц он сказал мне принимать таблетки, потому что он терпеть не может презервативы. Я была не особо согласна, из-за СПИДа и все такое, но он сказал, что сдал анализ и у него ничего нет. Разумеется, я никак не могла поделиться этим с мамой, и я обратилась в центр планирования семьи. Марго пошла со мной, с недавних пор мы снова дружим. Врач была очень любезна, все подробно объяснила, но настаивала, что презервативом надо пользоваться все равно, и я соврала, что мы будем. Она прописала мне таблетки, я купила их в аптеке и спрятала коробочку в свой рюкзак в виде коалы, который лежал у меня в комнате на шкафу. Никто не трогал его много лет, и вряд ли кому-нибудь это могло прийти в голову. Я написала букву «Т» фломастером на выключателе в своей комнате, чтобы не забыть принять таблетку перед сном.

После лицея мы болтались по парку со Стефани, взяли с собой журналы и читали их. В «Стар Клаб» две страницы посвятили группе G-Squad, я ее обожаю, особенно Джеральда, только никому не говорю, ведь считается, что лучше слушать Nirvana. На обложке журнала «Молода и красива» была фотография Синди Кроуфорд, она великолепна, мне бы хотелось быть похожей на нее. Наверное, жить легче, когда ты красивая.

Когда я вернулась, мама на кухне готовила ужин. Она поздоровалась со мной нормально, и я совсем не ожидала того, что последовало. На журнальном столике в гостиной я увидела открытый рюкзак-коалу и торчащую из него открытую упаковку с таблетками. У меня кровь прилила к лицу. Я пошла делать уроки в свою комнату, боясь, что мама явится в любой момент, но она не явилась. За ужином она вела себя как обычно, даже посмеялась несколько раз, что было странно. Я должна была сама с ней поговорить, и для этого дожидалась десерта. Весь вечер я готовила в уме целую речь, но все, что я смогла сказать: «Зачем ты рылась в моих вещах?»

Такой взбучки я в жизни не получала. Она схватила меня за волосы и осыпала ударами несколько минут. Агата плакала, зажав руками уши.

Позже мама пришла в мою комнату поговорить со мной, сказала, что ей не нравится так себя вести, но это для моей же пользы. Она поцеловала меня в щеку, туда, где уже наливался синяк. Убедившись, что мама легла спать, Агата пришла и юркнула ко мне в кровать. Она просила прощения, ведь это она нашла таблетки, когда захотела поиграть с моим рюкзаком. Она подумала, что это лекарство и я заболела, поэтому сказала маме. Я вышвырнула ее за дверь. Ненавижу ее. Когда мне исполнится восемнадцать, я уйду из дома.

17:54

– Сегодня звездопад, – сказала Агата.

– Схожу за телескопом, – ответила я.

Мы собрали сумку, перекусили, развесили в квартале объявления о пропавшем Роберте Редфорде, позвонили в дверь соседу из дома № 14, неудачно, и отправились в путь.

Это традиция. Мима приобщала нас к ней каждый год. Несколько ночей в начале августа падают звезды. Лучше всего наблюдать за ними подальше от светового загрязнения городов. Наше местечко было в Итсассу, деревне, где выросла бабушка. В детстве я мечтала о городе и городской суете. Всегда хотела быть среди людей, двигаться, чувствовать, что я делаю что-то в своей жизни, а не наоборот. Однако здесь с первого же раза, в окружении зеленых холмов и гор на горизонте, в этой деревушке, затерянной в баскской глубинке, я ощутила полный покой. Как будто ничего со мной не может случиться.

Мима увлекалась астрономией. Нас она приобщила к ней очень рано. На столе в гостиной, покрытом вечной желтой клеенкой, она открывала большие книги с картинками, так привычно пахнувшие старой бумагой. И могла часами говорить о планетах, созвездиях, галактиках, а мы готовы были часами ее слушать. У нее был дар делать увлекательной любую тему. Я почти уверена, что в ее исполнении заинтересовалась бы даже историей распространения кардамона во Франции в период между мировыми войнами. Регулярно, когда ночь была ясной, она вытаскивала свой старый телескоп в сад, направляла на небо, настраивала и приглашала нас прильнуть к окуляру. И мы изумлялись, охали и ахали, разглядывая Сатурн, Луну, Венеру и Юпитер.

Машина въезжает в деревню. С самого отъезда мы слушаем музыку нашего детства. Плейлист, мягко говоря, разнообразный: мы легко переходим от Офелии Винтер к No Doubt, от Менелика к Бритни Спирс, от Offspring к Ларе Фабиан.

– Ты можешь припарковаться на стоянке перед Па-де-Ролан, – говорит Агата, убавляя звук.

– Окей.

Дорога ведет нас мимо дома, где выросла Мима. Ностальгия охватывала ее каждый раз, когда она его видела. Она комментировала перемены: свежеокрашенную стену, новые качели, подрезанный дуб. В этом саду, ничего не значащем в глазах прохожих, жили ее воспоминания.

Когда она перебирала их, мы слушали рассеянно, не понимая, как они для нее важны. Для нас это были слова, абстрактные картинки, для нее – часть жизни, связанная с настоящим. Теперь я это понимаю. Тот, кто вспоминает, видит все это перед собой, слышит, даже обоняет. Проживает в полной мере. Тот, кто слушает, может лишь попытаться визуализировать чужое воспоминание, да и то если наделен эмпатией или сюжет для него интересен. А если нет, просто терпеливо ждет конца истории, чтобы рассказать в свою очередь собственную или сменить тему.

Мима вспоминала о своем отце, который брал ее с собой на ферму, о матери, учившей ее вязать у очага, о бабушке, говорившей только по-итальянски, но больше всего – о любимом младшем брате. Он присутствовал во всех историях. До самой ее смерти он оставался ее лучшим другом. Брат уехал жить под Марсель, но воскресными вечерами, чтобы разогнать тоску, они созванивались: это был их ритуал.

В последний момент, неожиданно для самой себя, я сворачиваю с дороги, ведущей в Па-де-Ролан, и еду к деревне. Краем глаза я вижу, как Агата улыбается.

18:06

Не впервые я въезжаю за каменную стену кладбища Итсассу. Здесь покоятся родители Мимы, она водила нас сюда не раз. Она протирала надгробный камень и меняла единственный украшающий могилу горшок с цветами. Хрупкой и уязвимой Мима становилась только на этом маленьком уединенном кладбище, как будто это место уносило ее в прошлое и она на время превращалась в юную сироту, которой была когда-то.

Здесь же похоронили и дедулю. Теперь Мима покоится рядом с ним. В Итсассу началась их история, в Итсассу они решили ее закончить.

– Не спеши! – говорит мне Агата, остановившись у входа.

– Ты не пойдешь?

– Вам есть что друг другу сказать.

Могильная плита покрыта букетами, по большей части увядшими. Я выбрасываю их в мусорный ящик и навожу порядок. Я ничего не чувствую. Пытаюсь выдавить из себя слезы, призываю счастливые воспоминания, читаю имя любимой бабушки на камне, даже ловлю себя на том, что морщусь, чтобы заставить работать слезные железы – говорят же, что аппетит приходит во время еды, так, может быть, горе придет во время плача, – но ничего не получается.

Долгие минуты я отрешенно смотрю на могилу бабушки. Наконец подходит Агата. Она обнимает меня за талию и кладет голову мне на плечо.

– Нам повезло, что мы друг у друга есть.

Я склоняюсь и нежно прижимаюсь к ее голове.

Не знаю, как бы я пережила все это без сестры. Я понимаю, как мне повезло, что есть с кем разделить горести. Как мне повезло, что я не одна вижу, слышу и чувствую близких, которых больше нет. Как мне повезло, что есть кто-то, к кому можно прижаться.

Мы стоим так некоторое время, жара удушающая. Если не считать шума от редких автомобилей, над Итсассу царит тишина. Ставни повсюду закрыты, они откроются позже, когда повеет прохладой.

– Пойдем? – говорит Агата.

– Я не могу заплакать.

Она смотрит на меня, ее щеки мокры.

– Ничего страшного. Ты всегда держала все в себе.

Покидая кладбище, я в последний раз оборачиваюсь в сторону могилы Мимы. Беру сестру за руку. И мы продолжаем свой путь.

19:14

Па-де-Ролан – это ущелье, промытое рекой Нив. Легенду о нем Мима рассказывала нам каждый год. Роланда, сына Карла Великого, преследовали вражеские войска, и скала преградила ему путь; тогда, недолго думая, он разрубил ее мечом. С двумя набитыми рюкзаками и телескопом мы идем вдоль реки до маленького пляжа в нескольких метрах от скалы и садимся в тени. Этим маршрутом водила нас Мима. Много позже мы узнали, что сюда можно добраться на машине, но магия теряется, если не сделать все как раньше.

– Окунемся? – предлагает Агата.

Вода журчит по камням, мне даже не надо пробовать ее ногой, я и так знаю, что она ледяная.

– И речи быть не может.

– А я пойду! – говорит она, вставая.

Она снимает сандалии, платье и остается в одном белье. Я оглядываюсь, не видит ли нас кто. Мамино наследие. Не бросаться в глаза, никого не смущать. Если бы прозрачность можно было купить, она бы подарила ее нам на день рождения. Но ее не купишь, и Агата бежит к реке, ругаясь на острые камни.

У меня не было никакого желания ехать с классом в Лондон, я не хотела уезжать так далеко от мамы и сестры, но все оказалось здорово. Мы с Мелани попали в симпатичную семью, вот только они едят гадкое желе и чипсы с уксусом, которые еще гаже. Мы с Мелани никогда не дружили, ее все в классе дразнят, почти как меня, она заика. Мне это не мешает, и потом, пусть и чудно́, но она хотя бы разговаривает со мной, а остальные – нет.

Я не сомневалась, что у меня будут панические атаки вдали от дома, но случилась только одна, на пароме, когда я думала, что мы потонем, а так все хорошо.

Мы посмотрели смену караула у Букингемского дворца (тоска), были в Лондонском музее (тоска), погуляли по Вестминстерскому аббатству (ничего так), и, главное, нам выделили свободное время на шопинг (супер). Мама дала мне немного карманных денег, Мима тоже прислала, а еще сестра разбила свою копилку и вручила мне одну банкноту. Я мало что понимаю в ценах, если они не во франках, но, кажется, все здесь очень дорого. И все-таки мне хватит, чтобы привезти всем подарки. Я купила маме ручку с красным двухэтажным автобусом внутри, Миме – блокнот с королевой Елизаветой на обложке, а главное, купила Эмме набор открыток со Spice Girls. Она будет рада, она их обожает!

Сегодня последний вечер. Я начинаю скучать по моей семье, скорей бы завтра, скорей бы домой. Мы играем в прятки с двумя мальчиками из английской семьи, они такие смешные, смотрят на нас так, будто мы с другой планеты, задают массу вопросов, старший спросил, есть ли у нас во Франции электричество. Я им сказала, что нет, и water тоже нет, мы washимся в river вместе с fishes.

Потом мы немного поболтали с их родителями, но я не все понимаю, с английским у меня неважно, поэтому я говорю на все yes, улыбаюсь и киваю, как собачка над задним сиденьем машины. Так передо мной оказалась вторая порция гадкого желе.

Когда мы идем спать, Мелани открывает окошко в комнате и достает пачку сигарет. Предлагает мне, но я говорю, что нельзя, они учуют, и нам попадет. А ей плевать, она садится на подоконник и преспокойно курит. Входит хозяйка дома и сдержанно просит ее погасить. Я не знаю, куда деваться, хочется провалиться сквозь землю, сердце стучит в ушах. Мелани гасит сигарету и закрывает окно.

Завтра учителя нас накажут, это точно. Они скажут маме. Она разочаруется во мне. Все смешалось у меня внутри. Я не знаю, грущу ли я, сержусь или боюсь. Выхожу из комнаты и запираюсь в туалете. Я знаю, что надо сделать, чтобы успокоиться. Я уже давно это делаю, всегда помогает. Нащупываю в кармане циркуль, спускаю штаны и острием провожу полоски по коже бедра.

Мы должны были встретить Рождество у Мимы и дедули, но дядя Жан-Шкив все испортил. Он увез их в Испанию на все праздники, без нас.

Зря я считала дни.

Я их всех ненавижу.

Это великолепно. Изумительно. Необыкновенно. Мне не хватает слов.

В детстве я ждала звездопада с почти мучительным нетерпением. Да я почти всего ждала с мучительным нетерпением. Все казалось лучше, чем настоящее. Оно было только для того, чтобы ждать или жалеть, такой мостик между вчера и завтра, между прошлым и будущим, между ностальгией и нетерпением. Еще не достигнув ожидаемого, не пережив его, я уже бывала охвачена неистребимой меланхолией. Я пыталась что-то с этим сделать, медитировала, глотала книги по личностному развитию, но даже если я и научилась ценить ожидание как пролог к желанному моменту, на следующий день меня всегда накрывает горькое похмелье.

Итак, каждое лето я с нетерпением ждала ночи звездопада. Это всегда означало часы общения с Мимой, а еще ослепительное зрелище: танец падающих звезд. Мима сначала приводила нас сюда, к Па-де-Ролан, чтобы освежиться и перекусить, а потом вела на вершину холма, подальше от всякого светового загрязнения, и ставила свой телескоп. Мы смотрели на планеты, туманности и галактики, а потом ложились на землю. Я всегда загадывала одно и то же желание, когда падающая звезда прочерчивала небо. Мысленно, чтобы оно не потеряло свою силу: «Я хочу, чтобы моя сестра, моя бабушка и моя мама были счастливы всю жизнь».

Позже, когда тучи здравомыслия обложили небо детства, в наши наблюдения вкралась тревога. Я представляла себя крошечной, ничего не значащей под этой безбрежностью. Звезды, в большинстве своем давно погасшие, напоминали мне о нашей мимолетности. В отрочестве я покончила с этой традицией, невольно лишив бабушку удовольствия приобщать нас к своей страсти. Три или четыре года назад я заехала за Мимой августовским вечером и отвезла ее в Итсассу. Она не удивилась, как будто ждала меня. Когда мы приехали на место, я увидела, что она плачет, стараясь скрыть слезы.

Это зрелище всегда головокружительно, пора бы привыкнуть, но оно снова действует на меня магически.

– Еще одна! – кричит Эмма, показывая пальцем в небо.

– Я уже не знаю, про кого загадывать желание!

– Загадай про меня.

– Уже. Я загадала, чтобы ты перевоплотилась в посудомоечную машину. Так ты сможешь бросать неправильно сложенные ножи в глаза тем, кто их неправильно сложил.

Она расправляет плечи.

– Знаю, я бываю немного жесткой.

– Подруга, тверже тебя только титановый сплав.

– Но ты же знаешь, ножи плохо промываются лезвием вниз. Это как тарелки: если их ставить слишком близко друг к другу, вода между ними не проходит, логично же!

– Кажется, ты даже тверже титана.

Эмма хохочет.

– Знаешь, кто был таким? – спрашивает она.

– Гитлер?

– Пф-ф-ф… Папа. Когда мы приходили к нему, обувь надо было ставить перпендикулярно стене, иначе он требовал поправить.

– Я совершенно этого не помню.

Волна грусти накрывает меня.

– Я вообще его плохо помню.

– Это нормально, тебе было шесть лет. А мне одиннадцать, поэтому я накопила больше воспоминаний.

– Расскажи.

Она наливает себе вина и ложится лицом к звездам.

– Он быстро ездил. Помню, как я боялась, особенно когда он вписывался в поворот перед самой нашей улицей. Я была уверена, что в этом месте однажды умру. Он слушал Джонни Холлидея, знал его песни наизусть, постоянно пел маме «Que je t’aime»[6].

– О да! Я это помню!

У меня в голове складывается картинка поразительной четкости. Вижу, как я сижу за белым пластиковым столом, почти чувствую голенью холод от металлической ножки. Мы только что поужинали, мама стряхивает с тарелки остатки еды в мусорное ведро. Моя тарелка еще полна (я уже тогда не любила зеленую фасоль). Я должна доесть, если хочу выйти из-за стола, так сказал папа. Он встает, обнимает маму и начинает петь: «Как я тебя люблю, как я тебя люблю, как я тебя люблю!» Мама закатывает глаза, но он не унимается, и она звонко смеется.

– Я помню его кожаную куртку, – говорю я. – Я обожала ее запах, когда он целовал меня, приходя с работы.

– Когда приходил.

– Он не всегда приходил?

– Нет. Иногда мама ждала его до утра. Я несколько раз за ночь вставала посмотреть, пришел ли он, а она все сидела на диване. Она ругалась на меня, не хотела, чтобы я видела, как она плачет.

– Думаешь, он ей изменял? – спрашиваю я.

– Не знаю… Не представляю, что еще он мог делать. О! Вторая звезда упала!

Мне никогда и в голову не приходило, что у моего отца могли быть плохие стороны. Это привилегия умерших, они уносят недостатки с собой в могилу.

Человек, которого я в конечном счете так мало знала, присутствовал в каждом дне моей жизни.

Я не росла без отца. Я росла с умершим отцом. Сделала из этого свою особенность. Его отсутствие стало моей отличительной чертой, как второе имя или родинка. «Мой папа умер», – пожалуй, первое, что я сообщала о себе, знакомясь с кем-то. Эти слова вызывали неловкость, особенно если этим кем-то был продавец в магазине, который проявил любезность, здороваясь со мной. Дома об этом нельзя было говорить. Эта тема была табу, как месячные, секс и футбол. Однажды я попыталась повесить папину фотографию над своей кроватью, в тот же день она исчезла.

Я росла девочкой, потерявшей отца. Я внушала любопытство, иногда жалость. Перед Днем отца разговоры стихали, когда я приближалась. Моя ситуация считалась редкостью, у большинства детей оба родителя были живы и здоровы. В том возрасте, когда малейшее отличие от других делает ребенка изгоем среди сверстников, я находилась где-то между рыжими и гомосексуалистами.

У этого положения имелись не только недостатки. Иногда это было мне на руку. Когда я плохо себя вела, когда меня заносило, я пускала в ход свой иммунитет: «Надо меня понять, я потеряла отца».

Я пользовалась этим и для сделки с совестью, убедила себя, что все из-за смерти отца: мои страхи, терзания, эмоции, заставлявшие меня чувствовать себя особенной. Все верили, это было железное оправдание.

Я не сильно ошибалась. Мой умерший отец всегда был живее всех живых.

– На меня упала капля, – говорит Эмма.

– Наверное, птичка пописала.

Не успеваю я закончить фразу, как к нам решает присоединиться дождь. И не на цыпочках, капелька здесь, капелька там, нет. Он открывает шлюзы на полную, излив на наши головы весь запас, – вот вам подарок, не благодарите.

Я люблю дождь, но всему есть предел.

Мы собираем плед, корзину и телескоп, бежим к машине, пожалев, что припарковали ее так далеко, запрыгиваем внутрь, смотрим друг на друга – мы мокрые, с нас течет, но нам весело.

– Запах счастья сильнее в дождь, – смеется Эмма.

– По-моему, ты никогда не говорила большей чуши.

Эмма повела меня на «Титаник». Она смотрит его в третий раз. Мне не особо хотелось смотреть фильм про тонущий корабль с людьми в старинных костюмах, но о нем говорят все, и мне казалось, что я упускаю нечто грандиозное, а я терпеть не могу, когда меня считают отсталой.

Мы взяли с собой из дома M&M’s и колу, потому что в кино это слишком дорого. Сестра пошла со своим другом Лоиком. Уже несколько месяцев они вместе, и он выглядит не таким придурком, как Арно. Я думала, она вообще не придет в себя, когда тот дебил бросил ее и переметнулся к Алексии. Она писала ему письма, хотела позвонить в дверь, а в остальное время лежала, свернувшись калачиком, на своей кровати. Я приходила каждую ночь и прижималась к ней, но теперь не из-за моих страхов.

Мы садимся в последнем ряду, в самой середине, Лоик говорит, что здесь лучший звук. Эмма плачет с первых титров. Я спрашиваю, что с ней, она отвечает: «Просто я знаю, что Джек умрет».

Я в это не верю.

Три часа и четырнадцать минут я проведу взаперти в темном зале, сидя за каким-то парнем с орлиным гнездом вместо волос, и все это чтобы посмотреть фильм, конец которого сестра выдала мне заранее. Уж лучше бы лежала в кровати.

Третий гол забивает Эмманюэль Пети. Лоик бросается мне на шею, крича от радости. Франция – чемпион мира. Мы смотрели матч в его квартирке со всеми его друзьями.

Нас человек двадцать, все одеты и раскрашены в синий, белый и красный цвета. Я приехала на один день, на финал, завтра возвращаюсь к Миме.

За окном гудят клаксоны в честь победы, и люди высыпают на улицу. Мы тоже выходим и смешиваемся с толпой. Лоик не выпускает мою руку. Я никогда не видела столько радости, сосредоточенной в одном месте, незнакомые люди обнимаются, улыбаются, и все так счастливы вместе.

– Переезжай ко мне, – вдруг говорит Лоик.

Я переспрашиваю, так как не уверена, что хорошо расслышала за всем этим шумом.

– Переезжай ко мне. Будем вместе учиться. А то тяжело видеться только по выходным.

От движения толпы я выпускаю его руку и пользуюсь этим, чтобы собрать в кучку мысли и сердце, разлетевшееся на куски. Я просто умираю от желания согласиться. Будь я одна, бросила бы Ангулем и маму и уехала учиться в Бордо. Я сдала экзамены с отличием, и моя мечта стать школьной учительницей никогда не была так близка. Я поселилась бы в квартире, которую родители сняли Лоику, вечерами мы бы готовились к занятиям, устраивали студенческие вечеринки или другие, под одеялом, с сериалами «Баффи» и «Элли Макбил» под макароны. Марго выбрала тот же факультет, что и я, мы могли бы учиться вместе. Дни проводили бы в библиотеке и в аудиториях, завели бы новых друзей, по выходным возвращались бы в Ангулем повидать родных, а потом, в воскресенье вечером, летели бы назад к нашей свободе.

Толпа стала плотной. Давящей и далекой одновременно.

«Один, и два, и три: ноль! Один, и два, и три: ноль!»[7]

Моя жизнь – игра вничью. Я склоняюсь к уху Лоика:

– Ты же знаешь, что я не могу.

– Почему? Опять из-за сестры?

Я киваю. Он качает головой.

– Она уже достаточно взрослая. Тебе больше не надо ее защищать.

Он не ждет ответа, хлопает в ладоши и распевает вместе с остальными:

«Один, и два, и три: ноль! Один, и два, и три: ноль!»

7:56

Это уже становится ритуалом. Я возвращаюсь к океану, как к старому другу, с которым разошлась из-за какой-то, теперь уже забытой, ссоры. Каждое утро его сила дает мне мужество, которого не хватало вчера. Я выхожу, полная решимости сделать то, зачем приехала, но всякий раз, когда возвращаюсь в дом Мимы, моя решимость тает.

Океан сегодня бурный. Подгоняемые ветром волны взбухают, вздуваются, встают на дыбы, выгибаются и разбиваются в облаке пены. Меня мотает, я несколько раз ухожу под воду и едва успеваю перевести дыхание, как новая волна накрывает меня, заставляя нырнуть.

Когда я выхожу на берег, в мою сторону идет тот старик. Я ложусь на полотенце, вымотанная до предела. Проходя мимо, он удостаивает меня дружеским приветствием:

– Засранка.

Я сажусь и дарю ему свою лучшую улыбку:

– Добрый день, месье. Счастлива, что наши отношения развиваются.

11:43

Когда я вернулась, Агата не только встала, но была уже одета и донельзя возбуждена.

– У меня гениальная идея! – скромно заявила она.

– Хм.

(Гениальные идеи моей сестры редко бывают достойны так называться.)

– Мы поедем серфить! Люка ждет нас на пляже Кот-де-Баск с досками.

Я пыталась спорить, объясняла, что океан разбушевался, что обещали грозы (это ложь, но надо ли всегда заморачиваться правдой?), что я мало спала, – у Агаты на все был готов ответ, и, главное, ее энтузиазм оказался заразителен.

И вот я, после поездки на скутере, подсократившей мне жизнь (Агата явно считает дорожные знаки просто украшениями), взгромоздилась на доску для серфинга, которая, в свою очередь, взгромоздилась на волны океана, все такого же бурного, как утром.

Мне было, наверное, лет двадцать, когда я в последний раз вставала на доску. Помню мальчика, который тоже занимался каждое лето, он был ровесником моей сестры и ужасно раздражал меня своей манерой заканчивать фразы за инструктора и запросто проделывать абсолютно все, что мне не удавалось. Он вырос в того самого Люка, который одолжил нам доски и гидрокостюмы, и не просто вырос: он основал свою школу серфинга.

– Ловим следующую! – объявляет Агата, показывая на подступающую волну.

Я ложусь на доску и отталкиваюсь. Пытаюсь встать на ноги, но мое чувство равновесия против. Я не преодолела и метра, как меня расплющивает, точно блин на сковороде, щека горит от хлестнувшей ее волны, нос промыт бурлящей морской водой.

То-то Алекс посмеется, когда я ему об этом расскажу.

Впервые за долгое время мне не терпится с ним поговорить. Со вчерашнего дня меня не отпускает чувство, которого я давно уже не испытывала. Я скучаю по Алексу. Не только по его надежности и всему тому, что он мне дает в жизни, не только по тому, что он значит для меня. Сейчас я чувствую, что скучаю именно по нему самому. Со временем мы стали единым целым: Эмма-и-Алекс, Алекс-и-Эмма, папа-и-мама, родители-Алисы-и-Саши. Да, с годами он стал частью меня. Я не представляю себе жизни без него, как не представляю жизни без своей правой руки. Сердце сжимается в груди. Я сознаю, что никогда не задавала встречного вопроса. А он? Что он чувствует? Может ли жить без меня? При этом я нутром понимаю, что делаю здесь, в этом гидрокостюме.

Я вцепилась в руку Алекса, когда выпустила руку сестренки. Я не оставила ему иного выбора, кроме как помочь мне двигаться дальше. Навязала свою зависимость от него, потому что нуждалась в ней. Эта неделя была мне необходима не только чтобы вновь обрести Агату, она была мне нужна и для того, чтобы суметь разжать пальцы, сжимающие руку Алекса.

Я знаю, что он это понял. Звонить мне просто так не в его духе. В его духе послать мне сообщение о том, что он услышал нашу мелодию по радио, или позвонить, чтобы сказать, в каком восхитительном ресторане он пообедал. Каждый вечер он пересказывает мне свой день и спрашивает, как прошел мой. Молчание дается ему непросто.

– О чем ты думаешь? – прерывает мои мысли Агата между двумя волнами.

– Ни о чем.

– Никто не может ни о чем не думать. Ну, если не считать нашего дяди. Ему не хватает для этого главной оснастки.

– Да уж. Его мозги пропали без вести.

– В девяностом году ему в ухо попал песок и до сих пор находится там в падении.

– Что хуже черной дыры? Череп дяди Жан-Ива.

– Его мозг пропал в Бермудском треугольнике.

Я смеюсь до колик в животе. Мы пропускаем несколько волн, пока не выбираем подходящую. Движения вспоминаются сами собой, я приседаю на корточки, встаю на ноги, нахожу равновесие, и течение несет меня. Недолго, три секунды максимум, потом я опять оказываюсь в воде с головой, но чувство свободы, которое я испытала, мало с чем можно сравнить.

Я устала, сил нет. Мы легли очень поздно из-за ночи падающих звезд: их было так много, как будто в небе запустили фейерверк (дядя Жан-Ив говорит «фервек», мы с Жеромом смеемся над ним, а тетя нет. Кажется, я вообще никогда не видела, чтобы она смеялась. Может, у нее недержание, как у женщины в рекламе). Я уснула в машине на обратном пути, и дедуля отнес меня в кровать. Я думала, что утром мне разрешат поспать подольше, как бы не так, Мима подняла нас ни свет ни заря (в десять часов) и повела на урок серфинга.

Парень с севера тоже был там, он изменился с прошлого года. У него длинные волосы и прыщи на лбу (он, наверное, не знает о существовании лосьона «Клин Скин», а я знаю эту вонючую штуку). Он мне напомнил, что его зовут Люка, как будто я забыла. Я даже не забыла, что он обещал мне писать, после того как поцеловал за сараем прошлым летом. В отместку я не разговариваю с ним все утро, держусь с Жоакимом, сыном мадам Гарсия (Миминой соседки). Он славный, но немного липучий (как и его волосы, я никогда не видела таких сальных волос. Наверное, на них можно жарить картошку). Я строю из себя гордячку, а ведь часами сидела у телефона, ждала звонка этого урода. Мама говорила, что я смешная, несколько недель я не выходила из дома: вдруг он позвонит. Не понимаю, как я могла подумать, что он может заинтересоваться мной, девочкой с карикатурной внешностью. Я курчавая, как овца, у меня глазунья вместо грудей, зубочистки вместо ног, а на животе такие волны, какие даже Пикассо не решился бы изобразить. Словом, я никогда не встречала никого страшнее меня, я всматриваюсь в зеркало, но оно беспощадно. Между прочим, я нашла фотографии родителей в молодости, они были красивые (если не считать их причесок, караул!), а моя сестра – просто красотка.

Я говорю, что мне плевать, но, по правде, я бы хотела быть красивой. Так легче жить, все хотят дружить с красивыми, все слушают, что они говорят, как будто они умнее, хотя на самом деле просто лучше упакованы.

После урока серфинга Жоаким предложил мне пособирать ракушки. В отлив их полно, и он знает, что я их коллекционирую. У меня их полная коробка в моей комнате у Мимы (бывшей папиной), я расписываю их гуашью, это красиво. Я говорю: «Да».

Когда я снимаю гидрокостюм, ко мне подходит Люка. Ему отчего-то неловко, он смотрит в песок, это меня устраивает, так он не видит моих шрамов на бедрах. Он говорит, что хотел мне позвонить, но мой номер стерся, прежде чем он успел переписать его на бумагу (я записала у него на руке). Говорит, что ему очень жаль, он искал в справочнике, даже звонил в справочную службу, но так и не нашел, он думал обо мне весь год. Мне хочется плакать и смеяться одновременно. Он спрашивает, не хочу ли я пойти поесть мороженого в казино, я смотрю на Жоакима, который ждет меня у воды, и говорю: «Хорошо».

Есть один парень, который приходит всегда в полдень. Он берет сандвич с курицей и свежими овощами, оранжину и садится в зеленое кресло перед «Сефорой». Думаю, он работает в магазине шмоток в самом конце галереи. Он немного похож на Мэтта Дэймона, особенно когда улыбается, мне так и кажется, что я попала в фильм «Умница Уилл Хантинг».

Есть еще ювелирша, она всегда берет сандвич с маслом и ветчиной, по средам добавляет к нему шоколадный эклер. Она всегда куда-то спешит, даже в свой перерыв.

И есть мой любимчик – дедушка, который приходит раз в неделю. Он берет только сахарный пирог, всегда спрашивает, как я поживаю, и каждый раз рассказывает, что работал здесь раньше и даже был на открытии супермаркета «Карфур».

Моя начальница не спускает с меня глаз, но, к счастью, есть клиенты. Честно говоря, я не представляла, что буду вкалывать в сандвичной посреди торговой галереи. Наоборот, я мечтала об университете, но я не жалуюсь: сначала я два месяца раздавала рекламки на светофоре, пока горит красный, и, если выбирать между моей новой работой и водителями, вообще не открывавшими окна, а еще придурком, проезжавшим в своем «Твинго» трижды в час с оголенным причиндалом, я, безусловно, предпочитаю сандвичную.

Мне очень нравится двойник Мэтта Дэймона. Я жду его прихода, готовлю слова, которые ему скажу. О нем я думаю, когда крашусь по утрам. Впервые мне кто-то нравится, с тех пор как все кончилось с Лоиком.

Сегодня он произнес кое-что еще, кроме заказа: спросил, как меня зовут. Он жутко трясся и рванул с места, когда я давала ему сдачу с двадцатифранковой банкноты. Вечером я закрылась с лишними деньгами в кассе и запланированным на выходные свиданием.

Я глупо улыбалась всю дорогу, пассажиры в автобусе, наверное, приняли меня за дурочку.

Улыбка сползает с моего лица на третьем этаже. Мне осталось подняться еще на два, но я уже слышу крики.

В кухне Агата сидит, съежившись, на корточках и прикрывает голову руками. Мама перед ней, спиной ко мне. Она меня не видит. «Если ты думаешь, что можешь так со мной разговаривать, детка, – говорит она Агате, – ты ошибаешься: нечего девчонке устанавливать свои правила в этом доме». Сестра стонет: «Извини, мама», но этого недостаточно. Та поднимает руку, вокруг ладони обмотан ремень, она готовится ударить. Такое случается все чаще и все жестче. Она всегда просит прощения, объясняет, что ей трудно воспитывать нас одной, что мы капризные, могли бы войти в ее положение, обнимает нас, называет своими дорогими девочками, повторяет, что мы для нее все, что без нас у нее нет смысла жить. Никогда у нас не было ни мысли, ни даже желания защититься, оттолкнуть ее. Мы терпим.

Но не в этот раз.

Гнев швыряет меня к ней, я хватаю ее за руку и останавливаю замах.

Она, красная от ярости, переводит взгляд на меня. Несколько секунд стоит, застыв, с поднятой рукой. Я думаю, что это хороший знак и мое вмешательство помогло ей осознать ситуацию, сейчас она уберет ремень туда, где ему место, – в штрипки брюк, и вечер продолжится извинениями и улыбками. Удар кожаного ремня по щеке кладет конец моим фантазиям.

13:19

Эмма сейчас серфит не лучше, чем шар для игры в петанк. А в свое время из нас двоих она была способнее, вот уж точно: ничто не дается навсегда. Она старается, из гордости или из упрямства, не знаю, и каждый раз падает в воду в позе, несовместимой с законами тяготения. Она напоминает мне резиновых человечков, которые ползут вниз по стеклу на присосках. Я, конечно, не признаюсь ей, что регулярно тренируюсь с Люка, в кои-то веки у нее есть повод восхититься мной, и я не стану ей мешать.

Начался отлив, пляж снова доступен. Мы выходим из воды и ложимся на песок обсохнуть.

– У тебя все так же хорошо получается, – говорит она мне. – Часто серфишь?

– Никогда.

– Прекрати, сразу видно, что ты регулярно тренируешься!

– Смотри, осторожней, я недавно читала, что от зависти может разыграться геморрой.

Она смеется:

– Что за чушь!

– Не мучайся чувством вины, это совершенно естественно – завидовать моей природной грации. Ты провела больше времени под водой, чем на доске, и больше похожа на губку, чем на серфингистку.

Люка подходит к нам перекурить. Его щеки и нос прикрывает зеленый козырек.

– Ну что, сестрички Делорм, как вам сеанс серфинга?

Эмма хлопает себя по бедру:

– А, так это был серфинг? Я думала, прыжки в воду!

Люка посмеивается:

– Надо сказать, условия не блеск, на прошлой неделе было лучше. Правда, Агата?

Паршивец.

14:56

Мы возвращаем гидрокостюмы и доски, Люка предлагает нам прийти завтра. Сестра отказывается, что неудивительно, ей понадобится время переварить всю Атлантику, которую она заглотила.

Она заговаривает о нем, когда мы садимся на скутер. «Он симпатичнее, чем когда мы были детьми, – говорит она. – И более милый».

Он единственный мужчина, с которым мы остались друзьями после большего. Пропустив отрочество (два поцелуя без языка и без продолжения), мы пережили роман в двадцать лет. Он развивался подобно другим моим романам: стремительный взлет, обещания вечной любви, потом столь же стремительное падение и полный крах. Короче, пара тонких колготок живет дольше, чем мои романы. Полюбить я могу так же быстро, как и разлюбить. Дважды я съезжалась с парнями, один раз даже была невестой, каждый раз верила в лучшее и каждый раз разочаровывалась. С Люка все осталось на трепетном раннем этапе, мы остановились, толком не начав. Он признался однажды, что он такой же, как я, любит крайности, не переносит умеренность, ему нужно все или ничего. Иногда схожим людям лучше не быть вместе, и мы остались друзьями, хотя порой оказываемся в одной постели или попадаем в одну и ту же ситуацию.

Я надеюсь однажды найти кого-нибудь, кто сумеет удержать мою любовь. Но проблема именно во мне. Чтобы это понять, мне понадобилось определенное время, несколько врачей и, наверное, отъезд сестры.

Как и все девушки моего поколения, я грезила о вечной любви, прервать которую может только смерть. Неразлучные пары возводились в ранг образцов, разрывы считались катастрофой. Я хотела бы пережить такую любовь. Какая-то часть меня до сих пор на это надеется. Но, может быть, я создана для того, чтобы любить часто, а не долго. Может быть, мое сердце предпочитает спринт, а не длинные дистанции.

Я долго пыталась влиться в матрицы, встроиться в образцы, пока не смирилась с очевидным: я чаще оказываюсь исключением, чем подчиняюсь общим правилам. Когда я прохожу тесты в журналах, там никогда нет варианта, который бы мне подходил. Однажды Мима сказала, что норма недостаточно широка, что она шириной с ручеек в засуху, а должна быть огромной, как океан. И была права. Норма – железный ошейник, который годится только для того, чтобы люди успокаивали себя, сравнивая с другими. Я не нормальна, я – штучный экземпляр. Это как-никак выглядит получше.

– Агата! Осторожней! – орет Эмма мне в ухо.

Она решительно невыносима. Я же не виновата, что красный свет загорается как раз тогда, когда я ухожу в свои мысли.

15:19

Хотела бы я, чтобы мне объяснили одну вещь. Почему всегда натыкаешься на людей, которых не хочется видеть, и никогда – на тех, кого увидеть мечтаешь? Например, сейчас, возвращаясь в дом Мимы, я не отказалась бы встретить Брэда Питта (верхом на лошади, голого по пояс и желательно с длинными волосами, да неважно, в каком виде, лишь бы он, я не привередлива). Но нет, у калитки, кажется, нас поджидает Жоаким Гарсия. Я хочу его переехать, скажу в свое оправдание, что приняла его за «лежачего полицейского», но сомневаюсь, что сестра одобрит, поэтому паркуюсь как паинька.

– Ты проехала по моей ноге, – говорит он, когда я слезаю со скутера.

– А, я не заметила. Нечего их раскидывать повсюду. Как и член.

– Привет, Жоаким, – вежливо вмешивается моя предательница-сестра.

Мы входим в калитку, и я захлопываю ее, прежде чем он успевает пройти вслед за нами.

– Мы можем поговорить? – спрашивает он.

– Нет, спасибо.

– Агата, мне правда надо с тобой поговорить.

Я нарочито закатываю глаза и бросаю ключи Эмме:

– Я ненадолго.

На нем линялые джинсы, белая футболка и темные очки. Я ненавижу людей, которые общаются, не снимая темных очков. Кажется, ты говоришь с зеркалом. Он держится совершенно расслабленно, руки в карманах, кривоватая улыбка, не хватает только жвачки.

– Вчера я почувствовал, что ты была немного напряжена. Я думал, все забыто, но, видимо, нет, поэтому я хочу извиниться, если обидел тебя.

Я фыркаю.

– Обидел? Ты слишком много о себе воображаешь. Прости, если я показалась тебе отчужденной, я просто тебя не узнала. Ты исчез из моей памяти.

– Агата…

– Да, меня зовут именно так. А тебя…?

– Мы были молоды, я был еще глуп, это со всеми случается.

– Смерть тоже со всеми случается, однако мы не хотим с ней мириться.

Он снимает очки. Его взгляд преувеличенно печален, он переигрывает, ни дать ни взять бассет-хаунд.

– В очках было лучше.

– Без них я тебя лучше вижу. Ты все такая же красивая.

– Если можно, перестань, а то меня вырвет.

Ничуть не смущаясь, он продолжает:

– Я узнал, что тебе это нелегко далось и что ты сделала глупость. Я не решался тебе звонить. Твоя бабушка все про меня просекла, я думал, она мне задаст. Мама сказала, что она недавно умерла. Мне очень жаль.

Мои глаза наполняются слезами, не может быть и речи о том, чтобы расплакаться при нем. Я уже ухожу, как вдруг из соседнего дома его зовет женский голос.

– Иду, дорогая! Я… Мне надо взять кое-что в машине, я сейчас! (Он поворачивается ко мне.) Это моя жена, она беременна. Лучше не… А у тебя есть дети?

– Да, у меня их семь, на каждый день недели, как трусики.

Я не жду его реакции, разворачиваюсь и ухожу в дом. Эмма в дýше, я беру горсть кукурузных хлопьев и сажусь в кресло перед вентилятором.

Мама сдвинула мебель и развесила воздушные шарики. На празднование моего двадцатилетия собрались все. Мима и дедуля приехали из Англета, Марго – из Бордо, даже Сирила пригласили, хотя мама видеть его не может (она считает, что слишком хорошие люди подозрительны). Были здесь и подружки с гимнастики, я их не видела с тех пор, как перестала туда ходить после экзаменов.

Мама послала меня купить ей сигарет, подчеркнув, что спешить не надо. Это было шито белыми нитками, я о чем-то догадывалась, но такого не ожидала. Когда я вернулась, все закричали: «Сюрприз!», как в кино. Агата и Мима внесли торт «Черный лес».

«Твоя бабушка хотела приготовить свой тирамису, – объясняет мама, видя, что я счастлива от их выбора, – но я не сомневалась, что ты больше любишь “Черный лес”. Я же знаю свою дочку!»

Мима закатывает глаза, а я ей подмигиваю. Мы обе знаем, что я предпочла бы ее тирамису, это мой самый любимый торт на свете. Однажды я попробовала приготовить его сама. Делала все шаг за шагом по рецепту, который она мне дала, результат получился неплохой, но это не был тирамису Мимы. Только она умеет самое простое блюдо сделать восхитительным. Я улыбаюсь маме и киваю, правда испортила бы праздник.

Наступает время подарков. Точнее, подарок один. Голубой конверт, на котором написано: «С днем рождения, Эмма!»

Я открываю его, размышляя, что же в нем может быть, и готовясь притворяться, если вдруг буду разочарована. Все взгляды устремлены на меня, всем явно не терпится увидеть мою реакцию. Я, кажется, в восторге, даже еще не прочитав карточку.

«На обучение в автошколе».

Притворяться не надо, никогда еще я не получала такого шикарного подарка. С ума сойти! Они все скинулись, чтобы мне его подарить. Я откладывала понемногу, но мама берет с меня за квартиру, и на покупки много уходит, так что моя зарплата тает быстро, а начальница никак не хочет перевести меня на полную ставку. Завтра же запишусь в автошколу!

Агата тащит меня в свою комнату, у нее есть еще подарок, и она не хочет дарить его при всех.

Она достает из-за кровати большую картину, на которой изображены двое. Я сразу узнаю нас. Моя сестренка и я, ее голова у меня на плече, глаза закрыты, мой взгляд устремлен на нее. «Это моя первая картина маслом», – говорит она. Хихикает, как всегда, когда ее захлестывают эмоции. «Я поставила внизу подпись. Как знать, может, когда-нибудь это будет стоить миллионы!» Я не могу оторвать глаз от полотна и отвечаю: «Для меня это стоит больше, чем миллионы».

В дверь стучат. Это Мима и дедуля, они уезжают, ведь им предстоит четырехчасовая дорога. Войдя и убедившись, что дверь закрыта, Мима протягивает мне маленькую коробочку. Я знаю, что найду в ней: такую коробочку я получаю каждый год с самого рождения. Внутри – выращенная жемчужина.

«Эта самая важная, – шепчет Мима, поглаживая ожерелье у себя на шее, – потому что последняя. Я очень взволнована, дорогая».

Я тоже. Это традиция, которую Мима переняла от своей бабушки, та каждый год до двадцати лет дарила ей жемчужину. Из двадцати жемчужин потом сделали ожерелье.

«Я никогда с ним не расстаюсь», – часто повторяла мне Мима.

Она гладит меня по щеке. «Моя первая внучка, моя дорогая. Тебе уже двадцать лет. Знаешь, что, когда ты родилась, мне было сорок восемь? Когда я катала тебя в коляске, все принимали меня за твою мать, и должна признаться, я не всегда это опровергала».

Я бросаюсь ей на шею. Я так ее люблю. Даже не знаю, какой была бы моя жизнь без нее и дедули. Летние каникулы у них – всегда вкрапление света в серость будней. Я не рассказываю им про наш повседневный ад, чтобы не тревожить их, чтобы защитить маму, но я знаю, что они догадываются, чувствуют. Видят синяки. Не раз Мима задавала мне вопросы. Я врала. Она все понимала и как-то раз непривычно серьезным тоном сказала мне: «Одно слово, один жест, и вы будете жить здесь».

Вчера умер дедуля. Мама решила, что я должна вернуться домой и оставить Миму в покое, но не могло быть и речи, чтобы я ее бросила. Эмма отдыхала с Сирилом, но уже едет сюда.

Мое сердце рвется в клочья. Не могу поверить, что больше никогда его не увижу. И главное, не могу поверить, что его больше никогда не увидит Мима. Он ушел вчера утром, вот так, сердечный приступ, и все кончено. Но с тех пор как я это узнала, я думаю только о ней. Я даже не упала в обморок, хотя это случается со мной при малейшем волнении, а тут эмоции были на максимуме.

Доктор дал ей лекарство, чтобы она могла поспать. Я провела ночь рядом с ней. Во сне она несколько раз звала дедулю и еще моего папу. А ведь я никогда на самом деле не задумывалась, что она почувствовала, когда папа умер.

Когда я встаю, она еще спит, этого никогда не бывало. Я готовлю ей завтрак, такой же, как она делает нам каждое утро: поджаренный хлеб с соленым маслом. Наливаю ей кофе (я уже попробовала, гадость, как и сигареты, но их я все равно курю, таскаю «Питер Стейвесант» из маминой сумки).

В комнате темно, я оставляю дверь открытой, чтобы впустить свет из коридора. Скрипят половицы, Мима открывает глаза. На ней по-прежнему вчерашний наряд. Я ставлю поднос в изножье кровати и ложусь рядом с ней. Она улыбается мне, гладит по щеке, и вдруг я вижу оторопь в ее взгляде. На несколько секунд она обо всем забыла, и теперь действительность настигла ее.

Я прижимаюсь к ней, как в детстве, когда она утешала меня. Она плачет, все ее тело сотрясается. Я не знаю, что делать, как ее успокоить, глажу по голове, вытираю щеки, впервые мне приходится самой утешать кого-то, а не наоборот, и надо же, чтобы это оказалась Мима. Я не знала, что можно так чувствовать чужое горе. Не знаю, что делать с этой болью, мне хочется выбросить ее вон, возвратиться в прошлое, вернуть дедулю и Мимину улыбку. Я готова на все, чтобы ей стало лучше, не только для нее, но и для меня: не могу представить, что она не оправится и ее тоже не станет. Я не вынесу, если однажды придется обходиться без нее.

Я встаю и протягиваю Миме чашку с кофе. Она немного успокаивается, вдыхает его запах, закрыв глаза. Я даю ей тартинку. Она прижимает меня к себе.

– Спасибо, дорогая моя девочка.

– Я не положила сахара, хочешь кусочек?

– Не за кофе я тебя благодарю. А за твою любовь. Ты уже все поняла, ты знаешь, что это единственное лекарство от горя. В конечном счете главное – найти себе место в сердцах других и принимать людей в свое. Ты особенная, моя дорогая. У тебя эмоции идут впереди рассудка, никогда не теряй этого.

Я стараюсь не заплакать, но Мима мне не помогает.

– Спасибо. Все-таки я не уверена, что хочу быть особенной. Мама говорит, живется легче, когда у тебя нет сердца, – может быть, она права. По крайней мере, если ты никого не любишь, то никого не теряешь и тебе не бывает грустно.

Она улыбается, я уже думала, что это никогда не случится.

– Моя дорогая, лучше я буду страдать до конца своих дней, потому что твоего дедушки больше нет, чем я бы не встретила его вовсе.

– Но если бы ты его не встретила, тебе сейчас не было бы грустно.

– Мне было бы грустно, что я его не встретила.

– Откуда тебе знать, ведь ты бы его не встретила?

– Поймешь, когда подрастешь.

Ненавижу эту фразу, ею пользуются взрослые, когда им нечего сказать. Я надеюсь, что Мима права и это хорошо, что я такая, а то иногда мне кажется, сердце занимает все место в моем теле, неудобно дышать.

17:06

Целая стена бывшей папиной комнаты занята видеокассетами. Дедуля был фанатиком кино. В начале каждой недели, когда приходил журнал с телепрограммой, на который они с Мимой были подписаны, он отмечал интересные фильмы. Он включал видеомагнитофон на отложенную запись, вырезал из журнала аннотацию с фотографией и вкладывал их в коробку от кассеты. На корешке он писал название фильма и номер. После этого протокол был почти завершен. Дедуле оставалось открыть черную тетрадь на странице с той буквой, на которую начиналось название фильма, и добавить его и его порядковый номер в список. Тетрадь – и полки – содержали несколько сотен фильмов, некоторые были без начала или без конца несмотря на то, что дедуля выставлял время записи с запасом. Помню, как он бранил окаянную рекламу, которая задерживала программы.

На самой нижней полке кассеты поменьше были расставлены по годам. Я беру 1996.

– Ты знаешь, что это? – спрашиваю я Агату.

– Дедулины видео. Помнишь, он вечно все снимал своей видеокамерой?

Воспоминание всплывает, словно пробуждаясь от долгого сна. Точеное лицо нашего деда, смеющийся глаз за черной камерой.

– Как ты думаешь, можно их посмотреть?

– Я знаю, что Мима иногда смотрела, – отвечает сестра. – Она засовывала маленькую кассету в большую. Вот, смотри, она здесь!

Она достает с полки видеокассету стандарта VHS. В центре прямоугольная выемка, в которую идеально помещается кассета 1996.

– Думаешь, видеомагнитофон еще работает?

– Попробуем!

18:01

Нам понадобился без малого час. Видеомагнитофоном явно давно не пользовались, пульт пропал без вести, а телевизор не находил устройство. Но мы своего добились. Картинка датирована, кадрирование любительское, предмет съемки толком неясен: на экране появляется прошлое.

Римский Колизей и закадровый голос дедули:

«14 января 1996-го. Мы приехали в Рим сегодня утром после долгого путешествия автобусом. Первым посещаем Колизей, и должен сказать, я не представлял себе, что он так внушительно выглядит. Смотрите, какая архитектура, ой, что это, почему камера издает этот звук? О нет! Она не подведет меня в первый же день! Я же заплатил за нее небольшое состояние. Дорогая, ты видела? Продавец сказал, что она неубиваемая, и вот уже пошли фокусы».

Голос Мимы:

«Дорогой, я дважды повторять не буду: не хочу слышать, как ты ворчишь на свою технику. Ты знаешь, что я об этом думаю: она вечно ломается, ты раздражаешься, и это портит тебе удовольствие. Любуйся глазами».

«Я так и знал, что могу на тебя положиться».

«К твоим услугам, дорогой».

Мы смеемся. Я и забыла, как эта парочка любила друг друга поддразнивать.

– Отмотай назад, я хочу еще послушать Миму! – просит Агата.

Мы слушаем трижды, прежде чем продолжить экскурсию по Риму. Потом экран чернеет, и мы перескакиваем в март. Мима сидит за столом в гостиной, дядя Жан-Ив выносит из кухни торт, утыканный свечками. Все принимаются петь «С днем рождения тебя!», голос дедули перекрывает остальных, это была его фишка – петь как тенор в опере, чтобы всех насмешить.

Агата поглубже усаживается в кресло и поджимает под себя ноги.

Снова черный экран – и мы уже в июле. Статичный план стеклянной двери в гостиную, снимаемый из сада. Дедуля вздыхает: «Как ты думаешь, они еще долго? Я трачу пленку, пока они там копаются». Мима отвечает: «Напомню, что ты снимал речь мэра после избрания, облупленная стена, и та интереснее. А вот и они!»

В самом деле, вот и мы. На мне джинсы, рваные на коленках, и розовый топ, открывающий пупок. Агата в желтой юбке с воланами и топе, связанном крючком. «Давай, включай музыку», – говорит мне одиннадцатилетняя Агата. Шестнадцатилетняя я нажимаю на клавишу, Офелия Винтер начинает петь, а мы танцевать.

«Сидела я на камне / И слезы утирала. / Как мне собраться с духом, / Не знала я, не знала…»[8]

Меня разрывает от противоположных желаний: провалиться сквозь землю и крепко обнять двух наивных девчонок, беззастенчиво красующихся в свое удовольствие перед другими.

– Боже мой, мы правда это делали? – фыркает Агата, глядя на экран сквозь пальцы.

– Мы же были королевы хореографии и танцевали при каждом удобном случае, ты не помнишь?

– Конечно, помню, к моему великому сожалению. Есть вещи, которые лучше забыть. Как этот вязаный топ – серьезно, ни дать ни взять салфеточка. Кто это носит, кроме круглого столика?

– Ты посмотри, какая у тебя мордашка с белокурыми локонами. Ты была такая миленькая! Иногда мне хочется вернуться в то время.

Агата вытягивает ноги и кладет их на низкий столик:

– А мне нет.

Вдруг я понимаю, что это период, когда она начала чувствовать себя действительно плохо. Перестала носить юбки. Однажды, войдя в ее комнату без стука, я увидела, как она прячет раны на бедрах, которые сама себе наносила.

Я меняю тему.

– Знаешь, я только недавно обнаружила, что ошибалась в словах Офелии Винтер. Много лет я пела: «Бог дал мне веру, кто, не знаю…» На самом деле она поет: «Бог дал мне малую веру, что, не знаю, у меня на сердце». Как вспомню, сколько вечеров я пела так во все горло, представить не могу, перед сколькими людьми выставила себя на посмешище.

Как я и ожидала, сестра не отказывает себе в удовольствии посмеяться.

– Не говори, а я много лет коверкала Аксель Ред. Она поет: «Позволь мне быть фаном», а я до недавнего времени пела: «Позволь мне пить со Стефаном».

Я чуть не задохнулась.

– Но ты же подозревала, что она совсем не это поет?

– Нет, с какой стати? Мне уже случалось говорить нечто подобное.

У меня от хохота болит живот. Агата плачет от смеха. Несколько минут спустя мы приходим в себя и ставим кассету 1990. Мы выбрали ее не наобум, нам известно, что мы на ней найдем. Известно, КОГО найдем.

Он появляется в первые же секунды, в плавках на пляже. Играет в бадминтон со своим братом – дядей Жан-Ивом. Волан все время приземляется слишком далеко, и он делано ворчит. «Не знаю, зачем мне понадобилось с ним играть, у него обе руки левые», – говорит он дедуле, который снимает.

– Я забыла его голос, – шепчет Агата.

Я тоже. Я слышала его в своих воспоминаниях, но он совсем не похож на голос на видео.

Я счастлива слышать отца, видеть его. На миг мне кажется, что он где-то близко. Потом я вспоминаю, что папа умер, сознаю, какую пустоту он во мне оставил. Трудно двигаться вперед, когда тебе не на что опереться.

Тут я подумала о своих детях. О том, как скучаю по ним. Внезапно у меня возникла сильная физическая потребность в них. Это идет изнутри и переливается через край, все смешивается, чувство, захлестнувшее меня, исчезает в других эмоциях.

С тех пор как я стала матерью, я смотрю на свое детство иначе. Мягче, с большим сочувствием. И любуюсь им. Я никогда не жаловалась, никогда не сетовала на то, что пережила, никогда не считала свою жизнь труднее, чем у других. Только ставя детей на мое место, я чувствую страх, грусть, несправедливость. Окружая их любовью, я отчасти утешаю того ребенка, которым была сама.

– А не сходить ли нам сегодня вечером в клуб? – спрашивает Агата.

Она отрывает меня от моих мыслей. Сердце возвращается к нормальному ритму.

– В клуб? Ночной?

– Нет, кройки и шитья. Конечно, в ночной! Сколько лет уже я там не была. Ты как?

Я абсолютно никак. Мне никогда это не нравилось, даже когда обязано было нравиться. Я ходила с подружками и неизменно засыпала на банкетке, несмотря на музыку и сигаретный дым. Я собиралась отказаться, но, как всегда в подобных случаях, вспомнила о причинах, заставивших меня предложить Агате эту неделю каникул, и согласилась.

Я не смогла встать сегодня утром. Это третий такой раз с начала учебного года. Я ставлю два будильника, один – на другом конце комнаты, но все равно выключаю их и сплю дальше. Я могу проспать до полудня, даже больше, когда сознаю, для чего я это делаю. Сон – мое забвение.

К счастью, мама уходит рано, иначе была бы война. Я подделываю ее подпись в дневнике, но чувствую, директор уже начинает задаваться вопросами. Нельзя, чтобы он ее вызвал, потому что, сколько я ни упражняйся, ее внешность подделать не получится.

Я не понимаю, почему я такая. От усталости цепенеют мозги и тело, я не в состоянии ни двигаться, ни думать, все, что я могу, – это спать. И плевать на последствия. Меня оставили на два часа после уроков за то, что я уснула на географии. Я попросила Соню разбудить меня, если учительница заметит, что я дрыхну, но так как я храпела и все смеялись, она меня подставила (в следующий раз, когда у нее застрянет еда между зубами, я ничего ей не скажу).

Я выныриваю на поверхность в третьем часу дня. Одеваюсь, накладываю в миску шоколадные хлопья, все убираю, чтобы не оставить никаких следов, и сажусь перед телевизором. Переключаю каналы, ничего толком нет, все для старичья, наконец натыкаюсь на сериал по TF1. Я часто смотрю всякую хрень, но все-таки хочу узнать, чем она кончится, так что приходится досиживать до конца. Только на этот раз я не узнаю конец. Когда уже вот-вот станет ясно, переспит ли Бренда с Джейсоном, фильм прерывается специальным выпуском новостей, и журналистка сообщает, что в Соединенных Штатах произошла трагедия. Кадры жуткие. Одна башня горит, из нее валит густой черный дым. Вдруг во вторую башню врезается самолет, и она тоже обрушивается. Я не могу опомниться, просто оцепенела. Смотрю кадры нон-стоп, не в состоянии оторвать глаз от экрана. И не могу подняться. Трудно дышать, меня бьет дрожь. Сообщают про еще один самолет, в Пентагоне. Потом про четвертый, в поле. Говорят о террористической атаке. Не знаю, сколько времени я сижу так, в шоке, миска с размякшими хлопьями стоит, нетронутая, на журнальном столике. Обе башни рухнули.

Эмма возвращается с работы, она уже знает. Она прибежала бегом, как только закрылась сандвичная. «Я хотела быть с тобой», – сказала она мне. Мама приходит позже, она плачет, обнимает нас. И не замечает, что мои ботинки и рюкзак не сдвинулись с места со вчерашнего дня.

Смеркается. Мы едим хлопья перед телевизором. Показывают новые видео: люди, покрытые пылью, крики, трупы. Я к этому не готова. Я не готова смотреть на этот мир. Я хочу вернуться в детство, пусть далекое от идеала, когда моей главной заботой были наряды Барби, когда взрослые, чтобы я не слышала про их драмы, говорили вполголоса, когда я думала, что умершие живут на небе, когда мир начинался и заканчивался моей семьей. Я чувствую, что не доросла. Жизнь похожа иногда на невероятное усилие. Я опять иду спать.

Сирил бросил меня. Я играла в «Змейку» на моей Nokia, когда получила эсэмэску.

«Все кончено».

У меня не было на счету денег, а мама не разрешила позвонить с домашнего телефона, и я пошла к нему поговорить. Он был со своим приятелем Кадером, но впустил меня. Держался отстраненно, как чужой, а я изо всех сил старалась не заплакать, но у меня не получилось.

Я спросила почему, что я сделала не так, а он ответил, что ему все осточертело и хочется чего-нибудь нового. Я уверена, что у него кто-то есть, иначе быть не может. Мы недавно отпраздновали годовщину, ровно год, он хотел жить со мной и еще на прошлой неделе говорил, что полюбил меня на всю жизнь. Я была одним из трех «любимых номеров» в его тарифе «Миллениум», это ведь что-то значит.

Я пыталась его уговорить, но ему явно больше хотелось играть в Sims с Кадером, чем объясняться со мной. Он даже не заметил, что я ушла.

Я иду домой пешком, потому что реву – не могу сесть в автобус, чтобы не встретить знакомых. Льет дождь, у меня окоченели руки и болит живот. Редко мне так хотелось оказаться дома.

Не знаю, смогу ли я когда-нибудь оправиться. Я никогда никого не любила так, как его. Я даже тренировалась расписываться его фамилией. Мы работаем в одной галерее, я в сандвичной, он в бутике одежды, я буду встречать его каждый день, как в таких условиях зажить ране?

Мама на работе. Я бегу прямиком в комнату Агаты. Она обесцвечивает усики перекисью водорода и слушает Бритни Спирс. Сразу заметив мое состояние, откладывает ватку и обнимает меня.

– Что случилось?

– Сирил меня бросил.

– Хочешь, я пойду набью ему морду?

Я говорю нет, а то с нее станется. Я проливаю литры слез, мне кажется, они никогда не кончатся, как будто грозовая туча забралась ко мне внутрь и решила обосноваться там навсегда.

Агата смотрит на свой радиобудильник и надевает бомбер.

– Ты уходишь?

– Да, Соня меня ждет у газетного киоска. Мы идем к Бенуа, там собирается вся компания. Хочешь с нами?

– Мне не хочется никого видеть. Не хочешь сходить в кино вдвоем? Я бы с удовольствием посмотрела «Дневник Бриджит Джонс» – говорят, фильм супер.

Она стягивает волосы в тугой хвост, оставив с двух сторон тонкие пряди.

– Извини, Эмма, мне правда хочется пойти.

Не могу поверить. Она, видно, не поняла, до какой степени мне плохо. Как она может оставить меня одну, когда у меня сердце разбито вдребезги, просто чтобы потусить с приятелями, которых видит каждый день!

Я никогда бы с ней так не поступила.

– Гагата, пожалуйста. Можешь остаться со мной?

Она останавливается, задумавшись, и садится рядом со мной на кровать:

– Соня меня ждет, у нее не ладится с парнем. Я нужна ей. Я вернусь рано, обещаю.

23:30

Редко я чувствовала себя такой старой. Клуба, в котором я раньше бывала, больше нет, и нам пришлось искать в интернете, где потанцевать. Мы выбрали по отзывам клуб в самом сердце Биаррица, подготовились (лично я сделала все возможное в плане макияжа: нанесла на скулы столько хайлайтера, что астронавт Тома Песке может увидеть меня из космоса) и простодушно нарисовались на его пороге, не подозревая, какими старыми будем там выглядеть.

– Я двадцать лет не была на дискотеках, – говорит Эмма, проходя в дверь.

Вышибалы посмеиваются.

– Эмма, «дискотека» – так не говорят с прошлого века.

– Да? А «дансинг» еще можно говорить?

У меня, наверное, вытянулось лицо, так как она считает нужным уточнить, что пошутила.

Войдя внутрь, мы видим пустой танцпол. Мы идем к бару, официант принимает у нас заказ.

– Никого нет? – спрашивает его Эмма.

– Вы первые! – отвечает он. – Еще слишком рано, народ подтянется позже.

Я решила пропустить эту деталь. Послушайся я Эмму, мы бы вообще заявились в десять. Официант ставит наши напитки на стойку и продолжает наводить порядок.

– Не сомневаюсь, он тебе нравится, – подмигивает мне Эмма.

– Прекрати, он еще ребенок, наверняка у него складная линейка в кармане. А ты годишься ему в бабушки.

Она не отвечает. И ведь это не в ее духе – упускать такой случай. С начала вечера я чувствую, что она не здесь, где-то витает.

– Хочешь, уйдем? – спрашиваю я.

Она колеблется несколько секунд, такое впечатление, что ведет диалог сама с собой, потом встает и направляется к танцполу:

– Не может быть и речи. Моя тушка хочет танцевать!

Я иду за ней. Играют что-то незнакомое, электронную музыку с быстрым битом, я совершенно не умею под нее танцевать. Я привыкла к року, ритм-н-блюзу, попу, я мотаю головой и размахиваю руками, пытаясь попасть в ритм. Эмма выглядит еще более потерянной, чем я. Она робко покачивается, как будто хочет писать. Я жалею о своей идее, не знаю, какого черта мы здесь делаем. Долго не останемся, одна-две песни – и уходим.

0:53

Эмма в трансе. Не будь я рядом с ней весь вечер, поклялась бы, что она что-то приняла (и не ромашку). Посреди танцпола, теперь переполненного, она танцует без остановки уже больше часа. Движения ее размашисты и на удивление плавны, как будто она заново приручает свое тело. Лично меня сердце вынуждает делать регулярные паузы и дает понять, что, если я буду его слишком нагружать, оно может воспользоваться своим правом на забастовку.

Какой-то тип подваливает ко мне, пока я пропускаю стаканчик, сидя на краешке кресла:

– Привет. Можно с тобой присесть?

Я отмечаю деликатность подхода, но не могу, не нарушая приличий, допустить, чтобы меня клеил мальчишка.

– Очень мило, но я иду танцевать, – отвечаю я.

– Можем потанцевать вместе?

– Как тебя зовут?

– Лео.

– Лео, я тронута твоим интересом ко мне. Но я не встречаюсь с парнями, у которых молоко на губах не обсохло.

Он смеется, хлопает меня по руке и удаляется. Диджей ставит новую песню, Эмма по-прежнему танцует, закрыв глаза, полностью отдавшись музыке, не обращая внимания ни на что вокруг. Когда луч света падает на ее лицо, я вижу улыбку. Отставив стакан, я присоединяюсь к ней.

– Как ты? – кричу я ей в ухо.

Она широко раскрывает глаза, удивленная, что я рядом.

– О, Агата, это была чудесная мысль, мне стало так хорошо!

– А тебе было плохо?

Она на секунду останавливается, смотрит на меня с нежностью и берет за руку.

– Потанцуй со мной, Гагата. Сегодня давай забудем обо всем.

Что-то в ее голосе, в ее тоне не оставляет мне выбора. И я танцую. Я не закрываю глаз, смотрю на нее, и волнение душит меня. Как будто под оглушительную музыку, в ослепительном свете, после того как три дня мы ныли друг дружке и кружили вокруг да около, я вижу ее по-настоящему. В этом самозабвении вот она – истинная Эмма. Прошло пять лет. Сегодня ночью я вновь обрела свою старшую сестру.

Классная руководительница вызвала меня после уроков. Я жду, что она прикопается к моему отсутствию на прошлой неделе, но нет, она хочет меня поздравить. «В последние две недели все учителя отмечают перемены в твоем поведении. Ты работаешь на уроках, проявляешь интерес к учебе, и это сказывается на оценках. Месье Лост сказал мне, что ты получила 18[9] по математике, это повысит твой средний балл».

Я прихожу домой первая, Эмма еще на работе, а мама на лечении. Она говорит, что этот раз будет последним. Впрочем, я решила перестать надеяться. Надежда кончается разочарованием. И все-таки в самой глубине души я немножко ей верю. Она возвращается завтра, мне не терпится ее увидеть, хотя без нее спокойнее. Я делаю уборку в квартире, прохожусь пылесосом и уж заодно мою окна. Она будет довольна.

С недавних пор я в суперской форме. Кажется, свершилось, подростковый возраст закончился! Или дело в том, что я встречаюсь с Камелем. Я никогда не была так влюблена, просто вау, мне все время хочется быть с ним. Он живет далеко, надо ехать на автобусе с двумя пересадками, но это того стоит. Он подарил мне диск «Мулен Руж», который я без конца слушаю и думаю о нем. Я уверена, что это мужчина моей жизни.

Я хожу болеть за него каждую субботу на матчи по регби, а потом мы играем третий тайм с участниками команды и их девушками. Все обожают меня, я затеваю игры, развлекаю народ, и всем весело. Мы часто заканчиваем вечер в клубе, и я танцую часами без передышки до закрытия, будь моя воля – танцевала бы еще. Я всегда ухожу последней, и вышибалы уже зовут меня по имени.

Поджидая Эмму, я включаю телевизор – канал с музыкальными клипами, – беру пачку печенья, сыр, чипсы, стакан колы и усаживаюсь в гостиной поработать над моим проектом. Я вкалываю уже три недели целыми днями, прихватывая часть ночи. Пока меня не вырубит, короче. Я рисую силуэты, платья, брюки, блузки, туфли, сапожки. Идея пришла, когда я увидела по телевизору Жан-Поля Готье. Он такой симпатяга! Когда закончу, пошлю ему рисунки, уверена, что он позовет меня в свою фирму. Не знаю, как мне раньше в голову не пришло, очевидно же, что я создана для этого.

В шесть возвращается Эмма. По всей гостиной разбросаны мои листки. Закатив глаза, она идет прямиком в душ. Я знаю, что она думает, но она неправа. Она говорит, что Жан-Поль Готье плевать хотел на мои рисунки и он их даже не увидит. Говорит, это для моего же блага, потому что нельзя замахиваться слишком высоко, иначе мечты потеснят подлинную жизнь. Говорит, что не хочет, чтобы я разочаровалась. Она завидует. Я не разочаруюсь, я уверена, что права. Жан-Поль Готье западет на мои рисунки, будет умолять меня работать с ним, я уеду жить в Париж с Камелем, а мама, Мима и Эмма будут гордиться мной.

Я ушла с работы. Моя начальница настаивала, чтобы я взяла отпуск в сентябре, но это означало бы потерять лето у Мимы. В прошлом году у меня было только две недели отпуска, тяжко, но все же лучше, чем ничего. Весь год я считаю дни, отделяющие меня от встречи с бабушкой, немыслимо ждать сентября, чтобы поехать к ней.

Мама отнеслась к моему увольнению хуже некуда, пригрозила вышвырнуть на улицу, если я не смогу вносить свою часть квартплаты. Я пообещала, что найду другую работу, но мечтаю я об одном – съехать. Я больше не могу выносить ее приступы ярости. На меня она давно не поднимала руку, похоже, переход в категорию взрослых дает мне какой-никакой иммунитет, но с Агатой она не стесняется. Всю жизнь я ее боялась, находила ей оправдания, но теперь чувствую, что гнев пересиливает. Не знаю, сколько еще смогу продержаться. Невыносимо зависеть от ее настроений, со страхом ждать ее возвращения каждый день, следить за тем, что говоришь, как говоришь, как на нее смотришь, как ходишь.

– Хочешь кусочек торта? – спрашивает меня Мима.

Вся семья сидит за столом под липой, мы празднуем день рождения дяди Жан-Ива. Мима протягивает мне кусок тирамису, она знает, что я не смогу устоять.

– Агате тоже надо бы, – замечает тетя Женевьева.

– Я же сказала, что не хочу! – возмущается сестра.

– Не надо говорить таким тоном, мы хотим тебе только хорошего. Ты тощая, как зубочистка, и ничего не ешь.

Агата закатывает глаза. Я накрываю ее руку своей, давая понять, что я с ней, хотя и меня начинает утомлять ее характер. Начало каникул было идеальным, но вот уже несколько дней она со всеми невыносима.

– Ну же, милая, – вмешивается Мима. – Маленький кусочек, и мы от тебя отстанем.

Агата вскакивает.

– Да пошли вы все, отвалите от меня!

– А ну-ка повтори! – ревет дядя, тоже вставая.

– Думаешь, напугал? – ухмыляется Агата. – Я сказала: «Да пошли вы все!» Я никого не достаю, сижу тихо, а вы постоянно ко мне цепляетесь. Я сыта по горло! Отвяньте от меня, мать вашу!

Она убегает, хлопнув калиткой. За столом повисает молчание. В первые несколько секунд все ошеломлены.

– Я всегда знал, что с этой девчонкой будет трудно, – говорит наконец Жан-Ив, садясь.

– Жизнь у нее нелегкая, – вступается Мима.

– Мама, прекрати ее оправдывать! Это медвежья услуга. В нашей семье так себя не ведут, и нечего начинать.

– Она напоминает мне свою мать, – вставляет Женевьева.

Потом косится на меня и говорит:

– К счастью, ты не такая, как они.

Я опускаю голову, мне стыдно. Стыдно, что не защитила сестру, не объяснила им, какое она чудо, когда узнаешь ее по-настоящему. Что я не знаю никого более благородного, сердечного и отзывчивого, чем она. Что иногда ее заносит, и она не понимает, как жить. Стыдно, что не заорала им, что у нее нет ничего общего с нашей матерью, что она никогда в жизни никого не обидела и единственный человек, которому она делает больно, – она сама. А больше всего стыдно потому, что в глубине души я начинаю думать, как они.

3:14

Обжигающе горячая вода течет мне на затылок. Я окоченела, никак не могу согреться. А между тем в середине ночи термометр Мимы еще показывает +28 ℃.

Агата спит. Я думала, она не сможет уснуть. Завести серьезный разговор в два часа ночи было не слишком гениальной идеей.

Из клуба она уходила уже в раздражении. В гардеробе мы встретили ее приятеля, и, едва сестра нас познакомила, он сообщил, что у ее бывшего, Матье, есть девушка. На обратном пути Агата не могла слезть с этой темы. «Вот мерзавец, времени не терял. Уверена, что он уже был с ней, потому меня и бросил, но он же трус, он предпочел переложить вину на меня. Надеюсь, ему с ней жизнь медом не покажется». Ведя машину, я попыталась снять напряжение:

– Может, твой приятель ошибся.

– Ничего подобного, он назвал мне имя этой девахи, и я не удивлена. Не знаю другой такой горячей штучки. Чтобы отогреть ветровое стекло, ей достаточно прислонить к нему свою задницу.

– Успокойся, Агата, ты себе же делаешь больно.

– Я просто говорю правду. Я не сужу, каждый живет как хочет, но это факт: через эту девку прошел полк мужиков.

– Значит, это был не твой человек. Знаешь, как говорят, одного потеряешь – десять найдешь.

Едва эти слова слетели с моих губ, я сама удивилась, что их произнесла. Я мало знаю поговорок глупее этой. Но я и представить не могла, что она приведет Агату в такую ярость. Сестра сорвалась на крик, почти визжала:

– Серьезно, Эмма? Это все, что ты можешь сказать? Ты правда считаешь, что люди взаимозаменяемы? Ты правда думаешь, что с десятью мужиками я забуду того, кого люблю? Даже не знаю, почему это меня удивляет, логично же, что ты так думаешь.

Я не ответила, поскольку точно знала, на что она намекает. Она умолкла, возможно, пыталась удержать то, что жгло ей губы, и все-таки бросила:

– Ты именно это себе говорила, когда выперла меня из своей жизни? Что мне всего лишь нужно найти тебе замену?

Она разрыдалась и в ярости ударила по приборной доске.

– Останови машину, я хочу выйти.

Я сделала вид, будто не слышу. Не могло быть и речи, чтобы я оставила ее глубокой ночью на обочине дороги. Она завопила:

– ЭММА! ДАЙ МНЕ ВЫЙТИ, МАТЬ ТВОЮ!

– Успокойся, Гагата.

– НЕ НАЗЫВАЙ МЕНЯ ТАК! ТЫ МЕНЯ БРОСИЛА, НЕ ПРИТВОРЯЙСЯ, БУДТО МЫ ЕЩЕ БЛИЗКИ!

Я молчала. От ее вспышек гнева я всегда цепенела и знаю, что лучше всего подождать, пока само пройдет.

Она вылетела из машины, едва я припарковалась. Ворвалась в дом, хлопнула дверью и убежала в свою комнату. Из сада я слышала, как она плачет.

Я дождалась, когда наступит тишина, и поднялась к ней. Она лежала, свернувшись клубочком, на кровати, тушь размазана по лицу.

– Мне очень жаль, – сказала она.

– Это не твоя вина, Гагата.

– Ты в курсе?

Я кивнула:

– Мима мне сказала.

Она резко садится:

– Три года как поставили диагноз. Это не было сюрпризом века, я знала, что они мне скажут. Биполярное расстройство второго типа.

– Как ты реагировала? Это, наверное, был шок.

– Есть немного, конечно. Я предпочла бы не пить лекарства пожизненно и не пугать людей своим диагнозом. Но все-таки узнать было огромным облегчением. Уже потому, что это объясняло периоды, когда у меня едва хватало сил подняться с постели или когда я была перевозбуждена, и мои приступы гнева тоже – короче, это сняло с меня тяжкое чувство вины. И главное, это значило, что есть лечение и, если оно поможет, я, наверное, смогу жить более нормальной жизнью. Долго искали подходящую дозировку, сначала стало хуже и было много побочек, кое-какие еще не прошли, но теперь все более или менее терпимо.

Она выдержала паузу, сверля меня взглядом. Ждала моей реакции. Когда Мима сообщила мне о болезни сестры, я не удивилась. Я всегда знала о чем-то таком. Но понимала не головой, а скорее интуитивно, нутром, как животные: я ощущала в Агате хрупкость, уязвимость с самого ее рождения. Она ходила по краю пропасти. Была во власти своих эмоций, своих настроений. И, наверное, по этой причине я естественным образом стала для нее стеной. Я боялась, что малейший удар ее сломит. Облеченная в слова болезнь позволяет мне лучше понимать сестру, но диагноз для меня ничего не меняет. Биполярное расстройство не определяет Агату, оно просто часть ее.

Я опускаю голову на плечо сестры:

– Рада, что ты успокоилась. Я это вижу, я это чувствую. Но признайся, ты просто нашла хороший предлог, чтобы накричать на меня.

Сегодня мне исполнилось восемнадцать лет. Ромен ждет меня у выхода из лицея. Я слышу его издалека, он слушает рэпера Фифти-Сент на полную громкость в своем «Рено Клио». Я не решаюсь ему сказать, что это не мое, мне больше нравится группа Kyo (песню «Dernière danse»[10] слушаю не прекращая с самого ее выхода). Я не хочу его разочаровать, это мужчина моей жизни. Я никогда ничего подобного не чувствовала. Эмма уверяет, что я говорила то же самое про Камеля и Маню, – может, и говорила, но Ромен совсем другое дело. Он – идеал.

Поверить не могу, что он мной заинтересовался. Он красавец, он серьезный, мог бы встречаться с шикарными девчонками. Не знаю, что он во мне нашел. У меня такой длинный нос, что я не понимаю, как моя голова из-за него не падает вперед, волосы у меня, как у Нелли Олесон[11], а зубы растут в шахматном порядке. И потом, я набрала два кило с прошлого лета, я огромная, приходится носить 38-й размер. Мама наблюдает за мной, когда я ем. Однажды я спалилась, когда опустошала тарелку в окно. Мама рассказала об этом доктору, я не знаю, что он сказал, но теперь она не спускает с меня глаз. Это идиотизм – не иметь возможности делать что хочешь с собственным телом!

Я не знала, что Ромен приедет за мной, он сделал мне сюрприз. Велел садиться, мол, мы едем к нему. И я еду с ним, но приходится следить за временем. Мама обещала торт, а до этого мы пойдем в ресторан, как каждый год, и она мне голову оторвет, если я задержусь.

Ромен подарил мне сингл Аврил Лавин и сказал: «Мне бы хотелось, чтобы ты носила короткие топы, как она».

И мы занимаемся любовью. Мне все еще немного больно, я не могу расслабиться. Мне бы хотелось, чтобы он не спешил и это было не так быстро, но я не решаюсь ему сказать.

Он привозит меня обратно вовремя. Мама и Эмма дома, они поют «С днем рождения тебя!».

После ресторана мама достает альбомы с фотографиями и плачет, разглядывая мои младенческие снимки.

– Я знаю, что была страшненькой, но ты все-таки держи себя в руках! – смеюсь я.

– Это правда, ты была страшненькой, – подтверждает Эмма. – Я так и подумала, увидев тебя в первый раз.

– Как быстро прошло время, – всхлипывает мама. – Я хотела бы вернуться назад, чтобы прожить жизнь иначе.

Некоторое время мы рассматриваем фотографии, потом появляется торт. Не какой-нибудь, а мильфей.

«Самый большой кусок звезде дня», – говорит мама, подавая мне торт.

Она не сводит с меня глаз, и я съедаю все до последнего кусочка. Очень вкусно. Больше всего мне нравится верх. Я могла бы есть верхнюю часть мильфея весь день.

Но тогда я не смогу носить короткие топы.

Мама включает музыку. Эмма подкладывает мне еще кусок торта. Я иду в туалет, думаю о своем плоском животике и засовываю два пальца в рот.

Мы уехали вдвоем.

Мима открыла нам дверь.

«Входите скорее, мои дорогие».

9:23

Мне не хочется вставать с постели. Осталось всего три дня, и конец. Эмма долго стучит в мою дверь, я отвечаю ей невнятным ворчанием.

Я не знаю, как жила все это время без нее.

В пятнадцать лет я сломала запястье. Я упала, вытянула руки вперед, чтобы удержаться, и услышала «крак». Боль была настолько сильной, что я ничего не почувствовала. Говорят, так бывает, когда слишком больно, мозг блокирует информацию. Мой мозг заблокировал нехватку моей сестры. Я жить без нее не могла, но смогла прожить без нее пять лет.

Когда она предложила провести эту неделю вместе, моей первой реакцией было «ни в коем случае». Пять дней я тянула с ответом, пытаясь убедить себя, что это, возможно, хорошая идея. Последние дни перед встречей я мотивировала себя, как перед каким-нибудь испытанием, которого можно избежать. В конце концов я приехала, изображая радость, хоть и довольно фальшиво. Когда я увидела Эмму, моя броня пошла трещинами. А сегодня исчезла совсем. Моя сестра и Мима – единственные люди на свете, с которыми я позволяла себе быть собой. Не держать себя в руках, не выделываться. Не прикрываться ничем. Это естественное состояние вернулось. Вчера вечером на танцполе я вновь ощутила ту связь, которая была у нас всегда. Я больше не хочу ее терять.

9:42

Эмма заглядывает в дверь.

– Подъем, лентяйка!

– Гммм.

– Вставай, у меня для тебя сюрприз!

Она входит в комнату и открывает ставни. Я зарываюсь лицом в подушку:

– О подъеме на Ла Рюн не может быть и речи.

Сестра смеется.

– Обещаю, это будет приятнее. Давай, вставай, а то опоздаем.

10:15

Мы едем к Биаррицу. Эмма за рулем. С тех пор как я проснулась, пытаюсь вызнать, куда она меня везет.

– Это едят?

– Я ничего не скажу.

– Облизывают?

– Агата!

– Я имела в виду мороженое, извращенка.

– Конечно!

– Это спорт?

– Не знаю.

– Мы идем в кино?

– Ты теряешь время.

Я машу рукой, больше шансов разговорить Бернардо[12].

При виде огромного паука, ползущего по приборной доске, я сразу забываю о своих расспросах.

Нет, что я говорю, какой паук?

Монстр.

Огромный краб.

Коричневый с толстыми лапами. Он ползет прямо на меня.

Я визжу, Эмма вздрагивает.

– ОСТАНОВИСЬ! ОСТАНОВИСЬ СЕЙЧАС ЖЕ!

– Что? Да почему?

– ОСТАААНОВИИИИИСЬ!

Не сознавая грозящей опасности, она не спеша выруливает с круговой развязки и паркуется на обочине. Я, уравновешенная и ответственная, вылетаю из машины, как тост из тостера, и оказываюсь на тротуаре. У меня трясутся ноги, я не могу оторвать глаз от твари, которая спокойно продолжает экскурсию по машине. Сестра наконец видит паука, издает вопль, похожий на предсмертный хрип, и тоже катапультируется.

– Что будем делать? – спрашивает она, прячась за моей спиной.

– Подожжем машину.

Ее молчание наводит на мысль, что она всерьез об этом размышляет.

– Я не вернусь внутрь, пока он не выйдет. Или он, или я.

– Скажи это ему, может, он тебя услышит.

Я пошутила, но Эммин юмор явно остался на водительском сиденье. Она делает шаг к машине, уставившись на насекомое, которое больше не двигается. Намечается дуэль, напряжение достигло высшей точки:

– Или ты, или я, ублюдок. И я сильнее тебя.

– Если это его не впечатлит…

Паук еще не сказал своего последнего слова и ползет к дверце. Сестра пятится и молит почти в слезах:

– Пожалуйста, выйди! Я сделаю все, что ты захочешь!

Для меня это слишком, я разражаюсь хохотом. Она пытается остаться серьезной, но долго продержаться не может. Мы обе плачем от смеха на тротуаре перед уставившимся на нас пауком.

10:29

Благодаря вмешательству прохожей, которая вытолкала паука из машины книгой, мы смогли отправиться дальше. И приехали вовремя в центр талассотерапии, где Эмма заказала нам обертывание и массаж.

– Я подумала, это именно то, что нам нужно, – сказала она.

Меня ведут в кабинку, а она уходит в другую. Впервые в жизни я иду на массаж. Массажистка говорит, что я должна надеть бумажные трусики, они лежат на столе, и лечь, после чего оставляет меня одну. Я раздеваюсь, вешаю одежду на крючок, выключаю звук в телефоне и достаю упомянутые трусики из упаковки. Тут же возникает проблема: я не знаю, какой стороной надевать эту штуку. Я хочу сказать, мне скоро сорок, я носила в жизни разные трусы, с высокой посадкой и с низкой, стринги-ниточки, утягивающие, из чистого хлопка, кружевные, шортики, танга, боди, но такие – никогда. Обе стороны одной ширины, и, судя по всему, производителям урезали бюджет. Это двойные стринги, они могут подойти человеку с двойным задом, но это, к сожалению, не мой случай. Я уверена, что, если пукнуть, они засвистят, как стручок акации. Интересно, какую часть анатомии это должно скрывать. Может быть, я не расслышала и она сказала не «трусики», а «головная повязка»?

В дверь стучат. Пора подготовиться.

Я кое-как натягиваю головную повязку на лобок, и массажистка возвращается.

– Вы предпочитаете расслабляющее обертывание или стимулирующее?

– А в чем разница?

– Расслабляющее обертывание расслабляет, а стимулирующее стимулит.

Я выбираю то, что «стимулит», задумавшись, я ли не знаю этого слова, или у нее проблемы с французским языком.

В ту же секунду, как она начинает, я жалею, что не выбрала расслабляющее.

Аудитория огромная, но нас так много, что некоторые студенты сидят на полу. Сегодня второй день занятий, и я уже завела подружку. Ее зовут Мария, она живет в студии выше этажом. Она поговорила обо мне со своим менеджером, и завтра я иду на собеседование в «Макдоналдс». Мне не терпится рассказать это Миме. Я знаю, что она помогает мне от чистого сердца, но знаю и то, что квартплату ей с ее маленькой пенсии не потянуть.

Я стараюсь все записывать, но преподаватель истории литературы говорит слишком быстро. Он нас предупредил в начале лекции: надо записывать только главное, но главным мне кажется все.

«Не заморачивайся записывать, у меня уже есть конспекты», – шепчет сосед.

Он, должно быть, прочел вопрос у меня в глазах, потому что добавляет: «Это мой второй первый курс». Потом: «Меня зовут Алекс, а тебя?»

Вчера в обед я ела на скамейке сандвич из тостового хлеба с ветчиной, сегодня широко живем: я обедаю в кафетерии. С Марией. Она рассказывает мне свою жизнь, как уехала из Испании учиться, я слушаю вполуха, озираясь. Я не могу опомниться. Я здесь. Годы об этом мечтала и теперь проживаю наяву.

На мой телефон пришло сообщение. Я не смотрю, от кого – и так знаю. Мама отправляет нам их по десять в день каждой, с тех пор как мы уехали. Она просила прощения, грозилась приехать и увезти нас силой, покончить с собой, она плакала, кричала, но ни я, ни сестра так ей и не перезвонили. Это тяжело. Мне часто хочется ее простить, поверить, когда она клянется, что все поняла, когда уверяет, что изменилась. Если кого-то любишь, легче поверить ему, чем собственным глазам. Рано или поздно я с ней поговорю, но мне нужно время.

Алекс курит у выхода из кафетерия. Он, наверное, старается быть незаметным, но я видела, как он замедлил шаг, когда засек меня.

– Откуда ты? – спрашивает он.

– Из Англета.

– Класс! Обожаю Страну Басков.

– Класс.

– Супер. Хочешь сигарету?

– Я не курю.

– Окей. Ладно, пока!

– Пока!

Он уходит, Мария посмеивается:

– Это был содержательный разговор!

Я тоже смеюсь, но не свожу глаз с аккуратной круглой задницы Алекса.

Когда я вернулась, Агата была уже дома, валялась на раскладном диване, на котором мы спим вдвоем, ела чипсы из пакета и смотрела «Друзей».

– Ну как второй день? – спрашивает она.

– Супер! А у тебя?

– Высший класс! Я нашла работу. Буду убираться в компьютерной фирме четыре раза в неделю по вечерам.

Занятия в ее Региональном институте профессий социальной сферы начались в прошлом месяце, и ей, кажется, нравится. Она уже обросла компанией друзей, я давно не видела ее такой жизнерадостной. Лето, проведенное у Мимы, далось ей нелегко, наверное, сказался уход от мамы. Она проводила много времени в своей комнате, слушала музыку и рисовала. Жоаким и Люка напрасно приходили звать ее на серфинг, как они это делают каждый день летом, она предпочитала сидеть взаперти. Начинающийся новый период в ее жизни полон обещаний, и мне хочется верить в них вместе с ней. Я ложусь рядом, вытаскиваю из ее пачки пригоршню чипсов и смотрю, как Рейчел сообщает Россу, что беременна.

Эмма все чаще ночует у Алекса. Она всегда предлагает остаться со мной, но я даю ей понять, что мне это не нужно. Хотя, честно говоря, я никогда не жила одна, и мне это не нравится.

Я прихожу в собачий приют к открытию. Моя практика в реабилитационно-образовательном центре закончилась вчера, я провела шесть недель в обществе детей с расстройствами аутистического спектра, и это укрепило меня в том, что я думала: я создана, чтобы заниматься другими. Занятия начинаются в понедельник, и я воспользуюсь тремя выходными, чтобы помочь освоиться моему новому другу.

От лая разрывается сердце. Я хожу между клетками, борясь с желанием открыть их и освободить всех собак.

Когда умер папа, я убедила себя, что мама была права, вернув Снупи в приют. Но это долго не давало мне покоя, я представляла себе, как он там, совсем один, недоумевает, почему больше не видит нас, я молилась, чтобы кто-нибудь послал ему новых хозяев.

Я остановилась возле великолепного лабрадора, он лижет мне руку сквозь решетку. На табличке указано, что его зовут Султан и ему три года. Его сосед по клетке подходит ближе. Я и не думала, что столько уродства может сконцентрироваться в одном существе. Все не так в этом животном, как будто составные части собрали наобум. Это игрушка Мистер Картофельная голова в собачьем воплощении. Судя по табличке, его зовут Джоуи, и ему восемь лет. Он держится поодаль и, кажется, меня не замечает.

Когда приходит Эмма, еще не видя ее, слышу ее крик:

– Что это?

– Я бы сказала, что это собака, но не хочу быть слишком самонадеянной.

Пес лежит на ковре в гостиной кверху лапами.

– Но какого черта он здесь делает?

– Я его взяла.

– Как? Агата, ты спятила или что? Кто будет им заниматься? Нас нет целый день, он будет сидеть один?

– Ему все равно будет лучше, чем в приюте. Ему восемь лет, и он похож на дикобраза, никто его не возьмет. Ты знаешь, что он пробыл там три года?

Она смотрит на него. Он виляет хвостом.

– Видишь, он еще и метрономом может работать. Я не могла его не взять.

Она, вздыхая, опускается на корточки, пес встает и прижимается своим шерстяным боком к ее черным брюкам.

– Как бы то ни было, выбора у меня нет. Как его зовут?

– Мистер Картошка. Мистер Картошка Делорм.

11:40

– Ну как тебе массаж? – спрашиваю я Агату.

– Не могу тебе сказать, что меня массировали, скорее распахивали.

– Твоя массажистка не была нежной?

– Сама нежность. Ни дать ни взять мама в вечер попойки.

Предполагалось, что будет смешно, но шутка повисла в воздухе.

– На самом деле мне это пошло на пользу, – исправляет положение Агата. – Спасибо за сюрприз.

Она чмокает меня в щеку и достает из сумки пластиковый пакетик.

– Я прихватила одноразовые стринги. На память.

12:02

Всю обратную дорогу я шумно ерзаю – на случай, если вдруг появится еще один паук. Этому научил меня дедуля в детстве, когда мы с ним собирали в лесу грибы: «Надо шуметь, когда идешь, это отпугивает змей».

– У тебя шило в одном месте? – спрашивает Агата.

Я улыбаюсь, услышав старое выражение наших родителей.

Сестра, протянув руку, прибавляет звук. Голос Селин Дион наполняет салон.

– Ты помнишь? – спрашивает она.

– Еще бы мне не помнить.

Когда я затащила сестру в кино на «Титаник», она пошла со мной нехотя. Я уже много раз видела фильм и слез наплакала с Северную Атлантику. Я только о нем и говорила, меня потрясла эта трагедия и история любви Розы и Джека. Я хотела одного: когда-нибудь полюбить так же сильно. В запале я рассказала Агате конец, после чего ей уже не хотелось смотреть фильм. Но, выходя из зала, она спросила, когда мы пойдем еще раз. Ее зацепило. Мы пошли на следующей неделе, и еще на следующей, и еще на следующей. Каждый раз выходили с красными глазами и мокрым носом. Кассирша кинотеатра в конце концов сжалилась над нами и пускала бесплатно.

Через несколько месяцев вышел диск с саундтреком, и я его купила. Мы слушали его неделями напролет. Так и вижу, как мы сидим на моей кровати с англо-французским словарем, пытаясь понять, о чем поет Селин Дион, и получая весьма приблизительный результат.

Например, фразу You’re safe мы перевели как «Ты сейф», и это никого не удивило.

Мы до сих пор помним слова. Мы сидим в машине с открытыми окнами и надрываем глотки. Люди оборачиваются вслед, но нам плевать. Мы в нашей детской с Розой и Джеком.

– Ты знаешь, что Джек мог выжить? – вдруг спрашивает Агата. – На двери вполне хватило бы места для двоих. Это доказано экспертами.

– Прекрати. Мне это уже говорили, но я отвергаю эту теорию.

– Почему?

– Потому что это изменило бы мой образ Розы, а Роза Дьюитт Бьюкейтер неприкосновенна.

– Окей, значит, не упоминаем, что она оставила Джека в наручниках на долгие часы, пока не поняла, что он стал жертвой заговора?

– Нет.

– Ладно. И ни слова о бесценном украшении, брошенном за борт?

– Я тебя не слушаю. Youuuuu’re heeeeere, theeere’s nooooothing I fear[13].

12:23

Мы открыли тетрадь с рецептами Мимы и готовим пасту с кабачками. Это несложно, главное – правильно приготовить кабачки. Они должны быть слегка поджаренными снаружи и мягкими внутри. Агата их нарезает, а я тру пармезан.

– Мама звонила, – вдруг говорит она.

– Вот как.

– Спрашивала, можно ли заехать. Она хочет тебя повидать.

Я исступленно вожу сыром по терке.

– Ты знаешь, что я не хочу ее видеть.

– Знаю. Но она стареет, она не бессмертна. Смотри, пожалеешь когда-нибудь.

– Не знала, что ты с ней общаешься.

– Я так и не смогла порвать с ней. Это моя мать.

– Моя тоже. Мне не нравится упрек в твоем голосе.

Она откладывает нож (что неплохо) и смотрит мне в глаза:

– Никакого упрека, Эмма. Я просто говорю, что иногда надо отпустить ситуацию. Честно, бывают матери хуже, чем она. Она вовсе не так ужасна.

Я открываю рот, чтобы ответить, напомнить ей про невероятные взбучки, приступы ярости, разбитые о стену предметы, шантаж самоубийством, обвинения, но вовремя одумываюсь. Мы жили в одной квартире, с одной матерью, однако у нас с Агатой разные воспоминания, и это именно то, к чему я стремилась. Если получалось, я закрывала сестру в ее комнате, включив музыку погромче, чтобы заглушить крики. Ей, увы, не удалось избежать этого совсем, иной раз, когда на нее обрушивался гнев матери, я не могла переключить его на себя. Но в сравнении с моим ее детство было получше.

– Как долго ты не виделась с ней? – спрашивает Агата.

– Семь лет. В последний раз мы встречались, когда моему сыну исполнилось три года.

– Я помню.

Она выдерживает паузу, опуская кабачки в масло, потом продолжает:

– Ты когда-нибудь поднимала руку на своих детей?

– Никогда. Но это требует огромных усилий. Иногда все нутро скручивает от гнева, кровь закипает в жилах. Когда они отвечают грубо, когда мне приходится повторять трижды или когда мы опаздываем. Случается, я на них ору. Дай я себе волю, думаю, могла бы ударить. Но я борюсь. Не хочу, чтобы мои дети дрожали передо мной, как мы перед мамой. Не хочу быть как она. Я зла на нее за это наследство, за то, что я постоянно должна держать себя в руках и не поддаваться порывам. Я зла на нее за то, что она нанесла нам такую травму.

Агата мешает кружки кабачков в сковородке.

– А я не хочу детей, – говорит она.

– Вот как? Но… совсем?

Она смеется:

– Когда мне будет девяносто, я об этом подумаю. Но до того – нет.

– Но почему?

– Я отвечу, только потому что это ты, но скажу сразу: мне невыносимо оправдываться. Почему женщина не может просто сказать, что не хочет детей, почему она должна объяснять свой выбор? А мне причина не нужна! Мне не хочется, и все. Нет желания. Я никогда не балдела от младенцев, никогда не мечтала о большой семье и все такое. К тому же, честно говоря, я не уверена, что хочу привести кого-то в этот мир. То есть при всем этом – климате, войнах, насилии, нищете, вирусах и прочем, будь у меня выбор, я бы сама вряд ли захотела родиться. И потом, главное, я не такая, как ты. Когда во мне поднимается гнев, как я ни стараюсь, не могу его удержать. Я не была бы хорошей матерью. Но если ты ничего не имеешь против, могу быть хорошей теткой.

Я немного оглушена ее откровениями. Я никогда не задавалась этим вопросом, для меня было очевидно, что у Агаты будут дети. Эта схема настолько укоренилась в моем мозгу, что я не подвергала ее сомнению, как будто каждый человек имеет намерение плодиться и размножаться. Я наливаю воду в кастрюлю и ставлю ее на огонь.

– Я ничего не имею против, но ты должна обещать мне кое-что.

– Что?

– Никогда не рассказывай им про Розу и Джека.

Я запрыгнула в поезд, чтобы провести короткие каникулы у Мимы. С тех пор как у меня началась учеба, я мало с ней вижусь. Две недели я насыщалась ею и ее лазаньей и теперь возвращаюсь с двумя лишними килограммами и тоннами любви в придачу.

В поезде на обратном пути, с Мистером Картошкой в ногах, я поглаживаю жемчужные бусы, намотанные на руку, изо всех сил стараясь не заплакать. Я смотрю на пейзаж, убегающий так же быстро, как время. Дни сливаются, превращаясь в месяцы, годы. Мы бежим по жизни во всю прыть, тратим время, говоря себе, что его надо беречь, но оно нас не бережет. Пока я это говорю, сейчас превратится во вчера. Все свое детство я слышала: «Она так выросла, как быстро летит время». В моих ушах эта фраза была банальностью, которую произносят взрослые с единственной целью – заполнить паузу. Как быстро летит время. Теперь, когда я прочувствовала эти слова, они звучат иначе. Я хотела бы остановить время. Остаться «малышкой». Запереть Миму в моей жизни. Всегда делить с Эммой раскладной диван. Если бы я могла осуществить это, не делая из них чучел, меня бы это устроило.

Эмма предупредила, что будет у Алекса, когда я вернусь, однако я застаю ее в квартире. Хотела броситься ей на шею, но замечаю, что она плачет.

– Что случилось, Эмма?

– Он меня бросил.

Как выяснилось, это произошло три дня назад. Она ничего не говорила, чтобы не портить мне каникулы.

– Он говорит, мы слишком молоды и нам рано превращаться в пару старичков, ему нужен воздух, он задыхается.

– Мог бы и раньше об этом подумать.

Фраза вылетела слишком быстро. Эмма заливается слезами.

– Может быть, все еще наладится?

Она вытирает слезы рукавом.

– Нет, он выглядит очень уверенным. Я спросила, любит ли он меня еще, а он не ответил.

– Вот урод.

– Не знаю, как жить дальше. Я так его люблю… Мне надо пойти забрать вещи, но у меня не хватает духу.

– Вставай, пошли.

– Сейчас?

– Сейчас.

В прошлый раз я сдрейфила. Придумала подругу Соню, которую надо утешать, а на самом деле просто запаниковала, я никогда не видела Эмму такой слабой. Из нас двоих она всегда была сильной, владела ситуацией и принимала решения. Мне оказалось не по плечу ее горе, я предпочла сбежать, нежели видеть, как падает мой опорный столп. Сегодня я исправлюсь.

Алекса нет дома, но у Эммы есть ключи. Я захожу с ней внутрь. Пока она собирает немногие оставшиеся вещи, я осматриваю квартиру. Маленькая, светлая, неприбранная (остатки гамбургера и холодной картошки валяются на столе: нет ничего гаже холодной картошки). На стене висят фотографии моей сестры и Алекса. На одной из них Эмма смотрит в объектив, и я по ее глазам вижу, что она счастлива. Жаль, он мне очень нравился.

Я слышу, как сестра плачет в ванной. Надо ее отвлечь.

Выйдя с покрасневшими глазами, она обнаруживает мое произведение. Я не уверена, что получилось удачно, школьная выходка, но хотя бы ее рассмешила. Черным фломастером, всегда валяющимся в моей сумке, я написала на стене – громадными буквами – первое пришедшее мне в голову оскорбление:

КУСОК ХОЛОДНОЙ КАРТОШКИ

Агата опять переставила всю мебель. Уже в третий раз за год, сколько я ни говорю ей, что не люблю перемен, это сильнее ее. Ладно, я провожу два вечера в неделю у Алекса, но здесь тоже мой дом.

– Смотри, так с дивана видно небо! – убеждает она меня.

Я ложусь рядом с ней, звезды сияют над нашими головами.

– Видишь? Великолепно же!

– Согласна, Агата, но теперь невозможно открыть дверь туалета.

– Какая ты придира.

Я махнула на нее рукой: сама все переставит, когда наполнится мочевой пузырь.

Я пытаюсь закрыть глаза на неудобства жизни вдвоем, думая, что когда-нибудь буду вспоминать этот период с ностальгией. Бо́льшую часть времени мы хорошо ладим. Много смеемся, устраиваем диванные вечеринки перед телевизором, заботимся друг о друге. У меня куча недостатков, признаю. Но с Агатой утомительно. Я как будто на американских горках. Все или ничего, середины она не знает. Выплескивает эмоции наружу, и ее близкие должны справляться с этим как хотят. Агату надо поддерживать в ее взлетах и падениях. С недавних пор у нее новая причуда: она сочиняет комикс. Посвящает этому все свободное время, истратила все свои деньги и часть моих на альбомы, фломастеры и руководства. Она умеет заразить меня своим энтузиазмом, и я ее подбадриваю, слушаю, как она часами разливается соловьем, но в глубине души боюсь, что и эта ее страсть рано или поздно испарится, как было с Жан-Полем Готье, татуировками и акварелью.

В дверь стучат.

– Иду! – кричит Агата, вылетая в прихожую.

В дверях стоит наша мать.

– Здравствуйте, мои маленькие. Простите, что без предупреждения, но я не могу больше жить без вас. Если вы не хотите меня видеть, я могу уйти.

Агата вопросительно смотрит на меня. Я никак не реагирую. Мы не видели нашу мать с тех пор, как уехали от нее. Два года она не пыталась с нами связаться, и вот пожалуйста, нарисовалась в дверях и ждет, что мы распахнем ей объятия.

– Как ты узнала, где мы живем?

Мой голос суше, чем мне бы хотелось. Агата впускает ее, Мистер Картошка радостно приветствует. Она опускается на корточки, чтобы его погладить.

– Твоя сестра дала мне адрес.

Агата избегает моего взгляда.

Мамин запах пачулей наполняет студию. Мой живот скрутился в узел. У нее короткие волосы, руки слегка дрожат. Я хотела бы как следует разозлиться – прогнать ее, не чувствовать ее смятения. Но на самом деле мне больно видеть ее такой уязвимой. В ту минуту, когда она поднимается, перестав заниматься собакой, чтобы не встретиться взглядом с дочерьми, я оказываюсь в ее объятиях.

Она спит после обеда. Судя по всему, ее массаж был по-настоящему расслабляющим. Мой же открыл для меня некоторые части тела, о существовании которых я не подозревала и охотно продолжала бы жить в неведении. Я пытаюсь найти приемлемую позу, чтобы подремать в кресле, когда звенит звонок. Эмма рывком встает, глаза еще сонные:

– А? Что?

Я смеюсь:

– Отлично, ты полностью расслабилась.

Пока она приходит в себя, я иду открывать. У калитки стоит седой мужчина с котом на руках.

– Роберт Редфорд!

Я приглашаю мужчину войти. Он толкает калитку и подходит ко мне. Кот на меня не смотрит. Если бы он мог повернуть голову на 180 градусов, чтобы показать мне свое равнодушие, он бы это сделал.

– Я видел объявления, – говорит мужчина. – Судя по всему, вы ищете его.

– Да, это кот моей бабушки.

– Знаю. Мы были с ней друзьями.

Мне вспоминаются слова мадам Гарсия, соседки. Она говорила о соседе, с которым Мима была близка. За одну свою манеру говорить о Миме он сразу становится мне симпатичен. Я впускаю его в дом. Эмма окончательно проснулась, а вот ее волосы еще не совсем.

– Это друг Мимы, – говорю я сестре. – Как вас зовут?

– Жорж Рошфор. Я живу в доме четырнадцать.

Эмма предлагает ему кофе, он кивает. Подозреваю, что ей, как и мне, хочется услышать от этого человека о нашей бабушке. Чтобы она ожила в его словах.

Держа кота на коленях, Жорж Рошфор кладет в кофе полкусочка сахара.

– Вы давно знаете Миму? – спрашивает Эмма.

– Двадцать лет.

Я скрываю удивление. Никогда о нем не слышала.

– Вы были хорошо знакомы?

Он улыбается:

– Мы были добрыми друзьями, да.

Вдруг всплывает воспоминание. На похоронах Мимы один мужчина, показалось мне, особенно горевал. Я тогда не обратила на это особого внимания, меня душило собственное горе, но я была тронута. Не я одна плакала в голос. Он был в шляпе, но, кажется, я его узнаю.

– Я пришел спросить вас, можно ли мне оставить Роберта Редфорда, – говорит Жорж, гладя кота, который так и сидит у него на коленях. – Мы шли на рынок Кентау, когда нашли этого кота, сбитого ма…

– Вы были вместе? – удивляюсь я.

В истории спасения Роберта Редфорда, которую рассказывала Мима, появился новый персонаж.

– Мы всегда ходили на рынок вместе.

Эмма бросает на меня понимающий взгляд. Я не верю своим ушам.

– У нас было то, что можно назвать раздельной опекой, – шутит сосед. – Кот жил на два дома. День он проводил у меня, а вечером уходил к вашей бабушке. Когда ее положили в больницу, он остался у меня на ночь, потом на вторую. Я рассказал ей об этом по телефону. Она ворчала, боялась, что он ее бросит. Я обещал ей, что он вернется, когда ее выпишут.

Он осекается, отводит взгляд. Его горе осязаемо. Эмма незаметно складывает пальцы в сердечко. Я качаю головой. У Мимы не было сердечного друга, я бы знала.

– Конечно, вы можете оставить кота себе, – говорит Эмма. – Мы снимем объявления.

– Хорошо, что он с вами, – добавляю я. – У меня небольшой вопрос, Жорж. Вы часто виделись с Мимой?

Его глаза вспыхивают, он искренне улыбается:

– Так часто, как только было возможно, да. Нам нравилось проводить время вместе… Мне ее ужасно не хватает.

Он опускает голову, как будто колеблется, потом делает глубокий вдох:

– Я хочу вас еще кое о чем попросить. Дело деликатное, но я уверен, что вы поймете.

Мы в последний раз обходим студию и окончательно закрываем дверь.

– Хорошо было с тобой жить, – шепчет Агата.

Я обнимаю ее. Она единственная, кого я могу так обнимать.

Я получила диплом, она тоже. В сентябре я поступаю в педагогический, чтобы осуществить свою мечту и стать учительницей. Она будет жить у Мимы, уже договорилась насчет работы в приюте.

Машина загружена под завязку. Алекс нам очень помог, он настоящий чемпион по тетрису. Когда я вернусь, буду жить с ним. Я помариновала его, прежде чем согласиться. Хотела быть уверенной, что у него больше нет сомнений после того разрыва. Он вернулся быстро: сперва испугался серьезных отношений, но потом понял, что не хочет жить без меня.

– Смотрите на дорогу, – говорит он, хлопая дверцей.

– Не беспокойся за нас, Холодная картошка! – отвечает Агата.

В машине мы слушаем радио RTL. Определить момент, когда становишься взрослым, легко: это когда переходишь от музыкального радио к новостному.

Мы приезжаем к ночи. Мима встречает нас омлетом с картошкой, мы расправляемся с ним так, будто не ели месяцами. Разбор Агатиных коробок откладываем на завтра, вместо этого играем в китайские шашки, и Мима традиционно выигрывает, подправляя правила под себя, а мы не решаемся ей сказать, что заметили, потом все расходимся по своим комнатам спать. Я, как всегда, устраиваюсь в бывшей папиной комнате, а Агата – дяди Жан-Ива.

Я уже почти сплю, когда дверь открывается и сестренка ныряет ко мне в кровать.

Декабрь здесь мой любимый месяц. Туристы разъехались, горы, небо и океан сливаются друг с другом, и главное – скоро Рождество. Каждый год я жду, как девчонка, предпраздничной атмосферы и бегаю по магазинам в поисках идеальных подарков для моих любимых. Я нашла замечательный шарфик для Мимы. В прошлом месяце ей удалили щитовидную железу, и она теперь не выходит без шейного платка.

В тепле кафе, не сводя глаз с иллюминации за окном, я ем шоколадный мусс на пару с Жоакимом.

– Обалденный, – говорю я.

– Это ты обалденная.

Надо его очень любить, чтобы не съязвить в ответ на такую отстойную фразочку.

Начиналось у нас неважно. Он долго был симпатичным соседом с сальными волосами, которого я звала с собой на серфинг, когда Люка был занят, в остальное же время о нем не вспоминала. С годами мы подружились, но мне никогда бы и в голову не пришло влюбиться в него.

А этим летом – бац, удар молнии. Его бросила девушка, он вернулся к родителям и я как будто впервые его увидела. Повезло: он тоже на меня глаз положил, и, кажется, давно. Когда я его поцеловала, он сказал: «А, наконец-то!»

Мы долго держали наши отношения в тайне. Я сказала только Миме, потому что не могу ничего от нее скрывать. Мадам Гарсия, мать Жоакима, от меня, прямо скажем, не в восторге. Он мне признался, что она называет меня «маленькой бесстыдницей», потому что я не ношу старушечьи шмотки, как она. А она сошла прямиком со страниц каталога для домохозяек «Одежда почтой», я понимаю, что ей во мне не нравится. Когда узнал Люка, он отреагировал так же, как Жоаким: «А, наконец-то!» Кажется, я узнала последней то, что меня касается в первую очередь.

Мы выходим из кафе и возвращаемся к моему скутеру бесстыдницы (он ярко-розовый). По пути я покупаю горячие каштаны и обжигаю язык, потому что мне не терпится их попробовать.

– Хочешь волшебный поцелуй? – подсмеивается надо мной Жоаким.

Я не говорю «нет», он целует меня, мы садимся на скутер, и я проскакиваю на красный свет, чтобы скорей приехать и наброситься на него.

Это мои самые долгие отношения. В следующем месяце будет полгода. Я знаю, что он тот самый, и на этот раз Эмма меня не разубеждает. Она сама поняла, что это другое дело.

Он первый, кому я нашла подарок. На Рождество я преподнесу ему жизнь со мной.

15:45

Жорж Рошфор ждет нас под стремянкой. Его просьба оказалась вовсе не такой деликатной, как он предупреждал: он хочет забрать картину, написанную одним испанским художником для него и Мимы лет пятнадцать назад. Законное, в сущности, желание.

– Удивительно, что она ее не повесила! – говорит Агата.

– Картина довольно своеобразная, – отвечает Жорж. – Она не вполне вписывается в обстановку.

Мы с Агатой не знали, что в доме есть чердак. Жорж показал нам люк, через который можно туда забраться (в прачечной, прямо над котлом), и место, где была стремянка (в гараже). Неизменно мужественная Агата пропускает меня первой.

– Я видела фильм, там один чувак жил на чердаке годами, а хозяин ничего не замечал, – говорит она. – Если увидишь кого-нибудь, крикни «Берегись!», я пойму.

– Точно поймешь? Месседж не очень ясный.

Я толкаю люк, он не поддается.

– Его, должно быть, давно не открывали, – говорю я.

– Это успокаивает, – отвечает Агата. – Если там жил бомж, он наверняка уже умер.

Я, кажется, слышу хихиканье Жоржа. Люк наконец поддается, и я залезаю на чердак.

– Можешь подняться, Агата!

– Ты уверена? Никого на горизонте?

– Тип, который держит пушку у моего виска, велит мне сказать тебе, что никого нет.

– Ха-ха, очень смешно… Ты же шутишь, правда?

Она все-таки влезает ко мне. Через слуховое окошко проникает свет. Чердак занимает весь периметр небольшого дома и, к моему огромному удивлению, оборудован. На полу ковровое покрытие, стены оклеены обоями. Полки ломятся от всевозможных вещей: тут и тарелки, и книги, сложенная одежда, тостер, обувь, электрический миксер, подушки, графин, фарфоровые фигурки, простыни, занавески, елочные игрушки, гирлянды, зеркало, флакончики духов. Я узнаю энциклопедию в двадцати двух томах, в которой дедуля находил ответы на все вопросы, что ему задавали, электрическую бритву, которой он пользовался каждое утро перед зеркалом в ванной, его теплые тапочки.

– Иди посмотри, – зовет Агата, стоя над открытым сундуком.

Нам не надо рыться в нем, чтобы понять: здесь хранятся папины вещи. Его школьные тетради, деревянный поезд, часы, клетчатые рубашки, его одеколон. «Скорпио». Я подарила его на День отца, мама посоветовала, потому что он недорогой и продавался в супермаркете. Папа хранил его и пользовался по торжественным случаям. Агата берет красный флакон и нажимает на распылитель. Запах наполняет мои ноздри и возвращает мне отца. На секунду он здесь, передо мной: его широкие плечи, усы, улыбка, голос. Рука Агаты сжимает мою.

Чуть дальше мы натыкаемся на «Волшебный диктант» и Агатиного светлячка. Наш портативный электрофон лежит рядом с плюшевым малышом-прыгушом.

В своей тетради со стихами Мима часто описывала уходящее время. Мне запомнилось одно стихотворение, датированное годом моего рождения.

Там смеются мои малыши,

Моя юность танцует там.

Обернусь – где мой первый танец?

Уже ничего не видно.

Если бы хоть на миг

Поймать и вернуть «вчера».

Это не чердак, а мавзолей. Свое уходящее время Мима хранила здесь.

– Нашли? – интересуется Жорж.

– Я и забыла, – шепчет Агата.

– Нет еще! – кричу я в ответ. – Вы помните, куда ее убрали?

– Где-то справа. Рядом с бочкой, кажется.

Агата показывает на бочку, сделанную дедулей, в дальнем углу чердака. Мы идем, пригнувшись из-за наклонного потолка. Картина действительно здесь, стоит лицом к стене. Я беру ее и переворачиваю.

– О Боже! – вырывается у меня.

– Да уж, – соглашается Агата, закрывая руками глаза.

Жорж не солгал, картина действительно своеобразная. Если точнее, это портрет его и Мимы. Они улыбаются, безупречно причесаны и совершенно голые.

21:32

Он снимает трубку после первого гудка.

– Привет, сердце мое.

– Привет, малыш. Как поживаешь?

– Хорошо. Я по тебе скучаю.

– Рад это слышать.

– А я рада это ощутить.

Пауза.

– Ты сердишься на меня?

– Это нелегко, не стану спорить. Я почувствовал, что ты отстранилась в последнее время.

– Мне очень жаль.

– Не переживай, я все понимаю. После такого любой сломается.

– Наверное. И ты тоже.

Я догадываюсь по голосу, что у него перехватило горло.

– Остается сказать, что мы теперь квиты. Вспомни, в начале нашего романа чуть не сломался я.

– Зерно истины в этом есть. Надеюсь, по возвращении я не увижу надписи на стене.

Он смеется.

– Обещаю. Я оставляю эту привилегию твоей сестре. Как вы с ней ладите?

– Хорошо. Даже очень хорошо. Снова вернуть сестру – это здорово.

– Я рад за тебя.

– Как дети?

– Возвращаются из летнего лагеря смертельно уставшие, им очень весело. Хотят поскорее тебя увидеть. Алиса нарисовала тебе кучу картинок, у нас стен не хватит, чтобы все их повесить.

Я смеюсь:

– Не выбрасывай ни одной!

– О, не беспокойся. Я же знаю, что ты их сохранишь, даже те, на которых всего одна черточка.

Я опять смеюсь. Как хорошо он меня знает.

– Слушай, на днях я поняла, что скоро будет двадцать лет, представляешь? Вместе мы провели больше времени, чем врозь.

Он кашляет, как всегда, когда взволнован. Я чувствую, как боль захлестывает меня огромной волной. Плотину вот-вот прорвет, пора прощаться.

– Я с тобой прощаюсь, сердце мое. Агата ждет меня, чтобы сыграть партию в китайские шашки.

– Смотри аккуратней с вербеной.

– Предпочитаю рюмку липовой настойки. Знаю, я панк.

– Люблю тебя, мой панк.

– Я тебя тоже люблю.

– Эмма?

– Да?

– Ты это сделала?

– Нет еще. Скоро.

Мистер Картошка умер. Он ждал меня, я уверена. Он был не в форме, когда я уходила на работу. Еле тащился на прогулке, а ведь каждое утро бегал от дерева к дереву, принюхиваясь и виляя хвостом, как щенок. Я совсем забыла, что он уже старенький. Когда мы вернулись, он направился прямо к кухонному шкафчику, чтобы получить ежедневное лакомство, а потом улегся в своей корзинке у ног Мимы, которая читала в кресле.

Я только пришла с обеда, когда она позвонила и сказала, что ему плохо. Мой Мистер Картошка не вставал и часто дышал. Я включила автопилот, вскочила на скутер и помчалась домой. Он испустил последний вздох у меня на руках.

Я опустошена.

Картинки трех последних лет проплывают в голове в режиме слайд-шоу.

Животных называют нашими друзьями, и недаром. Мистер Картошка был продолжением меня, цоканье его лап по полу сопровождало меня повсюду, он чувствовал мои эмоции, иногда даже до того, как их ощущала я. Когда мне было грустно, он клал голову мне на колено, и любовь, которую я читала в его глазах, любовь безусловная и не осуждающая, какую могут подарить только животные, немного утешала меня. Я не знала, что можно любить животное сильнее, чем людей. Он здесь, у меня на руках, еще теплый, но уже ушел. На этот раз он меня не утешит. У меня кружится голова.

Мима меня обнимает. Она сдерживает свое горе, уступая место моему. А ведь я знаю, как она тоже любила общество Мистера Картошки. Все дни он проводил с ней. Она связала ему попонку для холодных дней и, невзирая на мой запрет, часто выкладывала остатки обеда в его миску.

Не знаю, как буду жить без него.

Я звоню Эмме, мне нужно с ней поговорить, как всегда, когда мне плохо. Попадаю на автоответчик, она, наверное, на работе. Оставляю ей сообщение.

Мы сидим так довольно долго, может быть, час, не зная толком, что делать. Слегка оглушенные.

– Хочешь, пойдем к ветеринару? – предлагает Мима. – По-моему, дальнейшим должен заниматься он.

Она не произносит это слово. Кремация. Такие слова говорят шепотом или заменяют многоточием.

– А можно похоронить его в саду?

Рыдание не дает мне договорить.

– Мистер Картошка упокоится под гортензиями, – отвечает Мима.

Я улыбаюсь. Она воевала с ним, чтобы он не задирал ногу на ее гортензии.

Мима говорит, что надо насыпать в яму негашеной извести, прежде чем закопать. Я еду в магазин, взяв с нее обещание не начинать ничего без меня. Подходя к стоящему на тротуаре скутеру, я замечаю машину Жоакима, припаркованную у его дома. Я думала, он на работе, и не хотела его тревожить, но он здесь, его руки здесь, его губы здесь, его голос здесь, он обнимет меня крепко-крепко и соберет воедино все рассыпанные кусочки.

Я толкаю калитку, его родители в это время работают, мне ничего не грозит, его мать меня не укусит. Стучу в дверь, никто не отвечает. Я обхожу дом, заглядываю в окна. Мое лицо залито слезами. Никогда еще он не был мне так нужен. Я нахожу его у него в комнате. Наши глаза встречаются сквозь стекло. Не знаю, что он читает в моих, но в его взгляде все написано ясно: «Черт, я спалился, трахая другую женщину».

Выйдя из бассейна, я обнаруживаю на автоответчике два сообщения.

Решаю прослушать их позже, сначала звоню учительнице класса, в котором прохожу практику, потом Алексу.

– Я приду попозже, сердце мое. Надо зайти кое-что купить. Тебе что-нибудь нужно?

– А, да! – отвечает он. – Йогурты кончились, можешь захватить?

– Ванильные, да?

– Да. До скорого, малыш. Скажи, хорошо же было утром…

Я не высушила волосы, с них течет на спину. Для конца октября тепло, но меня трясет.

Я покупаю все по списку. Сначала бакалею, потом молочные продукты, под занавес замороженные. У кассы вдруг вспоминаю, что не взяла кофе. В первый момент думаю притвориться, что забыла про него, ведь если я уйду, потеряю место в очереди, народу тьма, а мне хочется домой. Но я знаю, как Алекс любит кофе. Выхожу из очереди и качу тележку к секции завтраков.

Я держу в руках два пакета, когда звонит телефон. Я не помню, какой Алекс предпочитает, крепкий или мягкий. Ставлю на место мягкий и отвечаю.

Это Мима. Мне приходится просить ее повторить несколько раз, я не понимаю ни слова. Кажется, она плачет. Сделав глубокий вдох, она выговаривает:

– Дорогая, твоя сестра в больнице. Она сделала глупость.

Крепкий кофе из порванного пакета рассыпается у моих ног.

7:52

Полный штиль. Океан дремлет, гладкий, как озеро. Я захожу в воду медленно, стараясь не вызвать ни малейшего волнения. Вода прозрачна: погрузившись по плечи, я вижу свои ноги. Пальцы уходят в песок. Пляж пуст, но вдали, у скалы Святой Девы, я замечаю раннего пловца. Отрываю ноги от дна и плыву брассом. Вода скользит по моему телу, я погружаю голову, выныриваю, вдыхаю. Плыву на глубину, не оборачиваясь. Каждый вторник по утрам в муниципальном бассейне я проплываю дорожку за дорожкой, не делая перерыва. Я прихожу к открытию, когда в бассейне мало народу, и, гребок за гребком, удаляюсь от своих горестей и тревог. Но я забыла, до какой степени живой я чувствовала себя в океане, с его течениями, безбрежностью, тайной, его соленым вкусом, а быть может, и опасностью.

Я миную пробитую скалу[14], как вдруг судорогой сводит ногу. Выпрямляю ее, тяну носок, но боль не проходит, плыть я не могу. Меня охватывает паника, я задыхаюсь, озираюсь в поисках спасения. На пляж вышел старик с чайками. Иногда я представляю себе свою смерть, но кончить пищей для рыб и птиц никогда не входило в мои планы. Откидываюсь назад, ложусь на спину, вода сама несет меня. Закрываю глаза и сосредоточиваюсь на дыхании, на ощущении прохладной воды на моей коже. Мало-помалу тело расслабляется. Я чувствую это, сантиметр за сантиметром. Сначала стопы, икры легчают, тихий плеск вокруг моих пальцев, ласковое солнце на лице, спину отпускает, дыхание замедляется, мысли смолкают, в ушах тишина. Я погружена в стихию, парю в невесомости, каждая клеточка моего тела прислушивается, и я чувствую себя живой. Частью огромного целого, которое было до меня и будет после. Эфемерной и вечной. Слеза пробивается сквозь ресницы, скатывается по щеке и сливается с океаном.

8:12

Не спеша выбираюсь на берег.

Я идеализировала эту неделю. В предшествующие ей дни, борясь со своими страхами, я убеждала себя, что она будет отличной. Это не так. Она лучше. Она полна несовершенств, непринужденного молчания, громкого смеха. Эта неделя похожа на наши прежние времена в той мере, в какой она нас объединила. Я вновь обрела Агату, но не совсем такой, какой ее оставила. Она верна себе, такая же пылкая и склонная к крайностям, но я чувствую, что она стала увереннее, словно выбралась из густого тумана. Пять лет каждая писала свою жизнь от первого лица в единственном числе. На короткий момент вдоха мы свернули с общей дороги и пошли параллельными путями. Этот крюк длиной в пять лет объединил нас. Мы могли измениться, не узнать друг друга или, наоборот, совсем не измениться и друг друга не выносить, но нам понадобилось меньше минуты, чтобы продолжить путь бок о бок. Нас связывает нечто более мощное, чем все ссоры, более прочное, чем все различия, теперь я это чувствую и этим сильна.

Когда я вышла из воды, поднялся легкий ветерок. Я бегу к своим вещам, чтобы закутаться в полотенце. Старик с чайками, зарывшись ногами в мокрый песок, бросает корм в воду. Я приветствую его кивком головы.

– Вали отсюда, засранка! – отвечает он.

Я вытираюсь, ломая голову, почему этот человек так агрессивно отвергает человеческие отношения. Может быть, он до такой степени несчастлив, что защищается. Или люди, которых он встречал, приносили ему только горе. Мне бы хотелось показать ему, что не все желают зла, что можно быть вежливым и дружелюбным, ничего не ожидая взамен и не стремясь обидеть. Я надеваю платье и подхожу к нему, уверенная, что всего можно добиться лаской, если найти нужные слова.

– Месье, я восхищаюсь тем, как вы каждое утро приходите кормить чаек.

Он не сводит глаз с горизонта, продолжая бросать птицам пригоршни корма. Вблизи я вижу, что это креветки и маленькие рыбки. Никаких признаков того, что он меня услышал. Я не сдаюсь:

– Похоже, вы делаете это давно?

Старик медленно поворачивает голову и смотрит на меня. Чайки с криком кружат вокруг нас. Глаза у него почти прозрачной голубизны, а кожа неестественно гладкая. Я улыбаюсь и повторяю вопрос:

– Вы делаете это давно?

Он запускает руку в сумку и, зачерпнув горсть креветок, швыряет мне прямо в лицо:

– Ты дура от природы или учишься по вечерам?

Завтра Рождество, и я получила подарок авансом: Агату выписывают из клиники.

Врачи хорошо позаботились о ней. Они говорят, что она страдает депрессией и тревожным расстройством. Ее подлечили, и она будет проходить терапию.

Она поклялась мне, что больше не хочет умереть.

Но поняла это не сразу. Очнувшись после своей «глупости», она жалела, что ей не удалось.

Писать фломастером на стенах – вот это глупость. Разбить стакан – глупость. Отрезать себе челку – глупость. Но проглотить две упаковки противотревожного препарата – это называется попыткой самоубийства.

Мима так и не смогла произнести эти слова, она предпочитает эвфемизмы. Она нашла Агату бездыханной на кровати, подумала, что она умерла, Миме пришлось оставить ее одну, дойти до телефона и позвонить спасателям, ждать нескончаемые минуты, потом подъехал фургон, люди вошли в дом, пытались разбудить ее внучку, увезли ее, она не знала, увидит ли ее еще, пришлось отправиться за фургоном на своей машине, останавливаться на светофорах, пережидать красный свет, искать место на переполненной парковке, сидеть на пластиковом стуле, глядя на часы на белой стене, гнать от себя мрачные мысли, вздрагивать каждый раз, когда открывалась дверь, мысленно торговаться с Богом, обнаружить, что уехала из дома в тапочках, пришлось выслушать врача, который сообщил ей, что они сделали промывание желудка, что Агата выкарабкается, но ей надо лечь в клинику. Миме пришлось тысячу раз задаваться вопросом, почему Агата это сделала. Можно ли было ей помешать. Так что, если Мима хочет называть это глупостью, я, конечно, не стану ей перечить.

Агата ждет меня в своей палате. Кто-то должен был приехать за ней, одну ее не отпускали. Ее сумка собрана, она уже надела пальто, бросается мне на шею. Я не видела Агату с тех пор, как ее положили в клинику. Она звонила мне каждый день, но навещать не разрешала. Я зарываюсь лицом в ее кудри, чтобы за больничными запахами ощутить запах сестренки. Я обещала себе не плакать, не портить этот радостный момент, но так испугалась, когда это случилось, что теперь плотину прорвало. Действительно, я никогда в жизни не была в таком ужасе. Передо мной замаячила перспектива потерять сестру, открылись очертания мира без нее. На пороге разлуки уже было невозможно дышать. Я и представить боюсь, что же там, за порогом.

Я не задаю Агате никаких вопросов, хотя в голове их роятся сотни после ее поступка. Важно только то, что она здесь. Передо мной. Живая.

Я умираю от желания выяснить причины, узнать, думала ли она об этом раньше, или это был порыв. Стало ли ей невыносимо жить, или она хотела умереть. Стремилась избавиться от боли или от самой жизни. Разница огромная. Я не перестаю думать, до какой черты надо дойти, чтобы решиться положить всему конец. Боль, которую я чувствую, представляя себе ее отчаяние, временами просто физическая. Не знаю, действительно ли мы чувствуем эмоции друг друга, потому что вышли из одной утробы, но несомненно одно: между братьями и сестрами существует связь, столь же необъяснимая, сколь и неосязаемая, позволяющая понимать друг друга с полувзгляда и прощать в одну секунду, этакий мост, по которому проходят чувства, связь, терзающая нутро, когда другому плохо, и окрыляющая, когда другой счастлив.

Я закидываю ее рюкзак на плечо, Агата оглядывает палату в последний раз, я беру ее за руку и веду в жизнь.

Я не могла не наткнуться на него однажды. Он идет к дому своих родителей в тот самый момент, когда я выхожу купить сигарет.

– Счастливого Рождества, Агата.

– Несчастливого Рождества тебе, ублюдок.

– Я пытался тебе дозвониться. Почему ты не отвечала?

– Мне нечего тебе сказать.

– Мне очень жаль. Это не то, что ты думаешь. Я ничего к ней не испытываю. Это был несчастный случай.

– А. И что ты написал в протоколе? Что она неудачно поскользнулась и насадилась на твой член?

– Кончай свой цинизм, это ничего не значило! Я люблю тебя. Она заводила меня неделями, ни один мужик бы не выдержал. Она знала, что у меня есть девушка, наверное, это ее возбуждало.

– О, любовь моя! Надо же, какая ведьма! Она выкрутила тебе руки… А ее, должно быть, ждал сюрприз. Ты имеешь привычку заниматься этим как отбойный молоток, она, должно быть, решила, что ты ищешь нефть.

Жоаким закатывает глаза.

– Это мелко.

– Тебе виднее.

– Скажи еще, что ты меня больше не любишь.

– Я люблю того, кого думала, что знаю. Не подлеца, который передо мной.

– Дай нам шанс. Не будь такой категоричной. Полно пар не делают трагедии, если один сходил налево.

Он встает на одно колено.

– Агата, ты хочешь быть моей женой?

– Встань, Жоаким. Не валяй по земле свое достоинство.

Он поднимается.

– Я думал, ты достаточно зрелая, чтобы мы преодолели это вместе.

– Ты сам принял решение перепихнуться, я в этот проект не входила, так что нам нечего преодолевать вместе.

– Вот почему я пошел налево. Ты жестокая, Агата, между тобой и остальным миром стена. Я все сделал, чтобы ее сломать, но ты никого не подпускаешь.

– Все, Жоаким, мне надо идти.

– Вот видишь, ты сбегаешь. Как обычно.

Я иду к своему скутеру. Он догоняет меня.

– И не впаривай мне, что ты сделала это из-за меня. Я не стану мучиться виной из-за того, что ты попала в больницу. Ты бы все равно рано или поздно это сделала. Мы оба знаем, что причина глубже.

– Ладно, парень. Счастливо оставаться.

– И последнее: я переезжаю на той неделе, нашел квартиру. Ты должна быть довольна, мы больше не увидимся. А пока можешь сказать своей сестре, чтобы прекратила царапать мою машину? Я ее видел, она даже не прячется.

Я разворачиваюсь, прохожу по саду, открываю дверь, застаю в гостиной Эмму и крепко обнимаю ее.

9:03

Я встаю с первым сигналом будильника. Хочу оторваться по полной в наши последние два дня. Открываю ставни. Солнце тут как тут, жжет глаза. Не люблю жару. Холод, правда, тоже не люблю, но у него есть существенное преимущество: можно закутаться, надеть несколько свитеров, куртки, шарфы и забыть о нем. А когда слишком жарко, не придумаешь ничего лучше, чем раздеться догола, да и то не везде прокатит. Результат: я еле волочу ноги и потею. К моему великому сожалению, мой пот не похож на то, что показывают в рекламе: легкая влага, которую можно замаскировать ванильным дезодорантом. Нет, от моего пота обои могут отклеиться. Я бы хотела вечно жить осенью или весной (или оснаститься внутренним термостатом).

Спускаюсь по лестнице, в доме тихо. Эмма наверняка пошла купаться. Я наливаю кофе, поджариваю два ломтика тостового хлеба, достаю масло (с настоящими кристалликами соли) и клубничный конфитюр. Когда я была маленькой, Мима готовила мне на завтрак особое блюдо, которое любила я одна. Она взбивала яичные желтки с сахарной пудрой на водяной бане до тех пор, пока смесь не начинала слегка пениться. Она объясняла мне, что это безалкогольный вариант итальянского сабайона, который обычно подают к торту или фруктам. Я в два счета расправлялась с ним ложечкой и вылизывала чашку.

Я расставляю все на подносе, как вдруг слышу шорох в саду. Выглядываю в окно: у гамака стоит мужчина и смотрит на дом. Я, тот еще смельчак, бросаюсь на пол ничком. Всегда одно и то же: страх посылает команды моему телу, минуя мозг. Я слышу, как пульсирует в ушах, и меня трясет на 7 баллов по шкале Рихтера. Сигнализация отключена, а телефон остался в комнате. Я должна ухитриться подняться, но сначала надо найти оружие. Никто не скажет, что Агата Делорм сдалась без борьбы. Я хватаю первое, что попадается под руку. Это оказывается всего лишь нож для масла (мой шанс явно остался наверху с моим телефоном), но я не успеваю найти ничего получше. Я слышу, как мужчина приближается. Ползу к лестнице. Я представляю себя Джоном Рэмбо, на деле больше похожа на морского слона. Добравшись до ступенек, я слышу голоса. С ним разговаривает женщина. Против двоих у меня нет никаких шансов. Я сажусь на корточки и готовлюсь подняться наверх, как вдруг чья-то голова появляется за матовым стеклом входной двери.

– ААААААААААААААААААААА!

– Есть кто-нибудь? – спрашивает голос.

– НЕТ! – ору я.

– Откройте, пожалуйста! Мы новые владельцы.

– Докажите!

Я слышу, как женщина прыскает. Мужчина пытается меня убедить:

– Мы нашли объявление в агентстве недвижимости на улице Сенк-Кантон, продавца зовут Жан-Ив Делорм, мы подписали предварительный договор у мэтра Эчеверри.

Я открываю дверь, сжимая в руке нож для масла. Они молодые, лет по тридцать. Женщина протягивает мне руку:

– Мари Луйе, очень приятно.

– Микаэль Луйе, – представляется ее муж, в свою очередь пожимая мне руку. – Нам очень жаль, мы думали, в доме никого нет. Нам надо только сделать кое-какие замеры в саду для бассейна. Нельзя ошибиться, есть определенные градостроительные нормы, иначе бассейн заставят снести. А вы сняли дом на каникулы?

– Я внучка хозяйки. То есть бывшей хозяйки. Агата Делорм.

– О, сожалею, – говорит женщина. – Я сама недавно потеряла бабушку, знаю, как это тяжело. Послушайте, мы не хотим вас затруднять, но раз уж вы здесь, можно будет сделать кое-какие замеры в доме? Ключи мы получим только в конце месяца, а я хотела бы уже начать покупать мебель.

Распахнув дверь, я впускаю их, но не могу издать ни звука. Я как будто оглушена, внезапно вернувшись в действительность, которую так старательно игнорирую.

Женщина мимоходом кладет руку мне на плечо. От этого жеста к глазам подступают слезы. От утешений я скорее плачу, чем от самих горестей.

Я наблюдаю за ними издалека. Они измеряют рулеткой длину стен в гостиной, высоту – над раковиной в кухне. До меня долетают обрывки фраз: «эта стена не несущая, можно ее снести», «здесь будет куда просторнее без буфета», «а здесь я вижу тумбочку под телевизор». Я убегаю в кухню и смотрю на свои тосты, которых мне больше не хочется.

– Агата?

Вошла Эмма. Я в двух словах объясняю ей ситуацию.

– Они наверху, если хочешь, поднимись к ним.

– Ты со мной? – спрашивает она.

– Что-то не хочется.

– А надо. Хоть наденешь что-нибудь.

Я опускаю глаза и с ужасом понимаю, что я в одних трусах. Она так смеется, что заражает весельем меня. Я иду за ней наверх и, пока она представляется, надеваю платье.

Когда я выхожу к ним, они обмеряют стенной шкаф в комнате дедули и Мимы. С фотографии на ночном столике на нас смотрят бабушка с дедушкой.

– Это моя любимая комната, – говорит нам Мари Луйе. – Она очень светлая, и вдали видны Пиренеи. Это будет детская нашего ребенка.

Она гладит себя по животу:

– Вы первые в курсе, мы еще никому не говорили.

– Мы будем счастливы здесь, – добавляет муж, обнимая ее.

Они милые, но от них у меня скоро разыграется диабет.

– Вы, наверное, привязаны к этому дому, – говорит жена. – Когда я была у бабушки в последний раз, поблагодарила каждую комнату за то, как хорошо мне там было. Положа руку на сердце, я думаю, это помогло мне проститься с ее домом. Если вам это тоже поможет…

– Посмотрим, – отвечаю я. – Еще рано, у нас осталось два дня.

Она кивает, и пара возвращается к своим замерам.

10:14

Эмма закрывает дверь. Они ушли.

– Здесь будет расти новая семья, – говорит она. – Они мне нравятся. Уверена, они будут счастливы в этом доме.

Я киваю, чтобы хоть что-то ответить, но жизнь не раз доказывала мне, насколько она непредсказуема. Я представляю себе, как Мима и дедуля шестьдесят лет назад обмеряли комнаты, готовясь расставить в них мебель. Двадцатилетние, они были уверены, что счастливы. Они и были счастливы в основном, хотя им пришлось пережить величайшее горе.

Мой кофе остыл, и я наливаю себе новый.

– Знаешь, что нам надо сделать? – спрашивает Эмма.

– Еще нет.

– Упаковать вещи Мимы и отдать их какой-нибудь ассоциации.

– Ты забыла, что наш дорогой дядя вызвал грузчиков, чтобы освободить дом.

– Ничего я не забыла. Мой план имеет три цели: сделать доброе дело, подарить вторую жизнь вещам Мимы и досадить дяде Жан-Шкиву.

– Ты становишься еще хуже меня. Я тебя обожаю.

11:30

Мы собрали три большие сумки. За каждой одежкой всплывало воспоминание. Небесно-голубое платье Мима надевала на свадьбу Эммы. Бежевый жилет – к моему возвращению из клиники. Эти джинсы купила ей я. Ярко-синюю блузку она носила все время. Я представляю Мимину одежду на людях, которые в ней нуждаются, и это меня немного утешает. Всю жизнь я непомерно привязана к вещам. Как будто они наделены чувствами, мне больно за них, когда их бросают. В шесть лет я уронила из окна машины фигурку, которую нашла в пакете со стиральным порошком. Она не имела никакой ценности и не так уж мне нравилась, но от мысли, что она лежит на дороге среди мчащихся машин и ее в любую минуту могут раздавить, я не спала целую ночь. В пятнадцать лет однажды на серфинге с моих волос соскользнула заколка и исчезла в океане. Я плакала о ней часами. В двадцать я пожалела горошину, которая осталась одна на дне банки, и переложила в кастрюлю, где ждала ее вся семья. В тридцать в аптеке оставалось две зубные щетки. Я сначала выбрала розовую, потом отложила ее и взяла зеленую, но поняла, что будет бесчеловечно бросить первую, подав ей ложную надежду. Разумеется, обе оказались в моей ванной. Мой случай представляет интерес, даже когда речь идет об обычных вещах, и просто поражает, если перейти к вещам, которые имеют сентиментальную ценность. Подарены людьми, которых я люблю, принадлежали моим близким, напоминают о хороших временах. Если бы могла, я сохранила бы все вещи Мимы. Сохранила бы и дом и держала его под стеклянным колпаком, чтобы сберечь ее запах, ее голос и наши воспоминания. Но это невозможно.

Никогда больше я не сверну на эту улицу и не войду в эту калитку.

– Надо выбрать, что мы возьмем себе.

– Что, например? – спрашивает сестра, явно не меньше меня растроганная этим погружением в прошлое.

– Шкатулка для драгоценностей уже пуста, думаю, Жан-Ив и его семья забрали, что хотели. Остальное сгинет. Мы тоже имеем право взять что-нибудь на память.

Она задумывается на несколько секунд, я уверена, что ее гложет вопрос, законно ли это и не привлекут ли нас.

– Ты права, – говорит она наконец.

12:54

Тетрадь с рецептами.

Блокнот со стихами.

Папин одеколон.

Дедулин магнитофон.

Фотоальбомы.

Светлячка.

Малыша-прыгуша.

Папины часы.

Портативный электрофон.

Ярко-синюю блузку.

Держатель для туалетной бумаги. Дедуля сам выточил его из дерева. Когда отматывали бумагу, рулон глухо постукивал. Мы, когда были маленькие, всегда отрывали слишком много, и Мима вечно кричала нам через дверь: «Аккуратней с бумагой!» Это стало игрой. Повешу его в своем туалете и каждый раз, пользуясь им, буду слышать голос Мимы.

Как-то вечером мы с Мимой наткнулись на передачу о людях, увлеченных выпечкой. Это наш маленький ритуал: после ужина мы садимся перед телевизором. Предпочтение отдаем программам, которые позволяют нам отпускать едкие комментарии, и мы очень веселимся. По этим вечерам я буду особенно скучать, когда у меня будет свое жилье. Мима говорит, что я могу оставаться сколько хочу, но рано или поздно мне надо будет встать на ноги. Я ей не сказала, но уже смотрела одну квартиру в Байонне. Она была маленькая, с единственным окном, выходившим на общую лестницу, и я отказалась.

Я смотрела на экран, завороженная невероятными десертами, которые создавали эти люди. Единственный раз, когда я пекла, получился не торт, а недоразумение.

– Кажется, что это легко, – сказала Мима.

– Мне хочется попробовать, – ответила я.

Назавтра я купила десяток книг, чтобы освоить азы кондитерского искусства. Представляла себе, как я на кухне, с повязанным вокруг талии передником, погружаю руки в тесто, топлю шоколад, делаю глазурь, украшения из сахарной массы. Я составила список всего, что нужно купить. Это стоило целое состояние, в основном потому, что духовка Мимы была так себе, а я присмотрела идеальную самоочищающуюся печку с конвекцией. Я посоветовалась со своим банковским счетом, он сказал «ни в коем случае», тогда я позвонила в организацию, реклама которой занимала целую страницу в журнале с телепрограммой, и взяла кредит.

Духовку доставили. Я нашла все формы для выпечки, какие хотела, в том числе силиконовые. У меня было достаточно муки, сахара и масла, чтобы выдержать осаду. Я заменила все Мимины кастрюли (она говорила, что это ни к чему, как и духовка, но, когда она увидит результат, признает, что я была права) и вложилась в хороший электрический миксер и тестомес. На это ушел весь кредит, и даже пришлось добавить, но я была в предвкушении! Каждые выходные, да и некоторые вечера после работы я буду проводить на кухне и печь нам вкусные торты. Может быть, однажды моя страсть станет чем-то бо́льшим, вот одному из кондитеров-любителей в передаче уже заказывают торты для торжеств. Я слишком люблю свою работу, чтобы бросить ее, но наверняка смогу совмещать!

Я пробую разные режимы духовки, когда приезжает Эмма. У нее отпуск, и она собирается провести здесь несколько дней.

– О! У тебя новая духовка, Мима?

Я излагаю ей свой замысел, показываю утварь, книги, рассказываю о передаче.

– Агата, я могу поздороваться с Мимой?

Мой энтузиазм разбивается вдребезги.

– Ладно, я просто была счастлива разделить с тобой свою страсть. Но если тебе неинтересно…

– Я этого не говорила, Агата. Но дай мне положить вещи и поздороваться!

Я возвращаюсь в кухню, пока она болтает с Мимой. Я сердита. Сердита и обижена. Не сомневаюсь, они говорят обо мне. Эмма выходит через несколько минут.

– Ну, Гагата, расскажи-ка мне обо всем.

– Нет, проехали.

– Перестань дуться! Мне правда интересно.

– Проехали.

– Агата, это начинает доставать. Если не хочешь рассказывать, я вернусь в гостиную, умолять не буду.

– О нет, ты никогда не опустишься до этого со мной.

– Что это значит?

– Салфетки, полотенца и все такое.

– Да черт побери, о чем ты?

– Знаешь, из нас двоих ты всегда была лучшей. Той, кому все удается, кого все любят, кто не гонит волну. Ты, конечно же, не опустишься до того, чтобы попытаться меня понять!

Эмма держит удар.

– Ты несправедлива, Агата.

– Вот видишь, ты даже спорить со мной не хочешь! Мои переживания не менее важны, чем твои! Я всегда чувствовала себя дерьмом рядом с тобой, нелегко плестись в хвосте идеальной сестры.

– И в том, что ты это чувствуешь, виновата я?

Я пожимаю плечами.

Она не виновата, да, наверное, и никто не виноват. Может быть, это особенность статуса младшей, которая всегда равняется на старшую и никогда не чувствует себя на уровне. Может быть, дело в том, что мы такие разные, в ее гладкости, с которой контрастируют все мои шероховатости. Как бы то ни было, мне часто кажется, что я должна жестикулировать и говорить громче, чтобы просто существовать.

Эмма уходит из кухни, потом вдруг возвращается.

– Знаешь, я хотела тебя подбодрить, сказать, что тебе полезно будет заняться выпечкой, но я скажу, что думаю на самом деле. Ты разорилась напрасно, устроила бардак в Миминой кухне напрасно, потому что через три дня ты, как всегда, увлечешься чем-нибудь другим.

Я не успеваю ответить, входит Мима.

– Девочки, не начинайте! Прекратите цапаться, вы только что встретились. Ну же, поцелуйтесь.

Она всегда так делала, когда мы в детстве ссорились. Силой заставляла помириться и поцеловаться. Мы обе знаем, что сопротивляться бесполезно, она все равно добьется своего. Поэтому мы делаем каждая по шагу навстречу и по очереди чмокаем друг друга, шепча на ухо ругательства.

После звонка с урока Хлоя просит разрешения поговорить со мной. Я жду, когда выйдут все ученики, но Маттео не торопится, я подозреваю, что он хочет послушать. Я подхожу к двери, он стоит в нескольких сантиметрах от меня и заглядывает в класс.

– Хочешь, мы будем говорить громко, Маттео? Чтобы ты все расслышал.

– Нет-нет, мадам! Мне по фигу ваши дела, я жду Дарио.

Я закрываю дверь, Хлоя выглядит смущенной. Я знаю ее семейную ситуацию. Родители развелись, девочка живет с отцом и младшим братом восьми лет.

– Я не смогла написать изложение, – говорит она.

– Вот как? Тебе было сложно?

Она ерзает.

– Не то чтобы, то есть у моего папы много работы на этой неделе…

– И это мешает тебе делать уроки?

Она опускает голову, уставившись на свои туфли.

– Хлоя, ты можешь сказать мне все.

– Я должна заниматься братом.

Хлоя понизила голос до шепота и почти неслышно, не поднимая на меня глаз, говорит:

– Я слежу, чтобы он мылся, делал уроки, готовлю поесть и укладываю его спать. Лео не очень-то слушается, с ним трудно.

– Прости, но тебе же всего десять лет! В котором часу приходит твой папа?

Моя реакция удивила ее, надо быть не такой эмоциональной.

– Не знаю, я сплю, когда он приходит. Но это скоро кончится, осталось три дня!

– Хлоя, я могу задать тебе один вопрос?

Она кивает.

– Почему вы не живете с мамой?

– Я-то хотела бы! Но Лео и слышать об этом не хочет. Даже приходить к ней не хочет, с тех пор как она вышла из тюрьмы.

– Я не знала. Мне очень жаль… А ты не хочешь переехать к ней одна?

– Не могу же я бросить братика!

– Понимаю, Хлоя, но нельзя жертвовать собой ради других.

– Мадам, вы не можете понять. Он мой брат, и все.

Она встает и берет свою сумку. Я накрываю ее руку своей:

– Я тебя понимаю больше, чем ты думаешь.

16:25

Мне хотелось узнать больше об Агатиной работе, и она предложила мне увидеть все своими глазами. Верхом на ее скутере мы едем по аллее, которая упирается в большое каменное здание. Позади, сквозь деревья, виднеется океан.

– Великолепно!

– Идем, я покажу тебе, какой тут вид, – говорит Агата.

Мы проходим небольшой тенистый парк и оказываемся на вершине утеса, откуда открывается вид на океан и юг Баскского побережья до самой Испании.

– Работаю здесь три года, и мне не приедается, – шепчет она.

– Ты больше не хотела работать с подростками?

– Становилось все тяжелее. Сил не хватало, я чувствовала себя ненужной. Как ни старайся, многие все равно идут по кривой дорожке. Это угнетало, мне нужны были перемены.

– И ты сказала себе: «А ну-ка, попробую поработать с людьми, которые стоят одной ногой в могиле!»

Она смеется:

– Признаюсь, я немного побаивалась, но мне это правда нравится. Я к ним привязалась.

Мы направляемся ко входу. Над дверью металлические буквы:

На скамейке в тени дуба сидит женщина.

– Луиза, так жарко, не хотите пойти в холодок?

– О! Агата! Я вас не видела. Разве вы не в отпуске?

– Я ненадолго, хочу показать сестре, где я работаю.

– Очень приятно, мадам, – склоняю я голову.

– Добрый день, мадемуазель. Знайте, что ваша сестра – сокровище! Она так меня смешит, а это все, что нужно в нашем возрасте.

Агата берет Луизу под руку и провожает к зданию, естественным образом подстраивая свой шаг, укрощая свою природную энергию ради подопечной. Я обнаруживаю, что моя сестра может быть внимательной и деликатной.

Она показывает мне свой кабинет, потом большую, ужасно захламленную комнату: музыкальные инструменты, принадлежности для выпечки (узнаю силиконовые формы, которые она купила в молодости), ткани, книги, настольные игры.

– Это игровая, – сообщает она. – Здесь каждое утро проходят занятия для тех, кто страдает когнитивными или поведенческими расстройствами. Это важно для стимуляции мозговой деятельности и для социальных связей. Невероятно, но есть навыки, которые остаются у человека навсегда, именно их мы и пытаемся отыскать. Вот, например, Жан. Он не старый, ему нет и семидесяти, но Альцгеймер уже украл львиную долю его воспоминаний и умений. Он почти не разговаривает, не знает, как включается телевизор, ему надо помогать есть, но, когда я достаю кроссворды и зачитываю ему определения, он тут же находит ответы. Его дочери объяснили мне, что он это обожал, всю жизнь заполнял клеточки. Видишь, это осталось. С ума сойти, правда?

Я слушаю завороженно и взволнованно. Она увлечена своим делом.

– Ну же, идем, сейчас время полдника, они все должны быть в общем зале.

Мы проходим по коридорам, встречая разных старичков. Она то и дело останавливается, чтобы перекинуться с ними несколькими словами. Толкает две двери, и мы оказываемся в большом зале, где сидят за столами полсотни человек. Луиза, которую мы встретили на улице, машет нам рукой. Мы подходим к ней. Возле нее сидит мужчина и смотрит на нас, блестя глазами.

– Эмма, познакомьтесь с Гюставом, – ласково говорит она. – Это мой муж.

– Добрый день, месье. Очень приятно, меня зовут Эмма, я сестра Агаты.

– Добрый день, как дела, Лиза? – отвечает он.

– Меня зовут Эм-ма, – повторяю я, стараясь четче артикулировать.

– Брось, это его любимая шутка, – фыркает Агата.

С ней здороваются коллеги, какие-то Грег и Марина. Старички тоже, некоторые машут ей издалека, другие встают, чтобы подойти к ней.

В дальнем углу зала я замечаю мужчину, он сидит один, спиной ко всем. Седые волосы падают на плечи, и он мне кого-то напоминает. Когда он поворачивает голову, сомнений не остается: это старик с чайками.

Выйдя на улицу, я спрашиваю о нем Агату.

– А, он? Это Леон, наш ужас. Полдня он ищет способы досадить другим, а вторую половину претворяет свои идеи в жизнь. Поначалу я думала, что он псих, но врачи категоричны: с головой у него все в порядке. Это его натура, он просто злой.

– Ты знаешь, что я встречаю его каждое утро?

– Вот как? Где же?

– Сама увидишь. Завтра я беру тебя с собой.

Мы садимся на скутер, он трогается, и мы покидаем «Тамариск». Спроси меня кто-нибудь, я бы сказала, что у меня глаза слезятся от ветра, но на самом деле это от того, что я увидела и поняла: моя сестра наконец нашла свое место.

Впервые я надела туфли на высоком каблуке и жалею об этом с первых шагов. Не знаю, кто придумал эти орудия пытки, но больше всего меня удивляет, что все пошли у него на поводу. Я себя замотивировала, повторяя, что это красиво, делает ножку изящной, а походку элегантной. Надо бы проверить, но почему-то я сомневаюсь, что «элегантная» значит «как утка, встретившая охотника». Мама идет рядом с непроницаемым лицом.

Алекс уже стоит у входа в мэрию в окружении своих родителей и друзей. Жан-Ив и Женевьева тоже здесь, Жером с Лораном вот-вот подъедут. В общей сложности собралось полсотни человек, чтобы отпраздновать свадьбу Эммы и Алекса.

Мой будущий зять идет нам навстречу.

– Привет, Холодная картошка.

– Привет, свояченица. Привет, дорогая теща.

Он целует нас, и я замечаю, что у него дрожат губы.

– Нервничаешь?

– Немного. Я в первый раз это делаю.

– И в последний. Иначе придется разрисовать тебе физиономию.

– Только из-за этого я останусь с ней до конца моих дней.

Он смотрит на меня серьезно:

– А ты нервничаешь?

– Немного. У меня тоже такое в первый раз.

– Ты же сделаешь ее счастливой, правда? – вмешивается мама тоном, который меня пугает.

– Обещаю, что сделаю все возможное.

– Отлично. Жизнь не всегда была к ней добра, знаешь ли. Да и ко мне тоже. Не повезло, как говорится, мне выпали плохие карты.

Мама вытаскивает из сумочки платок и промокает глаза. Она меня раздражает, но я кладу руку ей на плечо:

– Ладно, мама. Сегодня счастливый день.

– О, я знаю! Хоть и не меня она выбрала, чтобы вести ее к жениху.

От монолога жертвы нас спасает мэр, приглашая войти в зал. Я встаю рядом с новобрачной и со второй свидетельницей сестры, ее лучшей подругой Марго. По обе стороны от центрального прохода расставлены стулья, и к каждому привязана охапка белых цветов.

Эмма входит под песню Дез’ри «I’m Kissing You» из фильма «Ромео + Джульетта». Я уже не считаю, сколько раз мы смотрели этот фильм, млея от красоты Леонардо Ди Каприо и выплакав все слезы в конце. К счастью, я читала пьесу в школе, иначе сестра опять проспойлерила бы мне конец.

Я впервые вижу ее платье. Несмотря на все мои попытки, она так и не захотела испортить сюрприз. Наверное, надеялась своим выходом довести эмоции до апогея. Ей это удалось. Мое лицо было мокрым от слез.

Эмму ведет под руку Мима. Она великолепна в своем небесно-голубом платье. Ее глаза сияют, руки дрожат. Марго берет меня за руку.

Церемония короткая, но трогательная. Они пожирают друг друга глазами, их «да» полны любви. Среди всей этой толпы они нашли друг друга.

На выходе из мэрии, после розовых лепестков и мыльных пузырей, после объятий и поздравлений, я бросаюсь на шею моей старшей сестре, которая официально больше не Делорм.

Я мочусь в стаканчик и погружаю туда пластиковую палочку.

Кладу ее на рулон туалетной бумаги.

Не позволяю себе смотреть на тест пять минут.

Мы пытаемся уже полгода, я уверена, что теперь получилось.

Я старательно задирала ноги после каждого раза.

Говорят, миссионерская поза для этого идеальна.

Марго забеременела в первый же месяц.

Надо составить список имен.

Я читала, что одни родители назвали своего ребенка Красавчиком.

А другие дали своей девочке имя Клиторина. Надеюсь, отцу не придется ее все время искать.

ОДНА МИНУТА

Я сама это чувствую.

Я читала, что через год надо идти к врачу.

Надеюсь, у нас до этого не дойдет.

Может, уже посмотреть?

Нет, я буду разочарована.

Если родится девочка, ее второе имя будет Агата.

ДВЕ МИНУТЫ

У меня никогда так не болела грудь.

Это наверняка хороший знак.

Так трудно ждать каждый раз целый месяц.

В прошлом месяце я вправду поверила.

Интересно, кому я сообщу в первую очередь.

Может быть, Агате.

Может быть, Миме.

Скажу Алексу, когда он придет вечером.

ТРИ МИНУТЫ

Я приготовила пинетки, чтобы намекнуть ему на новость.

Он будет очень счастлив.

Нам придется переехать, квартира станет слишком мала.

Надеюсь, меня не будет тошнить.

Марго рвало до самых родов.

Хорошо бы у наших детей была не очень большая разница в возрасте.

ЧЕТЫРЕ МИНУТЫ

Уже почти можно.

Мне надо сменить часы, эти слишком медленные.

Саша.

Саша – красивое имя.

Подходит и девочке, и мальчику.

Мне так не терпится стать матерью.

Надеюсь, что я буду лучшей матерью, чем моя.

В самом деле, очень болит грудь.

Кажется, меня тошнит.

Три.

Два.

Один.

ПЯТЬ МИНУТ

Я глубоко вдыхаю, беру тест и всматриваюсь в квадратик. Одна полоска. Заглядываю в инструкцию, я ее уже читала и все же надеюсь, что на этот раз она скажет мне обратное.

Приговор написан большими буквами и обжалованию не подлежит.

Я выбрасываю тест и свое разочарование в мусорное ведро, мою руки, нажимаю на педаль ведра, оно открывается, я проверяю в последний раз и убираю подальше пинетки.

20:00

Проходя мимо кинотеатра, мы увидели, что идет «Титаник» в 3D. К двадцать пятой годовщине фильма его снова показывают в залах. Мы, разумеется, не могли упустить такой случай.

Зал почти пуст. Надо же, люди знают, что Джек и Роза рядом с ними, и способны сопротивляться этому факту. Меня это завораживает. Лично я, если вдруг наткнусь на фильм по телевизору, сколько бы ни было времени, какие бы у меня ни были планы, обязана досмотреть до конца.

– По крайней мере, на этот раз ты не сможешь спойлерить, – говорит Агата, надевая 3D-очки.

– Я буду слушать об этом до конца своих дней?

– Конечно. Как, по-твоему, я могу забыть эту травму?

Фильм начинается. С первых секунд меня захлестывает музыка. Краем глаза я вижу, что Агата смотрит на меня.

– Я поспорила сама с собой, что ты расхлюпаешься через десять минут, – шепчет она. – Но ты побила рекорд!

Не знаю, почему этот фильм так на меня действует. Когда я посмотрела его в первый раз, мне было семнадцать лет, и никогда ни одно произведение не потрясало меня до такой степени. Я встречалась с Лоиком и помню, что решила бросить его, потому что мой роман казался очень тусклым по сравнению с любовью Розы и Джека. И потом, все эти разрушенные судьбы, эта трагедия, как будто ты там присутствуешь. Странное дело, я ведь потеряла отца, но именно этот фильм научил меня, что все может оборваться внезапно. Для меня, тогда формирующейся женщины, «Титаник» был не просто фильмом, а призывом смаковать маленькие радости, писать собственную жизнь и наслаждаться ею. Это столько раз говорено, что идеи стерлись и стали банальностями, если не слащавыми, то, по крайней мере, наивными. Однако, если вдуматься, я не нахожу ничего важнее этого. Проделать хороший путь. Прибыть в пункт назначения без сожалений. Понимать, что живешь здесь и сейчас, ценить маленькие радости и не заморачиваться остальным.

Я убеждена, что этот фильм повлиял на траекторию моей жизни. В этом сила произведений искусства, они могут изменить жизнь.

20:43

Через несколько кресел от нас какой-то тип шумно жует. Бедняга, он не знает, чем рискует. Агата не выносит чавканья, а уж если вынуждена слушать его во время просмотра «Титаника», она способна на что угодно.

20:47

Она наклоняется к нему:

– Извините меня, месье. Вы едите гвозди?

Я съеживаюсь на сиденье.

21:22

Роза и Джек на носу корабля, солнце садится. Это их первый поцелуй. Слезы щиплют мне глаза.

– Эмма?

– Чего тебе?

– Джек и Роза сидели на корабле. Джек упал в воду, что осталось?

– Агата, прекрати.

21:28

– Знаешь, почему фильм длится три часа четырнадцать минут? – спрашивает Агата.

Я качаю головой.

– Потому что ровно за это время затонул корабль. Видишь, я больше в теме, чем ты!

– Замолчи, идет сцена с рисованием.

Ничто не должно отвлекать от сцены с рисованием. Это момент, когда от напряжения мое девичье сердце начинает биться чаще, когда даже угольный карандаш становится эротичным. По выходе фильма все мои одноклассники в лицее занялись рисованием, видимо, полагая, что этого достаточно, чтобы обрести шарм Джека Доусона.

21:38

Я видела этот фильм раз двадцать, и все же, по непостижимой для меня причине, каждый раз, когда появляется айсберг и экипаж пытается с ним разойтись, я надеюсь, что у них получится.

Рука Агаты судорожно сжимает подлокотник.

22:17

Моя любимая сцена.

Роза выпрыгивает из шлюпки и возвращается на корабль, к Джеку. «Если ты прыгнешь, прыгну и я, правильно?»

Я накрываю рукой руку Агаты.

23:02

Возвращение Розы ста одного года от роду.

«Теперь вы знаете, что был такой Джек Доусон и что он спас меня во всех смыслах, в каких только может быть спасен человек. У меня нет даже его фотографии. Он теперь существует только в моей памяти».

У меня вырывается всхлип. Эта фраза меня доконала.

23:07

Зажигается свет, поет Селин Дион, я не решаюсь взглянуть на Агату. Я плачу непрерывно уже пятьдесят минут, разговоров об этом хватит на весь вечер.

Я встаю и беру сумку, сестра не двигается с места. Жду несколько секунд, но она так и сидит.

– Агата?

Она поднимает голову, и я вижу. Ее лицо залито слезами, глаза красные, из носа течет, подбородок дрожит и рот перекошен. Она делает хорошую мину при плохой игре, пытается улыбаться, возможно, думает, что я ничего не замечу, но я разражаюсь гомерическим хохотом. Она смотрит на меня озадаченно, почти сердито, и я говорю ей, что смеюсь над нами обеими, сестрами, которые хотят, чтобы все на свете знали, какие они сильные, но растекаются лужицей, стоит кому-то умереть в финале фильма.

– Нет, со мной-то все хорошо, – говорит она. – Честно, на меня совсем не подействовало.

23:35

Я выхожу в том же состоянии, что и в первый раз. Хочу сгрести жизнь в охапку. В последние годы я предоставила судьбе решать за меня, меня накрыл быт, минуты и часы утекали сквозь пальцы, и я потеряла из виду семнадцатилетнюю Эмму. Забыла ее решимость наслаждаться каждым мгновением.

Скутер трогается, я закрываю глаза, обхватываю обеими руками сестру, и теплый ветер ласкает мое лицо.

Я пригласила одиннадцать человек. Мима наготовила достаточно, чтобы кормить нас три недели, Люка принес стулья для всех гостей, Эмма, Алекс и мои коллеги по приюту пришли с напитками, моя приятельница Жюли приготовила маленькие десерты «Павлова», моя подруга Амели купила хлеба и сыра. Все, кто важен для меня, пришли на мое новоселье. Я еще не знаю, важен ли Диего, но предложила ему прийти, и он сразу согласился. Мы встречаемся уже месяц, он мне очень нравится, но я стараюсь не увлекаться (только выбрала свадебное платье и имена нашим детям).

– А у тебя отсюда открывается великолепный вид, – шепчет мне Мима.

– Мне это хоть как-то будет заменять тебя.

Надо влезть на стиральную машину, чтобы увидеть его, но океан там. Вчера я принесла последнюю коробку и сегодня в первый раз здесь переночую. Я не торопилась. Хоть я переезжаю всего за два километра, разлука с Мимой разбивает мне сердце.

С тех пор как подписала договор аренды, я пытаюсь убедить себя, что это хорошая новость. Мама твердит, что в моем возрасте пора жить отдельно, и она права. Однако сегодня вечером, когда эту новую жизнь празднуют музыкой и смехом, к горлу подступает ком.

– Иди поешь немного, – говорит мне Мима, как будто почувствовав это. – Я испекла слоеные пирожки с козьим сыром, твои любимые.

Я отвлекаюсь от своих переживаний и выхожу к гостям. Мы рассаживаемся вокруг столика, кто на диване, кто на стульях, а кто прямо на ковре. Гости знакомятся, моя сестра беседует с Линдой, коллегой-воспитательницей, Алекс посмеивается с Диего и Люка, Мима рада видеть Жюли и Амели. Всегда непросто смешивать миры, но иной раз получаются прекрасные вселенные.

В какой-то момент мы даже танцуем. Люка роется в моих дисках и ставит музыку, которая не дает нам сидеть на месте, хотя я никогда не призналась бы, что слушаю подобное.

Вечер идет своим чередом, радость окружающих заражает меня, я пропитываюсь счастьем. Моя грусть наконец улетучивается.

Мима начала уставать, мы убираем со стола, чтобы накрыть десерт. Жюли раскладывает «Павлову» на маленькие тарелочки и подает гостям.

– Изумительно! – восторгается Мима. – Идеальная меренга, это нелегко.

– И как вкусно с киви и клементинами, – подтверждает Эмма.

– Дашь рецепт? – спрашивает Линда.

– Никогда не ел ничего вкуснее, – говорит Диего.

Жюли на седьмом небе. Она благодарит всех, а Диего добавляет ложку дегтя в бочку меда:

– Признайся, ты зашла в кондитерскую по дороге сюда.

Она смеется.

– Уверяю тебя, что нет, я готовила несколько часов.

– Что ж, эти часы не пропали зря. Если еще осталось, дайте мне!

– Я больше не могу, хочешь доесть? – откликается Люка.

Мой парень хватает тарелку и поедает пирожное. Ком снова набухает в горле и в груди. Это же смешно так ее превозносить, как будто она изобрела вакцину от смерти. Да что с ними со всеми? Это мой праздник или Жюли?

– Агата, тебе обязательно надо научиться это готовить, – говорит он, откладывая ложку.

– Мне кажется, у тебя тоже две руки.

Судя по внезапному молчанию, мою ярость услышали. Я чувствую, как закипает кровь в жилах. Я – вулкан на грани извержения.

– Почему ты так со мной разговариваешь? – спрашивает он.

– Во-первых, потому что я не кухарка. Если желаешь что-то съесть, приготовь себе сам. Не одни женщины стряпают, добро пожаловать в двадцать первый век, парень.

– Но я этого не говорил!

– Я не закончила, дай мне сказать! Во-вторых, потому что, если тебе так нравятся пирожные Жюли, ты можешь просто попросить ее тебе их приготовить.

– Ты думаешь, я ее клею? Это шутка?

– Это было не особо завуалировано, надо сказать.

– Я этого совсем не почувствовала, – вмешивается растерянная Жюли.

Мима встает и, подойдя ко мне, кладет руку мне на плечо:

– Полно, милая, мы собрались, чтобы повеселиться. Хочешь тирамису? Я положила его в холодильник, сейчас принесу.

– Я сваливаю, – заявляет Диего, направляясь к двери. – Чокнутая!

– Давай-ка без оскорблений, – одергивает его моя сестра.

– Бросьте, можно все уладить! – говорит Люка. – Я уверен, что Диего просто хотел быть вежливым.

– Не устраивай скандал, – шепчет Амели мне на ухо. – Ты немного перегнула палку.

– Убирайтесь.

Все глаза устремляются на меня.

– УБИРАЙТЕСЬ, Я СКАЗАЛА!

– Агата, – вздыхает Мима.

– Вы все сговорились против меня. Получается, он прав? Так уходите вместе с ним.

– Гагата, – делает попытку Эмма.

– Я не хочу вас больше видеть! Вечер окончен!

Я убегаю и закрываюсь в туалете. Через несколько минут слышу, как хлопает входная дверь. Гнев распирает меня, я не знаю, что с этим делать. Ору, чтобы выплеснуть ярость. Ругаю себя на чем свет стоит, бью ногой в стену. Кусаю кулак изо всех сил, следы зубов остаются на большом пальце. Ненавижу их. Ненавижу себя. Хочу сдохнуть.

Вот мне и исполнилось тридцать лет. Странно думать, что моему отцу столько никогда не будет. Я долго была уверена, что умру в двадцать девять, как он. До вчерашнего дня я во всем видела знаки, но дожила. Я стала старше его.

Теперь я понимаю, какими молодыми были мои родители, когда появилась я. Им было по восемнадцать. Мама часто говорила мне, что забеременела случайно, но они с папой сразу приняли решение сохранить меня.

В моем возрасте у них было двое детей, двенадцати и семи лет. Мне они всегда представлялись старыми, они же родители, предки, а теперь я их ровесница. Интересно, задавались ли они, как я, вопросом, как можно жить в теле взрослого, ощущая себя подростком? Я часто чувствую, что мне не по силам груз ответственности, я сознаю, сколько мне лет, но детство кажется еще таким близким. А они? Ощущали то же самое? И буду ли я это ощущать, когда стану матерью?

Если, конечно, это когда-нибудь случится.

В подарок на день рождения я получила мейл, которого ждала после подсадки эмбриона. ЭКО не удалось. Вторая попытка, вторая неудача. Алекс говорит, что все у нас получится, хотела бы я быть так уверена. Иногда у меня опускаются руки.

После года напрасных усилий мы пошли к врачу. Сделали кучу обследований, и дело оказалось во мне. У меня эндометриоз, повреждение фаллопиевых труб. Это объясняло и жестокие боли во время месячных, которые ничем не снимались, а мама говорила, что я симулирую. Она называла меня неженкой, а мне казалось, будто мне режут живот ножом.

Гинеколог был честен: шансы родить ребенка невелики. Я не могу больше выносить уколов, анализов крови, обследований, лекарств, гормонов, обманутых надежд, ожидания. Не могу больше гадать, стану ли я однажды матерью или нет. Все говорят, что я слишком много об этом думаю и сама создаю блокировку. Марго советует уехать в отпуск и рассказывает, что одна ее подруга забеременела, когда махнула на все рукой. Даже Алекс иногда упрекает меня, мол, это уже навязчивая идея.

Мне одиноко перед этой пустотой. Я становлюсь раздражительной, завидую подругам, у которых округлился живот. Я не понимаю, почему мы не имеем права на это счастье, когда другим оно дается так легко.

Агата говорит, что все нормально, что эти чувства пройдут, когда я возьму на руки своего ребенка. И даже это меня раздражает. Как она может утверждать, что это будет, и откуда ей знать, что я тогда почувствую?

Я кончу одинокой брюзгой.

Вибрирует телефон. Это сообщение от сестры, которая поздравляет меня с днем рождения в седьмой раз за день. Думаю, ее цель – написать мне тридцать раз.

Я выключаю телефон и снова ложусь.

0:23

Мы зашли за кебабами и жареной картошкой. Устраиваемся в гамаке. Звезды светят над нами, еще тепло, несмотря на поздний час. Слышно, как вдалеке дерутся коты.

– Надеюсь, это не Роберт Редфорд, – говорит Эмма.

– А может, как раз он. Дерется со своим братом. Такое случается, и это не значит, что они друг друга не любят.

Она пристально смотрит на меня: наверное, спрашивает себя, как столько проницательности умещается в одном человеке.

– Иногда у них нет другого выхода, – отвечает она.

Повисает молчание, напряжение растет, я чувствую, что момент настал, и разговор, которого я жду, наконец состоится. Она бросает в рот ломтик картошки, потом еще один и начинает:

– Я не хотела тебя бросать. Всю жизнь чужие интересы я ставила выше своих. Твои особенно. Я подавляла свои желания и потребности ради твоих. Я не насиловала себя, это происходило само собой и доставляло мне удовольствие. Я пыталась разделить твои тревоги, быть с тобой каждый раз, когда ты в этом нуждалась. Я пыталась сопровождать тебя на твоих американских горках, но в какой-то момент, не знаю, перестала тебя понимать. У меня было чувство, что ты сама не прилагаешь никаких усилий. Во мне нарастал гнев. Мне надо было сбежать, прервать это. Когда Алексу предложили место в Эльзасе, я не раздумывала. Конечно, переехав, я могла бы продолжать видеться с тобой, но мне нужна была настоящая пауза. Жизнь без сюрпризов, стабильная, спокойная. Я думала, что это на несколько недель, максимум несколько месяцев, но пять лет пролетели как один миг. Я узнавала новости о тебе, регулярно говорила с Мимой, и мне этого хватало. Я больше не хотела быть в гуще событий и стала зрительницей в последнем ряду. Прости, что не объяснилась с тобой, я боялась, что сломаюсь, если с тобой поговорю. Я не хотела тебя бросать, я просто спасала себя.

Она выдерживает паузу, потом спрашивает, обижена ли я на нее.

– В какой-то период я обижалась, да. Сначала тревожилась, когда Мима сообщила мне, что ты уехала жить в Эльзас. Обычно ты рассказывала мне обо всем, а тут такое важное событие – и глухое молчание. Я этого не поняла. Потом почувствовала себя брошенной и обиделась. И очень разозлилась. Да, я злилась на тебя, как никогда раньше. Мне понадобилось время, чтобы понять. Знаешь, я и сама бы себя бросила, если бы могла.

Она кладет руку мне на колено. Я продолжаю:

– Правда, Эмма, я тебя понимаю. Биполярное расстройство трудно вынести самому человеку, и его окружению тоже. Я бы не променяла тебя ни на какую другую сестру, ты была идеальна.

– Ты так думаешь?

– А тебе нужны комплименты! Я думаю даже больше, чем тебе говорю. Если бы не ты, не знаю, как бы я пережила детство. О нет, ты не будешь опять разводить сырость!

Эмма утирает нос рукавом:

– Ты тоже лучшая сестра в мире.

– Ладно, хватит, поговорим о серьезных вещах. Ты не будешь доедать кебаб?

Она таращит глаза и откусывает от своего кебаб-сандвича:

– И не мечтай! Сестра ты замечательная, но не надо зарываться.

2:14

Давно у меня не было панических атак. Приступ не сильный, но достаточно неприятный, чтобы Морфей отказал мне в своих объятиях. В голове крутятся слова Эммы и мои, пять потерянных лет, завтрашние заботы. Я ворочаюсь больше часа, стараюсь угомонить сердцебиение, сосредоточиваясь на дыхании, но не могу унять гвалт в голове. Я знаю только одну вещь, способную меня успокоить.

Я встаю и иду в комнату, где спит Эмма. Ставни открыты, как и каждую ночь, и лунный свет помогает мне ориентироваться. Я юркаю в ее кровать, она вздрагивает, я ее успокаиваю, она ворчит, подвигается, давая мне место, обнимает меня одной рукой, и я засыпаю.

– Алло?

– Гагата, я беременна!

– Что?! Неужели правда?

– Да, о Боже, я опомниться не могу, свершилось! Я БЕРЕМЕННА! Я думала, что никогда не произнесу этих слов!

– О, Эмма, я так рада за тебя! Я знала, что это произойдет, иначе и быть не могло!

– Ты первая, кому я говорю. Не хочу сообщать Алексу по телефону.

– Ты звонишь мне из туалета?

– Нет, я только что получила результаты из лаборатории по электронной почте. Но если хочешь, я могу туда сходить.

– …

– Агата?

– Что?

– Ты плачешь?

– Ничего подобного, это ты плачешь!

– Ха-ха-ха! Я слышу, врушка!

– Я буду тетей.

– Ты будешь суперской тетей.

– Обещаю тебе. Я накуплю твоему ребенку шумных игрушек, научу плохим словам, свожу в ночной клуб, познакомлю с хорошей музыкой и хорошими фильмами, вот только не рассчитывай, что я буду менять ему памперсы.

– Я без конца перечитываю письмо, чтобы убедиться, что мне не приснилось. Не надо радоваться раньше времени. У меня еще может быть выкидыш.

– Радуйся, пожалуйста. Оторвись по полной. Все будет хорошо, и через девять месяцев ты станешь мамой.

– …

– Ты плачешь?

– Нет, это ты плачешь.

– Мадам?

Она занимает все мои мысли, эта крошечная жизнь у меня внутри. Я поглаживаю свой живот, разговариваю с ним, называю ласковыми словами. Пытаюсь представить, что в нем происходит, я купила две книги, из которых узнаю, как день за днем растет и развивается мой ребенок. Он сейчас размером с клубничину, но все органы уже на месте. Гинеколог сделал УЗИ, мы мало что увидели, но слышали, как бьется сердечко. Алекс заплакал.

– Мадам?

Первое УЗИ сделали через две недели после подтверждения беременности. Я была спокойна, пока не совершила ошибку, вздумав читать медицинские форумы и почерпнув из них много такого, о чем предпочла бы не знать. Я уже так его люблю. Не знала, что можно настолько сильно беспокоиться о ком-то, с кем еще не знаком.

– Ау, мадам!

Особого токсикоза у меня нет, немного подташнивает, вполне терпимо. Теперь я не переношу некоторые запахи, например, цветов и кофе. Я перестала его пить, перешла на травяной чай. Ем больше овощей. Мне понадобился квартирант в теле, чтобы я начала заботиться о своем организме.

– Мадам, вы нарочно?

Каждое утро я рассматриваю себя в зеркале и уверена, что живот уже вырос. Алекс говорит, что нет, но я-то вижу. Скорей бы увидели все. Скорей бы почувствовать, как он шевелится. Скорей бы подержать его на руках. Скорей бы…

– Мадам! Вы в порядке?

Чья-то рука трясет меня за плечо.

– Матис? Что такое?

– Уже час я вас зову, а вы где-то витаете! Все закончили упражнение, можно проверять?

Она занимает все мои мысли, эта крошечная жизнь у меня внутри.

8:09

В последнее утро перед отъездом Агата захотела поплавать со мной. Я не сомкнула глаз всю ночь. Она так мирно спала, прижавшись ко мне, я боялась ее разбудить. Времени почти не осталось, я должна поговорить с ней.

Срывая с себя одежду, мы бежим к воде.

– Окунайся! – кричу я Агате.

– Хорошо, Мима!

Она обрызгивает меня на бегу, я толкаю ее, она падает вперед и, зачерпнув со дна горсть мокрого песка, швыряет мне в живот. От боли я сгибаюсь пополам.

– Прекрати кривляться!

Она видит, что я не смеюсь.

– Все нормально?

– У меня ночью болел живот, наверное, от кебаба.

– Хочешь, вернемся?

– Как бы не так! Кто последний доплывет до пробитой скалы, делает массаж.

Мы бросаемся на волны, ныряем, плывем, Агата обгоняет меня с первых же метров, но я борюсь до конца. Я сильно отстаю от нее и доплываю, запыхавшись.

– Кто бы мог подумать, что однажды я стану спортивнее тебя? – похваляется она.

– Только не я! С твоей-то выносливостью проколотой шины! Ты меня поражаешь.

Я ложусь на спину. Неспокойный океан укачивает меня. Я наслаждаюсь этим ощущением, этим последним разом, завтра утром я не успею сбегать искупаться. Мой поезд уходит около полудня, а надо еще вернуть прокатную машину.

Мне на лицо капает. Я открываю глаза: серая туча скрыла синеву. Я вспоминаю наши танцы под дождем на днях и решаю не спасаться от ливня. Вода струится по лбу, по губам, по векам, вода держит мое тело, я раскидываю руки, ноги, полностью расслабляюсь. Я стала единым целым с водой. Пальцы Агаты касаются моих, потом хватаются за них, я поворачиваю голову, она спокойно лежит на спине рядом со мной. Я представляю, как нас видно с неба – две фигуры, покачивающиеся на волнах в безбрежности, одни и вместе, – и чувствую, как бесконечно мне повезло, что она у меня есть.

Мы лежим так несколько часов, наверное, меньше, а может, и больше. Когда мы выходим, дождя больше нет. Старик с чайками тут как тут.

– Добрый день, Леон! – кричит ему Агата.

Он смотрит на нее, хмуря брови, но не отвечает.

– Я почти разочарована, – говорю я. – Хотелось последнего дружеского напутствия перед отъездом.

– Со мной он не смеет. С персоналом дома престарелых он огрызается, но не бранится. А вот на остальных отрывается по полной. На прошлой неделе он сказал мадам Рено: «Иди ешь своих покойников», она так и не оправилась.

Я не могу удержаться от смеха, представляя себе эту сцену. Мы садимся на полотенца под солнцем, которое приближается к зениту.

– Давай не будем задерживаться, у меня для тебя сюрприз, – сообщает Агата.

– О черт.

– Ну спасибо.

– Я опасаюсь твоих сюрпризов. Вспомни, как ты повела меня на каток. Мое достоинство, наверное, до сих пор там валяется на льду.

Она смеется.

В последний раз я любуюсь кружением чаек вокруг седого старика, и тут Агата заявляет, что пора уходить.

– Хорошего дня, Леон! – говорит она, проходя мимо него.

Он не удостаивает ее и взглядом.

– Счастливо, месье! – кричу в свою очередь я.

И тогда, к моему великому удовольствию, у него хватает вежливости ответить мне:

– Вали, дерьмо на лопате!

Мы выехали первым поездом. Бегом пронеслись через вокзал. Останавливались, чтобы Мима перевела дыхание. Прыгнули в такси. Ругали на чем свет стоит все светофоры.

Нас пустили в маленький зал ожидания.

Мы слышали стоны, кажется, узнали ее голос.

Алекс вышел подышать. «Это еще надолго», – сказал он.

К ней разрешили войти только кому-нибудь одному. Я умирала, как хотела быть там, но уступила Миме.

Мы съели мерзкий сандвич и прочли глянцевый журнал, купленный в киоске в холле.

Узнали, что Лори заканчивает карьеру певицы, узнали о существовании Микаэля Вендетты.

Тут послышался плач младенца. Сердце чуть не выскочило из груди. Долгожданный! Поняли, что это еще не наш.

Мима уснула с приоткрытым ртом, привалившись головой к стене.

Я считала ее посапывания.

Мы увидели, как две женщины вошли в палату.

Отметили, что обратно они не выходят.

Мы слышали подбадривания, какие-то хрипы.

Мы взялись за руки.

И услышали слабое мяуканье.

Вышел Алекс, катя перед собой прозрачную колыбельку.

Мы увидели маленький носик, крошечные ручки, длинные ресницы.

Так мы познакомились с Сашей.

Я должна быть счастлива.

Сколько лет я жила одной надеждой. Я перенесла лечение, обследования, разочарования, я думала, что у нас никогда не получится, что мы никогда не станем родителями.

Я пережила чудесную беременность, которую омрачал только страх потерять его. Я полюбила его в ту самую секунду, когда узнала, что он поселился во мне. С каждым новым УЗИ мое сердце все больше наполнялось любовью.

Я считала дни до его рождения, обманывала нетерпение, украшая детскую.

Я представляла себя безмятежно спокойной мадонной с младенцем на руках.

Я должна быть счастлива. А мне хочется сдохнуть.

Я вымотана.

У меня болит грудь.

Я все время плачу.

Я беспокоюсь, когда он срыгивает и когда не срыгивает, когда у него твердый стул и когда стула нет, когда плачет и когда не плачет, когда долго спит и когда не спит.

Мне так хочется обрести безмятежное спокойствие, которое рисовалось мне в мыслях.

Я комок тревоги и отчаяния.

Я слышу его плач.

Алекс уже вышел на работу.

Агата просовывает голову в дверной проем.

– Отдыхай, я им займусь.

Я не хотела ей говорить, что мне плохо, но Алекс не сумел придумать ничего лучше, чтобы мне помочь. Она бросила свой отпуск в Испании и приехала ко мне.

Даже при ней мне не удается делать вид, что у меня все хорошо.

Впервые я ее не опекаю.

На следующий же день она потащила меня к врачу. Он говорил о послеродовой депрессии, прописал мне лекарства.

Я вышла оглоушенная.

Я не должна быть в депрессии.

Я только что родила ребенка и должна быть счастлива.

9:34

– Чур, я первая! – кричит Агата, влетая в дом Мимы.

Она бегом поднимается по лестнице в душ. Обычно я ее обгоняю, но ради последнего дня оставляю победу за ней.

Ожидая своей очереди и сюрприза, который она мне приготовила, я усаживаюсь в кресло. Солнце бьет в окно, заливая мои колени. Только тиканье часов нарушает тишину. Этот звук повергал в ужас мою сестру, когда она была маленькой. Дедуля приглушал его тканью и поролоном.

Звонит телефон Агаты. Второй раз. Третий. Я встаю, чтобы взять его, вдруг это срочно. На экране высвечивается «МАМА» большими буквами. Я, не раздумывая, отвечаю.

– Здравствуй, мама.

– Привет, Агата, что с тобой не так? У тебя странный голос.

– Это Эмма.

– Что она еще натворила?

– Нет, это Эмма с тобой говорит. Не Агата.

Короткая пауза.

– О, моя детка! Мы так давно не виделись! Как ты поживаешь? Агата сказала мне, что вы вместе, признаюсь, я хотела приехать, но она пригрозила, что никогда не будет со мной разговаривать, если я вздумаю. Одну дочь я уже потеряла, не могу потерять и вторую!

Она громко смеется. Ее неловкость заразительна.

– У меня все хорошо. А как ты?

– О, я более или менее. Не жалуюсь. Еще два года до пенсии, а у меня уже начинается артроз. Но сестра, наверное, тебе говорила… То есть нет, вот я глупая, вы вряд ли говорите обо мне.

– Сказать Агате, чтобы тебе перезвонила? Она в душе.

– Да, скажи, пожалуйста. Вы уезжаете завтра, верно?

– Да.

– Мне действительно нельзя приехать повидать вас? Я в четырех часах езды, могу быть к вечеру.

– Нет, мама, извини. Лучше не надо.

– Почему ты ответила, если не хочешь со мной разговаривать?

– Потому что я хочу сказать тебе кое-что.

– Вот как?

Мне уже не хочется ничего ей говорить. Я жалею, что взяла трубку, надо было держаться давно принятого решения никогда больше с ней не разговаривать. Но раз я начала, пойду до конца.

– Ты поступила со мной плохо, мама. Ты нас искалечила.

– Ладно, я…

– Пожалуйста, выслушай меня. У меня остался след от твоего ремня на бедре, он никогда не пройдет. Но еще больше шрамов у меня внутри. Я не верю в себя, всегда считаю себя хуже других, позвонить по телефону – для меня испытание, я боюсь даже самых любимых людей, их особенно. У меня бессонница, я не выношу, когда кто-то идет за мной, не терплю сюрпризов, сказать «я люблю тебя» мне стоит больших усилий, я не могу спать в темноте, убеждена, что я ужасная мать, не переношу запаха пачулей, вздрагиваю, когда хлопает дверь, ненавижу свое отражение, потому что оно похоже на тебя.

На другом конце линии я слышу ее частое дыхание.

Агата входит в гостиную с мокрыми волосами, сразу все понимает и берет меня за руку. Я включаю громкую связь, чтобы она слышала.

– Это такая месть? – шипит в трубке голос матери.

– Пожалуйста, мама, я скоро закончу. Я говорю все это не для того, чтобы сделать тебе больно, а чтобы мне полегчало.

– Я не желаю слушать эти гадости! Ты хочешь меня обидеть? Я знаю, что поступала с тобой плохо. Что поступала плохо с вами обеими. Куда как легко переписать историю, выставить меня злодейкой, но все было не так просто, детка. Во мне была огромная пустота. Я пыталась стать лучше. Ты видела, что я пыталась. Видела же, Эмма? Ты еще упрекала меня, что я уезжаю лечиться, но у меня не оставалось выбора. И потом, ты была человеком непростым. Я по твоим глазам видела, как ты осуждаешь меня, даже если ты ничего не говорила. Взрослая жизнь не сахар, я хотела, чтобы ты и твоя сестра это поняли, хотела вам помочь, закалить вас. И посмотри, какой ты стала, а? Видишь, значит, не во всем я была неправа.

Агата сжимает мою руку.

– Ладно, мама, я только хотела тебе сказать, что прощаю тебя. Я больше не сержусь. Мне даже удалось найти тебе оправдание.

Она не отвечает.

– Мама?

Я смотрю на экран – она бросила трубку.

Агата крепко обнимает меня:

– Молодец. Я горжусь тобой. Сама я на такое не способна. Может быть, потому что у меня меньше плохих воспоминаний благодаря тебе. Знаю, она никогда не изменится, но я не могу вычеркнуть ее из своей жизни. (Она встает.) Напоминай мне иногда, что тебе перечить нельзя. Черт, ты просто убила меня наповал!

До меня вдруг дошло, что я неделю не высовывала носа на улицу. С тех пор как я бросила работу, мне никуда не надо, вот я и сижу в холодке. Мима пыталась заставить меня вернуться, она была уверена, что я совершаю глупость, что эта работа создана для меня. Я и сама так думала вначале. Но энтузиазм испарился. В последнее время я ходила туда через силу, иногда даже просыпала начало рабочего дня. Найду что-нибудь другое.

Надо все-таки помыться. На днях Давид заметил, что я не хожу в душ, и теперь каждый день я пускаю ненадолго воду, выливаю немного геля для душа в ванну и наскоро смачиваю полотенце. Волосы у меня грязные, но я чувствую усталость при одной мысли о том, чтобы их мыть, расчесывать, мазать бальзамом, ополаскивать.

Все равно он уже начал меня доставать. Я была рада, когда он переехал ко мне, но если это для того, чтобы следить за мной, то так дело не пойдет. На днях он заявился в полдень на два часа, хотел со мной пообедать. Ему не повезло, я спала. Он надулся, возмущался, что я встаю так поздно. Если это и есть жизнь в паре, то я предпочитаю вибратор.

Люка уламывает меня пойти на серфинг, мне не хочется. Мима настаивает, чтобы я поела, мне не хочется. Хочется одного – чтобы меня оставили в покое. Я закрываю ставни и между двумя сиестами смотрю телевизор. Все равно что, лишь бы не о войне, нестабильности, безработице, бедности, загрязнении окружающей среды, харрасменте, хищениях, болезнях, смерти, авариях, насилии. Меня все угнетает, все пугает, я больше не могу видеть мир в красках.

К чему все это?

Жизнь – такое пустое занятие.

Эмма забрасывает меня сообщениями, мне лень отвечать. Малейшее движение требует от меня невероятных усилий.

Мои часы пусты, как и моя жизнь. Я хочу только спать.

Принять снотворное. И просто спать.

– Ты не хотел бы переехать в Страну Басков?

Алекс таращит глаза.

– Ты хочешь туда?

– Да, мне бы хотелось.

– Жить там – или это из-за твоей сестры?

– Ей плохо. Вот уже несколько месяцев она в депрессии, отсюда я ничего не могу сделать.

– Я понимаю, но здесь у нас работа, ясли для маленького, наши друзья. И потом, отсюда всего каких-то два часа до Англета!

– Два часа – это долго, каждый день не наездишься.

Он вздыхает.

– Я понимаю, малыш, правда, понимаю. К тому же я знаю, что ты обожаешь сестру. Но ты не можешь вечно ее спасать. В какой-то момент ей придется самой взять себя в руки. Ей скоро тридцать, она уже не девочка.

– Знаю…

– Мы не можем бежать на помощь, как только ей станет плохо. Ты ездишь туда почти каждые выходные, это и так очень много, разве нет?

– Да, конечно. Но это моя сестренка, я тревожусь за нее. У меня всегда было чувство, что этот слишком жестокий мир ей не по плечу. Когда я думаю о ней, то представляю ее себе крошечной, окруженной огромными горами.

– Может быть, ей надо доказать самой себе, что она на что-то способна. Знаешь, гиперопека ей на пользу не идет.

– Ничего глупее я в жизни не слышала.

Он смеется.

– Правда, я сам это понял, когда сказал. Но ты не можешь жить за нее. Ты рядом, она это знает. Она не одна. И потом, есть еще твоя бабушка, дядя, тетя…

– Шутишь! Когда дядя Жан-Ив узнал, что Мима помогла Агате заплатить за квартиру в прошлом месяце, он закатил Миме скандал. Грозился поместить Агату под опеку и послал ей сообщение, назвав дармоедкой. Вот такая поддержка.

– Ладно, тогда забудем твоих дядю и тетю. Поезжай на какое-то время туда в отпуск, если хочешь. Или предложи ей приехать сюда. Но мы не можем все бросить, уехать и жить с ней. Ты понимаешь?

Я киваю. Я знаю, что он прав.

Включаю компьютер и продолжаю смотреть квартиры в Англете.

13:23

Эмма паркуется на стоянке у порта. Я думала, мы ни за что не приедем вовремя, никогда не видела, чтобы кто-то так медленно вел. Я на луноходе быстрее бы добралась. Она по-прежнему не знает, для чего мы здесь, хотя всю дорогу засыпала меня вопросами, но сюрприз скоро будет раскрыт.

– Мы поплывем на яхте? – спрашивает Эмма, когда мы ступаем на понтон.

– Какая проницательность!

Она хлопает в ладоши от радости. А когда узнает цель этой морской прогулки, не исключено, что сделает сальто.

Жюли и Амели ждут нас на яхте. Эмма встречалась с ними не раз, но не знает, чем они занимаются. Они быстро объясняют.

Жюли и Амели – биологи. Часть их работы состоит в изучении китообразных, живущих в Капбретонской впадине.

– Это каньон глубиной больше четырех тысяч метров, – говорит Жюли моей сестре. – Уникальность его в том, что он начинается всего в нескольких сотнях метров от берега.

– В нем представлено большое разнообразие видов, в том числе много китообразных, – продолжает Амели. – Наша задача – изучать их, чтобы лучше понимать, и призывать людей их защищать. Агата говорила, ты увлекаешься дельфинами?

У Эммы блестят глаза:

– О да! У меня в комнате долго висел постер «Голубой бездны», и я мечтала увидеть их вблизи, поплавать с ними. Я даже написала в журнал «Микки Маус» вопрос, где и на кого надо учиться, чтобы работать с дельфинами, но ответа так и не получила.

Разочарование явно с годами не прошло, Эмма хмурит брови, вспоминая давнюю обиду.

– Я всегда знала, что Микки мошенник, – говорю я.

– Мы не будем плавать с ними, чтобы не напугать, но попытаемся их увидеть, – оглашает программу Жюли.

– Правда? – спрашивает Эмма, глядя на меня.

– Нет, это шутка, мы будем ходить по водам, как Иисус. Ты готова?

Она посмеивается.

– Я так счастлива, Гагата! Надеюсь, мы увидим много дельфинов!

14:07

Эмма больше не выглядит счастливой. Во всяком случае так кажется, но, может статься, блевать, свесившись за борт, – тоже своего рода счастье.

Яхта останавливается. Жюли надевает наушники и погружает в воду провод, к концу которого прикреплен микрофон и что-то вроде параболической антенны.

– Она пытается их засечь, – объясняет Амели. – В разгар лета это сложнее, курортники засоряют эфир. Но дельфинов все-таки можно услышать.

Через некоторое время Жюли качает головой:

– Пойдем посмотрим подальше.

17:34

Мы их до сих пор не встретили, но есть и хорошая новость: Эмма перестала кормить рыб. Жюли погружала гидрофон в разных местах, на разную глубину, но все безуспешно.

Эмма садится рядом со мной.

– Я тронута твоим сюрпризом.

– О, мне просто хотелось посмотреть, как ты блюешь.

Она кладет голову мне на плечо.

– Если тебе так хочется, могу это сделать на тебя. Это будет месть за все те разы, когда ты какала в ванну.

– Ты врешь. Это ложные воспоминания.

Она поднимает голову и смотрит на горизонт. Синева океана перемешана с синевой неба. Краем глаза я вижу, как сестра вытирает щеку.

– Я люблю тебя, Гагата.

Она поворачивается ко мне, и в ее глазах я вижу тот же свет, что на фотографии двадцатилетней давности с Алексом. Она толкает меня локтем:

– Не проси меня повторить, сама понимаешь, чего мне это стоило.

– Прости, я, кажется, не расслышала! Черт побери, сегодня большой праздник, Эмма раскрывает свои чувства!

– Если хочешь заставить меня пожалеть, продолжай в том же духе.

– Извини, просто я в шоке.

Она смеется.

– Тяжело с тобой, Гагата. Под страхом смертной казни больше тебе этого не скажу.

– Ничего страшного, я слышала, и есть свидетели. Девочки, вы тоже слышали?

Жюли и Амели, смеясь, кивают.

В эту минуту в нескольких метрах от яхты рассекает воду плавник, потом два, потом шесть.

Эмма завороженно смотрит, дельфины прыгают, играют вокруг нас.

– Боже мой, – шепчет она. – Ты видишь это изумительное зрелище?

Я вижу. Но меня больше трогает другое зрелище: детская радость моей сестры и ее полные восхищения глаза.

19:17

У калитки Мимы сидит Роберт Редфорд. Он знает дорогу и вполне может вернуться к Жоржу без нас. Но я беру кота на руки и направляюсь к дому Миминого возлюбленного.

Эмма идет за мной, ни о чем не спрашивая, она поняла.

Картина, которую мы обнаружили, повергла меня в оторопь. Оказывается, у бабушки была сексуальная жизнь, детей ей принес не аист, и это еще надо было переварить. У меня даже не хватило сил сказать хоть слово Жоржу, я протянула ему картину, он поблагодарил нас и ушел, финиш.

Дверь дома 14 выходит на улицу. Я стучу в нее железным молоточком. Жорж открывает. Роберт Редфорд спрыгивает с моих рук.

– Входите, – говорит Жорж, как будто ждал нас.

У него в доме прохладно.

– Я только что открыл ставни, весь день держу их закрытыми, – объясняет он.

Проследовав за ним по коридору, мы входим в просторную гостиную. На красной каменной плитке стоит массивная мебель. Он усаживает нас на диван, обитый коричневой кожей.

– Хотите что-нибудь выпить?

Эмма просит стакан воды, я соглашаюсь на бокал вина. Он уходит в кухню, и сестра пользуется случаем, чтобы удостовериться в моих намерениях.

– Знаешь, Агата, он старый человек.

– Зачем ты мне это говоришь?

– Будь к нему добра.

– Разве обычно я не добра?

– Всякое бывает.

Я не успеваю ответить, Жорж возвращается и садится напротив нас.

– Полагаю, у вас есть вопросы.

Первый слетает с моих губ, прежде чем мозг успевает его сформулировать:

– Вы были вместе? С Мимой, я хочу сказать? Или у вас есть обнаженные портреты со всеми соседками?

Он смеется.

– Мне неприятно выдавать тайну, которую ваша бабушка свято хранила. Но мне без нее невыносимо, и не с кем о ней поговорить.

– Почему она нам ничего не сказала?

Эмма бросает на меня сердитый взгляд. Я осознаю свой резкий тон и пытаюсь исправиться:

– Скажите, пожалуйста, почему она нам ничего не сказала?

– Ваш дедушка уже несколько лет как умер, когда мы влюбились друг в друга. Но она знала, насколько сильно вы ее любите, и боялась причинить вам боль. Прошло время. Несколько раз она говорила, что все расскажет вам, но, видно, так и не нашла подходящего момента.

Он уставился в пустоту, погрузившись в свои мысли. Мы молча ждем, пока он предается воспоминаниям о Миме, которую мы не знали. Наконец он продолжает:

– Знаете, она сопротивлялась. Боролась со своими чувствами. Она отказывалась любить другого мужчину, не вашего деда. Но любовь сильнее воли. Мы были счастливы. О да… бесконечно счастливы.

Голос Жоржа дрогнул. У меня перехватывает горло. Образ влюбленной Мимы меня сокрушил. Я рада этому счастью, о котором не знала.

– Вы никогда не хотели жить вместе? – спрашивает Эмма.

– Мы думали об этом не раз, но наши отношения были до того идеальны как есть, что мы боялись их испортить. Мы считали, у нас есть время. А годы промчались с безумной быстротой. Однако у нас было правило, которое мы никогда не нарушали: видеться каждый день. На несколько часов или несколько минут.

– Не может быть, – возражаю я. – Я жила у нее много лет, а потом очень часто навещала. Я бы наверняка знала.

Жорж смотрит на меня так, будто до меня только сейчас дошло, что Санты не существует.

– Не было и дня, чтобы мы не виделись, – повторяет он, улыбаясь.

Моя сестра смеется:

– Это так на нее похоже – оставить нам в наследство сюрприз!

20:14

Мы покидаем Жоржа, пообещав оставаться на связи.

– Он мне нравится, – заявляет Эмма, идя к дому Мимы.

– Кажется, мне тоже.

– Не очень сердишься?

– Конечно, нет.

Она хорошо меня знает и понимает, что я лгу. Конечно, я сержусь. Я бы хотела, чтобы Мима рассказала мне о Жорже, делилась со мной своими секретами, как я с ней моими. Хотела, чтобы она мне не лгала и не мучилась чувством вины. И чтобы не мучилась я. Виной, которую испытывала каждый раз, когда оставляла ее одну. Я представляла себе ее в пустом доме, и у меня щемило сердце. Мне казалось, что я ее бросаю. Я бы порадовалась за нее. Больше всего меня обижает, что она могла бы об этом догадаться.

Проходя мимо дома Гарсия, я вижу в саду Жоакима. Он машет мне рукой. Я в ответ показываю средний палец.

В дверь моей квартиры стучат. Не могу сообразить, который теперь час. Я не мылась три дня, от меня пахнет лежалой рыбой, но человек за дверью настойчив, и я открываю.

Их двое. Мои дядя и тетя. Судя по их лицам, они пришли не в «Монополию» играть.

– Мима сказала нам, что ты потеряла восемь килограммов, – начинает он.

– …

– Твоя бабушка переживает. Ты должна прекратить посвящать ее в свои проблемы, ей это вредно, сама понимаешь.

– Тебе нужно взять себя в руки, – подхватывает тетя. – Это непостижимо, у тебя есть все для счастья.

– Мы больше не можем тебя поддерживать, – продолжает он. – Хочешь тонуть – твое дело, но не тащи мою мать за собой.

– Я никого не тащу.

– Ты выплескиваешь на нее все, думаешь, ей от этого хорошо?

– Здесь воняет, – фыркает она, открывая окно. – И раковина полна посуды. Как можно жить в таких условиях!

Суд продолжается минут двадцать. Два прокурора перечисляют обвинения в мой адрес, я молча слушаю.

– Ты не можешь удержаться ни на одной работе.

– И меняешь мужчин как перчатки. Думаешь, твой отец гордился бы тобой?

– Идут разговоры, знаешь ли. Ты позор семьи. Ты думаешь о нас хоть немного?

– Так больше нельзя, с тобой всегда было сложно, но теперь все хуже и хуже.

– Ты должна прекратить все рассказывать Миме. Иначе ты ее просто убьешь!

– Тебе надо вернуться жить к себе.

Они целуют меня и уходят, наверное, с чувством выполненного долга. Я представляю, как они радуются, что встряхнули меня и, конечно, для моего же блага.

Я проспала целые сутки.

Мима звонила три раза, но я не отвечаю.

Я не вижу никакого выхода. Уже несколько месяцев я в таком состоянии и не представляю, что мне когда-нибудь может стать лучше.

Единственный человек, с кем мне хочется поговорить, – это Эмма.

Мы беседуем довольно долго. Больше говорит она. У меня и на это нет сил.

– Я приеду завтра, – заявляет она. – Тебе нужна помощь. Я отвезу тебя в больницу. Ты останешься там, пока тебе не полегчает.

– Нет.

Когда она является назавтра, я по-прежнему возражаю против больницы, однако позволяю ей сложить в сумку мои вещи, набросить мне на плечи пальто, зашнуровать ботинки и отвезти меня в отделение скорой психиатрической помощи.

Эмма, наверное, этого никогда не узнает, но она спасла мне жизнь.

Мы поднялись чуть свет. Позавтракали в номере. Это семейный номер, мы оставили большую кровать Миме, а я делю раскладной диван с Агатой.

Мы с Мимой приготовили сюрприз, чтобы отпраздновать выписку Агаты из больницы. «Ей надо набрать вес», – постановила Мима. В Италию, куда же еще? Что может быть лучше страны наших корней, чтобы вновь обрести почву под ногами?

Мима ездила туда дважды ребенком и один раз с дедулей, мы – никогда. Когда мы были маленькими, бабушка говорила, что если однажды она выиграет в лото, то непременно покажет нам страну предков. Я так и вижу, как мы лежим на ее кровати и просим историю, лишь бы подольше не спать, и она рассказывает нам про Ромула и Рема, про холм Палатин, про вкусы мороженого и запах глицинии. Больше всего мы любили историю, от которой мурашки бежали по спине, про Бокка делла Верита – Уста истины. Она говорила, что в детстве сунула руку в рот этой скульптуры, которая, по легенде, кусает тех, кто говорит неправду. А Мима как раз солгала незадолго до того, покрывая шалость младшего брата. Колени у нее дрожали, сердце колотилось в ожидании приговора. И мы с сестрой каждый раз испытывали то же самое, хоть и знали, что все кончилось хорошо.

Вчера, после приезда в Рим, это было первое, что мы захотели увидеть. Протянув руку, мы подходили к статуе, и я уверена, что нам всем троим было по десять лет.

Еще только семь часов, а мы уже выходим из отеля. Чтобы разбудить Агату, понадобилось время. От лечения антидепрессантами и противотревожными препаратами она все время спит. Сестра вновь обрела вкус к жизни, но утратила былой задор. Она, готовая восторгаться любым камешком, никак не реагировала, когда мы летели над облаками. Со мной она поделилась, что чувствует себя как в пузыре, непроницаемом для эмоций. Под защитой от своих настроений. Если такую цену надо платить за то, чтобы она не страдала, – пусть, но мне грустно видеть ее такой непохожей на саму себя.

Мы подходим к фонтану Треви. Мима счастлива, она хотела прийти сюда, пока фонтан не взяли штурмом туристы. Всего несколько человек фотографируются. Позирует чета новобрачных.

Мима достает из кошелька три монетки и дает нам по одной.

– Надо бросить в фонтан и загадать желание, – говорит она.

– Ты знаешь, что здесь собирают миллион евро каждый год? – спрашивает Агата. – Не знаю, куда они идут, но план хорош!

– Слишком рано для цинизма, – отвечает Мима.

Она просит прохожую сфотографировать нас и дает ей свой фотоаппарат.

– У тебя будет хотя бы одна четкая фотография, – говорю я, когда она встает между нами.

Агата не смеется, а ведь это одна из наших любимых шуток. Мима бесконечно долго готовится сделать снимок, и они всегда получаются не в фокусе, что нас очень забавляет.

– Вы готовы? – спрашивает Мима, встав спиной к фонтану, как того требует традиция.

Она так счастлива быть здесь, с нами. И даже не пришлось выигрывать в лото.

– Раз, два, три!

Мы бросаем свои монетки через плечо. Я уверена, что Мима и я загадали одно и то же желание.

21:03

– Можно мне приехать навестить вас в следующий отпуск?

Эмма кивает:

– С удовольствием примем тебя. Вот увидишь, квартира у нас небольшая, но в хорошем месте.

– Для хорошего места она слишком далеко от океана.

– Дети будут рады тебя видеть.

– Надеюсь!

В наш последний вечер мы расстелили плед в тени липы и устроили пикник. Ни она, ни я не сказали этого вслух, но нам не хотелось общества.

В воздухе витает атмосфера конца каникул. Веселая беззаботность с налетом ностальгии.

– Я тоже тебя люблю.

Эмма улыбается:

– Тебе понадобилось четыре часа, чтобы ответить, хороший срок.

– Я скучала по тебе, старшенькая. Ты не представляешь, до какой степени.

Она наливает нам по бокалу вина.

– Я не была уверена, что ты согласишься, – добавляет она.

– Шутишь? Я только этого и ждала. И все прошло лучше, чем я надеялась. Эй! Почему бы не устраивать себе неделю каникул каждый год?

Вместо ответа Эмма протягивает мне кусочек феты на ломтике хлеба. Мне больше не хочется есть (я съела столько помидоров черри, что мои кишки, наверное, вырабатывают кетчуп), но я откусываю.

– Ты счастлива? – спрашивает она. – Я хочу сказать, глобально. По жизни.

Вопрос неожиданный, я давно им не задавалась. Это, несомненно, лучшее доказательство того, что я действительно счастлива.

Бо́льшую часть жизни я чувствовала себя непохожей на других, тонула в своих эмоциях, зависела от собственных настроений, думала и почти признавала, что никогда не достигну спокойствия. Я не стремилась к счастью уже потому, что никогда толком не понимала, о чем идет речь, и потому, что оно больше походило на химеру, чем на цель. Никто меня не понимал, в первую очередь я сама. Я была виновницей неприятностей, на меня нельзя было положиться, меня боялись приглашать, я раздувала из мухи слона, создавала проблемы, была занудой, утомляла, удручала, мне звонили все реже и реже и в конце концов задвигали в дальний угол прошлого. Большинству моих друзей надоели мои срывы. Я могу их понять. Поддерживаешь кого-то, помогаешь подняться, вздыхаешь с облегчением, а потом снова спад, опять и опять, те же слова, те же жалобы, кажется, тебя не слышат и все усилия бесполезны. Психические расстройства имеют побочки.

В депрессивные фазы меня не было ни для кого, даже для себя самой. Депрессия – это нечто. О ней говорят шепотом, закатывая глаза, как будто это стыдно, как будто это кино. От больного ждут, чтобы он встряхнулся, проявил волю. Можно подумать, ему самому нравится погрязать в отчаянии и он не надеется увидеть однажды свет, который сделает терпимыми потемки. Думаю, это пугает. Люди знают, что никто от этого не застрахован. Видеть, как кто-то тонет, и не иметь возможности помочь – это страшно. Я ни на кого не держу обиду, тем более на сестру.

В гипоманиакальные фазы, в периоды экзальтации, я фонтанировала идеями, почти не спала, могла потратить зарплату в один день, пробовала что-то новое, влюблялась, занималась любовью снова и снова, я была красива, умна, непобедима. Все любили меня, звали в компании. Мне было хорошо. Но всегда недолго, максимум несколько недель. Этого состояния эйфории мне порой не хватает.

Лечение превращает мой океан в озерцо, мою грозу – в летнее утро. Побочки тяжелые. Поначалу из-за них я даже бросала лекарства. Как только они начинали действовать и мне становилось лучше, я делала вывод, что ничем не больна и лечиться мне не нужно. Разумеется, меня подстерегал рецидив, притаившийся за синдромом отмены. Понадобилось, чтобы Мима нашла меня в скверном состоянии и я увидела в ее глазах всю боль, которую ей причиняю, только тогда я поняла, что надо лечиться.

Сестра с бокалом в руке ждет моего ответа.

– Со мной все хорошо. Со мной все очень хорошо.

Она улыбается.

– За этой фразой я и приехала.

– А ты? – спрашиваю я, закуривая сигарету.

– Я счастлива, да.

Эмма задумывается.

– Я без ума от моих детей, у меня потрясающий муж, я увлечена своей профессией, я выросла с любовью Мимы… и у меня самая необыкновенная сестра на планете.

– Как минимум!

– Как минимум, да. Никогда не променяла бы ее ни на кого другого, даже если появилась бы такая возможность. Серьезно, я много думала об этом в последнее время и могу тебе сказать, что у меня прекрасная жизнь. Та, о которой я мечтала.

– Прекрасная жизнь. А ведь это отличная цель. Поставлю ее первым пунктом в моем списке.

– До или после дефиле Жан-Поля Готье?

Я чуть не подавилась бутербродом. Сестра смеется своей дурацкой шутке и обнимает меня одной рукой за плечи.

– Я желаю, чтобы все твои мечты сбылись, моя Гагата.

23:59

Мы исчерпали все темы, разматывая нить воспоминаний, вспомнили, как красили друг другу волосы и я оказалась с зелеными бликами, как передержали крем для депиляции, как Мима застукала нас курящими за липой, рассортировали Мимины рецепты в порядке предпочтений, спародировали дядю Жан-Ива и тетю Женевьеву… Я уже не могу найти удобную позу, наши тела требуют сна, Эмме надо быть в форме перед дорогой, но мы так и сидим, перебирая неинтересные темы, просто тянем время.

Я явилась к Миме раньше времени. Каждую пятницу, это традиция, я обедаю у нее. У меня сегодня курсы, я ушла раньше обычного. По дороге заскочила купить хлеб и десерт, надеюсь, она его не готовила. Когда я останавливаю скутер у калитки, из нее выходит мужчина. Мима стоит перед домом.

– Добрый день, милая! О, не надо было, я затеяла блинчики!

– Привет, Мима. Кто это?

– Сосед, ищет свою собаку. Иди скорей в тепло.

Мы едим, глядя по телевизору новости, это ее привычка. Пока дедуля был жив, она почти никогда не смотрела телевизор. Теперь он составляет ей компанию.

– У тебя есть новости от сестры? – вдруг спрашивает она.

– Нет вот уже несколько дней. С прошлого понедельника, кажется. А что?

– Она, кажется, вчера сдавала анализ крови.

– Если она не позвонила, значит, облом.

Мима откладывает вилку.

– Между вами что-то не так?

– Поцапались немного.

– И это мешает тебе поддержать ее в трудный момент? Она спрашивает о тебе каждый раз, когда мне звонит.

Я закатываю глаза.

– Мима, ты же знаешь, что я плохая девочка. Это Эмма идеальная, она все делает правильно, она замечательная.

Мима смеется.

– Боже мой, что мне с вами делать? У меня не было сестры, только младший брат, и между нами тоже иногда возникала ревность. Это, знаешь ли, неизбежно.

– Итак, первое – я вовсе не ревную, и второе – я бы удивилась, если бы Эмма ревновала ко мне. У нее нет никаких причин ревновать.

– Однако недавно она сказала мне, что хотела бы быть такой же веселой и свободной, как ты. И добавила, что ты моя любимица.

– Я тебе не верю.

– Ты посмеешь утверждать, что я привираю?

– Кроме как в китайских шашках, ты хочешь сказать?

– Вот язва!

Мне уже пора, Мима упаковывает два блинчика в фольгу:

– Тебе на перекус.

– Я наелась на десять дней вперед!

Она подмигивает мне:

– Уж если ты моя любимица, я должна тебя баловать.

– Она правда так сказала? Что я веселая и свободная?

– Правда.

Саше три года. Не могу поверить. Он же только вчера родился, я готова поклясться.

Я хотела бы запечатлеть навсегда его шепелявость, его словечки и ручонки вокруг моей шеи. В каждую фразу он вставляет «во всяком случае», по утрам спрашивает, можно ли уже «сыпропаться», ходит за мной повсюду со своим пылесосиком, когда я делаю уборку, твердит «мамочка» целый день, а иногда, когда мне очень нужно поспать, и целую ночь. До меня не сразу дошло, как мне повезло. Понадобилась психотерапия и лекарства, чтобы вытащить меня из бездны. Теперь же счастье бывает таким сильным, что мне больно и хочется плакать. Просто глядя на сына.

– Идем, мамочка! – говорит он, берет меня за руку и тянет к холодильнику. – Клестная хочет соколадный толт.

– Эй! Хулиганье! – фыркает Агата. – Это ты хочешь торт, я ничего не просила!

Он удивленно таращит глазки, но меня не проведешь. С него станется свалить все на других. На днях, когда я спросила, кто рисовал на стене моей губной помадой, он помотал головой: «Это не я, во всяком случае! Это плюшевый мишка!»

Мима и Агата приехали вчера на день рождения. Приехала и мама с Жераром, ее новым другом. Пришли Марго и брат Алекса. Мы ждем только его родителей, и Саша сможет поесть шоколадного торта.

– Иди ко мне, моя лапочка! – говорит мама и берет моего сына на руки.

Он вырывается, но она громко чмокает его в щеку, косясь на Миму.

– Ты любишь бабушку, правда, Саша? Скажи, что ты меня любишь!

Он ухитряется выскользнуть и убегает в спальню. Алекс расставляет на столе напитки, я обношу гостей конфетами. Агата рассказывает анекдот, все смеются. В этой славной обстановке я почти забываю про отрицательный тест сегодня утром.

– Не хватает одного стула, – предупреждает Агата.

– Я сейчас принесу из комнаты.

Я прохожу через коридор и беру стул, стоящий в углу нашей спальни. Сюда Алекс бросает свою одежду, когда раздевается, хотя мог бы положить ее прямо в грязное или убрать в шкаф. Меня это выводит из себя.

Мне кажется, я слышу какой-то шум.

Глухой шлепок.

Плач.

Я сразу все понимаю. Бегу в комнату Саши, примыкающую к нашей спальне. Мой сын там, в слезах, его маленькое тельце сотрясают всхлипы, а ручонка зажата в руке моей матери.

7:56

Эмма пытается встать, не разбудив меня. Сегодня ночью, впервые в жизни, она сама пришла ко мне в кровать. Ее трясло, она дрожала, но сказать ничего не хотела. Просто легла рядом и стиснула меня, как мягкую игрушку.

– Пойду приму душ, – шепчет она. – Поспи еще немного, если хочешь.

Я закрываю глаза, но сон собрал вещички и ушел. Осталась только огромная печаль. Проститься с домом Мимы и с сестрой в один день – это слишком.

8:10

Кухня благоухает кофе.

– В котором часу твой поезд? – спрашиваю я.

– В одиннадцать двадцать четыре, кажется. Надо посмотреть.

– Прямой?

– Нет, с пересадкой в Париже.

Мы готовы говорить о чем угодно, лишь бы не о том, как нам грустно. Открывается входная дверь. С нами здороваются дядя-паркомат и тетя-зануда. В самом деле, пора прекращать расхаживать в трусах.

– Вы не уехали? – удивляется Жан-Ив.

Я озираюсь.

– Постой, проверю. Нет, мы не уехали.

– Разве вы не должны были уехать вчера? – спрашивает Женевьева, которую никакой шуткой не проймешь. – Не думайте, мы вас не выгоняем, мы пришли кое за какими вещами.

– Но раз уж мы здесь, заберем у вас ключи. Вы тут ничего не разворотили?

Это не дядя, это клещ.

– Я только сломала туалет, – отвечает Эмма. – Мы поели острого, унитаз расплавился.

Они не реагируют. Эмма единственная, кого они раньше удостаивали своей милости, но сегодня она не внушает им доверия так же, как я.

Они наливают себе кофе, усаживаются за стол, открывают журнал с телепрограммой и начинают заполнять клетки кроссворда. Явно решили остаться до нашего ухода. Я пользуюсь случаем, чтобы сделать то, что должна была сделать уже давно.

– Держи, дядя, – говорю я, протягивая ему монетку.

– Что это?

– Я возвращаю тебе двадцать сантимов, которые ты одолжил мне в августе девяносто третьего года и с тех пор регулярно требуешь вернуть. Я подсчитала, что с конвертацией франка и учетом инфляции я должна тебе ровно 4,8 евроцента, но, скажем, я начислила проценты.

Он берет монетку и благодарит меня. Второе дно не дано ему от рождения.

Эмму я нахожу в спальне, она разговаривает вслух.

– Что ты делаешь?

– Я благодарю каждую мелочь в доме, как нам советовала новая владелица.

Естественно, я над ней смеюсь. Но сама незаметно тоже обхожу дом, чтобы сказать ему спасибо.

Ванной – за битвы «чур, первая» с сестрой, за то, как Мима мыла нам голову, за витавший здесь запах, за биде, в которое я тайком писала, когда туалет был занят.

Папиной комнате – за все ночи, за все сны, за девические горести, за Миму, которая скреблась в дверь, чтобы разбудить меня.

Спальне дедули и Мимы – за кровать-трамплин, за стенной шкаф, в котором мы прятались, за выдвижной ящик с волшебными шарфиками, за те ночи, когда дедушка с бабушкой делали вид, будто не замечают, что я забралась в кровать между ними.

Кухне – за ньокки, за сабайон, за Миму в переднике, за кастрюльку из-под шоколада, которую разрешалось вылизать, за вечные mamma mia (кухня была единственным местом, где Мима говорила по-итальянски), за шкафчики, полные сладостей, и мыльные пузыри при мытье посуды.

Гостиной – за китайские шашки, в которых Мима жульничала, за вечера перед телевизором под теплым пледом, за сидение у Мимы на ручках в кресле, за брызги солнца на полу, за гонки вокруг стола с кузенами, за чугунную батарею, к которой я прижималась зимой, за голос Мимы, за голос дедули, за папин голос, за голоса всех моих близких, кого больше нет.

И мы уходим.

9:12

Эмма проводила меня домой. На скутере не хватило места, чтобы увезти все вещи Мимы, которые мы взяли себе.

– Давно ты здесь живешь? – спрашивает она.

– Два года.

– Эта квартира больше прежней, здесь тебе должно быть лучше.

– Да, мне здесь хорошо. Ладно, не буду тебя выставлять, но, если не хочешь опоздать на поезд, не задерживайся.

– Знаю. Но я…

Она умолкает, с минуту стоит как вкопанная, потом обнимает меня. Крепко. Очень крепко.

– Это смахивает на убийство, Эмма. Ты задушишь меня.

Она ослабляет хватку и смотрит мне в лицо:

– Ты обещаешь, что скоро приедешь? Дети будут рады тебя видеть.

– Обещаю. Ну же, беги, пока я опять не развела сырость.

Она обнимает меня в последний раз, целует в щеку и уходит.

Жюли и Амели зарегистрировали свою ассоциацию. С этого дня они официально изучают китообразных в Капбретонской впадине. Чтобы отпраздновать это событие, мы пошли в ночной клуб. Нас человек десять, большинство я знаю, но не всех.

Уже четвертый вечер на этой неделе я что-то праздную. Сегодня утром опоздала на работу и получила по первое число. Меня это разозлило. Почему-то, когда я ухожу позже всех (каждый вечер), замечаний не слышу.

– За китообразных! – поднимает Жюли свой бокал.

– За китообразных! – следуем мы все ее примеру.

Как бы то ни было, мне плевать. Если они недовольны, пусть меня увольняют. Я хорошо работаю, дети меня обожают, если не считать редких опозданий, им не в чем меня упрекнуть. Они меня не заслуживают. Я найду другую работу, когда захочу.

– Пойдем потанцуем?

Это друг Жюли, я его не знаю. Не в моем вкусе, но ничего отталкивающего.

Мы танцуем. На мне мое любимое черное платье, волосы собраны в узел. Я замечаю на себе мужские взгляды и чувствую себя секси. Иду к бару, он не сводит с меня глаз. Он запал на меня.

Он заказывает мне бокал вина, мы садимся. Он кладет руку на мое бедро, я не возражаю. Он что-то говорит мне на ухо, я слышу не все, музыка заглушает его слова, я беру его за руку и веду на улицу.

Его машина припаркована у клуба. Мы делаем это по-быстрому, он даже не снял джинсы.

– Извини, я порвал тебе колготки.

– Дашь мне свой телефон?

– Лучше ты дай мне свой. Я женат.

Я возвращаюсь на танцпол с голыми ногами. Диджей включает «24K Magic»[15] Бруно Марса, Жюли и Амели присоединяются ко мне, и мы танцуем до рассвета.

Саша в больнице. Я ужасно волнуюсь.

Когда мне позвонили из его школы, я вела урок и увидела сообщение только на перемене. Его уже увезли в больницу. Меня подвез туда коллега, сесть за руль я была не в состоянии. Директриса сама не видела, но сказала, что Саша упал со стула посреди урока рисования и у него были судороги.

Когда я приезжаю, Алекс уже там. Идет осмотр. Он успокаивает меня: Саша в сознании, он смог с ним поговорить.

Это самые длинные минуты в моей жизни. Я ищу в интернете причины судорог, читаю и уже представляю себе худшее.

– Я не переживу, если он умрет.

– Зачем ты об этом думаешь? Он в хороших руках, с какой стати ему умирать?

– Тебе не страшно?

– Тревожно, конечно, но я знаю, что все будет хорошо.

Я пытаюсь проникнуться его уверенностью, но паника не дает ясно мыслить. Я хочу только одного: пусть мне вернут моего малыша, чтобы я забрала его домой.

Звонит мой телефон. Это Агата. Я сбрасываю звонок. Она перезванивает. Я посылаю ей сообщение.

«Перезвоню тебе позже».

«Он меня бросил».

«Я не могу говорить, позвоню, как только смогу».

«Ты на уроке?»

«Нет».

Я больше ничего не пишу, чтобы не тревожить ее. Она не отвечает.

Впервые я осознаю, на какие жертвы иду ради нее.

Она мне нужна, но я думаю о ее спокойствии, не о себе.

О себе я думаю в последнюю очередь, а ей не даю возможности меня поддержать. Эта схема, оказывается, перестает работать. Порой я обижаюсь на сестру за то, что она только берет, а ведь я сама ей не позволяю.

Я натянула на себя костюм старшей сестры с рождения Агаты и чувствую, что он начинает мне жать.

После нестерпимо долгого ожидания нас зовет врач. Саша лежит под капельницей, укрытый простыней. При виде меня он улыбается. Я обнимаю его, покрываю поцелуями, вдыхаю запах его кожи, трогаю его кудряшки, слушаю его голос как будто в первый раз.

Энцефалограмма и МРТ ничего не показали. По описанию учительницы, у Саши случился приступ эпилепсии. Это может быть единичным эпизодом и никогда больше не повториться, но может и говорить о болезни. Его продержат под наблюдением двое суток и, если ничего не произойдет, выпишут.

Алекс едет домой собрать сумку, пока медсестра переводит Сашу в палату. Я иду за ними, останусь на ночь.

Он быстро засыпает под мои ласки и нежные слова.

Я выхожу к Алексу в холл, чтобы забрать сумку. Мы бросаемся друг другу в объятия, плача не то от облегчения, не то от страха.

Прежде чем подняться в палату, я звоню Агате, твердо решив в первую очередь думать о себе – теперь очередь сестры успокаивать меня.

– Саша в больнице, у него случился в школе приступ эпилепсии.

– Да ты что! Как он?

– Его оставили под наблюдением, но ничего не нашли.

– Все равно ужасно. Держи меня в курсе, ладно?

– Ладно.

– Знаешь, он порвал со мной эсэмэской, этот ублюдок!

9:31

Мне приходится свернуть на обочину. Я так плачу, что не вижу дороги.

Я сдулась.

У меня не получилось.

Я уезжаю, так и не сделав того, ради чего приехала.

Я позволяю слезам смыть мое смятение, страх, чувство вины. Через несколько минут они иссякают. По радио группа Kyo поет о своем последнем танце.

Я вытираю щеки и разворачиваюсь.

«Мне очень жаль, но я больше не могу. Я люблю вас».

Я оставляю записку на виду на столе.

Глотаю таблетки, запивая джином. Одну за другой. Всю упаковку.

Ложусь на кровать.

Посылаю сообщение Эмме.

Я мотаюсь к Агате каждые выходные. В больнице она провела всего неделю, больше оставаться не захотела. Миме мы ничего не сказали. Она слишком стара, ей этого не пережить.

Я предложила Агате перебраться на какое-то время к нам, она отказалась. Я вздохнула с облегчением, а потом меня мучило чувство вины.

Ей лучше. Она уже работает и начала выбираться из дома по вечерам.

Меня зовет Саша. Он часто писается в кровать.

Я вымотана. Кричу по любому поводу.

Почти ничего не ем, все оставляю на тарелке.

Протокол ЭКО мы поставили на паузу. Нечего и думать забеременеть в этой ситуации.

Алекс поддерживает меня, но этого недостаточно. Мне хочется, чтобы меня взяли и несли, вдыхали в меня силу. Я чувствую, что тону.

– Ты по-прежнему не хочешь переехать в Страну Басков? – спрашиваю я Алекса за ужином.

– Нет, малыш, это плохая идея.

– Ладно.

– Зато есть интересная вакансия в Страсбурге.

Он смеется, как будто это нереально. Однако, когда он произносит «Страсбург», я слышу «уехать».

– Подавай прошение.

Он поднимает брови. Видит, что я не шучу. Кивает, и я кладу себе еще запеканки.

10:48

Я хандрю в постели со светлячком в руках, и тут в дверь стучат. Не дожидаясь, пока я открою, входит Эмма. Она садится на кровать рядом со мной.

– Я должна тебе кое-что сказать.

Она тяжело дышит. Я задерживаю дыхание.

– У меня нашли пакость, рак поджелудочной железы.

Вся кровь покидает мое тело. Я прижимаю к себе светлячка, его голова загорается.

– Химия не подействовала, лучевая терапия тоже.

До меня вдруг доходит. Ее короткие волосы. Худоба. Одышка. Ее отсутствие на похоронах Мимы.

– Опухоль неудачно расположена. – Ее голос срывается. – Оперировать не могут, моя Гагата.

Я задыхаюсь, кружится голова. Все расплывается. Я мысленно ору. Не могу слушать дальше.

Мне не приходится ничего говорить, она сама все понимает. Качает головой и шепчет:

– Мне очень жаль, сестренка.

Я дрожу всем телом, меня мутит. Я встаю, светлячок падает на пол, а я изо всех сил сжимаю Эмму в объятиях. Впервые я чувствую, как она доверчиво прижимается ко мне. Я в ужасе. Обнимаю ее еще крепче. Хочу задушить ее боль. Раздавить ее недуг.

– Я тебя не оставлю, Эмма. Обещаю тебе.

Небо белесо-голубое. Над гроздью облаков едва вставшее солнце льет розовый свет. Улицы почти пусты, мне встречаются лишь редкие машины да кошки, разбегающиеся от моего скутера.

Когда я проснулась, было еще темно. Я лелеяла надежду снова уснуть, крутилась и вертелась, но поток мыслей вытолкнул меня из постели. Мое тело и мой мозг в разладе уже несколько месяцев, ни дать ни взять пара на грани развода. Когда первое в летаргии, второй открывает настежь окна, опустошает шкафы и чистит кафель зубной щеткой.

Я встала с дивана, на котором сплю уже неделю, оделась в темноте и на цыпочках вышла из квартиры. Вчера мы легли поздно. Я возила их в Итсассу на ночь звезд. Саша меня поразил, он знает все созвездия.

– Это благодаря твоей книге! – сказал он.

На Рождество, по совету Эммы, я подарила племяннику книгу по астрономии. Он выглядел довольным, но мой подарок не мог соперничать с парой кроссовок, которую положили под елку его родители. Я вытаращила глаза на их размер:

– Боже мой, какой же ты носишь? – спросила я.

– Сороковой, – спокойно ответил он.

– Да не может быть! Тебе десять лет, ты не забыл?

Он засмеялся.

– Не смейся, Саша! Если так будет продолжаться, ступни у тебя станут длиной с твое тело, и одноклассники будут пользоваться тобой, чтобы чертить прямые углы.

– Тетя…

– Правда, у этого есть и преимущества. Не надо покупать лыжи, они у тебя уже есть.

Он закатил глаза:

– Лучше бы мы не встречались.

У меня отвисла челюсть. Все замерли, а гадкий мальчишка захохотал, прежде чем мы успели нахмуриться:

– Я шучу, тетя! Видишь, у меня тоже есть чувство юмора!

Я чмокнула его в макушку, гордая своим потомством. Эмма и Алекс перевели дыхание, а Алиса повисла у меня на шее, как она делает всегда, когда кто-то ласкает ее брата.

Это было мое лучшее Рождество. У него был вкус последнего раза.

Прохладный воздух ласкает мое лицо. Я паркую скутер на тротуаре и спускаюсь по ступенькам, ведущим на пляж. Солнце направило свои лучи на пробитую скалу и мало-помалу подгрызает тень от домов на песке. Вдалеке какая-то женщина выгуливает собаку.

Вчера ночью мы насчитали семнадцать падающих звезд. Алиса увидела больше, мы не стали говорить ей, что это самолеты. Потом она уснула, и Алекс отнес ее на руках в машину.

Следующую неделю Алиса и Саша проведут здесь, они впервые останутся у меня на каникулы. Я буду с ними одна. Я настроила слишком много планов на одну неделю, но ведь будут и другие. Много других. Мы снова поднимемся на Ла Рюн: им так понравились баскские пони. Саша хочет научиться серфингу. Жюли возьмет нас в море, и я надеюсь, что мы увидим дельфинов.

Невозможно наверстать пять потерянных лет, но новые воспоминания заполнят пустоты. Я люблю этих детей, отчаянно люблю. Во-первых, потому что они ее. У Алисы смех моей сестры, у Саши ее глубокий взгляд. Я наблюдаю за их отношениями, как они ведут себя друг с другом, когда они вдвоем, вижу нежность старшего брата, наивность младшей сестренки, слышу понятный только им язык и вспоминаю нас с Эммой, как мы разговаривали, не произнося ни слова, как засыпали, прижавшись друг к другу, как держались за руки, чтобы почувствовать себя сильнее. Во-вторых, потому что это они. У Саши хлесткий юмор и повышенная восприимчивость, он увлекающаяся натура, у него заразительный энтузиазм и вулканический гнев. Он мне кого-то напоминает. Алиса нежная, ласковая, привязчивая, она не переносит одиночества, из кожи вон лезет, чтобы быть любимой, спит с целым стадом плюшевых игрушек, таскает со стола печенье и поедает у себя в комнате. Пустые пакеты находят много дней спустя.

Они стали мне нужнее всего на свете.

Песок забивается между пальцами. Прохладно, сыро. Я кладу вещи у самой воды. Сейчас отлив, что видно по более темной полосе на берегу. Делаю несколько шагов, отделяющих меня от воды. От первого соприкосновения всегда сердце уходит в пятки. Потом привыкаешь.

У меня была мысль перебраться к ним поближе. Переехать в Эльзас, хотя это значило покинуть мою Страну Басков и мой дорогой океан. Вчера, уложив детей, Алекс сказал, что попросил на работе о переводе.

– Куда же вы поедете? – спросила я. – Надеюсь, не еще дальше, вы и так на краю света!

– Сюда, – ответил он. – Есть агентство в Байонне. Место лакомое, но с моим стажем я могу надеяться, что меня возьмут.

Я почувствовала, как подступают слезы.

– Это значит, вы переедете сюда?

– Правильный вывод, Эйнштейн. Дети тебя обожают, хоть я и не понимаю, за что, но бороться с ними не могу.

Я плакала и смеялась одновременно. Это было не самое приятное зрелище.

– Ты в самом деле лучший в мире зять, Холодная картошка!

Он только улыбнулся, и этим было все сказано.

Океан танцует вокруг моих бедер. Я захожу поглубже и ныряю. Задержав дыхание, плыву над самым песком, окутанная тишиной.

Эмма умерла второго февраля.

Я была с ней. Мы были с ней.

Несколькими днями раньше я пришла в больницу с ноутбуком и включила ей «Титаник». Она несколько раз засыпала от слабости. Титры ее разбудили.

– Ты ничего не пропустила, – сказала я. – Джек опять умер в конце.

Она слабо улыбнулась.

– Смерть Джека не конец фильма, Гагата. В конце фильма Роза расправляет крылья и берет от жизни все.

Я не сразу поняла, а ведь это был наказ мне.

Не могу сказать, что не скучаю по ней. Я учусь жить без нее, но делаю это без особого желания. И все еще надеюсь проснуться от этого кошмара. Я все бы отдала, абсолютно все, чтобы еще хоть раз услышать ее голос живьем, а не на тысячах видео, которые я сняла. Уткнуться носом в ее шею, сделать ей невероятную прическу, придумать новый танец, выслушать, что я неправильно убираю ножи, встретить ее взгляд, когда она пытается сдержать хохот, угадать ее нетерпение, когда она боится опоздать, услышать, как она разделывает в пух и прах Селин Дион, увидеть, как она составляет список покупок в алфавитном порядке, и, главное, почувствовать ее руку в своей. Дело в том, что я так и не отпустила сестру. Я ищу ее в глазах Саши, в улыбках Алисы, в каждом движении Алекса.

Я еще не знаю, как жить без нее.

Но я на ногах.

Хуже того, я жива.

Моя сестра была права. Смерть Джека не конец фильма.

Осталось еще сыграть много сцен.

Обещаю тебе, Эмма. Я буду брать от жизни все до самых титров.

Я выныриваю на поверхность и делаю большой глоток воздуха.

Я чувствую желание жить каждой клеточкой своего тела, это какой-то импульс, инстинкт, безотлагательная необходимость. Кровь начинает пульсировать сильнее.

Ни одной волны на горизонте. Океан дремлет. Я откидываюсь назад и ложусь на спину. Волосы парят вокруг меня, красный свет солнца просачивается сквозь веки.

Эмма обожала лежать на спине.

Я раскрываю ладонь и почти могу взять ее руку в свою.

Спасибо, Мари, что держала меня за руку с моих шести лет. Говорят, я надулась, когда узнала, что у наших родителей будет еще один ребенок. Ты быстро заставила меня передумать, с твоей лысой головкой и твоими какашками, плававшими в ванне. Я и мечтать не могла о лучшей союзнице, чтобы идти по жизни. Даже не будь мы одной крови, я выбрала бы тебя в сестры. Я люблю тебя, младшенькая.

Спасибо моим детям, вы мое лучшее вдохновение. Какое счастье видеть, как вы вместе растете, слышать, как смеетесь над вещами, которые понимаете вы одни, ссоритесь и забываете об этом через минуту, строите ваши общие воспоминания.

Спасибо моему мужу за то, что был моим первым читателем (порой чересчур рьяным), допускал моих героинь к нашему столу и разделял мою радость от этого совершенно безумного приключения.

Спасибо моей семье за вашу поддержку, вашу гордость, вашу любовь. Мне очень повезло оказаться среди вас. Мама, спасибо, что была со мной, как только представлялся случай, мне всегда так хорошо, когда ты здесь.

Спасибо моим друзьям за то, что вы всегда были рядом, делили со мной смех и слезы и никогда не обижались на мое молчание, если я уходила в написание книги с головой.

Спасибо моей дорогой издательнице Полин Фор. Хоть ты это и отрицаешь, но твоя помощь была неоценима все время при написании этой книги. И огромная благодарность Камилле за реплику про факира!

Спасибо издательству Flammarion, и в частности Софи де Клозе и Кароль Соджо, с которыми я была счастлива опять встретиться, теперь в новом для них издательстве, спасибо Гийому Роберу, Летисии Леге, Мари Нардо, Жюли Коварски, Венсану Ле Такону, Франсуа Дуркейму, Клер Ле Менн, Софи Ро за то, что приняли меня с такой теплотой и энтузиазмом.

Спасибо команде Livre de poche, работать с вами – огромное счастье! Отдельное спасибо Беатрис Дюваль, Одри Пти, Зоэ Ньедански, Сильви Навеллу, Анн Буисси, Нинон Легран, Флоранс Мас, Доминику Лоду, Вильяму Кенигу, Бенедикту Божуану, Антуанетте Бувье, Маиссуну Абазиду, Селин Селбонн.

Спасибо первым читателям рукописи за ценные замечания: Арнольду, Мюриэль, Серене Джулиано, Софи Рувье, Синтии Кафка, Мари Варей, Батисту Болье, Камилле Ансом, Алисе Моргадо, Еве Венже, Франсуа Куну.

Спасибо владельцам книжных магазинов, вы мосты между читателями и авторами. Спасибо, что горячо поддерживаете мои книги.

Спасибо торговым агентам – сами оставаясь в тени, вы открываете книгам дорогу к свету.

Спасибо блогерам, я всегда поражаюсь, сколько времени и энергии вы тратите, чтобы делиться своей страстью с другими.

Спасибо вам, дорогие читательницы и читатели. Я вам это уже говорила, но повторю еще раз: это приключение так прекрасно, потому что оно разделено с вами. Писать было моей мечтой с раннего детства, я думала, что нет большего счастья, чем увидеть свое имя на обложке. Так и есть, но я не представляла себе, что еще большим счастьем будут узы, которыми эти истории связывают меня с вами. Читать ваши отзывы всегда радостно, встречаться с вами – тем более. Каждый раз, когда пишу новый роман, я задаюсь вопросом, заинтересует ли он кого-нибудь, кроме меня. Я пишу о сокровенном, о своих эмоциях, о ситуациях, которые меня волнуют. Я повторяю себе на всем протяжении написания книги: «Это вряд ли всколыхнет чью-нибудь душу». И все же продолжаю, отметая такие мысли. Я не буду писать в угоду чьим-то ожиданиям, я хочу продолжать писать с комом в горле и со слезами на глазах.

И все же с каждым романом вы опровергали мои опасения. Этот феномен выше моего понимания, но, вероятно, он объясняется тем, что, в сущности, все мы в чем-то похожи.

Так что спасибо за ваши слова, за ваши улыбки, за ваш энтузиазм, спасибо, что вы есть. Во всем этом бардаке всегда утешает осознание того, что ты не одинок.

«Моя сестра» (фр.) – сингл Клары Лучани из дополненного альбома «Sainte-Victoire» (2020). – Здесь и далее прим. пер., если не указано иное

Пьер Депрож (1939–1988) – французский комик.

«Великолепная пятерка» – серия детских книг Энид Блайтон.

Шор брейк (от англ. shore break) на сленге виндсерферов – большая волна, которая разбивается очень близко к берегу.

«Ритм – это танцор» (англ.) – песня немецкой группы Snap! из альбома «The Madman’s Return» (1992).

«Как я тебя люблю» (фр.) – песня из одноименного альбома Джонни Холлидея (1969).

В финале чемпионата мира по футболу 1998 г. команда Франции победила команду Бразилии со счетом 3:0 – отсюда эта фраза, которую скандировали французские болельщики.

Строка из сингла Офелии Винтер «Dieu m’a donné la foi» («Бог дал мне веру», фр.) из альбома «No Soucy!» (1995).

Во французской системе школьного образования принята 20-балльная система оценок. От 16 до 20 баллов соответствуют российской отметке «отлично» (высший балл почти никогда не ставят).

«Последний танец» (фр.) – песня поп-рок группы Kyo из альбома «Le chemin» (2003).

Нелли Олесон – персонаж сериала «Маленький домик в прериях», снятого по романам Лоры Инглс-Уайлдер.

Имеется в виду Пол Кеннет Бернардо – канадский насильник и серийный убийца, чьи преступления легли в основу эпизодов ряда телесериалов.

«Ты здесь, и я ничего не боюсь» (англ.). Строка из песни «My heart will go on» (1997).

Скалу, которую позже назовут в честь Святой Девы, пробили по приказу Наполеона III, чтобы создать порт-убежище. Теперь это одна из достопримечательностей Биаррица.

«Магия в 24 карата» (англ.) – песня Бруно Марса из одноименного альбома «24K Magic» (2016).