© Ксюша Левина, 2024

© ООО «Клевер-Медиа-Групп», 2025

– ЗАЧЕМ ВООБЩЕ ты его позвал? Точнее… их. Они всегда ходят стаей, как собаки?

– Он неплохой парень.

– Антон, я тебя не понимаю, с каких пор ты общаешься с… такими?

– Слушай, он оказал мне кое-какую услугу, и я его отблагодарил. Это простая вежливость.

– Какую еще…

– Вера, отдыхай и не лезь не в свое дело. Это моя вечеринка.

– Это мой… дом!

– Если тебя беспокоит, что они испачкают твои белые диваны, вызовешь завтра клининг. Разговор закрыт.

Слышу шаги и с облегчением выдыхаю. Не хотелось бы подслушивать чужие разговоры, а ссоры тем более, но так уж вышло. Теперь главное – не попасться Вере на глаза. И как только эта мысль возникает у меня в голове, дверь гардеробной вздрагивает, ручка опускается и в полутемное помещение падает луч света из гостиной.

Вера появляется на пороге. Идеально гладкие волосы немного растрепаны – будто она их зачесала назад пальцами, белый муслиновый костюм небрежно застегнут, на шортах виднеется красное винное пятно. Она делает два шага к вешалкам и только потом замечает меня.

– Ты что тут делаешь? – Вера нависает надо мной. Она уже взялась за пуговицы, чтобы расстегнуть рубашку.

– Э-э… сижу.

– На полу? В шкафу? Ты что, домовой эльф? – Она говорит недовольным раздраженным тоном, то и дело морщится и вздыхает. Прямо как мама, когда поругается с папой и еле держится, чтобы не сорваться на нас. – Ты что, на моих носках сидишь?

Это правда. Я перевернула на пол корзину белых носков Веры, чтобы было мягче, и понимала, что возмездие непременно меня настигнет.

– Господи, когда ты уже станешь нормальной? Иди к себе! Живо!

Вера хватает с вешалки новый костюм и явно ждет, когда я уйду.

– Мне и тут неплохо.

– Мне плевать, моя сестра не будет сидеть в шкафу, пока в доме вечеринка! А если тебя тут кто-то увидит? Позорище. Они решат, будто мы тебя терроризируем и держим под замком.

– Да я просто хочу почитать книжку.

– Ну так читай у себя.

– Там очень шумно, ты же знаешь.

– Боже мой, ты взрослый человек, что с тобой не так? Ну пошла бы и провела время с… не знаю, нашла бы себе друзей.

– Сомневаюсь, что там будет кто-то, кто мне понравится.

– Ох, простите, Леди Джейн Остен, мы и правда для вас недостаточно хороши. Господи, страшно представить, как будет выглядеть твой парень и где ты его найдешь. Ах да… Он будет выглядеть никак и найдешь ты его… нигде! Ты же выше этого.

Вера плотно сжимает губы, отворачивается и какое-то время молчит.

– Я просто хочу, чтобы ты вела себя нормально, это не так уж и много. Иди уже на свою крышу, не нервируй.

Я вскакиваю с горы носков, потом пытаюсь собрать их, но Вера шипит на меня: «Сама соберу, иди уже!» Пробираюсь через плотную толпу, извиняясь и держа книгу над головой, чтобы никого не задеть острым углом.

– О-о-о, привет, Леди Джейн. – Один из друзей Веры встает передо мной, раскинув в стороны руки, будто рассчитывает на объятия.

– Э-э… пока…

Уворачиваюсь и бегу к лестнице. Родители не одобряют мое сидение на крыше, потому что считают, что я заболею от первого же сквозняка, но сегодня их нет, а Вера в этом смысле более лояльна. Особенно когда хочет, чтобы я ей не мешала.

– По-здрав-ля-ем! – доносится уже в который раз.

Толкаю дверь на лестницу, преодолеваю двадцать ступенек, и я на воле. Мы живем в красивом большом доме, огороженном высокими заборами. У нас есть оранжерея, зимний сад, большая беседка, где мы никогда не обедаем вместе и тем более ни о чем не беседуем, и терраса на крыше, где бываю только я, и то тайком. Отсюда открывается вид на поселок, звездное небо и озеро, на берегу которого стоит наш дом. Пожалуй, три-четыре главы «Джейн Эйр» – ровно столько нужно, чтобы пережить праздник Веры.

За весну это чуть ли не восьмая вечеринка, а впереди лето, родители уедут на дачу к морю, и мы с сестрой останемся вдвоем. Мне проще съехать к бабушке, чем жить тут. Хотя, если сестра будет не против моего торчания на крыше, может, лето окажется не таким уж и плохим?

Сегодня чествуют парня Веры, который победил не то в математической олимпиаде, не то просто в конкурсе и, кажется, уедет учиться за границу. Вера прожужжала мне уши, какой Антон Васильев молодец и как она им восхищается, а мне уже просто тошно это слушать. За каждым словом кроется мысль, что она, Вера, для него недостаточно хороша и ей просто повезло ухватить этот счастливый билет. Мерзко. Это первый и предположительно последний парень Веры, у них все идеально и правильно. Начать встречаться в одиннадцатом классе, пройти вместе период личностного становления, пожениться, купить квартиру, завести детей, сделать из них таких же идеальных членов общества и стать гордостью для обеих семей.

Вера – образцовая дочь. Она одевается сдержанно, элегантно. Ее светлые волосы либо собраны в строгий пучок, либо идеально выпрямлены. Она с первого класса учится на отлично, в качестве будущей профессии выбрала международные отношения, знает три языка, не слушает музыку, не читает романы. Она правда умная, ей буквально достался весь гений нашей семьи. А мне достались тяга к книгам про любовь, винтажным платьям с юбками миди и кружевами да длинные рыжие волосы, такие тяжелые, что мама в детстве швыряла в стену расческу в тщетных попытках их расчесать. Вера не появляется со мной в обществе, даже в школе она обходила стороной этажи, где проходили мои уроки, и никогда не садилась рядом в столовой. А еще сестра ждет, когда я образумлюсь и стану как все. Найду парня из числа детей друзей семьи, займусь образованием, перестану мучить ее уши игрой на виолончели, которую Вера грозится выкинуть в окно по два раза на дню, поскольку я не то чтобы талантливый музыкант.

Сестра с детства занималась гимнастикой, поэтому она такая гибкая и стройная, как тростиночка. Я ниже ее, у меня нет впалых щек, и я даже в теории не представляю, как можно сесть на шпагат.

Поправляю бархатный бант, удерживающий часть моих тяжелых волос, которые вечно выпадают из всех причесок и лезут в глаза, и, скинув туфли, с ногами забираюсь в кресло.

– Эй, есть тут кто?

На крышу частенько таскаются любители покурить, если не запереть дверь, а я этого, кажется, не сделала. Если они это поймут, терраса превратится в проходной двор.

– Ау-у!

Голос низкий, мужской и незнакомый, но не то чтобы я достаточно близка с кем-то из друзей Веры.

Почти никто из них не откажет себе в удовольствии поиронизировать над моим видом и непременно решит утащить вниз на вечеринку, попытается вручить бокал вина или пива, потому что это самое смешное – споить младшую сестренку Веры. Такую чопорную и возомнившую о себе бог весть что. Я прекрасно знаю, что они думают и как меня называют. Мне жаль, что я не умею веселиться как они, – вероятно, жизнь была бы куда проще.

– О, чего не отзываешься? Немая?

Шаги, выдающие расслабленную, чуть шаркающую походку. Надо мной нависает тень, так что я уже не могу не поднять голову.

Парень совсем не похож на гостей Веры. Он в кожаной куртке, но не в модной и сверкающей фурнитурой, а в затертой до проплешин и наверняка пропитанной тяжелым запахом кожи. У него бритая голова, щетина на подбородке и во всем облике нет ни единого признака роскоши. Кажется, на футболке можно разглядеть дырку в районе груди, но, быть может, это что-то дизайнерское? Вошли же в моду рваные свитера.

Парень склоняется ближе ко мне, уперев руки в колени, и, прищурившись, улыбается. Мне кажется знакомым его лицо, будто я видела его во сне или мельком в толпе. Густые брови, широкая улыбка и очень темные, но живые глаза. Говоря «живые», я имею в виду таинственный необъяснимый блеск, который они излучают. Это заставляет смотреть на человека снова и снова. Как будто передо мной волшебник или мистическое существо в обличье человека.

– Здорóво, принцесса!

У него низкий голос, который я назвала бы прокуренным, но, может, это, конечно, не так, просто я додумываю на ходу романтичные подробности к его и без того яркому образу.

Он загорелый, ничем не походит на холеных парней, тусующихся внизу.

– Привет. – Я так напряжена, что здороваюсь, кое-как разжимая челюсть.

– О, ты все-таки не немая? – Он продолжает улыбаться, а я краснею. Да так, что щеки аж горят, это невозможно остановить. Уголки губ сами дергаются в ответной улыбке.

– Покраснела, – по-кошачьи ухмыляется парень, голос у него мурлыкающий, довольный.

– Это из-за холода, – спокойно отвечаю я, но парень будто не слышит.

Нужно привести сердце в порядок и велеть ему не колотиться так очевидно громко. Аж уши закладывает.

– Не оправдывайся. – Он подмигивает. А потом садится прямо на холодный деревянный пол террасы.

Июнь, вечера еще прохладные, и я кутаюсь в длинный кардиган, мне в голову ни за что бы не пришло сесть прямо на холодный пол, но парня дискомфорт ничуть не смущает.

– Ты кто? Не видел тебя внизу.

– Меня там не было.

Э-э, и как прекратить шептать? Я будто осипла от волнения. Расслабиться не получается, так что я решаю просто смотреть куда угодно, но не на этого парня.

С колен падает книга, и я начинаю шарить по полу, но парень первым поддевает ее пальцами и протягивает мне в тот момент, когда и я хватаюсь за обложку. Он изучает ее, потом смотрит на мои напряженные пальцы, запястье, обхваченное плотной тканью манжета, и так медленно касается взглядом всей руки, плеча, лица.

– Так как тебя зовут?

– Джейн Эйр.

Почему я решила, что он спросил название книги? Он же точно сказал что-то другое!

Я краснею еще больше, на глазах выступают слезы, и перехватывает дыхание. Очень глупо. Но оправдываться будет еще глупее.

– Почему не веселишься, Джейн?

– А это не очевидно? – Я тихо смеюсь, убираю книгу за спину и прикрываю лицо холодными ладонями, чтобы остудить пылающие щеки и как-то отвлечься.

– Красивый наряд. – Парень щурится, покуривает сигарету и внимательно на меня смотрит.

Я в кремовом платье со свободной юбкой, длинными рукавами из легчайшей полупрозрачной ткани на манжетах, в каком могла бы гулять по Пемберли Элизабет Беннет[1]. Это современная интерпретация, а не костюм для косплея, но все равно выглядит не очень-то привычно, я отдаю себе в этом отчет. Просто никакая иная одежда мне не кажется комфортной.

Я гений мелочей. Старинные сережки, кожаные ботинки со шнуровкой, кулоны, найденные на гаражных распродажах. Никакой бутафории, во всем должен быть смысл. Я могу гнать водителя отца через весь город, чтобы забрать купленную на «Авито» пару древних серебряных пуговиц, потому что мне это нравится, делает меня счастливой.

– Так кто ты? Что тут делаешь, если тебя не было на вечеринке?

– Я тут живу.

– Ты одна из дочерей Звонцова?

– Ага…

– Не похожа на старшую. Ты же младшая, верно?

Киваю.

– Какой курс?

– Я… школу только закончила, – говорю это и протягиваю парню пепельницу, которая стоит на столике у кресла-качалки для гостей Веры.

Парень послушно тушит сигарету, достает бутылку колы из большого кармана куртки и, запрокинув голову, делает пару глотков, даже мне предлагает, но я качаю головой. Он смеется надо мной, кажется, по крайней мере у него улыбка на губах почти все время. Смотрит так внимательно, что я не выдерживаю и опускаю взгляд, будто рисунок на хлопковой ткани интереснее сидящего напротив парня.

– Восемнадцать есть?

– Ч-что?

– Восемнадцать, говорю, есть?

– Е-есть… Неделю как исполнилось.

От вопроса веет чем-то неприличным, но я стараюсь не заигрываться в барышню девятнадцатого века, а отдавать себе отчет, что в нем нет ничего предосудительного. И все-таки не получается. Щеки опять идут пятнами.

– Понятно. Учиться в местный институт пойдешь?

Он имеет в виду частный институт в нашем районе, открытый лет пять назад при спонсорской поддержке моего отца и его друзей. Исключительно коммерческая организация, где учится едва ли триста человек.

– М-м… Вроде того, документы… подала.

Вообще-то мне еще не положено знать, поступила я или нет, но, конечно же, да. Уверена, ни для кого не будет сюрпризом, что Звонцова стоит первой в списках первокурсников. Все, что мне для этого было нужно, – переступить порог приемной комиссии, что я и сделала на прошлой неделе.

– А я… не видела тебя раньше?

Сейчас он скажет «да», и чары спадут, я пойму, почему он мне так знаком и почему я краснею, как идиотка. Окажется, что это сосед или, быть может, кто-то, с кем я в детстве играла в песочнице.

– Не думаю. – Он хмурится, качает головой. – А ты прикольная. – Парень широко улыбается и подмигивает мне.

– Тебя кто-то подослал? – Я сглатываю.

Он пожимает плечами. Может, это сын каких-то друзей родителей и Вера решила, что мне нужно начать с ним встречаться, чтобы стать нормальной? Она вечно про это говорит. Правда, одежда у него странная. Но, может, он просто бунтарь, как я? Или я не бунтарь, а скорее не от мира сего?

– Нет, не думаю, что я тот, кого можно подослать. – Он смеется, прикладываясь к бутылке с колой. – Просто ты интересная, платье там, книжка. Ты, наверное, и на каком-нибудь музыкальном инструменте играть умеешь?

– На в-виолончели. А откуда ты знаешь? – Мне не по себе, но не страшно.

Парень улыбается еще шире. Не могу понять, плохой он или хороший, и поэтому не знаю, уйти или остаться.

– Артем. – Он встает со своего места и протягивает мне руку.

– Лидия. – Я подаю свою, и Артем рассматривает пару колец, украшающих мои пальцы.

– Пойдешь вниз?

– Нет.

– Почему?

– Не особенно я там вписываюсь.

Мы все еще держимся за руки. Рука Артема теплая и большая, моя по сравнению с ней просто кошачья лапка.

Он смотрит на меня сверху вниз, и я наконец встаю, чтобы уйти к себе и, быть может, взять плед – тут слишком холодно – или вовсе остаться в своей комнате, но там будет шумно. Артем помогает мне подняться, смотрит, как я надеваю туфли на низком каблуке, и подает книгу.

Мы подходим к лестнице, ведущей вниз, когда толпа друзей Веры во главе с ней высыпает на крышу, и я замираю, как зверек перед охотником. Вера качает головой, глядя то на меня, то на Артема. Рядом стоит ее Антон, ерошит рукой волосы, ухмыляется. Он всегда изучает меня взглядом, будто оценивает, мне это не нравится.

– О, а это у нас кто? Тема, ты себе даже на крыше девчонку нашел? – спрашивает кто-то.

– Так, Вера, ты нас не знако-о-омила! – завывает молодой парень, стоящий рядом с Антоном.

Один из друзей Веры по институту делает шаг вперед, я его прежде не видела, значит, это не очередной сын друзей семьи.

– Тема, познакомишь с новой подружкой? – задает вопрос один из ребят, что стоят особняком от гостей Веры.

Одеты не так хорошо, как остальные, мне кажется, что они тут лишние. Все смотрят на них косо. Девушка с короткими синими волосами, уложенными в небрежные локоны, два парня в худи и кедах – такое не носят в нашем доме.

– Да, Тем, нам так интересно, – закатывает глаза девчонка с синими волосами и буквально прожигает меня взглядом. Ни разу в жизни ко мне не было обращено столько внимания.

Артем молчит, но я чувствую на спине прикосновение теплых пальцев, что ощущается немного странно, кажется, это поддержка.

– Не знали, что у тебя есть подружка. Чего по углам-то прячетесь или сосаться на крышу ходили? – Чей-то неуместный комментарий заставляет меня покраснеть, и я снова смотрю на Веру, у которой в глазах сотня невысказанных претензий.

– Да кто с ней будет сосаться, – злобно говорит она, и я отшатываюсь, словно от пощечины. Все начинают хохотать, сто раз повторяют слова Веры, и они будто множатся, увеличиваются в размерах, нависая над моей головой грозовой тучей.

– Простите, Леди Джейн, как мы могли такое подумать? – Один из друзей Веры отвешивает мне издевательский поклон.

– Только не вы! Кто угодно, только не вы! – восклицает другой.

– Размечталась, – тихо произносит подружка Веры Аня, обращаясь к каким-то девчонкам, и те начинают смеяться, глядя на Артема с такими улыбками, что мне становится не по себе, будто я слушаю не предназначенный для меня разговор. Он им нравится, вот что я подозреваю за этими взглядами.

– А что не так? – Этот вопрос задает Артем, и я оборачиваюсь, чтобы убедиться, что мне не показалось.

Да, это он. Смотрит на толпу сурово и решительно, а потом на меня. Он как будто напряженно о чем-то размышляет.

Его рука со спины перемещается на мое лицо, большой палец касается щеки и через два коротких вдоха я чувствую на губах свой первый поцелуй, и он оказывается на вкус как сигареты и кола.

У меня по щеке сбегает слезинка и еще до того, как прекращается поцелуй, касается губ Артема. Мы стоим, прижавшись друг к другу, не дольше пары секунд, но сердце успевает облиться чем-то горячим – не то кровью, не то кипятком. Совершенно новое чувство, о котором я, пожалуй, прежде только читала.

– Не нужно так делать, – шепчу я и отворачиваюсь, так и не открыв зажмуренных глаз, чтобы никого не увидеть и не разрыдаться. Щеки пылают, дыхание сбилось.

Передо мной расступаются все, даже Вера, я вижу только их ноги, потому что не поднимаю головы. Мой первый поцелуй. И пусть я сейчас плачу, прижавшись спиной к двери маленькой ванной, примыкающей к моей спальне, я все-таки еще и улыбаюсь.

Два месяца спустя

ВЕРА ПАРКУЕТСЯ У ИНСТИТУТА, но не торопится выйти из машины. Долго смотрит на меня и хмурится, словно готовится произнести речь. Мы редко разговариваем, поэтому я не удивлена, что ей трудно подобрать слова.

– Ну что, значит, первокурсница? – улыбается она, потирает руками бедра, потом смахивает с них невидимую пыль и глушит мотор.

На улице жарко, так что на Вере кроп-топ с открытыми плечами, через руку перекинут черный жакет, волосы собраны на макушке в тугой хвост, как у Арианы Гранде.

– Вроде как, – киваю я.

– Не наломай дров в первый же день, ладно? – В голосе сестры появляется строгость. – Они… не обязательно сразу тебя полюбят.

Я вздыхаю. Понимаю, о чем она. В школе у меня почти не было друзей, так почему они должны появиться тут? Мама шутит, что я из другого века и должна была родиться на три-четыре поколения раньше, когда у нашего прапрадеда был дворянский титул, и я, быть может, жила бы счастливо, играя на виолончели и читая романы. А уж как я бы этого хотела, кто бы знал.

– Ты уверена, что… – Она машет в мою сторону рукой, в которой зажат телефон, и обводит им не то мое лицо, не то одежду. – Может, хоть бант этот снимешь?

Речь про бархатный кремовый бант, которым стянута на затылке половина волос, завитых в крупные локоны.

– Нет, спасибо, – вежливо улыбаюсь ей, будто сестра предложила что-то обыденное и совсем не обидное. Например, оставить вещи в машине или одолжить мне солнцезащитные очки.

– Ладно, если что, пиши, – бросает она и выходит из машины.

Я выхожу следом, озираясь по сторонам, как будто меня впервые выпустили на волю.

Здание института совсем маленькое и находится в какой-то старой усадьбе на окраине. Это был очень дорогой проект, о котором гудел весь город. Исключительно платное обучение, бассейн. Идеальное место для детей, окончивших частные школы. Я не уверена, что направление, на которое меня отдал папа, какое-то особенное. Ничего интересного или того, что не предложил бы любой другой институт. Экономика? Маркетинг? Что-то в этом духе, кажется.

Поправляю юбку миди из тончайшего шифона, заправляю под пояс тонкий воздушный свитер и поправляю воротничок блузки.

– Выглядишь почти нормально, – говорит сестра, машет мне рукой и удаляется, а я несмело делаю шаг вперед.

Из хорошего – тут все как я люблю. Между прочим, в своем наряде я выгляжу уместнее других, потому что в таких зданиях должны учиться девушки в воздушных платьях. Однако стоит войти внутрь, и впечатление меняется. За массивными дверями, которые открываются автоматически, меня ждет современный ремонт, интерактивные доски с расписанием, указатели и даже администратор за стойкой, будто мы в частной больнице.

– Доброе утро!

– Звонцова Лидия, – улыбаюсь я, чувствуя на себе внимательный взгляд администратора.

– Ваше расписание, хорошего дня!

Мне выдают распечатку формата А5, на которой в столбик написаны пары, напротив указаны номера аудиторий и даже есть мини-карта института на обороте.

Тут очень мало классов, мало людей, и я пока не поняла, успокаивает это или, наоборот, пугает. Мимо проходят компании, парочки и спешащие по делам студенты, а я ни на кого из них, кажется, не похожа. Каков шанс, что мне повезет найти свою компанию? Может, тут есть оркестр или клуб любителей английского романа?

Это лето началось для меня с шокирующего события – поцелуя, а значит, учебный год должен стать особенным, по крайней мере я в это, пожалуй, верила весь остаток июня, июль, а потом и август, что провела на все той же крыше с книгами. При мысли о поцелуе всегда мурашки бегут по коже. Я романтик – это нормально. Мы, романтики, такие. Впечатлительные.

Это же ничего, наверное и не значило. Я больше не видела Артема, не знала его фамилии и не нашла в соцсетях. Пыталась присматриваться к гостям на званых ужинах, которые устраивал отец, но не нашла ни в одном из взрослых знакомых черт. Мне нравилось, что он как настоящий главный герой: возник, подарил первый поцелуй и исчез. И непременно вернется снова, главе в третьей, не раньше, так что нужно только подождать и ни с кем о нем не говорить, все тайное должно оставаться в сердце, в самом сокровенном его уголке. Речь о влюбленности не идет, просто это очень важно для меня. Ерунда в масштабе других и весь мир для романтика, дышащего не воздухом, а пыльцой из нежности и наивности.

Ар-тем.

Сегодняшний день по какой-то причине я посвятила ему, уверенная, что мы встретимся в коридоре института, а я ему ни слова не скажу. Просто улыбнусь, и он поймет, что я та девчонка с крыши. Может, это что-то значит, а может, и нет. Я даже не видела его при свете дня. Но сегодня я не то грустное существо в слезах, сегодня хороший день. Тот же был темным, как самая беззвездная ночь, укрытая тучами, как тяжелым покрывалом. Грустнее всего было бы, если у него, как у Эдварда Феррарса[2], имелась бы в наличии невеста, с которой он обручился еще в детстве, а я, как Элинор, успела бы влюбиться.

– Лида, ты опоздаешь! – восклицает возникшая рядом со мной Вера и вырывает у меня из рук расписание. – Третий этаж. Ты идешь не в ту сторону. Лестница на третий только в правом крыле. Пошли, мне по пути.

– Э-э, спасибо. – Я улыбаюсь ей, но улыбка не возвращается.

– Кравцов не терпит опозданий.

– Уверена, все будет нормально. – Я пожимаю плечами и улыбаюсь какой-то девушке, которая разглядывает меня.

Она вздрагивает и улыбается в ответ. А потом еще одна. И какой-то парень тоже.

– Привет! – здороваюсь я, столкнувшись с молодым человеком, спешащим в противоположную сторону.

Он слишком удивлен, чтобы поздороваться в ответ.

– О господи, ты можешь это прекратить? Обязательно быть такой странной?

– Разве ты не просила меня быть дружелюбнее, чтобы люди не считали, что я высокомерная?

Вера только качает головой и бормочет: «Ну разумеется». Мы поднимаемся по широкой каменной лестнице, обитой каким-то зеленым материалом вроде ковролина, и я зависаю, увидев потрясающее витражное окно, которое украшает площадку между этажами.

– Быстрее! До начала занятий пара минут.

– Но если мы не увидим рассвет, мы можем опоздать на всю жизнь![3] – восклицаю я в ответ, и Вера останавливается на три ступени выше, поворачивает голову и смотрит на меня сверху вниз.

– Ч-т-о? – медленно протягивает она.

– Ничего.

Я пожимаю плечами и наблюдаю, как сестра закатывает глаза. Если отсылки к романам она просто не любит, то отсылки к мультфильмам ненавидит. И, пока мы смотрим друг другу в глаза, вселенная запускает счетчик. Песочные часы перевернуты, первые песчинки уже падают на дно колбы. Три… два… один…

Я вижу Артема. Он, как и я минутой раньше, смотрит на витраж, а затем спускается с третьего этажа вниз и идет нам навстречу.

Мое сердце начинает биться быстрее, оно, будто сорвавшаяся с поводка при виде хозяина собака, просто ликует. Я снова в игре, он опять мне улыбнется, а я покраснею. Сколько раз за лето я представляла этот момент? Сколько раз он мне снился? Мне кажется, во мне столько чувств, которые я копила всю жизнь, ни на что не растрачивала, прослыв высокомерным сухарем, и все ради этого момента! Чтобы… влюбиться с первого взгляда.

Артем смеется, обращаясь к кому-то. У него ямочки на щеках. Какая-то девушка, пробегая мимо, обнимает его, целует в щеку и о чем-то с ним шепчется. У него искорки в глазах. Они почти соприкасаются носами. У него очень красивый профиль. Артем наклоняется, достает кисточку из обрезанной пластиковой бутылки и принимается покрывать раму витражного окна чем-то прозрачным, а девушка убегает, взметнув длинными белыми волосами и пряча что-то в карман. Что-то похожее на записку.

Он все-таки в кого-то влюблен? Или просто флиртует со всеми? Почему мне кажется, что сердце вырвалось из груди и сейчас, как камешек, катится по ступенькам, рискуя рано или поздно оказаться под подошвой какого-то студента?

Я замечаю одежду Артема – черный рабочий комбинезон болтается на талии, белая майка, испачканная, видимо, тем, чем он покрывает раму, сильно пахнет смолой. Он смотрит на меня, кривовато усмехается и подмигивает, а воздух вокруг замерзает до колючих искорок, плавающих в нем вместо пыли. Я хватаю его ртом и закашливаюсь.

– Ты серьезно? – холодно интересуется Вера, с презрением глядя на Артема. – Не смей с ним связываться, поняла? Мало того что он… прислуга, – судя по тому как напрягаются мышцы на спине Артема, он слышит каждое слово, а я чувствую, как крошится под ногами пол, потому что вот-вот провалюсь сквозь землю от стыда, – так еще и от души посмеялся вместе со всеми, когда ты ушла. Неплохой вышел спектакль, но не смей даже мечтать о… продолжении. Поняла? Нашла, в кого влюбиться. Лучше бы продолжала свое затворничество!

Звенит звонок, и, судя по тому, как он нас оглушает, мы стоим под колонкой. Вера тихо и совсем не под стать нашей фамилии матерится и бежит наверх.

– Аудиторию сама найдешь, – бросает она мне через плечо, а потом исчезает за поворотом.

Мы остаемся на лестнице одни. Кисточка замирает над рамой, Артем ко мне не поворачивается, но на его губах улыбка или ухмылка, скорее даже второе. Он будто чего-то ждет, пока я мысленно считаю до трех. Щеки пылают, а сердце колотится, как сумасшедшее. А потом я бегу вслед за сестрой, поскольку не знаю, что ему сказать после всего, что он услышал от Веры. И после всего, что увидела я.

ИТАК, НА АРТЕМА буквально вешаются все подряд. И он каждой улыбается, а я-то думала, что только мне. Я видела его в течение дня то тут, то там. Он приходил в наш класс, чтобы настроить проектор, и староста группы, имени которой я пока не запомнила, чуть не захлебнулась слюной. Он заносил в кабинет истории недостающие парты, и девчонки шептались, что он очень даже ничего. Одна из них призналась, что ее сестра-второкурсница обжималась с ним в раздевалке, а он потом даже не перезвонил. Возможно, это просто сплетни, но я схожу с ума, и образ принца из моей летней мечты стремительно рассыпается.

Мой принц ходит в грязной майке, играет мускулами, курит за институтом и не перезванивает после того, как с кем-то пообжимается. Он не мистер Дарси, он в лучшем случае Уикхем[4] или Уиллоуби[5]. Хотя нет, нет, он Хитклифф[6]! Вот это подходит лучше всего, а я несчастная Изабелла, попавшая под его чары. Точно! У него наверняка цыганские корни, раз он так завораживает взглядом.

За день я узнаю больше сплетен, чем за всю жизнь, и это при том, что я ни с кем не дружу. Артем, как вирус, витает в воздухе, и половина им больна, а вторая боится заболеть.

– Только дурочки влюбляются в таких, как он, это же просто… персонал, – вздыхает моя одногруппница, глядя, как кисточка порхает по очередной раме, повинуясь пальцам Артема, и я закатываю глаза.

К ревности жизнь меня не готовила. Это так унизительно! Получается, я тоже с ним обжималась, а потом он не перезвонил. О таких говорят чуть ли не с жалостью. И их много.

– О-о, Бродяга, твоя подружка? – Я слышу это на парковке и оборачиваюсь на голос. Низкий, тощий кудрявый паренек с садовыми ножницами ровняет куст у ворот, глядя на меня с издевательским огоньком в глазах.

Я начинаю испуганно оглядываться, прежде чем понимаю, что и сам Артем сидит там же под кустом, вытянув ноги. Его роба опять висит на бедрах, спина согнута и подставлена солнцу. Это просто неприлично! И это его только что назвали Бродягой? Подходит как нельзя лучше.

– Привет, – лениво тянет он, едва взглянув на меня. – Или… сестра запретила здороваться с прислугой?

Он зажимает в зубах карандаш, и я только теперь понимаю, что в его руке блокнот. Артем начинает что-то быстро писать в нем.

– Я не считаю тебя прислугой. – Мой голос опять срывается, это какая-то магия.

– Да брось. Я работаю тут за деньги и выполняю грязную работу. Я и есть прислуга, принцесса.

Его кудрявый друг присвистывает, я краснею. Скоро придет Вера и устроит мне разнос, но я как будто бы взрослая и могу говорить с кем хочу? По крайней мере я себя этим успокаиваю.

– Отлично выглядишь, – не глядя на меня, сообщает Артем. Он всецело занят своим блокнотом, брови нахмурены, взгляд бегает по строчкам. Хаотично – то вверх, то вниз, то вправо, то влево, будто он пишет десять слов одновременно, вставляя в них по одной букве, вместо того чтобы написать сразу целиком.

Не дождавшись ответа, он отрывается от своих записей и смотрит на меня снизу вверх. Я сглатываю и отступаю под его тяжелым внимательным взглядом, будто меня кто-то рукой в живот ударил. Слишком много про него сегодня было сплетен, слишком много о нем говорили, я начинаю паниковать, как будто передо мной ожил герой романа, который я читала взахлеб весь день. Я всерьез задумываюсь, не свихнулась ли.

– Что? – Он поднимает брови, дергает подбородком.

– Спасибо… но не стоит делать мне комплименты.

– Почему это?

– Толпа поклонниц не обидится? – Я говорю почти шепотом, но уверена, что он слышит. Артем оглядывает меня с головы до ног так же внимательно, как только что рассматривал страницу в блокноте, и наконец наши взгляды пересекаются. У меня мурашки бегут по коже и, уверена, встают дыбом волоски на руках.

– Я, может, тут и прислуга, но ты мне не приказываешь, верно? Хочу делать комплименты, значит, буду.

Я не сразу понимаю, что его кудрявого друга тут уже нет, а значит, никто этих слов не слышит.

– Не хочу пополнить собой коллекцию… Весь день слушала о твоих похождениях.

– По-оздно, Леди Джейн Эйр, уже пополнила, разве нет?

Он смеется, лицо тут же становится расслабленным, открытым, широкая улыбка его преображает и делает тем же парнем, что сидел со мной на крыше. Вот как он соблазняет всех своих поклонниц! Улыбкой!

– Присядешь? – Он кивает на бордюр. Потом смотрит на мою кремовую юбку и качает головой. – Пожалуй, нет, тебе тут не место. Так что… беги. – Очень тихое слово, еле донесшееся до меня с ветерком, коснувшимся волос.

– Что?

– Твоя сестра идет, тебе лучше скрыться. – Он кивает куда-то мне за спину, потом встает, лениво потягивается и, подмигнув мне, уходит во двор института, а я остаюсь на парковке с Верой и ее злостью.

Сестра стоит, скрестив на груди руки, и ждет объяснений.

– Мы просто разговаривали.

– А какая у него репутация, ты уже слышала? И так все болтают о том, что он с тобой целовался у меня дома!

– Он бы не сделал этого, если бы ты меня не унизила тогда.

– Идиотка, я тебя…

– Защищала?

– Ну можно и так сказать. Поехали уже.

Она отключает сигнализацию, и я обреченно смотрю на пассажирскую дверь. Двадцать минут дороги до дома могут показаться мне адом. Но, как ехать на общественном транспорте, я понятия не имею, так что сажусь в машину и жду, когда Вера заговорит.

Она выруливает с парковки и, только выехав на дорогу, трижды вздохнув и кинув на меня четыре предупредительных взгляда, начинает.

– Лида, бродяги – это плохая компания. Я понятия не имею, зачем Антон их тогда позвал.

– Бродяги? Кто они вообще такие? Почему ты их так назвала?

– Бродягой называют этого оборванца, их главного, его компашку – бродягами. Их четверо. Все работают на территории института. Учатся тут неподалеку в государственном строительном колледже. Короче, будущие маляры. – Вера морщится. – Их отец сюда устроил. Живут в общаге для персонала. Вечером учатся. Не знаю, что это был за жест доброй воли от папы, но мне не нравится, что они здесь.

– Кажется, женская часть универа с тобой не согласна. – Я смеюсь, а Вера нет.

– Только идиотки вешаются на этот сброд. Это, наверное, прикольно, острые ощущения в духе любовных романов про плохих парней, но ни к чему хорошему не приведет. Не приближайся к нему, ясно?

– Куда уж мне. – Я отворачиваюсь.

Вера хмуро на меня смотрит, потом качает головой.

– Он разобьет тебе сердце. Вот что произойдет.

– Вер…

– Я не собираюсь потом тебе сопли вытирать. Надеюсь, однажды ты найдешь себе нормального парня, кого-то вроде моего Антона, – умного, из хорошей семьи. Точно не оборванца-маляра.

Всю оставшуюся дорогу я слушаю про успехи Антона и про то, что у Веры что-то не получилось, а он смог, и как он смеялся, какая она дурочка, и как это было мило. И ей нравится, что с ним можно быть слабой и глупой, что он все решит и придумает, и скоро он уедет, а потом они поженятся. Что Вера за Антоном как за каменной стеной и так далее. И так далее. И так далее.

– ФИЗКУЛЬТУРА НА УЛИЦЕ? – Соня, наша староста, смотрит на меня с неодобрением, потом пожимает плечами и вручает фирменную форму по списку.

В школе я почти всегда пропускала физкультуру, принося справку, что занимаюсь в классе йоги, но тут такое не работает, если только не вступишь в какое-нибудь спортивное сообщество. Вера занимается гимнастикой, Антон в сборной по баскетболу. А я ни в чем особенно не сильна.

Голые ноги, кроссовки, волосы, собранные в высокий хвост, – практически противоестественное состояние. Уверена, что Фанни Прайс[7] или Лиззи Беннет ни за что не вышли бы в таком виде на всеобщее обозрение. Я вовсе не стесняюсь себя, просто куда больше себе нравлюсь в платьях, нежели в шортах.

– Ой, ой, ой, он без майки!

В раздевалке начинается галдеж, и девчонки по одной покидают ее.

Я же, как вампир, опасающийся выйти на свет, делаю вдох-выдох, шаг и, наконец, открываю глаза.

– Ты странная, – комментирует стоящая рядом Соня.

– Я в курсе, – вздыхаю я.

– Ты Лида, да? Бывшая Бродяги?

– Что?

– Ну типа говорят, ты с ним мутила перед первым курсом, а потом он тебя кинул.

– Ты о чем вообще?

– Не о чем, а о ком. – Соня кивает на лужайку за стадионом, и я понимаю, кто там без майки. Бродяга Артем ходит туда-обратно по газону, катит перед собой косилку. Сегодня явно не сентябрьская погода, жуткая жара, и он без майки, она заткнута за пояс рабочих штанов и болтается до колен.

Девчонки просто прилепились к сетке, окружающей стадион, как дикие обезьяны, увидевшие пачку «Читос» по ту сторону клетки.

– Как думаете, если кинуть ему бутылку воды и тыщу, он согласится облиться на камеру? Я бы сделала замедленную съемку, – хихикает одна из моих одногруппниц. Они к нему относятся как к манекену, выставленному на витрине. Даже жутко становится.

– Девочки! На поле!

Преподавательница расставляет нас по местам и мою просьбу о скамейке запасных не слышит, на что я, впрочем, и не рассчитывала. Всего в группе двенадцать девочек, в баскетбол играют шесть на шесть.

– Я не умею играть, – пищу я напоследок, но слышу только «Вы все так говорите».

Игра действительно не идет. На стороне противника три агрессивных игрока, явно имеющих баскетбольное прошлое, на нашей стороне шесть калек, из которых как минимум четыре не сводят глаз с газонокосильщика, который пританцовывает, заткнув уши наушниками.

– Повнимательнее, девочки! – рявкает на нас преподавательница, все тут же отворачиваются от Артема.

– Это тирания, – шепчет мне безымянная одногруппница. – Он только остановил косилку, чтобы попить, я сфоткать хотела.

– Ой, смотрите, смотрите, кто там?

Что?

И я наконец поддаюсь крикам одногруппниц и всеобщему ажиотажу. Артем смотрит на меня, застыв посреди газона с бутылкой в руке. Его глаза полны ужаса, он набирает в грудь воздух, но, разумеется, не успевает ничего прокричать. В следующий миг из моих глаз летят искры, перехватывает дыхание. От макушки до пяток разливается жгучая боль, и, кажется, я слышу хруст, который не должно издавать мое тело.

– Звонцова! – вопит кто-то.

– Эй, держите ее!

Мне в голову определенно прилетел мяч, и я определенно ничего не вижу.

Мир качается, расцветает пурпурными пятнами и неприятными острыми запахами. Меня тошнит, и это занимает бóльшую часть внимания. Остальные силы направлены на то, чтобы понять, где я.

– Так, Джейн Эйр, аккуратно.

Бродяга? Это же он? Как Джон Уиллоуби, спасает меня от травмы и несет на руках?

– Та-ак, сюда ее!

– Понял.

– Ар-тем? – тихо произношу я.

– Артур, – поправляет меня носильщик, и мне сначала кажется, что я ослышалась.

Нет же, я не могла неверно запомнить. Хотя он лишь однажды назвал свое имя, быть может, и правда Артур? Имена достаточно похожи.

– Привет, Джейн Эйр! Приятно познакомиться.

Познакомиться? Мы же уже знакомы.

Наконец я обретаю устойчивое положение, чувствую под собой мягкую кушетку и открываю глаза. Это больнее, чем я думала, они начинают слезиться. Меня окутывает больничный запах. Напротив я вижу улыбающееся лицо смутно знакомого блондина с тонкими чертами лица и пугающе белозубой улыбкой. Он был гостем моей сестры этим летом.

– Привет, Джейн Эйр.

– Почему ты меня так называешь? – Прижимаю руку к голове и нащупываю шишку, становится нестерпимо больно, я не могу сдержать возглас. Чтобы высушить навернувшиеся слезы, начинаю аккуратно обмахивать лицо руками.

– Все тебя так называют. Ну… из-за твоих платьев. Это какой-то перфоманс? Типа ты экоактивистка или что-то вроде того? Блог ведешь?

– Нет, это мой стиль, я всегда так одеваюсь.

– Понятно. Ну, должен сказать, без балахонов ты выглядишь весьма неплохо. – Он делает шаг назад и оценивающе меня осматривает. – Наши отцы едут на следующей неделе вместе на рыбалку. – Он изображает пальцами знак кавычек, я киваю. Рыбалка – это дорогой кемпинг, где рыбу им в итоге принесут уже выловленную и сварят уху из нерки с фалангой краба. – Я подумал, может, мы сходим поужинаем в этот день? Типа я тебя развлекаю, пока родители в отъезде. Уверен, они будут за.

– Ой…

В голове тут же звучит голос сестры про то, что я должна найти себе достойного парня, и я щурюсь на не-Артема.

– Тебя Вера подослала? – Это дежавю.

– Э-э… Ну вообще да, но…

– Ладно, слушай, мне это не интересно. И пока папа на рыбалке, я вполне могу развлечь себя шестичасовой версией «Гордости и предубеждения» девяносто пятого года. Давай… ну пригласи кого-нибудь еще.

– Ну я тебе, короче, напишу.

– Что? Нет, нет, я же сказала…

– До встречи! Врача тебе уже вызвали, скоро будет.

Он уходит, оставив меня одну в медицинском кабинете. Чистеньком, новом, будто его только сегодня открыли, а я первый пациент. Из-за не-Артема голова болит еще больше, хочется приложить к ней что-нибудь холодное. Беру со стола оставленную кем-то бутылку воды с логотипом института и прижимаю к шишке, но вода оказывается теплой.

– Черт…

– Эй, леди так не ругаются.

– Слушай, я же сказала, что не пойду… – Но договорить не успеваю. Что-то потрясающе холодное ложится мне на голову, я закрываю глаза и растекаюсь по кушетке. – Боже, спасибо!

– Не за что. Так куда ты там не пойдешь? – Голос не Артура. Голос Бродяги. Низкий, не раздражающий. И в кабинете больше не пахнет больницей, теперь тут аромат свежескошенной травы и горячей кожи.

– Привет, – тихо говорю я, открыв глаза.

Артем, уже в белой майке, стоит напротив, прижимая к моему лбу компресс. В другой руке у него запотевшая бутылка воды, в которой плавает большой кусок лимона.

– Это мне?

Он в ответ закатывает глаза, мол, ты же и так знаешь, что тебе.

– Держи компресс.

Я подчиняюсь, а он отвинчивает крышку и помогает мне сделать глоток кислой воды. Тошнота как будто отступает, но потом, конечно, возвращается. И все равно мне становится легче.

– Это мило, спасибо.

– О, ты больше не краснеешь.

Он подмигивает мне, я опускаю взгляд. Я почти справилась с собой. Почти. Уже очень близка к победе. Но сердце все так же истерично колотится – плохой знак.

– Ну я же твоя «бывшая». Уже пора остыть.

– Бывшая?

– Такие слухи ходят из-за того поцелуя.

– Черт, прости. Хотя… может, это снизит на тебя спрос и всякие мажоры не повадятся водить тебя на скучные свидания с рыбалкой? – Он улыбается, обнажив зубы, но это фальшивая комичная улыбка, и я усмехаюсь в ответ.

– Подслушивал?

– Не мог же я заявиться сюда и прервать этот нелепый разговор.

Мы смотрим друг другу в глаза, пока мои не начинают слезиться от яркого света и я их не закрываю.

– Спасибо, что купил мне воду.

– Пф-ф… Я не покупал. Я взломал автомат – он, кстати, теперь не работает, – а лимон стащил на кухне.

– Ты бандит! – вздыхаю я. – Точнее, бродяга, верно?

Говорить с Артемом, когда глаза закрыты, гораздо проще. Не видя его лицо, я почти не стесняюсь.

– Да-а, Бродяга – мое второе имя, – протягивает он, потом устраивается на краю моей кушетки и ловит сползающий компресс, чтобы вернуть на шишку. – И кстати, если ты так хочешь любоваться мной, что даже готова получить сотрясение, не обязательно идти на жертвы, я могу отправить фото.

– Что?

– Отдыхай, принцесса.

Я открываю глаза, а за Бродягой уже закрывается дверь. Голову простреливает боль, вода с лимоном начинает проситься наружу.

– Так, она тут. Скорее, – слышу за дверью голос преподавательницы.

Ко мне, кажется, бежит не просто врач, а целая бригада скорой помощи.

СЕГОДНЯ ГОЛОВА НАКОНЕЦ не болит и шишка почти прошла. Первую неделю учебы я провалялась в кровати на больничном и, если честно, уже хочу в институт, потому что родители сошли с ума от волнения, что вылилось в заботу, доведенную до абсурда. Мне нельзя вставать с постели, мне носят еду, ко мне ежедневно ходит врач. Назвала бы его несчастным, но ему прилично платят за свидания со мной. Дважды меня навещал Артур, который не-Артем, и трижды я просила сестру его больше не звать. Она только пожала плечами и сказала, что это сугубо его личное желание.

– И он придет сегодня на вечеринку, – сообщает Вера. Она крутится в новом костюме перед зеркалом в моей комнате.

– Да ладно, Вера, сегодня? На улице дождь, я не смогу уйти на крышу.

– Ах да, я забыла, что мы подстраиваемся под тебя и погодные условия. – Она закатывает глаза, а я раздраженно вздыхаю. Мне только сегодня разрешили выходить из комнаты.

– Сегодня пятница, у родителей мероприятие, так что, разумеется, у меня вечеринка. – Она распахивает мой гардероб и начинает рыться в ворохе платьев. – Это первая в сезоне, будут самые близкие. Да и все устали за первую неделю учебы. Еще эта контрольная… весь наш курс, ну почти весь, завалил экономику. Это даже не смешно, по какой-то причине их ответы не совпали с вопросами их варианта. Ну то есть почти вся группа решила неверно тест и допустила абсолютно одинаковые ошибки, как такое могло случиться? Наверняка препод сам неправильно проверил. Сказала папе, пусть разберутся. А еще видела, эта официантка из столовой, такая с синими волосами, поскользнулась сегодня и распласталась посреди зала? Ей впаяли штраф за битые тарелки, а видео распространили по всем чатам. Надеюсь, ей сделают выговор, это же позорище! Может, это? – Вера достает джинсы, с которых даже бирка не срезана.

– Что «это»?

– Наденешь сегодня.

– Нет. Я не ношу джинсы.

– Это я тебе подарила.

– Да-а, и это вовсе не значит, что я стану их носить.

– Неблагодарная. Слушай, Лид. – Вера разворачивается ко мне, закусив щеку и скрестив руки на груди. – Быть может, ты правда придешь сегодня? Потусуешься с нами, а не просто посидишь в гардеробе с книжкой, ото всех спрятавшись. То есть потусуешься и все такое. Познакомишься с кем-то, я сама тебя познакомлю.

– Почему ты мне это предлагаешь?

Вера никогда официально не звала меня на свои праздники, это подозрительно.

– Антон считает, что тебе пора вливаться во взрослое общество. Я с ним согласна.

– Вы что, масоны? Будет обряд посвящения?

– Лида, прекрати! Будь посерьезнее!

– Масонство – это о-очень серьезно. Пьер Безухов…

– Лида! Прошу. – Она выдыхает, будто прямо сейчас совершает над собой огромное усилие. – Я… могла бы помочь тебе с прической.

– Мы прямо как сестры Беннет…

– Не на-чи-най! – Она выставляет перед собой руки и строго смотрит, прямо как отец, когда злится. – Ну так что? Только никаких платьев, у тебя вполне можно найти что-то… – Она двигает одну за другой вешалки. – Что-то… – И еще одну, и еще. – Что-то… нормальное. Как насчет… вот! Просто юбка. С чем ты ее носишь?

– С блузками или…

– Нет, я думаю, что мы могли бы открыть плечи. Быть может, какой-то топ?

– Нет! Нет.

– Хотя бы что-то в обтяжку.

– Вера…

– И выпрямим волосы.

Чувствую себя куклой Барби из старой коллекции, которую хозяйка нарядила во все новое, и оно ей совсем не подходит. Ни по фигуре, ни по фасону. Облегающий лонгслив мешает, аж кожа чешется. Волос как будто слишком мало. Вера их вытянула и оставила распущенными. Я себе не очень-то нравлюсь, но мама и сестра в восторге.

– Повеселитесь, девочки! Лида, как только устанешь – ложись в кровать.

– Ага…

Не стоит ей говорить, что вечеринки мне точно не на пользу, ведь мама не меньше Веры мечтает, чтобы я нашла себе друзей.

– Сколько гостей придет? – спрашиваю я Веру, когда мы остаемся одни.

– Человек пятьдесят, как обычно. Большая часть моего курса и так, точечно, с других.

– М-м… хорошо.

Я нервничаю. Но на удивление, когда дом заполняется народом, на меня никто не обращает внимания. Некоторые даже проходят мимо, не поздоровавшись, а может, просто не узнав. Мои волосы никогда не были такими гладкими и длинными, я даже не знала, что их можно сделать настолько прямыми, и рыжий цвет кажется ярче обычного. А одежда никогда не была настолько заурядной, чтобы встретить еще трех девчонок в подобных лонгсливах глубокого бордового цвета.

– ЗА ПЕРВУЮ НЕДЕЛЮ УЧЕБЫ! – вопит, развалившись на столике конца XIX века, крикливый друг Антона и размахивает зажатым в руке пивом. Все начинают галдеть в ответ, даже Вера смеется и обнимается со своей подружкой Аней.

Включается музыка, люди разбиваются на группки. Я встаю к подоконнику и терпеливо жду, когда все закончится. Мне не интересно происходящее. И избегать общения с Артуром та еще задачка со звездочкой, он вырастает передо мной всякий раз, как я останавливаюсь где-то дольше чем на пару минут. Больше всего он напоминает мне мистера Коллинза, который мечтает улучить минутку и поведать мне о своей жизни под покровительством леди Кэтрин де Бёр[8]. Только эта мысль вызывает у меня смех, и, вполне вероятно, я хожу по гостиной, улыбаясь, как дурочка. Что ж, нечего жаловаться на то, что меня сторонятся.

– А давайте посмотрим, как Александра Великая показала себя во всей красе! – орет Крикливый, опять забираясь на столик, и включает с телефона видео, передающееся на большую плазменную панель, которая висит на стене.

Девушка с короткими синими волосами пытается убрать остатки еды, опрокинутой кем-то на пол, не удерживается на ногах, покачивается и падает на четвереньки. При этом неприлично задирается край ее короткого форменного платья, становится видно белье, девушка переваливается на бок, и оказывается, что весь ее фартук и щека в красном соусе от спагетти. Видео, проигравшись до конца, начинается снова, и снова, и снова.

Невозможно. От обиды за девушку у меня самой чуть не проступают слезы, так что я пересекаю комнату и, вырвав у Крикливого пульт, выключаю телевизор. Потом забираю телефон из его руки и засовываю в цветочную вазу, стоящую у столика. Там нет воды, но ему об этом знать не обязательно.

– И живо слезь со столика, это антиквариат! – велю ему, скрестив на груди руки.

– У-у-у-у! – воет Крикливый, остальные подхватывают. – Вот поэтому, дорогуша, – на мое плечо ложится его неожиданно тяжелая рука, – мы тебя никогда и не зовем на тусовки. Ты кайф обламываешь.

Я пытаюсь вывернуться, но Крикливый продолжает сжимать мое плечо, глядя в глаза совершенно без улыбки. Взгляд у него злобный, как у пакостливой собачонки.

Я даже начинаю опасаться, что он сейчас толкнет меня, только вот происходят события, которые полностью меняют фокус внимания толпы. Дверь с грохотом распахивается, и я слышу за своей спиной:

– Убери. От нее. Руки. – Громкий голос Артема заставляет диджея вырубить музыку.

Бродяги стоят, засунув руки в карманы толстовок, и смотрят на Крикливого убийственными взглядами.

– Вас сюда не звали. – Навстречу гостям выходит Антон, ставит на столик бокал вина и закатывает рукава.

– О, у меня автоматическое приглашение, тебе так не кажется? – Артем очень зол, его вид пробирает до мурашек.

– Что вам надо? – Антон понижает голос.

Вера пытается выйти вперед, но он не дает ей, отпихнув в сторону. Она покачивается, и бокал вина летит на светлый ковер, а я еле успеваю отпрыгнуть. По юбке расплываются алые пятна, будто кровавые.

Бродяга меня не замечает, его взгляд прикован к Антону, потом он медленно, как хищник, переводит его на Крикливого, который уже спрыгнул со столика и теперь стоит рядом со своим другом. Никто ничего не успевает понять, когда кулак Бродяги прилетает в голову Крикливого. Тот вопит. На Артема кидаются сразу несколько человек, и начинается драка. Как в кино, только страшнее. Я слышу хруст носов и удары кулаков, но самое главное – чувствую опасный запах крови, потому что рядом со мной топчется кудрявый друг Бродяги с разбитой губой.

– Лида, звони в полицию! – кричит Вера.

– Вер, их же…

– Мне ПЛЕВАТЬ, что будет с этими животными. Они пришли в НАШ дом и устроили ДРАКУ. – И она сама достает телефон.

– Что, Антон, вызовем полицию? – Мы обе переводим взгляд, услышав это. Бродяга прижимает Антона к полу и с улыбкой смотрит на него.

– Я…

– Будь решительнее, Антоша. – Бродяга смеется, капля крови с его рассеченной брови капает прямо на лоб Антона, пока тот скалится, пытаясь вырваться.

– Пошел к черту!

– Уверен? – Бродяга встряхивает противника, и тот вдруг перестает сопротивляться.

– Отпусти, серьезно! Это не смешно, – просит он немного жалобным тоном.

Драка прекращается. Оба друга Бродяги так и застывают, держа за грудки по одному противнику. Кудрявый, что стриг кусты, сплевывает кровь из разбитой губы прямо на дорогущий ковер, и из груди Веры вырывается стон.

– Проваливайте, сейчас же, вы трое! Или я правда вызову полицию, и мне плевать, что с вами будет, – говорит она ледяным, достойным руководителя тоном. – Вообще все проваливайте, я вызываю клининг! Вечеринка окончена.

– Парни, идите, я догоню! – велит Бродяга и не выпускает Антона из захвата. – Поговорим?

Тот трусливо кивает, Артем, как куклу, тянет его за собой, и они покидают гостиную.

– Лида, быстро выпроваживай всех. Не стой столбом! – шипит Вера на меня уже тише. – Скоро все закончится, потерпи полчаса, мне тоже страшно. Их уволят уже завтра, обещаю.

Вдруг тишину разрывает жуткий вой сирены, и начинается настоящий бедлам. Я вижу, что друзья Бродяги уже успели выйти из дома и теперь ловко перепрыгивают через кусты и забор. У выхода столпотворение – никто не хочет связываться с полицией. Антон появляется в гостиной, Бродяга следом за ним, но к выходу не бросается. Стоит столбом и наблюдает за копошением народа.

Он тебе никто. Ты не должна ему помогать.

С улицы доносятся команды от полицейских, они пытаются пробраться в помещение.

Он на тебя даже не посмотрел. Нужна ты ему! Бродяге самое место в обезьяннике. Он…

Я не рассуждаю дальше. Артем ловит мой взгляд, улыбается, будто ничего особенного не происходит, даже пожимает плечами, мол, все в порядке, обычная пятница. А я жму на выключатель света, и гостиная погружается во тьму. Крики становятся еще громче, Вера велит всем оставаться на местах, я же подбегаю к Бродяге, хватаю его за руку и тащу в сторону своей спальни.

– Ты что творишь? – шепчет он.

– Спасаю тебя. – Я толкаю дверь в комнату настолько бесшумно, насколько это вообще возможно. Веду Артема к гардеробной и заталкиваю его внутрь.

– Ты думаешь, это ни разу не подозрительно?

– Плевать.

Мы говорим очень тихо, но я все равно в ужасе. Я в своей спальне с парнем, который только что избивал друзей моей сестры. Мы стоим прижавшись друг к другу, Артем положил руки на мою талию, его пальцы будто обжигают кожу.

– Не важно. Потом спасибо скажешь. Ты же мне помог на крыше.

– Это только лишние проблемы… – Он улыбается, мы едва не соприкасаемся носами. Его пальцы теперь, помимо талии, касаются ребер, почти под грудью.

– Ужасно выглядишь, кто тебя наряжал? – улыбается он, широко и нагло.

Лонгслив настолько тонкий, что я, кажется, могу прочувствовать рисунок его отпечатков пальцев.

– А твое какое дело?

– Ты мне нравишься такой, какая есть.

О боже, я краснею. Да так, что приходится отвернуться, отбиться от его цепких горячих рук.

– Никуда не уходи! С тебя объяснения, какого черта вы устроили, – бросаю я себе через плечо и запираю дверь.

Моя попытка все исправить смехотворна, но я не могла упустить свой шанс стать героиней приключения. Меня разоблачат, ведь в доме камеры. Вера разозлится, родители отправят под домашний арест, Бродягу уволят. Все очень-очень плохо.

Я несмело возвращаюсь в гостиную, где с Верой и Антоном уже ведут беседу полицейские.

– Ты где была? – шипит Вера.

– Щиток проверяла, свет же вырубился.

– Кто-то просто его выключил. – Она закатывает глаза и продолжает отвечать на вопросы.

Антон пристально меня изучает, будто что-то знает.

– Один еще где-то здесь. По крайней мере, никто не видел, как он убегал, – вздыхает Вера.

– Камеры?

– Конечно, у нас есть камеры, но мы и так знаем… – «Кто это был», – договариваю я про себя. Сейчас Вера все расскажет. Имеет право.

– Мы знаем, что сегодня их отдали на обслуживание, – вдруг говорит Антон, практически не отрывая от меня взгляда. А потом я вижу, как его рука впивается в плечо Веры. – Мы не знаем, кто это был. Просто трое в черных толстовках ворвались и устроили драку. Видимо, хотели ограбить дом. Но мы оказались сильнее. – Он самодовольно улыбается. А десять минут назад трепыхался, прижатый к полу.

Все гости ушли, мы одни в доме, и я вижу масштаб трагедии. Полный бардак, ковры испачканы, сломана пальма в горшке.

– Ты вызвала клининг? – холодно интересуется Антон у Веры, пока полицейский заполняет какие-то бумаги и осматривается.

– Н-нет, но…

– Вызови. Пока родители не вернулись.

– Заявление… – начинает было Вера.

– А разве что-то случилось? – Антон смотрит ей в глаза, Вера в недоумении смотрит на него.

И мне кажется, я знаю, кто победит. Но ничего не понимаю.

НЕ МЕНЬШЕ ПОЛУТОРА ЧАСОВ проходит, прежде чем мы с Верой остаемся одни в чистой гостиной. Она отдает бешеные деньги за уборку и все это время не сходит с места, пристально наблюдая за тем, как с ковров убирают свежие следы от ботинок и пролитого алкоголя. А стоит ей закрыть дверь за уборщиками, как она берется за меня.

– Ты помогла ему сбежать? Или он все еще здесь? Говори! – вопит она и вместо того, чтобы подойти ко мне, направляется в коридор, ведущий в мою комнату.

– Вера, я…

– Ты исчезаешь, и он тоже, потом возвращаешься одна, думаешь, я ничего не замечаю? Я идиотка, по-твоему?! Где он?

Она вламывается в мою комнату без спросу, потом в ванну, где разве что не заглядывает в ящики комода. И, наконец, гардеробная.

– Ты мне не веришь?

– Ну конечно я тебе не верю! Это какое-то сумасшествие, все вокруг меня СВИХНУЛИСЬ. Антон несет чушь и подставляет меня перед полицией, в доме драка, они говорят странными… непонятными фразами. Меня будто все принимают за дуру.

С этими словами Вера отпихивает меня в сторону и открывает двери гардероба. Где… ничего. Точнее, никого.

– И где он?

– Понятия не имею, хочешь, обыщи весь дом. Я – спать.

– Он был тут.

– Нет.

– Лида.

– Что? Это твой парень не дал написать заявление, с ним и разбирайся. Может, он Артема и спрятал.

– Даже имя его знаешь?

– Да, мы так близки, что я планирую выскочить за него замуж и нарожать кучу детей. Оставь меня, а? Голова болит! Прошу тебя, я очень устала. Ты тоже. Иди уже спи.

Вера уходит, хлопнув дверью так, что голова и правда начинает болеть, а я бросаюсь в гардеробную, где, разумеется, никого не нахожу.

– Черт… Ты где?..

Бегу в ванную, как сейчас сделала Вера, но, если только Бродяга не научился становиться невидимым, его там нет. Возвращаюсь в спальню и… врезаюсь в его широкую теплую грудь. Там, где никого не должно быть, стоит Бродяга Артем. Без толстовки, в майке. На брови запекшаяся кровь, на подбородке ссадина. Его руки подхватывают меня, и я практически не стою на ногах, он держит.

– Ты где был? – еле слышно шепчу ему.

– Все время тут, ты же сказала никуда не уходить.

– Но мы тебя не нашли.

– Я умею прятаться. Так что там? Детей от меня собралась рожать? – Он снова обнажает в улыбке зубы. У него хитрющее веселое лицо, и его совершенно не волнуют раны. Зато они беспокоят меня, ну или я просто пытаюсь уйти от разговора.

– Пошли.

Оторваться от него стоит усилий, будто он меня к себе приклеил. Но когда мне это наконец удается, мысли хоть немного проясняются. Я усаживаю Бродягу на кровать, и он тут же падает на нее.

– Эй!

– Что? Ты же за меня собралась замуж, а мне нельзя прилечь рядом?

– Не надо со мной так, – говорю совершенно серьезно.

Бродяга отмахивается.

– Как так?

У меня в ванной есть маленькая аптечка, я достаю оттуда перекись и вату, пластыря, увы, нет.

– Ты флиртуешь, мне это не нравится.

– У тебя какие-то проблемы с флиртом?

– У меня проблемы с тем, что ты слишком уж со многими флиртуешь, – закатываю глаза и принимаюсь протирать ссадины.

Бродяга шипит.

– Что это было?

– Хм… месть. За одного хорошего человека, которого обидели дружки Антошки.

– Александра? Ее так зовут?

– Видела видео? – горько усмехается он, будто подозревает, что и я участвую в распространении этого контента. – Мы недостаточно отомстили, если эта информация тебе что-то даст. Я бы повторил.

– Не надо, тебя же уволят и…

– И что?

– Ну это нехорошо, верно?

– Ну раз Леди Джейн говорит, что это нехорошо…

– Не называй меня так.

– Тебя все так зовут, а мне нельзя?

– Нельзя.

Я продолжаю обрабатывать его лицо антисептиком, как вдруг мир, покачнувшись, меняет линию горизонта. Бродяга подхватывает меня и сажает к себе на колени. Я не успеваю ничего сказать или закричать, как уже чувствую под собой его бедро, а на спине его руку.

– Что ты…

– Так удобнее, – хитро улыбается он.

– Ты… не можешь…

– Могу. Да ладно тебе, брось, ты же не собралась в меня влюбляться, верно? Значит, опасности нет. Только брак и дети, ничего лишнего.

– Ар-тем…

– Все зовут меня Бродягой, ты тоже можешь, – предлагает он. Рука касается моих лопаток и волос. Он рассматривает одну за другой пряди, перекидывая их из-за спины и укладывая мне на плечо. Потом глубоко вдыхает, выдыхает и закрывает глаза.

– Не хочу, – тихо отвечаю, прикладывая вату к его разбитой брови.

Он слегка поворачивает голову и утыкается лбом в мою ладонь. Я замираю, жду, а потом, переложив вату в другую руку, провожу пальцами по его колючим коротким волосам. Бродяга притягивает меня ближе к себе, и, мне кажется, между нами происходит что-то интимное, что-то сложное. Я чувствую, как Артем напряжен, будто понимает больше меня. И я боюсь даже предположить, в чем дело. Просто глажу его по голове.

– Мне пора.

И он, подхватив меня на руки, встает. Раз – я оказываюсь на кровати. Два – он укрывает меня лежащим в ногах пледом. Три – открывает окно.

– Стой!

– Увидимся, принцесса.

И исчезает, с легкостью выпрыгнув в окно. Воплощение всех моих романтических грез только что ускользнуло, как ему и подобает.

ТОРЧУ У КАБИНЕТА РЕКТОРА в ожидании отца уже почти полчаса. С другой стороны, за это время я успела подготовить доклад по философии на завтра, а значит, могу с чистой совестью поваляться на диванчике в оранжерее или поиграть на виолончели, как раз никого не будет дома до вечера. По понедельникам у Веры гимнастика и дополнительные занятия по английскому, а потом еще и ужин с родителями Антона. Папа обещал подбросить меня до дома, прежде чем умчаться к маме в загородный клуб, где они проведут следующую пару дней. Я уже пожалела, что не предложила просто вызвать такси, уже была бы в оранжерее.

Наконец дверь ректорского кабинета открывается и на пороге появляется папа.

– Так, еще буквально полчаса и поедем, – говорит он, и они с ректором уходят куда-то по коридору.

«Полчаса» звучит многообещающе.

Собираю вещи, закидываю на плечо сумку и встаю, чтобы прогуляться. Я не бывала в этой части института. Она не выглядит такой современной и свежеотремонтированной, как другие. Тут сохранилась старинная лепнина и картины в массивных рамах, есть фальшколонны и обитые бархатом стулья вдоль стен, как в каком-то музее. Мне тут нравится, и я брожу мимо кабинетов администрации, бухгалтерии и деканата.

В одном из закутков обнаруживаю лестницу – тоже старую, с древними деревянными перилами и без освещения. Скорее всего, студенты ею не пользуются, ведь все, что им предоставлено, было тщательно осовременено. Лестница ведет вниз, на второй этаж, где меня встречает темный коридор. Окна затянуты портьерами, будто это место совершенно необитаемо, раз даже лучам солнца сюда нельзя.

На дверях нет табличек, и они не выглядят так, будто кто-то ими пользуется, только в конце коридора брезжит свет. Иду туда, чувствуя себя героиней романа, которая бродит по заброшенному замку. Пыльный воздух, таинственная темнота, высокие потолки и причудливые люстры. Сейчас тени оживут, и ко мне навстречу выйдет мрачная горничная со свечой и бельмом на глазу.

Тени и правда оживают. Но навстречу идет никакая не горничная. Конечно, я узнаю бритую голову, ленивую неторопливую походку, белую майку и рабочий комбинезон, спущенный до талии. Рукава едва не волочатся по полу, в зубах у Бродяги зажат маленький фонарик, бросающий слабый отсвет на лицо. Белый лейкопластырь, приклеенный к брови, выделяется особенно сильно, напоминая о пятничном вечере, с которого, кажется, прошли не выходные, а целая вечность. Артем то и дело оборачивается, но не выглядит напряженным. Складывается ощущение, что он делает что-то привычное.

Я не успеваю даже задуматься, как уже прячусь за одну из фальшколонн. Наверное, нужно о себе заявить, вместо того чтобы шпионить, но… он вроде как тоже шпионит, разве нет?

Бродяга приближается к одной из дверей, смотрит по сторонам, потом быстро достает из кармана что-то настолько маленькое, что не разглядеть, и садится перед дверью на колени. Фонарик, зажатый в зубах, бросает свет на замочную скважину, и я на сто процентов уверена, что прямо сейчас наблюдаю за взломом. В висках начинает пульсировать кровь, лицо пылает. Плохой знак. Я в отчаянном положении человека, который сейчас совершит глупость, о да, я себя знаю! И, конечно, делаю шаг вперед. Как только дверь поддается и Бродяга заходит внутрь, я следую за ним.

– Что ты творишь?

Почему я это делаю? Потому что я искренне не хочу, чтобы этот человек и правда оказался плохим парнем. Мошенником. Тем, кем его считает та же Вера. Мне будет чертовски жаль увидеть, что она права.

Бродяга замирает посреди кабинета спиной ко мне, подняв над головой руки как преступник, пойманный с поличным. Луч фонарика слегка покачивается, когда Артем нервно сглатывает, потом его голова медленно поворачивается так, что мне становится отчетливо виден профиль. С этой его вечной усмешкой и живым блеском наглых глаз.

Он вынимает изо рта фонарик двумя пальцами, будто это сигарета, и подмигивает мне.

– Привет, принцесса! Какая встреча.

– Ты взломал дверь.

– Нет. Не совсем так. Я ее открыл. – Он качает головой, будто это очевидные вещи, а я сказала полнейшую глупость.

– Ты открыл ее отмычкой, а не ключом!

– Это так уж важно?

Какой же он все-таки невозможный!

– Я, получается, что? Соучастница ограбления?

– О, принцесса, не начинай. – Он смеется и разворачивается ко мне. – Я ничего не краду.

И смотрит на меня так, будто я должна поверить.

– Главное, не шуми, и все будет хорошо, я все объясню. Ага?

– Почему я должна тебе поверить? Ты очевидно преступник!

– Ну… быть может.

– Мошенник.

– Это в точку.

– Ты делаешь что-то плохое!

– Скорее всего, так и есть, – улыбается.

Опять, черт бы его побрал, улыбается! Ну что тут вообще смешного может быть?

– Я пойду к отцу и…

– Не пойдешь. – Он качает головой. – Хотя, конечно, я не могу тебе запретить, так что, говоря твоим языком романтика, моя жизнь в твоих руках, а теперь не шуми. У меня тут одно дельце.

Он обходит стол и включает компьютер. Я иду следом, просто потому, что должна знать, что происходит, и это вроде как не обсуждается. Любопытство меня погубит.

В кармане вибрирует телефон, папа пишет:

«Задержусь, вызовешь себе такси?»

«Конечно, нет проблем! Хорошо вам отдохнуть!»

– Торопишься, принцесса? – заглядывая в экран, говорит Артем.

– Уже нет. У меня ку-уча времени. Выкладывай, что происходит?

Он быстро рыскает в каких-то папках, а потом сосредоточенно смотрит на столбцы цифр в таблице, где мне ничего не ясно, фотографирует экран компьютера, перелистывает страницу – на этот раз там вопросы в столбик – и снова делает фото.

– Это что… Это же не… тест по философии, который будет завтра? – Я склоняюсь над компьютером, глазам своим не верю.

– Он самый, – вздыхает Бродяга, потирая колючий подбородок, хмурится, разминает с хрустом шею. – Хм… – перелистывает страницу назад, вперед, снова назад. – О, тут ошибка. Сделаем пометку. Хотя у вас же философию ведет Шнайдер?

– Да.

– Она никогда даже не читает вопросы, проверяет по ответам и всё.

– Что ты делаешь? Зачем тебе это?

– Ну… это моя работа. – Он улыбается, щелкает меня по носу – мягко, будто просто гладит, и начинает закрывать папки. Потом выключает компьютер.

– Тут… хранятся все тесты и контрольные?

– Так точно.

– А ты их воруешь… за деньги?

– Именно.

– Но это же незаконно.

– И однако же моими услугами пользуется большая часть студентов.

– Но что они делают на контрольных, которые не в форме тестов? Или когда выходят отвечать на экзаменах…

– Те, кому действительно важны оценки, берут, так сказать, расширенный пакет.

Бродяга со знанием дела открывает один из ящиков стола и быстро перебирает там что-то.

– Посвети.

У меня в руках оказывается фонарик, и я, как настоящая соучастница, направляю на папки луч света.

– Это…

– Контрольные. Четвертый курс.

Он достает одну из папок и раскрывает.

– Федоров хорош тем, что прикладывает распечатку контрольной к папке. – Бродяга с улыбкой демонстрирует листочек с непонятными мне уравнениями. – И не нужно включать компьютер. Та-ак… приступим.

Он быстро находит в папке контрольную под нужной фамилией. Все они решаются на специальных бланках с логотипом института. Бродяга достает аналогичный из ящика стола и быстро начинает заполнять. Фамилия, номер варианта.

– Ты что, решаешь это заново? Но… это уровень четвертого курса.

– Ага. – Он пожимает плечами.

Ручка быстро порхает по бланку, расставляя в клетках буквы и цифры.

– И ты верно это решишь?

– Ага.

– И подсунешь вместо…

– Да.

– Почему ты не учишься на кого-нибудь… на математика, физика или вроде того?

– Вроде не маляра? – Он смеется. – Потому что у меня нет на это денег, потому что я не сдавал ЕГЭ, потому что у меня нет отца, который в нужный момент подстрахует… хотя у меня вообще нет отца. Потому что мне нужно работать, а не страдать ерундой.

– Образование не ерунда.

– Ерунда, когда нечего есть. Прости, принцесса, но мы, мягко говоря, разные.

– Ты только что решил что-то очень сложное, параллельно болтая со мной.

– Я в курсе, – улыбается он, почесывает бритую голову, вписывает в последнюю строчку ответ и быстро возвращает контрольную в папку. Ошибочную складывает и сует в карман.

Потом достает из папки еще один листок и критично осматривает. Зачеркивает пару цифр и пишет сверху другие.

– Савельева, ну сто раз это проходили, а все косячишь, – бормочет он, обращаясь к листку.

– Это тоже… за деньги?

– Нет. Это по любви. Все, пошли. Провожу тебя домой. Отсюда нужно уходить, и побыстрее.

Я стою, остекленев, пока Бродяга не поднимает на меня взгляд.

– Не ревнуй, принцесса. – И смеется.

Я смешная?

– Тихо… – Бродяга напрягается, прислушивается. – Сюда кто-то идет.

– Замечательно, значит, ты раскрыт и можно прекратить… – Я набираю воздуха в грудь.

– Тихо ты, услышат! – Бродяга встает из-за стола и закрывает мне ладонью рот. Она такая большая, что едва не перекрывает мне и нос тоже, и пахнет табаком, но совсем немного. И это навевает мысли о нашей первой встрече.

Я мычу, чтобы отпустил, поскольку и правда боюсь задохнуться, он на меня шикает, а я кусаю его за палец.

– Так тебе и надо! – шиплю на него.

– Почему бы тебе не сделать, как я прошу, и не…

– Эй, есть тут кто? – кричат из коридора, но достаточно далеко отсюда, как будто даже есть шанс сбежать.

– Это охранник. И он еще на лестнице.

Бродяга хватает меня за руку и тащит из кабинета.

– Ты с ума сошел? Нас же увидят!

– Если не будешь слушаться, тебя возьмут как соучастницу.

– Ты не позволишь этому…

– А ты так уверена?

Он выталкивает меня из кабинета и закрывает дверь. До света в конце коридора не так уж и много, охранник же идет со стороны лестницы, и это достаточно далеко от нас, но почти наверняка мы уже не спрячемся.

– Я же мошенник, преступник, у таких разве есть понятие чести?

Эта его улыбка меня однажды просто убьет.

– Так, я вас вижу! Кто ошивается у учительских кабинетов?

Тут слишком темно, но у охранника фонарик, и совсем скоро он будет достаточно близко, чтобы поймать нас в луч света.

– Доверься мне. – Бродяга улыбается.

Подхватывает меня под спину, обвивает рукой талию и разворачивает к противоположной стене, будто мы танцуем вальс. Юбка моего платья взмывает в воздух, описывая красивый круг, я слышу щелчок заколки, и натяжение на затылке ослабевает, волосы рассыпаются по спине и плечам.

– Я вас вижу! Стойте, где стоите. – Голос все еще далеко, но мы определенно в поле зрения охраны.

– Не понимаю…

Бродяга не дает мне договорить.

– Не пугайся, – коротко шепчет он. Прижимает меня к подоконнику между двумя фальшколоннами, потом усаживает на него, тюль опасно трещит. Пальцы Бродяги сжимаются на моем подбородке, и наши губы… соединяются.

Внутри моей головы вспыхивает трещащий и искрящийся пожар, в котором стремительно уничтожаются все до одной книги о хороших девочках, что я прочитала за свою жизнь.

Это действительно происходит. Поцелуй, неожиданно крепкий и жаркий. Мое лицо опаляет краской, а дыхание прерывается, и гул в ушах такой, что уже не слышу ни шагов охранника, ни даже его слов. Может кричать что хочет. В животе закипающий солнечный свет, который становится все невыносимее с каждым вдохом, а кожа на каждом сантиметре тела от губ до ступней становится сверхчувствительной. От поцелуев точно нельзя умереть? Я получила бы премию Дарвина, быть может.

Это прекрасно. Я будто плаваю в мягком теплом желе, которое обволакивает мое тело сладкой вязкой массой, и я уже не могу без этого жить. По крайней мере, в данную секунду мне кажется именно так. Что? Я не каждый день целуюсь! Одна ладонь Артема лежит на моей спине, другая убирает назад мои волосы, придерживает голову, наклоняет так, что я просто могу расслабиться и ничего не делать. Только наслаждаться.

– Так-то лучше, – шепчет мне в губы Артем. – Что бы ни происходило, не прекращай меня целовать. А теперь посмейся.

– Что?

Он может не болтать, все же и так хорошо? Почему прекрасный момент превращается в спектакль? Я так не хочу.

– Ну как вы это делаете? Похихикай, типа тебе капец как весело. – Его голос сочится тем солнечным жгучим светом, что плещется в моем животе. Он меня заразил. И это прекрасно, я сдаюсь.

– Но…

Он снова прижимается к моему рту, кончик его языка касается моей нижней губы, и я вздрагиваю. Это неожиданно приятно, настолько, что голова кружится, а потом Бродяга опускается ниже к линии челюсти, шее, целует за ухом, он выдыхает, и от щекотки я… хихикаю.

– Что там происходит? – кричит охранник, он уже совсем близко. Буквально за нашими спинами.

А потом Бродяга отрывается от моей шеи и закрывает меня всю своим телом.

– Та-а-ак! Опять ты?

Я не могу угомонить ни сердце, ни легкие. Дышу через раз, прижавшись лбом к груди Артема и спрятавшись за волосами, которые больше не держит мой бархатный черный бант.

– Слушай, по-братски, мы же ничего не нарушили, верно? В уставе не запрещено целоваться, м?

– Темыч, ты заколебал таскать сюда своих… этих…

Своих этих? Уф, а это больно. Я тоже «его эта»? Ну почему от столь ожидаемой информации неприятно, как от пощечины? Не понимаю. Дышу так глубоко, что живот втягивается, больно западая под ребра, и с каждым вдохом умирают две-три бабочки, что до этого момента уютно порхали в животе и наэлектризовали кровь.

– Я подам на тебя жалобу, – рявкает охранник. – А это еще что за дрянь?

Шорохи, шум.

– Э-э… это вещь моей дамы, – вздыхает Бродяга, отстраняется от меня, но ровно настолько, чтобы протянуть руку и забрать что-то у охранника. Мой бант! – Скоро уйдем, можешь быть спокоен.

– Пока ты тут ошиваешься, я никогда не буду спокоен. – Но он все-таки разворачивается и уходит навстречу свету в конце коридора.

Патруль окончен, мы вне опасности. И все равно я не отрываю голову от груди Артема, слушая, как его сердце стучит не медленнее моего.

– Ушел, – говорит он, но рука все еще лежит на моей спине, пальцы перемещаются вдоль позвоночника то вверх, то вниз, и всякий раз, как останавливаются, я еле заметно вздрагиваю, а сердце замирает.

– И как часто он тебя ловит?

– Хм… Могу я воздержаться от ответа или мы уже на той ступени отношений, когда ты начинаешь спрашивать, сколько девушек у меня было до тебя?

ОН ВЫГЛЯДИТ ТАК, будто едва сдерживает смех, а я чувствую себя полной дурой, которая надумала много лишнего.

– Ты должен мне ответить! Иначе я просто не усну.

– С чего это я тебе что-то должен?

– Поцелуи не бесплатные. И я могу тебя сдать.

– Значит, мне выгоднее свернуть тебе шею.

– Да, это правда. Приступай. – Я драматично откидываю голову, как героиня готического романа, готовая принести себя в жертву вампиру.

Бродяга долго смотрит мне в глаза, молчит. Он совершенно серьезен, непривычно видеть его таким. Потом уголки его губ чуть вздрагивают, он щурится, будто изучает что-то крайне интересное.

– Ладно. Можешь жить. Но давай договоримся сразу. – Он смотрит по сторонам, потом на меня. – Если ты намерена болтать об этом, сдать меня или считаешь, что рассказать сестре, подружке, папочке – это не страшно, лучше сразу проваливай. Ты можешь меня погубить, ты это понимаешь?

Я быстро киваю. Бродяга качает головой.

– Я наверняка об этом пожалею. Пошли, провожу тебя домой.

Соскальзываю с подоконника, руки Артема оказываются на моей талии, и тело снова охватывает жуткий жар.

– Ты же не собираешься меня больше… целовать?

– Э-э… нет. Охранник уже ушел и пока не вернется.

– О, хорошо. Отдашь мой бант?

– Не-а, это военный трофей.

Трофей. Интересно, сколько у него таких?

Ладонь Бродяги обхватывает мою, сердце до сладкой боли сжимается в груди, по коже бегут мурашки. Мы идем по темным коридорам, которые путаются между собой, и, если меня сейчас тут бросить, я вынуждена буду остаться в этих стенах навсегда, как Кентервильское привидение. В итоге не замечаю, как мы оказываемся перед незнакомой мне дверью.

– Это…

– Вход для персонала, можешь не запоминать, больше он тебе не пригодится. Жди здесь, я быстро переоденусь. – Он кивает на что-то вроде подсобки рядом с выходом и исчезает там не дольше чем на пару минут.

Бродяга возвращается в джинсах и клетчатой темно-красной рубашке поверх фирменной белой майки. Снова берет меня за руку и на этот раз тянет на улицу, где я наконец делаю глубокий удовлетворенный вдох.

– Испугалась?

– Честно говоря, нет. – Я пожимаю плечами. – Ты ответишь на мои вопросы?

– Если они мне понравятся, – уклончиво отвечает он.

– Хорошо, а как ты будешь меня провожать?

– Мы поедем на моем транспорте.

– Хорошо.

У него машина есть? Ох, плевать какая, Бродяга повезет меня домой и будет отвечать на мои вопросы. Лучше не придумаешь, чтобы влюбиться окончательно. И когда я начну беречь свое сердце и нервы?

Артем протягивает мне руку, а я на нее смотрю, будто все, что было до этого, ерунда, а идти, держась за руки, – серьезно.

– А можно, прежде чем я приму твою руку, задам первый вопрос?

– Ну, попробуй.

– Я все время слышу о твоих девушках.

– Что смущает?

– Что я… ты меня уже дважды поцеловал…

– Не переживай. – Он дружелюбно улыбается, пожимает плечами. – Обещаю, больше я тебя целовать не стану. И официальной девушки у меня нет, так что тебе нечего бояться страшной мести.

У него нет девушки! И он меня больше не поцелует…

Транспортом Артема оказывается трамвай, на который я смотрю с искренним интересом. Высокие ступеньки, скрипучие двери и практически полностью пустой вагон. Огоньки отражаются в большом квадратном окне, за которым мелькает вечерний город, и я никогда не видела его с такого ракурса. Обычно я сижу ниже, еду быстрее. Нет остановок, времени все рассмотреть.

– Ты чего зависла?

– Очень круто… трамвай… Я бы хотела на нем ездить в институт.

– Ну это потому, что ты не была тут в час пик. Но я рад быть у тебя первым.

Бродяга ухмыляется, а я на него кошусь, чувствуя, как лицо идет пятнами.

Быть у меня… первым. Окей.

– Что за прикол с этими твоими нарядами? – Он кивает на мою одежду.

На мне темно-синее платье с воротником до горла, одно из самых обычных, с плиссированной юбкой в пол, и бежевый длинный кардиган. Сегодня я практически не выделяюсь в толпе, даже нет рюш и кружева.

– Мечтала в детстве стать принцессой?

– Да как раз нет… С «Диснеем» как-то не сложилось. Но я почти все детство у бабушки провела. Родители работали, Вера, сколько себя помню, занималась дома с репетиторами, а я ей мешала, так что после школы меня вели в музыкальную, а потом к бабушке, где я торчала до вечера. А она у меня обожала историческое кино, и чем больше там будет частей, тем лучше. В общем, моими героинями были Элизабет Беннет, Наташа Ростова, Скарлетт О'Хара и Анжелика – маркиза ангелов. Не смейся! А еще у бабушки был склад древней одежды, оставшейся со времен дворянства, и я проводила там каждую свободную минуту. Любовь к таким вещам впиталась в мою кожу с запахом нафталина.

– Но над тобой же наверняка смеялись в школе.

– О-о-о да-а-а-а. – Я прижимаюсь лбом к холодному стеклу – это приятно – и улыбаюсь. – Меня это не смущало. Это же моя жизнь, какое мне дело до того, что кому-то кажется смешным?

– Всем бы такую уверенность в себе. Особенно в детстве. – Бродяга говорит тихо, и я радуюсь, поскольку уже поняла, что на его языке тихо – значит искренне.

– Я расплатилась за это одиночеством. – Грустно улыбаюсь. – Сколько остановок нам ехать?

– Бесконечно много.

– Прекрасно, рассказывай, чем вы занимаетесь. Как попали в наш институт. От и до. Ничего не упусти.

– Не многого ли ты хочешь?

– Возьму все, что предложишь… – Смотрю на него с хитрой улыбкой, пихаю локтем в бок. Бродяга поднимает руки, потому что сдаться – его единственный выход.

– Ты знала, что твой отец читал лекции в строительном колледже?

– Он чем только не занимается, так что не удивлена.

– Он прочитал несколько лекций пару лет назад. Мы разговорились, он спросил, что я хочу делать дальше. Я ответил, что мне негде жить и я, скорее всего, вернусь в родной город. У меня там мама, и ей нужна помощь. Скоро она уже не сможет пахать в две смены, а значит, мне будет не до учебы. И твой отец сказал, что даст работу мне и моим друзьям. И жилье. Он убеждал меня, что нужно продолжать учиться, я сдался. А бродяги просто пошли за мной. – Бродяга улыбается мне, будто и я причастна к этому счастливому случаю. – Саша, ты ее видела наверняка, такая с синими волосами, – работает в столовой. Мы с парнями разнорабочие, ну ты и сама видела. Заняты до четырех, потом идем в вечерку.

– Но что ты делал сегодня? Что за тема с контрольными?

– Подработка.

– Это не опасно?

– Опасно. – Бродяга пожимает плечами. – Чаще всего студентам требуются липовые медицинские справки, чтобы пропускать пары. На втором месте – ответы на тесты, это самое простое. И на третьем – тут клиентам приходится раскошелиться – контрольные, которые я решаю, как сегодня. Докладами и прочей мутью я не занимаюсь, слишком просто, сейчас куча приложений и сайтов с этим помогают. Ну и есть самое главное. Ответы у доски, экзамены, олимпиады. Это… для отчаянных и богатых.

– Зачем тебе все это?

– Чтобы всегда иметь возможность помочь маме. Чтобы не уезжать отсюда и не бросать друзей одних. Я почему-то решил, что они без меня пропадут; может, и не прав, но уж как есть. Чтобы поддерживать их, когда становится совсем плохо. У них ничего нет. Живут от зарплаты до зарплаты. На Саше три кредита от бывшего парня, которые она по тупости на себя взяла. У Левы – кудрявый такой – мать болеет. Есть еще Саня, тоже по уши в долгах, на них уходит большая часть зарплаты. Они все справляются, но однажды у кого-то может не получиться. Мне нужна работа помимо той, что дал твой отец. А я больше ничего не умею. Только взламывать, фотографировать, подделывать.

– Ты еще и автоматы с едой ломаешь.

– Только ради спасения дам в беде.

– Почему ты мне все это рассказываешь? – Я изучаю свои руки, сложенные на коленях, боюсь поднять голову.

– По какой-то причине я тебе хотел бы доверять. А еще ты горячая, красивая, смешная, круто целуешься. Ах да, ты краснеешь, стоит на тебя посмотреть, и…

Я разворачиваю Бродягу к себе и прижимаю ладонь к его рту.

– Замолчи. Серьезно, не нужно мне делать комплименты…

– Ладно, – бормочет он мне в руку, снова сдается.

А потом кусает мой палец так же, как я укусила его. Вот черт, это на самом деле больно! И когда я всхлипываю, Бродяга целует это место.

– Расскажи про драку, – прошу, убрав руку от его лица.

– Препод в последний момент поменял местами варианты, ответы на которые я стащил. Сама понимаешь, что случилось. Всех, кто списывал, вычислили. Гарантий я, в общем-то, не даю, но кого это волнует? Ко мне лезть не посмели. Зато Саша… Почему-то они ее выбрали, и это больше всего бесит, когда обижают слабых. В Сашину смену эти мрази покидали подносы с едой, прямо на ее глазах. Она поскользнулась, когда убирала. Они это засняли. Плюс получила штраф за битые тарелки и жалобу, якобы это она сама все уронила. Ну и до кучи она упала с лестницы. Ее, конечно, никто специально не толкал, просто как бы случайно проходили мимо, задели, она не удержалась… Они просто заигрались, вот что сказал про свою шайку Антон.

Антон… Мне становится стыдно, что я связана с ним, хоть и через сестру. Как будто он уже часть нашей семьи.

– А Саша как?

– Норм, вывихнула ногу, разбила лоб. Жить будет.

– Но это же опасно! А если в следующий…

– Вот поэтому… плохая идея тебе со мной тусоваться, вдруг в «следующий раз» это будет не Саша. Ты же это понимаешь?

Он смотрит мне в глаза, и мое сердце тает от нежности, словно восковая свеча. Это же надо иметь такой магический взгляд!

– Твоя остановка, пошли, – вдруг говорит Артем, и я оживаю.

Мы выходим, и он помогает мне, взяв за талию и переставив с последней ступеньки на асфальт.

– Я могла сама…

– Я просто тебя лапаю, ничего личного.

От неожиданности делаю глубокий вдох и закашливаюсь, а Бродяга отвешивает картинный поклон.

– Слушай, но это не мой поселок, – бормочу я, оглядываясь по сторонам. Мы стоим на трамвайной остановке, вокруг частный сектор, вдали виднеется заправка.

– А ты думала, в элитные поселки ходят трамваи? Дальше на маршрутке.

– Шутишь?

– Не-а.

– Ладно. И как вызвать эту твою маршрутку?

– Силой мысли, – закатывает глаза Бродяга.

НАПИШИ, КОГДА ДОЙДЕШЬ до комнаты)

Ты где?

Все нормально?

Я тут неподалеку, если что-то случилось.

Принцесса, тебе лучше ответить.

Вера не выдерживает и вырывает телефон из моих рук.

– Бродяга? – читает она с экрана. – Серьезно? Это ты с ним пропадала?

– Бродяга? – Отец скрещивает руки на груди.

Я умоляюще смотрю на Веру, не хватало еще, чтобы его из-за меня уволили.

Дорога домой заняла куда больше времени, чем я думала, но, честно говоря, я не смотрела на часы ни когда мы выходили из института, ни сейчас. Знаю только, что маршрутку мы ждали очень долго, съели по хот-догу с заправки, прогулялись до одной остановки, потом до другой. Потом проехали на электросамокате часть пути. Это все было мне настолько в новинку, что казалось, будто происходит вовсе не со мной. Он не поцеловал меня на прощание. Он накинул мне на плечи свою рубашку, когда я замерзла. Он записал в мой телефон свой номер. Он позволил мне вздремнуть на его плече, когда мы ехали до моего поселка на маршрутке, и потом веселил во время долгой дороги от остановки. А дома мыльный пузырь лопнул, когда я открыла дверь и увидела свою разъяренную семью.

Все это время мой телефон был разряжен, а родители и Вера пытались дозвониться. Мама с папой не поехали в клуб, Вера сбежала с ужина у Антона, потому что нужно было меня искать. Я чувствую себя хуже некуда, оправдываясь теперь перед ними и думая о том, что Артем все еще слоняется где-то рядом с домом.

– Да так, парень из института. – Я говорю это быстро, сестра закатывает глаза и сует мой телефон в свой карман. К счастью, она не разоблачает личность таинственного «парня», но наедине я точно услышу, что она обо всем этом думает.

Вера – главный инициатор скандала. Родители было обрадовались моему возвращению, но Вера кричала до тех пор, пока не накрутила маму, а та, в свою очередь, папу.

– Парень, который потащил тебя до дома на… трамвае и маршрутке? – Мама повышает голос.

– И электросамокате, – вздыхаю я в ответ.

– Еще и после сотрясения, – всплескивает руками мама. – Ты наказана! Домашний арест! Тебе нельзя доверять, Вера права.

– Я и так никуда не хожу…

– Да что ж такое! – Вера достает мой беспрерывно вибрирующий телефон, сердце обливается кровью.

Бродяга все еще не уехал? Почти уверена, что по ночам тут транспорт не ходит. Не пойдет же он пешком? И как мне ответить?

Вера выключает мой телефон, лишая даже шанса сделать это, а потом его забирает мама. Ну нет, мне же не пятнадцать, чтобы лишать интернета? Теперь нужно поскорее добраться до комнаты, где есть ноутбук, отвечу с него.

– Иди в свою комнату, – велит отец. Ура!

– Телефон? – Робкая надежда не оправдывается.

– Нет, – категорично заявляет мама, скрестив руки на груди, а когда я иду в комнату, за мной зачем-то следует сестра. Ну сколько можно?

– Вера, я знаю дорогу!

– Не сомневаюсь. Я что тебе говорила про Бродягу?

– Я не маленькая, ладно? Сама могу решать.

– Нет, ты не маленькая, ты просто глупая!

– А ты лезешь не в свое дело!

Вера хватает с моего стола ноутбук и планшет.

– Мама велела, – самодовольно улыбается она.

– Ты не можешь…

– Могу!

В замке поворачивается ключ. Самоуправство! Я настолько наказана?

– А вдруг пожар? – дергаю ручкой вверх-вниз – бесполезно.

И просто из вредности запираю дверь на щеколду. Если мне к ним нельзя, то и им ко мне не попасть! Вера заигралась в мамочку, даже родители себя со мной так не ведут.

– Черт!

Бросаюсь к окну и выглядываю из него, но, конечно, в кромешной тьме ничего не разглядеть. Возможно, Артем ждет на улице, но я точно его не увижу. Может, дождаться, пока все уснут, и вылезти в окно? Ну нет, это безумие какое-то… Просто подожду, вдруг он решит, как герой романа, бросать камни в окошко? Или он уже дома? Скорее уж на пути туда. Я должна уже себе внушить раз и навсегда, что между мной и Бродягой ничего серьезного, у него куча, куча девушек, я не особенная, что бы он…

Бам! В стекло прилетает камешек. Мое сердце переворачивается от восторга, что, разумеется, приводит к спазму в груди и туче бабочек в животе.

Бродяга.

Нет, вселенная, я особенная, ясно? И мне плевать, даже если помимо меня он ходит кидать камни в окна еще кому-то, я даже думать об этом не стану. Осторожно открываю окно и смотрю по сторонам, прежде чем высовываю голову. До земли не очень далеко, первый этаж, но я никогда не вылезала таким образом на улицу и, честно говоря, боюсь об этом даже думать.

– Эй, принцесса! – Его голос доносится до меня, хотя лица в темноте не вижу.

– Они меня заперли.

– Но ты в порядке?

– В порядке.

– У меня безумная идея. – Я слышу это, хотя Бродяга почти шепчет.

Стена дома оформлена мягким клематисом, он вьется по металлической решетке, которую снимают осенью и возвращают обратно весной. Я не уверена, что она бы выдержала человека, но на моих глазах Бродяга подтягивается на перекладине и его голова оказывается на одном уровне с моей.

Я смеюсь, глядя на него, и он смеется, глядя на меня.

Мои руки находят его шею, холодную из-за ночного воздуха, и я прячу ладони под воротом его рубашки.

– Ты теплая, – говорит Бродяга.

– Что за идея тебе пришла в голову?

– Пустишь в комнату?

– Нет, пока не ответишь. – Мы шепчем, его дыхание едва касается ушей, и от каждого слова Артема я покрываюсь мурашками.

– Сбежишь со мной? – спрашивает он.

– Поцелуешь меня? – отвечаю я.

– Что? – Бродяга смеется.

– Я никогда и ни с кем, кроме тебя, не целовалась. И мне жаль думать, что оба раза тебя кто-то вынудил сделать это. Я хочу по-настоящему. Пожалуйста, даже если в первый и в последний раз. Просто наедине. Иначе я точно не успокоюсь.

– Эй, ты играешь против правил. Неожиданные поцелуи – вот мое кредо.

Наши лбы соприкасаются, руки Бродяги ложатся на мою талию, и мне кажется, он дрожит. На улице почти наверняка стало еще холоднее.

– Я должна знать… с чем сравнивать в будущем настоящие поцелуи, мне нужен эталон. Окажи услугу, – шепчу совсем рядом с его губами, чувствуя, какие они холодные и какое горячее у него дыхание.

– То есть ты меня используешь? – Он улыбается.

– Прости, – тянусь к нему сама, но Бродяга уворачивается, и из-за этого у меня начинает покалывать от предвкушения губы. Горло ноет, будто от жажды, и живот, полный бабочек и раскаленных добела искр, приходится втягивать, чтобы было не так больно.

– Значит, нужно, чтобы это было незабываемо? – бархатным голосом интересуется Бродяга.

– Абсолютно.

– И только между нами.

– Никаких свидетелей.

Артем отстраняется, подтягивается на руках, упершись в подоконник, и свешивает ноги на мою сторону, я же оказываюсь между его коленей.

– Технически я не в твоей комнате. Готова?

Я киваю и зажмуриваю глаза. Бродяга смеется.

– Нет, так не пойдет. – Его пальцы касаются моих век, видимо, намекая, чтобы я расслабилась.

Его ладонь обхватывает мое лицо, большой палец скользит по скуле, и от нетерпения я начинаю дрожать. Мне правда это нужно, а он издевается. Странное ощущение, будто, если не поцелует меня прямо сейчас, что-то случится. Ворвется Вера, полиция с собаками, заорет сигнализация, что угодно.

– По-жа-луй-ста, – шепчу я, не открывая глаз, и наконец чувствую это.

Все совсем не так, как на крыше или в коридоре, все по-настоящему. Бродяга мягко касается моих губ, отстраняется, наклоняет мою голову и касается снова. От этой нежности в груди все скручивается, перехватывает дыхание. Артем же мягко целует уголок моего рта, кончик носа, ну что за пытка? И когда я уже на грани отчаяния и готова сама на него наброситься, он вдруг скользит рукой к моему затылку, сжимает волосы, запрокидывает мою голову и впивается в мои губы с такой силой, что я даже умудряюсь застонать. Бродяга раздвигает их языком, так, я не уверена, что делать дальше. Но все оказывается куда проще. Наука элементарна. Просто позволить ему коснуться своим языком моего, просто целовать, пока не закружится голова, а потом расслабиться и продолжать уже с головокружением. Феноменально. Бродяга обнимает меня за талию, прижимает к себе так, что между нами нет ни миллиметра пространства. Жар из груди и живота заполняет все тело, кожа под прикосновениями Артема начинает полыхать.

Он перемещает обе руки мне на спину и прижимает к себе еще сильнее, приподнимая меня над полом. Хорошо, это очень хорошо. Только бы не вывалиться в окно, потому что у меня кружится голова.

Наши языки встречаются снова и снова, всякий раз заставляя сердце пропустить удар. Раз – горячий всплеск в груди – два – сердце опять бьется.

– Понятно.

Почему я слышу его голос? В какой момент мы прекратили целоваться, какой сейчас год?

Открываю глаза, вижу ключицу и шею Артема, я прижимаюсь к его груди и привожу в порядок дыхание.

– Что понятно? – Прижимаюсь лбом к его шее. Все еще холодной – отлично, потому что мое лицо горит.

– Что все не так уж и просто.

– Ты же понимаешь, что я теперь захочу еще?

– Даже не сомневаюсь…

– Просто чтобы не перепутать, когда наступит тот самый момент с тем самым возлюбленным мечты.

– Ага. Пользуйся на здоровье.

Мы оба тяжело дышим, я чувствую поцелуи на лбу, висках, щеках и поддаюсь им не задумываясь.

– Тебе пора спать, – шепчет Бродяга, подхватывает меня на руки и несет до кровати.

– Эй, я даже не переоделась.

– Ну это уже сама. Я просто оставлю тебя здесь и уйду.

– Как ты доберешься?

– Поверь, мне не впервой, – смеется он, прижимаясь своим лбом к моему.

– У меня нет телефона, я не смогу написать тебе, но… спокойной ночи.

– Если будет нужно, я тебя заберу, – кивает он. – Для меня нет ничего невозможного, знаешь это?

– Почти уверена, что так и есть.

– Спи давай, увидимся завтра.

– Стой, ты сбежать предлагал…

– По побегу отмена.

– Почему?

– Ты слишком хороша, чтобы оставаться со мной наедине.

Он целует меня в лоб, в щеки, в кончик носа и, наконец, снова в губы, а потом отходит, будто ошпарился, поднимает руки над головой и, подмигнув мне, исчезает. А я даже не сразу встаю, чтобы закрыть окно и спастись от холодного ночного сквозняка.

ВЕРА НЕ ЗАДАЕТ ВОПРОСОВ. Телефон отдает молча, заблокированный – видимо, пыталась подобрать пароль. На экране горит уведомление, сообщающее, что еще час я буду без связи.

– Могла прийти ночью и использовать мое лицо для разблокировки, – вздыхаю я, глядя на бесполезный айфон.

– Ты закрылась на щеколду, – говорит она, улыбается самой ледяной улыбкой в мире и глушит мотор у института. – Артур приглашает на двойное свидание.

– Нет. Прости.

– Ты не будешь встречаться с Бродягой! – почти визжит она.

– Хорошо, я же говорила. Нельзя встречаться, выйду за него замуж, делов-то.

– Его уволят, не будь эгоисткой. Себя не жалеешь, его пожалей. Папа это так просто не оставит, он дал ему и его шайке работу, жилье и позволил спокойно учиться, не переживая о деньгах. Как думаешь, что он сделает с типом, соблазнившим его дочку? Я первая все расскажу, если ты ввяжешься в это! Поняла?

– За что ты так меня ненавидишь?

– Я добра тебе желаю.

Выхожу из машины и сразу же натыкаюсь на Артура, который открывает было рот.

– Я никуда с тобой не пойду! – И прохожу мимо него.

Даже не интересно, что он там ответил. Ну что он мне может сказать? Я прекрасно знаю таких, как он, и слова «нет» в их мире не существует. Как он вообще может меня интересовать после вчерашнего? Я не уверена, что когда-либо меня кто-либо еще заинтересует!

Иду через двор, где столпились девчонки, – бродяги таскают какие-то мешки из большого грузовика. А Артем рассыпает белые мелкие камушки вокруг клумб. Сегодня прохладно, и комбинезон на нем практически полностью застегнут, выглядывает только край белой майки.

Я приближаюсь к нему, и сердце с каждым шагом колотится все сильнее, а вдохи становятся все глубже. Настолько, что под ребрами уже больно.

– Бродяга, смотри, твоя Леди идет, – хихикают девчонки.

Он их не замечает. Встал посреди газона и не отрывает от меня взгляда. Какого-то зачарованного, что ли. Как вчера, когда целовал меня на кровати, на подоконнике. Уже без зрителей и только потому, что я попросила. Чувствую покалывание в губах и предвкушение. Как будто я очень голодна и смотрю на самую вкусную в мире еду.

Кто-то включил на телефоне песенку из «Леди и Бродяги», я в ужасе смотрю на Артема, он хмурится на меня, мол, и что дальше?

А что дальше?

Они все поймут, что происходит между нами. Да у него на лице написано, уверена, и у меня тоже.

Артем просто на меня смотрит, опустив на землю тяжелый мешок, на котором написано «Мраморная крошка».

– Я надеюсь, ты меня услышала, – слышу совсем рядом голос сестры. Она стоит, скрестив на груди руки, и ждет, что я сделаю дальше.

– Привет, – говорит Бродяга, закусывает нижнюю губу и поднимает брови, будто подгоняет: «Решись уже».

– Здравствуй, – бормочу я, опускаю взгляд и прибавляю шагу. И в последнюю секунду вижу, как он дергается в мою сторону.

– Уф, кажется, впервые не Бродяга кого-то кинул, а кто-то кинул Бродягу.

Я слышу каждое слово, потому что девчонки, стоящие перед Артемом, теперь следом за мной идут в здание института.

– Молодец, Джейн Эйр! – кричит одна из них.

Я сгорю в аду. У меня полыхают уши и щеки, и хочется плакать от того, какая я все-таки слабая дурочка. Но я даже не могу Бродяге написать, что он тут ни при чем. Что я просто ему проблем не хочу. Или это даже про себя звучит как глупые оправдания?

– Молодец, – улыбается Вера. – А теперь давай закрепим эффект и ты согласишься на свидание с Артуром.

– Нет. Это не… не то.

Но Вера уже уходит. А я иду к туалетам, чтобы умыться прохладной водой и прийти в себя. Долго тру щеки, а потом также долго стою у электросушилки, грея руки под потоком горячего воздуха. Дверь открывается, и в туалет входит сияющая староста Соня.

– Там тебя твой песик поджидает, – хихикает она.

– Он не песик!

– Слушай, ну от кого-кого, но от тебя этого никто не ожидал. Не хочешь с нами в рестик после пар?

– Нет. И прекратите сплетничать о том, чего не знаете!

– Да ладно тебе. Ты легенда. Все видели, как он к тебе кинулся сегодня, а ты такая вся важная прошла мимо. И как водичку тебе в палату притащил. А вчера… кое-кто с черным бархатным бантом сосался с ним в коридоре у учительских кабинетов. Не знаешь, кто у нас носит банты?

– Откуда ты…

– Охранник рассказывает про это любому желающему, – пожимает плечами Соня. – Ну и как тебе Бродяга? Стоит того?

Я обхожу Соню по кругу и бросаюсь к двери, за которой и правда стоит Артем. Скрестил на груди руки, привалился спиной к стене и смотрит на меня пристально и хмуро.

– Не здесь, – успеваю сказать.

Лицо Бродяги будто маска, пошедшая трещинами, потому что он записывает это на свой счет.

– Да нет же, там… мы не одни, – я киваю назад, намекая на только что вошедшую в туалет Соню. – Не потому что…

Но Артем не слушает, берет меня за руку и тащит в сторону двери с надписью «Служебное помещение». Большая холодная комната с серыми стенами и бесконечными рядами стеллажей.

– Прости меня, я ничего такого не хотела… Я тебя хотела… защитить и…

– Я, по-твоему, нуждаюсь в защите? Хотя, знаешь, это было красиво. Я впервые ощутил себя тем, кем в сущности и являюсь. Нищим в этом красивом мире. Надеюсь, занятия со мной тебе пригодятся в будущем. – Он отвешивает поклон. – Теперь ты знаешь, как тебя должны целовать, м? На меньшее не соглашайся, ладно?

Нет, нет, нет…

– Стой, подожди. – Я делаю к нему шаг, второй и успеваю схватить за руку до того, как он уходит, и увожу вглубь склада, чтобы он не успел быстро выскочить за дверь. – Не уходи.

– Чего ты хочешь?

– Ну ты же понимаешь, что… не можем мы…

Он улыбается. Все шире и шире. Будто хочет меня улыбкой все-таки убить.

– Артем.

– М-м? – Он задирает подбородок, выдвинув челюсть, и смотрит на меня сверху вниз. Уголки губ подрагивают, как будто он не может больше бороться.

Я облизываю пересохшие губы и выдыхаю.

– Тебя же уволят…

– Почему? Между нами что, что-то есть?

– Есть.

Он смеется.

– Не обольщайся. У тебя теперь репутация роковой девчонки, придерживайся этого курса.

– Артем, не надо.

Я делаю к нему два шага, прижимаюсь грудью к его животу и тяну вверх руки, чтобы обхватить его шею. Он вырывается. И снова. И еще раз.

Привстаю на цыпочки, чтобы поцеловать, но он не разжимает губ.

– Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, – шепчу, не отрываясь и на миллиметр, обнять он все-таки позволяет, но застывает, как каменный, и я просто висну на его шее. – Поцелуй меня, пожалуйста.

– За-чем? – тихо и медленно спрашивает он, приоткрыв губы, и это почти поцелуй, по крайней мере я цепляюсь за эту возможность, и все, что слышу дальше, – как что-то валится со стеллажей. Потому что Бродяга прижимает меня к ним спиной.

Подхватывает на руки и закидывает мои ноги к себе на талию, путаясь в моей воздушной розовой юбке. Одна его рука скользит под волосы, обхватывает шею и сжимает с такой силой, будто он решил меня убить. Но это что-то сродни убийству, потому что сердце вот-вот не выдержит такого бега. Мы целуемся как дикари, до боли. Я знаю, что Артему больно, когда мои ногти впиваются в его плечи, когда кусаю его губы и сжимаю крепче шею, чтобы удержаться на месте. А он сминает мои бедра, тянет за волосы и иногда разрывает поцелуй, что просто бесчеловечно в эту минуту. Его губы и язык скользят по моей шее до высокого ворота платья, пальцы цепляются за ряд жемчужных пуговиц, которые, конечно, не расстегнуть вот так просто, но он и не пытается. Отчего я чувствую во всем теле практически боль?

– Это же ничуть не похоже на твои книжки, верно? – хрипло шепчет он мне на ухо, прежде чем кусает за мочку.

– Не прекращай, пожалуйста, – тянусь к нему снова, как к жизненно важной энергии вроде воды или воздуха, но Бродяга уворачивается.

– Зачем ты это делаешь, если потом уйдешь? – говорит он, обхватив мое лицо обеими руками и прижимаясь своим лбом к моему.

– Не уйду. И ты никуда не уйдешь.

– Хах, ну да. Ты же знаешь, я легко утешусь.

– Ни за что не поверю.

Потому что это неправда. Я же вижу, что он так же с ума сходит, как и я. Никакая другая его точно не получит. Ни за что!

– Посмотрим. – Он сжимает губы, кивает мне, мол, вызов принят, и ставит меня на ноги.

– Артем.

Но его фигура в темноте уже отдаляется. И дальше, и дальше.

– АРТЕМ!

– Поговорим, когда сама ко мне решишься подойти, принцесса.

ЭТО МУЧИТЕЛЬНО. ФИЗКУЛЬТУРА на улице, и он через забор облагораживает мраморной крошкой тропинки, таская огромные мешки на одном плече. А потом к нему, как обычно, подходит какая-то девчонка и долго хихикает, прежде чем обнять на прощание. Столовая, и он помогает Саше, у которой забинтована рука. Таскает посуду и подносы с таким видом, будто это королевская привилегия. И никто из девчонок даже не ест, пока он в поле зрения. Его видно из окна кабинета истории работающим во дворе. Он приходит чинить замок в кабинет английского. И его обсуждают еще больше, чем в первый день.

– Леди Джейн, а правда, что он целуется так, что имя свое забываешь?

– Эй, Лида, приведешь его на вечеринку к Соне?

– Слушай, а нет его фотки с голым торсом?

– ОТСТАНЬТЕ! – Я не выдерживаю и ухожу прямо во время последней пары под крики преподавателя, что поставит мне пропуск.

От кабинета иду прямо к окну, чтобы вдохнуть свежего воздуха, и вижу Артема там. Рядом с какой-то красоткой-старшекурсницей, которая улыбается ему, он низко к ней наклоняется, что-то шепнув на ухо, и они вместе уходят. Конечно, он пошел решать ей контрольные или выписывать липовую справку за справкой.

Даже рефлексировать на эту тему не хочу!

Сползаю по стене, сажусь прямо на пол. Вытягиваю ноги и долго смотрю на мыски ботинок. Потом на манжеты платья, по которым расползлись влажные пятна от слез. Высохнут, конечно. Трижды стучусь затылком о стену, прежде чем начать с собой диалог и, наконец, встать.

– Лида? О, а я тебя ищу. Сегодня в семь ужин.

Я поднимаю злобный усталый взгляд на Артура, который стоит напротив, будто не видя, что я сижу на полу в слезах.

– Иди на хрен, Артур, – не своим голосом говорю ему и вижу, как наконец-то этот сладкий мальчик меняется в лице.

И когда в моем вокабуляре появились такие слова? Даже смешно становится, так что не могу не улыбнуться, и это знак для моего личного мистера Коллинза, что можно продолжать вялую схватку за мое сердце.

– Э-э… ой. – Он смеется, будто я пошутила.

Не пошутила.

– Я не пойду с тобой на свидание. Ни в семь. Ни в восемь. Ни завтра. Ни послезавтра.

– О, а…

– Знаешь почему?

– Ну…

– Потому что ты и вполовину не то, что мне нужно. И на меньшее я соглашаться не собираюсь, представь себе.

Встаю с пола, отряхиваю юбку и иду на выход. Телефон оживает, но никаких новых сообщений нет, только пара рекламных рассылок на почте, не стоящих внимания. Вызываю такси, кидаю скрин папе, чтобы не сомневался, что я не стану кататься ни с кем на трамваях. А дома падаю лицом в подушку и долго-долго лежу. Я даже не хочу читать. В моих любимых романах все или слишком хорошо, или слишком плохо, а я не вмещу в свое сердце еще хоть каплю чьих-то любовных страданий.

Уснуть получается так быстро, что, когда открываю глаза, не понимаю, спала вообще или нет. Над головой кто-то хлопает в ладоши, в комнате темно.

– В чем дело?

– Это я тебя спрашиваю, в чем дело? Мы с Антоном, – она отводит взгляд, – поговорили с Артуром и сегодня идем в ресторан.

– Идите. Благословляю ваш союз. Я никуда не пойду.

– Пойдешь. Я уже сказала родителям. На! – Она кидает мне пакет с логотипом какого-то модного бренда, и я его кое-как ловлю. На кровать оттуда падает что-то с воротом, напоминающее пиджак.

– Что это?

– И ты оденешься как подобает. Это уже не смешно. Чтобы моя сестра сидела и ревела, как идиотка, в коридоре на полу. Из-за какого-то бродяги. Не пойдешь – отцу все расскажу. Быстро! Собирайся.

– Вера. Ты не можешь и дальше решать за меня. Я. Никуда. Не иду.

– Идешь.

– А что потом? Ты так же придешь в мою комнату со свадебным платьем?

– Если понадобится.

– Ты правда веришь, что все делаешь правильно в своей жизни, чтобы лезть в мою? – спокойно спрашиваю я.

– Конечно. У меня отличные отношения, и… все идет правильно! И я желаю тебе того же!

– Хорошо. Замечательно, – безжизненно киваю я.

– Собирайся. Через час заедет Антон.

Я киваю снова. И достаю из пакета дорогущий оверсайз-пиджак, какой ни за что не оказался бы в моем гардеробе. Брюки палаццо, в которых, я уверена, буду чувствовать себя ужасно, и что-то вроде топа или корсета с открытой грудью и плечами. Я буду будто голая.

Примеряю одежду просто из интереса, а что, если бы я выглядела… так? Была такой. С ошейником-чокером на шее, в брюках и пиджаке словно с чужого плеча. В стильном черном топе, который подчеркивает каждый изгиб моей фигуры.

Я себе не нравлюсь. И самое главное, я точно знаю, кому еще это точно не понравилось бы.

– Готова? – Вера, одетая в точности как я, врывается в комнату без стука. – Выглядишь чудесно, – кивает она, улыбается мне и хватает под руку.

– Я никуда не хочу, – слабо протестую я, но она не слышит.

Мама с папой стоят внизу, обнимают нас на прощание, хвалят мой наряд, говорят, как им нравится.

Я только киваю. Перетерплю вечер, и Вера непременно поймет, что я не вписываюсь в ее чудесное общество, не подхожу этому парню и этим нарядам.

– Прекрасно выглядишь, – сально улыбается Антон, бесчувственно целует Веру в щеку и ведет нас к машине.

Вера какая-то нервная, Антон хмурый. Мне с ними неуютно.

У пассажирской двери, как верный улыбчивый пес, стоит Артур, радушно протягивая ко мне руки, но я качаю головой и делаю шаг назад. Все так наигранно! Ну не верю я, что Антон и Артур рады друг друга видеть настолько, что даже готовы обняться. Не верю, что все присутствующие хотят вместе провести вечер. Мне все это не нравится.

– Лида? – Вера обращается ко мне, а я трясу головой. – Лида! – рявкает она. – Идем, столик ждет.

– Нет. Я же говорила… не хочу.

– Лида, – шипит она сквозь зубы.

– Не пойду.

В глазах закипают слезы. Я не хочу иметь ничего общего с этим ужином, время тратить не хочу.

– Лида, я сейчас скажу отцу.

– Говори, – обрубаю я. – Мне плевать, я туда не пойду. Сами ужинайте, вам же есть о чем поговорить, вы друзья, я для вас – нет. Мне пора. Я наказана.

– А ну стоять! – развернувшись, слышу я голос Антона.

Он такой злобный, что меня передергивает.

– Антош, – успевает сказать Вера, но он смотрит на нее взглядом, приказывая замолчать.

Однако я уже скрываюсь в доме и иду к себе под удивленные взгляды родителей.

– Лида?

– Я никуда не пойду! Мне не нравится Артур, я не буду с ними ужинать! И встречаться с ним не стану! Я наказана и буду сидеть в своей комнате, можете запереть на ключ! – И, бросившись к себе, собираюсь закрыться на щеколду, но не успеваю.

Вера толкает дверь:

– Ты меня позоришь!

– Да, и всегда буду! Тебе досталась в сестры я. Ничего уже не попишешь, понимаешь?

Вера усмехается и прикрывает лицо ладонями, потом качает головой.

– Я всегда гадала… кто же тебя будет настолько достоин, чтобы ты ему отдала предпочтение. – Она поджимает губы, глядя в пол. – У меня просто вариантов не находилось, потому что принцы голубых кровей у нас не водятся. А оказалось, вашему высочеству нужен… – Она замолкает, подбирая слова. – Обычный мошенник, подделывающий медицинские справки всем желающим за пятьсот рублей?

У меня все внутри холодеет. Она знает. И это очень-очень плохо.

– У меня есть компромат на твоего Бродягу. Просто чтобы ты знала, – холодно сообщает Вера, скрестив на груди руки. Она больше не кричит и будто бы даже не злится, просто смотрит на меня с такой решительностью в глазах, что я ей верю. – Я не стану рушить его жизнь. Но, если ты совершишь ошибку, я пойду не к отцу. Я пойду в полицию.

– Что?

– Он занимается незаконными вещами. Я знаю не все, но достаточно. Еще одна такая выходка, еще один слух про тебя и Бродягу, и имей в виду. Я не стану ждать.

– Это шантаж.

– А это твоя жизнь. Что, по-твоему, он может тебе предложить? Будь реалисткой. Посмотри на Антона. Вот каким должен быть будущий муж. Человек, которому можно доверять, который обеспечит твое будущее. Из хорошей семьи с хорошими манерами. Ну кто такой этот твой бродяга? Сор под ногами. Прекрати, пожалуйста, себя убеждать, что между вами что-то есть. Как ты его на ужин к нам приведешь? Где вы жить будете? В его общаге? Предложение он тебе сделает с ключом от газировки? Ты просто хочешь развлечься, потому что он опасный и привлекательный. Развлеклась? Ну так пора забыть. Это все, для чего он нужен, – раз-вле-че-ни-е.

– Но…

– Надеюсь, ты переболеешь. Иначе мне очень жаль, но я сделаю все, что от меня зависит, чтобы тебя остановить, потому что ты моя сестра и я тебя люблю.

Вера уходит, хлопнув дверью, и я тут же запираюсь, а потом быстро переодеваюсь в привычное домашнее платье с шифоновой юбкой. Стою у подоконника и жду, когда Вера, Антон и Артур уедут, что они и делают спустя пару минут. В дверь стучит мама, но я кричу, что ложусь спать. А сама достаю из шкафа теплый кардиган и распахиваю окно. Если Бродяга смог, то и я смогу. И если Вера решила испортить ему жизнь, значит, я должна с ним… попрощаться?

Перекидываю ноги через подоконник, опираюсь на перекладины решетки и нещадно топчу клематис. Две секунды, и я уже на земле. Осталось дойти до угла, вызвать такси и уехать. Ничего сложного.

ОБЩЕЖИТИЕ ДЛЯ СОТРУДНИКОВ расположено в соседнем от института здании, и я нахожу его без труда, а вот куда идти дальше, не знаю. Двери закрыты, в окнах горит свет, но не во всех, будто часть жильцов уже легла спать.

Не придумав ничего умнее, сажусь на ступеньки, прислонившись к перилам, и жду, когда кто-нибудь придет, чтобы войти за ним следом. И первым же человеком оказывается знакомая мне по рассказам Бродяги Саша. У нее рука на перевязи и ссадина на лбу. От сочувствия к ней сжимается сердце.

– О… привет, – улыбается она, потом хмурится. – Что ты тут делаешь?

– Я к Артему, – тихо говорю ей и встаю. – Впусти, пожалуйста.

– Э-э… впустить? Тебя, к нам?

– Да, я хочу его увидеть.

– Ну-у, я могу, конечно, не знаю, дома ли он, но пошли. – Ей явно неловко, будто с ней никто из студентов не разговаривал ни разу.

Мы идем по чистым современным коридорам, людей почти нет, несколько проходят мимо, но не обращают на нас внимания.

– Ну, типа, тут мы и живем. – Саша заводит меня в гостиную практически без мебели, со скромной кухней и диваном, на стене небольшой телевизор, и двери вдоль стен. – А тут наши спальни. Бродяга живет в той, крайней.

– А его сейчас нет, – говорит кудрявый друг Артема, высовывая голову из холодильника. Кажется, Лева.

– Он не говорил, когда придет? – спрашиваю, но кудрявый лишь пожимает плечами.

– Не-а, но дверь не закрыта, можешь там подождать. Не знаю, он типа… гулять пошел.

Кудрявый ухмыляется, подмигивает мне, потом морщится, схватившись за разбитую после драки губу.

– Гулять? – все-таки говорю я.

– Да, там вроде как вечеринка какая-то или… ну, короче, не хочу сплетничать. – Кудрявый мне подмигивает. – А я думал, вы все, разбежались.

– Не слушай его, пошли провожу, – говорит Саша и ведет меня в комнату Бродяги, а я следую за ней.

– То есть он не гуляет?

– Гуляет, конечно.

– А это предполагает… девушек?

Саша запускает меня в темную комнату и заходит следом. Молчит какое-то время, делает вид, что долго возится с торшером, который наконец включает.

– Ну что? – тороплю я.

– Я не знаю, что было между вами. И насколько все серьезно. Не хочу тебя обнадеживать и убеждать, что он святой. Не знаю, что в его голове, спроси сама. Мы пошли, у нас планы с ребятами, но, если что, чувствуй себя как дома. Моя комната напротив, дверь ближе к окну. Ну если будет нужно убежище.

Она улыбается и уходит. А я остаюсь в спальне Бродяги, где от воспоминаний начинает кружиться голова, потому что все пахнет им.

Я сажусь на край односпальной кровати и осматриваюсь. В углу шкаф, у окна письменный стол. Все чисто прибрано. На зеркале у шкафа висит мой бархатный бант, из-за чего я начинаю улыбаться. На письменном столе объемная потрепанная тетрадь и ручка – больше ничего. Не знаю, чего я ждала от его комнаты. Чуть больше жизни, наверное? А Бродяга будто в любой момент готов отсюда сбежать. Не могу спокойно сидеть, начинаю мерить комнату шагами.

В гостиной становится тихо, ребята уходят, и я опять сажусь на кровать. И снова встаю. Потом падаю на кровать, которая пахнет Артемом. Утыкаюсь лицом в подушку и жду его, как возмездия, потому что уже уверена, что он утешается с кем-нибудь из бесчисленных поклонниц. С другой стороны, уже завтра я с ним не заговорю. А значит, он будет и дальше жить своей жизнью и мне придется смотреть на то, как у него появляются девушки, как он шепчется с ними по углам. Лучше бы я не приезжала.

Хотя… Зато я попрощаюсь. Я же готова? Три… два… один… Лучше домой пойду. И в ту секунду, когда я распахиваю дверь, ее с другой стороны толкает Артем. Мы стоим друг напротив друга, молчим не дольше пары секунд, кажущихся вечностью. Каждый новый вдох глубже предыдущего.

Три… два… один…

– Зачем пришла? – Он дергает подбородком. Хмурит брови и вообще не улыбается.

– Я к тебе.

– М-м. Пропустишь?

Делаю шаг в сторону, он заходит, не включая свет, бросает куртку на письменный стол, проводит дважды по волосам и садится на край кровати, потом смотрит на меня, устало вздохнув.

– Ты был… с кем-то? – Это так глупо, что я решаю быть до конца откровенной. – Я ревную. Видела, как ты обнимался с какой-то девчонкой во дворе.

– Справку ей передавал, подсунул в карман, пока она меня обнимала, – кивает он. – А ты где была?

Справку передавал… Так, получается, вот чем он занимается, когда на нем виснут девчонки. Не могу не рассмеяться, поэтому отворачиваюсь, чтобы скрыть улыбку.

– Я пыталась сходить на свидание с Артуром. Не получилось.

– Какая жалость… для Артура.

Бродяга встает и, засунув руки в карманы толстовки, смотрит на меня сверху вниз, сосредоточенно, будто над чем-то размышляет.

– Ему бы повезло больше, чем мне, верно?

– Ему бы никогда не «повезло». – Мой голос становится напряженнее. – Неужели это не ясно?

– Лида.

Я ни разу не слышала, чтобы он называл меня по имени, и, услышав, думаю, что хотела бы слышать его чаще. Не принцесса и не Леди Джейн.

– Ты правильно сделала сегодня, когда прошла мимо. Прости, что наехал, это несправедливо. Ты вправе меня игнорировать, мы друг другу никто.

Я киваю.

– Ты… слишком замечательная, чтобы связываться с таким дерьмом, как я. Однажды очередной обиженка на меня донесет, и все закончится.

О да, это случится совсем скоро.

– Или это всплывет. – Артем кивает на потрепанную тетрадь, лежащую на столе. – Тут все контрольные, которые я когда-либо за кого-либо решал. Включая такие… что мне точно грозит увольнение как минимум. А важным богатым сыночкам богатых папочек – исключение. Им это не понравится, найдутся мстители, и… с этого места сценарий повторяется по первому варианту.

Я начинаю листать папку, чтобы занять руки, и торможу на одной из последних страниц. Знакомые буквы, я сама помогала Вере писать их на баннере перед той вечеринкой, где мы с Бродягой встретились. Контрольная просто огромная и не похожа на остальные. Имя в конце латиницей: Anton Vasiliev.

– Это что, тот страшный конкурс, из-за которого Антон едет учиться за границу в январе?

Бродяга не отвечает и даже не кивает.

– Ты выкрал работу и заменил? Ты… ее решил? Он же… Да его месяц чествовали. Его отец ему за победу машину подарил…

– Мне это неинтересно. – Он пожимает плечами. – Я просто делал то, что умею. Иначе меня это не прокормит. Только так. Сомневаюсь, что математики хорошо зарабатывают, а мне нужны деньги.

– Принеси это отцу, расскажи, он поможет. Без имен, просто… Хочешь, я расскажу ему какой ты…

– Нет.

Бродяга делает ко мне пару шагов и забирает тетрадь.

– Нет, ты забудешь про это и никому не расскажешь.

– Зачем тогда ты мне это показал?

– Хвастаюсь, разумеется. – Он улыбается мне, подмигивает, берет большим и указательным пальцами за подбородок и тянет вверх, чтобы я запрокинула голову. – Зачем ты пришла?

– Попрощаться, – выдавливаю из себя и чувствую, как картинка плывет перед глазами от выступивших слез. И как гаснет улыбка Бродяги.

– Попрощаться?

– Да. Просто…

– Не обязательно общаться в институте. – Он пару раз качает головой, потом усмехается. – Ну… Мы не обязаны афишировать, что…

– Что?

– Ты мне… вроде как…

– Ты тоже мне, просто…

– Слушай, ты же это не серьезно?

– Серьезно. Так будет лучше. Правда.

– Правда?

– Правда.

– Все решила?

– Да. Только… А можешь ты меня на прощание поцеловать? Ну просто чтобы я точно помнила…

– Не начинай, Леди Джейн, пожалуйста. Это плохая идея.

– Почему? Прошу тебя, это очень важно. Это в последний раз, ведь так?

– Не хочу. Это. Слышать.

– Один раз.

– А если ты потом не захочешь уходить?

– Разве это плохо?

– Есть шанс, что так и случится?

– Нет…

– Я все-таки попробую, – шепчет он у моих губ, а потом медленно целует.

Так нежно и почти невинно, будто это не более чем прикосновение, невесомое. Но я всхлипываю и цепляюсь за шею Бродяги, потому что не могу устоять на ногах. Он наклоняет мою голову в другую сторону и целует снова. Так легко, так же невинно, а внутри меня все сжимается от боли в сердце.

Артем медленно проводит ладонями по моим плечам, лопаткам, пояснице и обхватывает за талию, приподнимая над полом, я раздвигаю губы, позволяя зайти дальше, и он принимает приглашение со всем безумием, на которое, кажется, способен. Его язык тут же касается моего. Становится невыносимо жарко, и когда мой кардиган соскальзывает с плеч, я позволяю ему упасть на пол, чтобы хоть немного остудить кожу. Артем разворачивается, сажает меня на стол и снова впивается в губы, с такой силой, будто хочет этот момент не просто запомнить, а выжечь шрамами на наших губах. Одна его рука ложится на мою щеку, вторая на талию. Он притягивает меня к себе, наши животы соприкасаются, и дышать больше не получается. Мы настолько близко, что не остается пространства для вдохов. Не хочу уходить отсюда никогда. Это самое яркое, самое сильное, что случалось со мной в жизни, лучше уже точно не будет, но стоит ли того свобода Бродяги? Могу ли я быть эгоисткой сегодня, завтра, до конца жизни?

Он ничего мне не обещал.

– Пообещай, что сейчас будешь думать только обо мне. Я хочу поверить, что сегодня ты в меня влюблен, – шепчу Артему на ухо, пока он целует мою шею и ключицы.

Платье в кои-то веки не закрывает меня до самого горла.

– Если я скажу, что ни о ком не думаю, кроме тебя, с мая, ты мне поверишь?

– Мы встретились в июне. – Силой отрываю от себя Бродягу, чтобы посмотреть ему в глаза.

– Ты приходила к отцу в институт в мае. И потом подавала документы, а я в тот день таскал в приемной комиссии парты. И потом была вечеринка… Приглашение на нее было ценой за конкурс Антона.

– Что? Ты ничего за это не получил? – Мои пальцы натыкаются на тетрадь, лежащую за моей спиной.

– Ты шутишь? Я получил тебя. Ненадолго, но…

– А как же слухи и… – Мне просто нужно знать, что я все правильно поняла.

– Я так передаю справки. Куда проще притворяться, что они все со мной флиртуют, чем объяснять, почему я вдруг общаюсь со студентками. Освобождения девушкам почему-то нужны чаще, чем парням. Коридор у учительской вообще давно стал переговорным пунктом, там камер нет. Зато парням чаще нужны контрольные и…

– Замолчи. – Я притягиваю к себе Бродягу и сама целую, теперь моя очередь оставлять на нем памятные шрамы.

Он ни о ком не будет думать. Он будет сейчас со мной. И это все, что мне нужно. Я эгоистка, и мне плевать, но, если я не запомню этот день, мне не с чем будет дальше жить…

Стягиваю с Бродяги толстовку, чтобы тоже поцеловать его шею, и он бормочет на это: «Не перегибай, я не железный». Как будто мне это интересно. Как будто я железная. Тело почти болит, требуя большего, и внизу живота ощущается ноющая жажда. Кровь бежит так по-новому быстро, гудит в венах. И если я не разберусь с этим сегодня – буду всю жизнь жалеть.

– Не прекращай меня целовать… что бы ни случилось, – прошу его, помня, как он сам сказал мне те же слова.

– Что ты задумала?

– Это в последний раз, верно?

Пытаюсь поцеловать Артема снова, но он качает головой.

– Нет. Я так не поступлю.

– Но я хочу…

– И потом ты просто будешь ходить мимо меня? Ты правда думаешь, что у меня получится?

– Получится… Я не пожалею…

– Я не сомневаюсь на твой счет. А вот я пожалею. Потому что после одного раза захочется еще и еще, потому что даже одного поцелуя мне было достаточно, чтобы украсть у тебя второй, третий и…

– Ты же мне не откажешь? – Мои ноги обхватывают его бедра, чтобы не смел уходить, руки обвивают шею.

– Откажу. Ты не понимаешь, что делаешь…

– Конечно, понимаю. Я разбиваю себе сердце. Сама… Не многим такое дано. Это привилегия, я же принцесса в конце концов… – шепчу ему в губы, прежде чем поцеловать со всей страстью, на какую только способна, со всем жаром, какой есть в моей груди.

Бродяга стонет, глухо и обреченно, поддается, и мы снова прижимаемся друг к другу. Не мешает его толстовка, мой кардиган, мне ничего вообще не мешает понять, что он меня тоже хочет, и я знаю, как жестоко поступаю. Но я расскажу ему. После. Он возненавидит меня, Веру, день, когда мы познакомились. Будет бояться подойти ко мне, и непременно все у нас получится, будем держаться друг от друга подальше, потому что так всем будет лучше, но сегодня он мой. Это мне сейчас, но как будто на Новый год.

Так что, когда пальцы Артема касаются молнии на моем платье, я начинаю улыбаться. Это искренний восторг.

– Если я сниму его…

– …то не будешь останавливаться, пока я не уйду…

– Утром. Ты уйдешь не раньше рассвета, поняла? Или беги сейчас.

– Поняла, – киваю ему.

Губы Бродяги тут же нападают на мою шею, будто он собрался ее разорвать, а пальцы стаскивают платье с плеч, и я остаюсь в одном белье. Старомодном шелковом нижнем платье, да, тут я верна себе до конца.

– Только не смейся.

– Ты меня восхищаешь больше, чем думаешь.

Его зубы сходятся на тонкой бретельке нижнего платья, которое я ношу вместо привычных всем лифчиков, и тянут ее вниз, вторую он снимает чуть дрожащими пальцами.

Бродяга пожирает меня глазами, обхватывает руками за талию и снимает со стола, поставив на ноги. Платье падает на пол, следом за ним белье, представляющее собой ворох из кружева и шелка, лежащего теперь на ковре. Становится холодно, но не неуютно. Я в порядке, более того – я в восторге. Потому что, сделав шаг назад, Бродяга на меня смотрит, потом тяжело сглатывает и делает глубокий напряженный вдох. Он кажется мне очень красивым, даже красивее, чем обычно. И не сделать к нему шаг я уже не могу. Чтобы стянуть с него майку и кинуть в кучу моих вещей. Расстегнуть пуговицу джинсов и следом за ней молнию. Он тоже должен быть обнажен, и я сделаю это сама. Когда еще представится шанс? У нас всего одна ночь.

Бродяга подцепляет пальцами мой подбородок, заставляя посмотреть в его глаза, очень нежно и медленно целует и впервые проводит рукой по моему обнаженному телу.

– Я мог бы представить, что ты останешься со мной навсегда, – шепчет он мне в губы, прежде чем подхватить на руки и донести до кровати. – Как жаль, что для этого у меня даже дома нет.

Я чувствую, что он возбужден и что еле сдерживает себя, но продолжает меня целовать. Его пальцы касаются моей груди – легко, почти невесомо, я ощущаю их только потому, что моя кожа сейчас слишком чувствительна. Артем проводит по моему животу, обводит кончиками пальцев пупок и сжимает бок, а потом касается бедра. Это так невозможно красиво. Лучше, чем можно было представить. Я будто вижу нас со стороны и попадаю в бесконечную рекурсию, где влюблена в то, что влюблена. Поцелуи спускаются ниже, к груди, животу, проходят тот же путь, что и пальцы, а потом я чувствую, как растворяюсь в них, превращаюсь в кипящую любовью субстанцию. Артем снова и снова проводит языком по слишком чувствительному месту между моих ног, о котором я как будто и не знала раньше. В моих книгах такого не пишут. И никакая теория не подготовила бы меня к практике. Становится страшно от того, с какой силой отзывается на ласку тело, будто оно томилось в ожидании и наконец получило обещанное.

Вместо языка он начинает действовать пальцами, попутно то кусая мою кожу, то целуя.

– Ты же не знаешь, что сейчас будет? – Опять этот наглый тон, из-за которого я теряю голову.

Он просто обязан был заговорить так в тот самый момент, когда я даже не в состоянии ответить. Со мной что-то происходит. Что-то, из-за чего я не могу перестать со стонами вжимать голову в подушку. Что-то, из-за чего хочется свести ноги и не упустить ни капли из надвигающейся на меня угрозы. Это ощущается именно как угроза. Неизбежная реакция организма на то, что делает чертов Бродяга своими пальцами у меня между ног. Это ужасно не поэтично и жутко низменно.

Он целует меня глубоко и горячо, будто отвлекает, и я выпускаю из-под контроля свое тело, в ту же секунду чувствую волну, катастрофически сильную, доходящую до висков, в которых пульсирует и бьется вскипевшая кровь. Она во всем теле кипит, в каждой клеточке. Волна за волной, снова и снова. Это и есть секс? Ну точно одна из его разновидностей. Мне нужно еще, прямо сейчас. По-настоящему. Чтобы точно знать, что ни с кем больше так хорошо не будет.

Бродяга нависает надо мной, я не чувствую больше ни прикосновений, ни поцелуев, и уже хочу открыть глаза и возмутиться, когда ощущаю давление там, где только что были пальцы. Сама подаюсь вперед, чтобы Артем не медлил и не боялся сделать мне больно. Это терпимо. Это хорошо. Это очень хорошо, потому что очень быстро становится не важно, испытываю ли я какой-то дискомфорт, он уходит на второй план, остается только ощущение невероятного притяжения. Мое место рядом с Артемом, с ним по умолчанию безопасно. Сердце будет переполняться от любви, ему больше не будет больно от нежности, наоборот, оно раскроется навстречу второму такому же, быстро бьющемуся и сходящему с ума сердцу.

НАШЕ УТРО НАСТУПАЕТ не с пробуждением, мы его дожидаемся. Я лежу на груди Бродяги, он гладит мою обнаженную спину и иногда целует то в макушку, то в висок, то с рычанием заставляет запрокинуть голову и прижимается к губам. Тогда мы долго целуемся, тревожа тишину стонами, а я превращаюсь в неразумное существо, жаждущее получить как можно больше от этого дня.

– Не уходи, – просит Бродяга, обнимая меня крепче.

– Не могу.

– Я не смогу притворяться, будто ничего не было, я себя знаю и уже завтра выловлю тебя в коридоре, затащу в служебное помещение и стану целовать.

– Нельзя!

– Обниму в столовой, и плевать на все.

– Нет! – На меня накатывает паника. – Нет… не надо, ты не можешь.

– Могу. Уволюсь, делов-то, работы много.

– Нет! Вера тебя сдаст.

Я отстраняюсь от Бродяги, сажусь, даже не прикрывшись, и он тут же кладет руки на мою талию, будто не обнимать меня уже не в силах.

– Она узнала про тебя от кого-то, она тебя сдаст. Расскажет про справки в полиции, она сказала, за это… накажут.

– Накажут, – как во сне, не глядя на меня, подтверждает Бродяга. – Ты поэтому…

– Да. Я слабее ее. Я приму ее правила игры. У меня нет ничего… против Веры. Прости, но я не рискну. Я буду видеть тебя, и этого же достаточно. Просто… Я не могу рисковать тобой ради того, чтобы просто тебя получить.

Бродяга долго смотрит на меня, не произнося ни слова, его руки застывают на моей талии, будто каменные, глаза смотрят в одну точку, в районе моих ключиц, и мне кажется, он даже не дышит. Напряженно решает головоломку, возможно, одну из самых сложных в своей жизни.

– Иди.

– Что? Сейчас?

– Да. Сейчас.

Мы смотрим друг на друга, пока я не начинаю замерзать. Пока кожа не покрывается мурашками и не становится совершенно пусто на душе.

– У-хо-ди, – глухо просит Бродяга, я киваю и встаю с кровати.

Медленно одеваюсь, когда оборачиваюсь на Артема, он на меня не смотрит. Лежит, закинув руки за голову, и изучает потолок.

Ухожу так же молча, кутаясь в кардиган, и вызываю такси на улице, даже не подумав, что можно было подождать его в помещении, так что, оказавшись в теплом салоне, уже стучу зубами. Когда доезжаю до нашей улицы, вместо того, чтобы залезть в окно, вхожу через парадные двери. Растрепанная, с колтуном на голове и с мокрыми от слез щеками. Уже дернув на себя дверь спальни, понимаю, что та закрыта, и вспоминаю про щеколду. Вместо того чтобы выйти из дома, отправляюсь на крышу, просто потому, что, скорее всего, там будет относительно спокойно.

Открыв дверь, понимаю, что не я одна пришла сюда в поисках утешения, и останавливаюсь в двух шагах от Веры, которая сидит в моем кресле. Она обнимает колени, уткнувшись в них лбом, всхлипывает так, как я никогда не слышала от нее. Вера всегда уверена в себе, она если и плачет, то тихо, недолго, мгновенно берет себя в руки. Но очень может быть, что я просто не видела ее настоящих слез. И никто не видел.

Возле кресла-качалки стоит только чайный столик, на который я и присаживаюсь.

– Вера?

– Явилась, – всхлипывает она, быстро вытирая щеки.

– Откуда ты знаешь, что меня не было?

– По камерам посмотрела.

– Не сдавай его, я ходила попрощаться.

Она сжимает в кулаке край кофты, кивает и утыкается подбородком в колено, глядя покрасневшими глазами в окно на наше озеро.

– Расскажешь? – тихо спрашиваю и нахожу ее ладонь в складках пледа, которым укрыты ноги Веры.

– Нечего рассказывать. К этому все и шло.

– Что все?

– Антон решил взять паузу. Расстаться, проще говоря. Нет, я его понимаю, правда… У него будущее, крутой институт, ты же сама знаешь. – Речь Веры становится воодушевленной, сочится гордостью. – А я… Ну нам не стоит пытаться взваливать друг на друга ответственность, верно?

– Почему? Разве любовь…

– У меня задержка. Была. Тест вроде отрицательный, но… сути это не меняет. Антон услышал про это и… Я его понимаю, да…

Мне хочется схватить Веру за плечи и начать трясти. Она превозносит своего этого Антона за то, какой он умный, как многого добился и какая она по сравнению с ним незначительная сошка, совершенно не зная правды.

– Ты… понимаешь его? – спрашиваю я, не веря своим ушам.

– Слушай, я и так обуза, а уж если бы… Короче, это лишние переживания, ему это сейчас не нужно. Он вернется. – Она выдыхает и выпрямляет спину. – И все будет как прежде. А ты… Ты правда… попрощалась с Бродягой?

Она долго смотрит на меня, ждет, пока я кивну, а после того, как делаю это, вдруг начинает всхлипывать чаще. Будто ребенок, которому уже давно пора успокоиться, но он не в силах.

– Больно? – спрашивает Вера, по ее щекам бегут крупные слезы, от которых даже страшно становится.

Я таких у сестры никогда не видела.

– Очень.

Она начинает скулить, приваливается к моему плечу, а потом рыдает в голос так, что хватает на нас двоих. Внутри меня что-то со щелчками ломается, пока Вера плачет, цепляясь за мою руку. Она твердит, что все к лучшему. Я твержу, что все к лучшему. Но не плачу, потому что жжет не в глазах, а в груди, и это что-то другое, нежели обида, злость или разочарование. Что-то большее, чем слезы, но природу нового чувства я понять пока не могу.

Мы сидим, уткнувшись друг в друга, и обещаем, что все наладится, и, как я ни пытаюсь, у меня не выходит сказать сестре, что я ее ненавижу. Я слабая, поддавшаяся ей дурочка. А она несчастная. И в своей любви, и в своей злобе.

МЫ С ВЕРОЙ УХОДИМ на больничный. Так она это называет, предъявляя родителям красные заплаканные глаза.

– Нет, это простуда, мам. Лида тоже совсем никакая. Врача не нужно, просто отлежимся, если будет плохо – вызовем.

И весь день мы сидим, поедаем мороженое и смотрим сопливый сериал. Мы не разговариваем, потому что нам не о чем. Ей не понять моей любви, мне – ее. Для меня ее расставание – благо, для нее мое расставание – праздник, но иногда Вера ставит сериал на паузу и бежит, чтобы умыться. Иногда я вдруг сворачиваюсь на диване в клубок, уткнувшись в ее колени. Так проходит целый день, а наутро все начинается опять, по кругу.

Она предлагает в пятницу пойти на пары, но я отказываюсь, чтобы не видеться с моей болью. Вера не возражает, только спрашивает, может ли помочь чем-то.

– Не сдавай его и позволь нам встречаться.

– Не могу.

Я киваю. Не могу ее осуждать, хоть и очень хочу спихнуть всю ответственность и сидеть дуться. И мы продолжаем молча есть попкорн, смотря сериал за сериалом. Родители на ужине у Васильевых, и, разумеется, нам с Верой там делать нечего, но она то и дело смотрит на телефон в ожидании, что кто-то напишет.

Бродяга держит слово. Не звонит, не напоминает о себе. А может, он просто обижен. Сердце все больше и больше разрывается от грустных мыслей.

– Может, ты просто ему не нужна? – В Вере снова включается стерва. Я сжимаю зубы. – Антон мне пишет, но…

– Ты же понимаешь, что он просто боится, что ты нажалуешься родителям? – Мой вопрос на нее действует как пощечина. Вера отстраняется от меня, забирается с ногами на подлокотник дивана.

– Это не так!

– Так. Так! Так! – Я вскакиваю с места и встаю напротив Веры.

Мы уже несколько раз за эти дни срывались друг на друга, так что нет ничего удивительного в очередной ссоре.

– Ты что, не видишь? Он не стоит твоих слез. Ни одной слезинки. Он… мошенник хуже Бродяги!

– Что? – Вера смеется.

Сначала тихо и нервно, а потом все веселее и громче.

– Что слышала. Ты много про него не знаешь, ясно?

– А ты, значит, знаешь?

По окнам начинает стучать дождь, и резко становится пасмурно. Кажется, что в гостиной отключили теплые полы, иначе почему так холодно? Вера меняется в лице, становится самоуверенной, гордо задирает подбородок и открывает рот, чтобы что-то сказать, как вдруг раздается стук в дверь. Пару секунд мы смотрим друг на друга, прежде чем Вера идет открывать.

– А ты что здесь делаешь? – Голос Веры так сильно сочится ядом, что у меня нет ни одного сомнения, кто стоит на пороге.

– В гости пришел, пропусти. – И, не слушая возражений, Бродяга отодвигает Веру в сторону, просто взяв ее за плечи. – Привет! – а это уже мне.

Дыхание перехватывает от его взгляда, и я вижу, что и сам Артем дышит тяжело, будто сюда бежал. А может, так и было.

– Я… не к тебе. – Он качает головой, но от меня не отворачивается. – Я к Вере. – И смотрит в глаза мне. – На. Делай с этим что хочешь. – Он слепо тычет в нее своей тетрадью, Вера машинально ее подхватывает.

– Что это? – брезгливо спрашивает сестра.

– Делай с этим что хочешь. – Он по-прежнему не отрывает от меня взгляда. – Если решишь отнести отцу, декану или кому-то еще, вырви последние страницы, иначе карьера твоего Антона пойдет в задницу.

– Что? – Вера хмурится, листает тетрадь.

Я делаю навстречу Бродяге один шаг, второй, третий, пока мы не оказываемся настолько близко, что я могу уткнуться в его грудь, просто чуть наклонив голову. Его руки не ложатся на мою спину, но он прижимается щекой к моей макушке. Я чувствую знакомый запах, знакомое тепло, мне больше вообще ничего не нужно, а сердце с сумасшедшей силой рвется к нему. Это то, о чем я читала, то, о чем мечтала. Мой оживший роман.

– Зачем ты это делаешь? – спрашиваю его.

– Да плевать. Не хочу, чтобы тебя кто-то шантажировал, – бормочет Артем мне на ухо.

– Я думала, что ты… испугаешься и больше ко мне не подойдешь…

– Нашла кого пугать, – улыбается Бродяга и закидывает руку на мое плечо, крепко прижав к себе, а я начинаю плакать, чуть ли не впервые с тех пор, как ушла от него.

Это слезы облегчения. Они катятся по щекам, заливаясь за ворот футболки.

– Хочешь, заберу тебя отсюда? Теперь тебе нечего бояться, – шепчет он мне в волосы. – Полагаю, раньше утра она меня не сдаст? Мы могли бы попросить фору.

– Нет…

Мы оба вздрагиваем и оборачиваемся на Веру, которая с отвращением рассматривает последнюю страницу в тетради.

– М-м-м… А вот и пятно на солнце-Антоне. Вырви ее, делов-то. Никто ничего не узнает, когда меня спросят – не скажу и слова. Наверняка для тебя это важно. А вот дружка его, если позволишь, сдам с потрохами за то, что он сделал с Сашей.

Вера кивает два, три раза. Кусает губы, видимо, чтобы мы не видели, как они дрожат. А потом вырывает последние листы из тетради. Мое сердце сжимается, просто потому, что была надежда, что сестра сделает правильный выбор. Хотя разве я бы такой сделала?

– Вера… Он не стоит того…

– Мне виднее, чего он стоит, а чего нет, – холодно отрезает она, а потом сминает листы и сует их в карман.

– Что ты делаешь? – Я смотрю на Веру, Вера на Бродягу.

– Проваливай, – говорит она ему. И вручает его тетрадь.

– Э-э… не думаю…

Но она его перебивает.

– Господи, сейчас уйди, потом вернешься, Лида, я к Васильевым, ты со мной? Можешь не переодеваться, так поедем, главное побыстрее.

Смотрю на Веру, на себя. Мы обе в пижамах, самых заношенных и удобных теплых пижамах, что есть в наших гардеробах. У Веры волосы в косичке – она никогда их так не носит, у меня в высоком пучке. В таком виде к Васильевым, в гостях у которых мы появляемся только в платьях и на каблуках? Мама ради этого ужина вызывала визажиста, а мы поедем так?

– Она никуда…

– Если ты думаешь, что любишь ее больше меня, гений, то глубоко ошибаешься, а теперь возвращайся к себе в берлогу, я лично завезу к тебе Лиду после аудиенции у Васильевых. И… спасибо. – В ее глазах начинают собираться и так же быстро исчезают слезы. – Это было… отрезвляюще.

Меньше чем через пять минут мы уже сидим в машине Веры, и она выруливает на дорогу. До Васильевых ехать минут десять, не больше, так что мы не успеваем настолько измучиться в тишине, чтобы заговорить друг с другом. У меня колотится сердце от предвкушения, Вера явно о чем-то размышляет, и мешать ей не стоит. Она крепко сжимает руль, резко входит в повороты, не следя за разметкой, – не похоже на мою педантичную сестру.

Последнее, что я от нее слышу, прежде чем машина останавливается:

– Прости, я была неправа, я постараюсь… это осознать. Но ты все равно неправа больше, так что забей.

Во двор Васильевых нас пускают спокойно, в просторной прихожей никто не встречает, но из столовой слышен шум, звон посуды, разговоры. Веру ничего не смущает, и она открывает двери туда едва ли не с ноги.

Сидящие за столом замолкают. Скорее всего, наш вид их пугает больше, чем неожиданное появление. Уверена, что у меня на футболке пятно от шоколадного соуса, которым мы поливали мороженое.

– Девочки! – Отец встает из-за стола.

– Привет, пап! – говорит Вера.

Я машу ему рукой, пытаясь делать вид, что все происходящее совсем не странно.

– Вы же болеете.

Мама хмурится, ей не нравится наш внешний вид, это сразу заметно. Взгляд мамы просто прикован к тому самому пятну на футболке, и я только плечами пожимаю, мол, что поделаешь. Вот такие у тебя дети.

Антон смотрит на нас с презрением, и я уверена, Вере больно видеть это выражение лица. Тем больше хочется макнуть его лицом в самый жирный салат, что найдется на этом столе.

– Да-а, просто пришли поздравить Антона, – нарушаю тишину, когда она становится совсем уж неловкой.

Вера продолжает молча сверлить Антона взглядом, и это даже немного жутко. Она практически не моргает, просто смотрит, будто и не живая совсем. Ужасно, но ощущение, словно Антон в ней что-то убил.

– Подумали, что недостаточно почестей он получил за ту феноменальную победу в конкурсе, – продолжаю я, чтобы как-то расшевелить сестру. Иначе выйдет, что мы просто приехали помолчать.

– Вера, пошли поговорим, – ледяным тоном произносит Антон, но она качает головой.

– Я не была до конца уверена, насколько его победа была трудной, пока не прочитала задания, – хрипло говорит она. Голос пугающе скрипит.

– Прочитала задания? – восклицает отец Антона. – Где же ты их могла прочитать? Их не публиковали, верно, сын? Даже мы не видели, что он там решал. Я, честно сказать, хотел отправить его школьному репетитору, узнать, насколько невыполнимо оно было, но нет же.

Васильев-старший будто и не замечает, в каком мы виде и в каком состоянии Вера. И как зол Антон.

– О, мне их предоставили эксклюзивно. – Пожимает плечами она. – Это правда что-то с чем-то. – Она достает смятый листок из кармана и расправляет его на обеденном столе, едва не опрокинув при этом соусник. – Вы только посмотрите, какие сложные вычисления, да он же просто машина.

– Вера. – Тон Антона становится испуганным. – Это потому, что я тебя бросил?

– Ты ее бросил? – рявкает наш отец.

– Ничего ваш Антон не решал, он простой мошенник, который пользуется людьми. – Вера протягивает листы Васильеву-старшему, тот их машинально берет. – Страшно подумать, сколько раз я слышала от тебя, что тупая. И что без тебя, умного, наверняка пропаду. – Она повышает голос, и он эхом разносится по залу с высокими потолками. – Если понадобится больше доказательств, я с радостью их предоставлю, – обращается она к отцу Антона. – Ничего он там не решал, за него все вступительные сдавал другой человек. И кстати, он бросил меня, как только узнал про задержку, не то чтобы я беременна, но это поступок подлеца. – Она пожимает плечами, подмигивает Антону, будто у них есть общий секрет, и разворачивается, чтобы уйти.

Я хватаю Веру за руку. Ее пальцы вцепляются в мои с такой силой, что больно становится.

– Васильеву это не понравится? – шепчу я, когда мы уже идем по подъездной дорожке.

– Он не хотел никуда Антона отпускать и не верил, что тот справится. Антон эти вступительные сдавал, чтобы выиграть у отца пари и чтобы тот купил ему чертовы билеты на самолет плюс оплатил проживание. Поверить не могу… Но как Бродяга это решал? Какие-то программы? Простого калькулятора тут не хватит.

– Я думала, ты знаешь, ты же сама мне…

– Я про справки только знаю, Аня к нему обратилась за справкой на прошлой неделе и мне рассказала. Он что, еще и… контрольные подделывал?

– Вера, не начинай!

– Он мошенник! Мне это не нравится!

– А мне нравится. – Я улыбаюсь, пока Вера не закатывает со стоном глаза, будто ее окончательно доконал этот мир.

Скоро она меня доставит туда, где я хочу оказаться больше всего на свете. Буквально полчаса – вот сколько мне нужно, чтобы добраться до общаги.

– Эй, Вера!

Мы обе оборачиваемся к Антону, стоящему на крыльце.

– Я в долгу не останусь, ты же знаешь?

– Он о чем… – Я шепчу это, уже понимая, что происходит.

– Ты на него заявишь? – шепчет Вера.

– Разумеется. Разве это не справедливо?

Следом за Антоном выходят наши родители, обойдя его по дуге, как прокаженного.

– Пап…

Я делаю к нему шаг, но папа качает головой.

– Дома поговорим, девочки.

Звучит как приговор. Причем для всех четверых.

Год спустя

Кажется, август еще никогда не был таким теплым. А может, просто еще никогда я его не встречала с таким нетерпением? Впрочем, каждый мой месяц – одно сплошное нетерпение, потому что, оказывается, мне очень интересно жить ото дня ко дню, а не от книги к книге.

Низкие каблуки туфель цокают по асфальту, легкую юбку подхватывает ветер. Два поворота, прогулка по институтской старинной аллее, и я на месте. Через пару недель я приду сюда студенткой-филологом и уже предвкушаю, что мне это понравится. Почти уверена, что создана, чтобы тут учиться. Вере это, конечно, не нравится, и она ворчит, что мы совсем перестанем видеться, но она ведь всегда ворчит? А еще она все-таки скинула мою виолончель с крыши, но тут скорее виноват Бродяга, который решил, что было бы круто взять у меня бесплатный урок. Ладно уж, не так я была и талантлива. Тем более она бы не поместилась в моем новом доме.

– Привет, первокурсник! – говорю я еще издалека.

Бродяга распрямляется, кидает кисточку в ведро с водой и снимает перчатки. Он стоит перед забором в дальней части двора, где аллея превращается в круглую площадку с высохшим фонтаном и парой лавочек.

– Привет, первокурсница! – улыбается он, но на меня не смотрит.

– Ну как, институт готов встречать студентов?

Запрокидываю голову и смотрю на ветхое здание. Уверена, в коридорах сквозняки гуляют, но что-то в этом есть. В конце концов, все книги, которые я залпом читала большую часть жизни, в изобилии предлагали всевозможные виды зданий с сыростью, сквозняками и плохо остекленными окнами.

– Я сделал все что мог, – смеется Бродяга. – Господи, во что ты меня втянула. – Он качает головой, расстегивает пуговицы рабочей куртки и кидает ее на лавку.

– Да ладно тебе, вдвоем не так страшно. – Делаю к нему шаг.

Бродяга разворачивается и подхватывает меня на руки.

– Если ничего не получится, я скажу, что это ты виновата.

– Все получится.

– И если нам нечего будет есть из-за твоей безумной идеи, я верну тебя к отцу. Даже если мне самому это не понравится.

– Ну вернешь, я обратно прибегу.

– Я никогда не ставил в план жизни образование. Это тупо.

– И меня ты тоже не ставил в план, и что?

– И тебя. И искренне не понимаю, почему твой отец мне помогает, на его месте я бы увез тебя в Антарктиду.

Папа правда помог Артему. Поручился за него, обзвонил кучу народу. Даже пытался заплатить штраф, но это звучало почти как оскорбление для Бродяги. Он все признал, с радостью согласился на принудительные работы, а потом они с отцом почти три часа просидели в его кабинете, и Артем вышел оттуда убежденный, что высшее образование – это вовсе не такая уж плохая идея. И, быть может, если отец хочет помочь ему с работой, это проблемы отца? Да и вообще, он же такой хороший человек, как ему отказать? У Бродяги слабость перед членами нашей семьи, это я уже поняла. Недавно под руководством матери он пересаживал истоптанный кем-то клематис под моим окном и слова не сказал. Мама думает, что очаровала его. На самом Артем знает, что просто он и был тем, кто нещадно топчет несчастные цветы.

– А я и оттуда прибегу.

– Боюсь, я добежал бы быстрее.

Мы смеемся, наши лбы соприкасаются, и Бродяга вздыхает.

– Быть мошенником проще, чем эти ваши штрафы, принудительные часы отработок, покупка тетрадей для первого курса…

– Ну мы просто попробуем жить как честные люди, да? А если что…

– Не-е-ет, назад дороги нет. Пошли уже, Леди Джейн. Там твоя сестра с ума сходит и проклинает меня, что опаздываем. Она записала мне десять голосовых по полторы минуты.

– Почему она вообще пишет тебе, а не мне?

– У вас, Звонцовых, ко мне слабость.

– Она сказала, что ты ей стал чуточку больше нравиться с тех самых пор, как я вычесала с тебя всех блох, и сделала прививки от бешенства, и…

Бродяга хватает меня поперек живота и раскручивает так, что я начинаю визжать и больше не могу сказать ни слова. Хотя, впрочем, что я там говорила?

– Эй, я вообще-то вас ждала! – На аллее появляется Вера. – Фу, вы всегда ходите вместе, как пара дворняжек! – Она закатывает глаза и, скрестив на груди руки, смотрит по сторонам. – Не нравится мне это место. Лида, ты точно решила, что хочешь стать филологом? Это не тупо?

Они говорят одними и теми же фразами. Вот что тупо. Но лучше не рушить их шаткий мир.

– Я наконец-то буду заниматься тем, чем хочу, – выворачиваюсь из рук Бродяги и бегу, чтобы чмокнуть сестру в щеку.

Я пропустила год, просто отказавшись ходить в институт отца. Мне там точно не место, и все смирились, позволив мне заниматься тем, чем я хочу.

– М-м-м, ясно, – кисло тянет Вера, потом переводит взгляд на Артема и морщится. – Не понимаю, что папа в тебе нашел, а уж тем более что в тебе нашла Лида, но… поздравляю с отбыванием наказания и поступлением на первый курс, бедолага.

Он улыбается в ответ, Вера наигранно растягивает губы, он наигранно отвешивает ей поклон.

– Жду вас в машине. И умоляю, пусть он переоденется, я не хочу отправлять чехлы в химчистку. В идеале пусть примет душ.

– Специально не стану, – качает головой Бродяга.

– Я тебя поддерживаю в этом решении, – с серьезной миной говорю я и похлопываю его по плечу.

Он снова хватает меня на руки, но на этот раз для того, чтобы крепко поцеловать. Я, как всегда, забываю, как меня зовут, и вены вместо крови заполняет сладкое желе, но, в сущности, мне больше ничего в жизни и не нужно. Пожалуй, пора пускать титры.

Он, я, двор института, готовящийся к новой осени. Камера отдаляется, включается романтическая музыка, появляются титры. Конец.

Элизабет Беннет – главная героиня романа Джейн Остен «Гордость и предубеждение». – Здесь и далее примечания редактора.

Эдвард Феррарс – один из главных героев романа Джейн Остен «Чувство и чувствительность», который любил Элинор Дэшвуд, но был вынужден жениться на другой, поскольку дал обещание в юности.

Цитата из мультфильма «Паровозик из Ромашкова» («Союзмультфильм», 1967).

Джордж Уикхем – персонаж романа Джейн Остен «Гордость и предубеждение», который умел произвести хорошее впечатление, будучи испорченным и склонным к вранью человеком.

Джон Уиллоуби – персонаж романа Джейн Остен «Чувство и чувствительность». Эгоистичный и себялюбивый человек, который тем не менее производил впечатление достойного джентльмена.

Хитклифф – главный герой романа Эмили Бронте «Грозовой Перевал». Жестокий и мстительный человек, чью судьбу определила роковая любовь с его приемной сестрой Кэтрин Эрншо.

Фанни Прайс – главная героиня романа Джейн Остен «Мэнсфилд-парк».

Мистер Коллинз – персонаж романа Джейн Остен «Гордость и предубеждение». Недалекий и назойливый человек, который очень гордился покровительством властной и знатной леди Кэтрин де Бёр.