v.1.0 — создание fb2
Что-бы выяснить значение незыблемых основ гражданской свободы на началах действительной неприкосновенности личности, свободы совести, слова, собраний и союзов, дарованных всему населению, ВЫСОЧАЙШИМ манифестом 17-го октября 1905 года, мы предприняли печатание брошюр и листков, пользуясь, на первое время, для этой цели перепечаткой статей из разных газет и тем самым желали-бы положить начало развитию местных сил — путем свободного печатного слова служить на благо народного просвещения.
Невероятные, чудовищные преступления совершены черными сотнями, хулиганами и золоторотцами в доброй половине России.
Ужасы, которые некогда заставили вздрогнуть всю Европу и вызвали войну с Турцией в 1877—1878 гг. повторены еврейскими погромами. Озверелой толпе убийц и грабителей не в чем завидовать баши-бузукам. Они смело могут обменяться братским рукопожатием, — стоят друг друга вполне. Так же мусульманские фанатики, как и наши черные сотни, разбивали головы детям, насиловали девушек, вспарывали животы женщинам.
Правда, турки не так изобретательны, — они не набивали женщин пухом и перьями от распотрошенных перин, не заставляли открывать рта, чтобы всунуть туда дуло револьвера, разнести череп несчастной в клочки... Фантазия задунайских злодеев оказалась не так ярка, как у наших палачей.
А мы еще недавно, говоря о японской и русской толпе, подчеркивали разницу их этики и гордились нашей христианской терпимостью!
До чего за последние двадцать пять лет мы пошли назад, как мы озверели, как оподлела эта уличная и кабацкая грязь, являющаяся кое-где властительницей положения, господами наших жизней.
И против кого-же она направляет свои бессмысленные удары, куда несется эта кровавая водна под общий лозунг: <бей жидов>, — против таких же бедняков-ремесленников, потому что богачи-евреи, уплатив полиции надлежащую дань, остаются спокойны. Их треплют изредка по недоразумению, по недосмотру переодетых руководителей новых гуннов.
Очевидно, удар готовился по ожидавшемуся манифесту. Надо было задержать его, напугать одних, придать силы другим. Говорят, <погромы> задумывались, как по сигналу, повсеместно, и если они разразились вразброд, то благодаря стачке железнодорожных. рабочих, так что агенты <народного протеста>, эти главари черносотенцев, поневоле остались в Петербурге у своих вдохновителей и вождей.
История скоро укажет гнусные имена негодяев, испортивших первые дни нашей свободы, бросивших траурную тень на национальный праздник.
Воля родилась в зареве пожаров, при криках убийц и воплях неповинных жертв, в целом водополье крови, в бешеной команде предводителей уличных шаек, — предводителей, настолько не успевших переодеться, что под <цивильным> пальто казенной <постройки> у них замечали мундиры.
А градоначальники, вообразившие себя полководцами и натравлявшие пьяную массу на спокойное и ничего не ожидавшее население, а солдаты, — братья по муке своему народу, — расстреливавшие его, когда он сопротивлялся хулиганам!..
И рядом с этим кошмаром, с этой вальпургиевою ночью умирающего чудовища, — посмотрите, с какою удивительною стойкостью, порядком и дисциплиною развивалось величавое движение рабочих. Они не запятнали себя ни убийствами, ни грабежами, напротив, — всюду они являлись на помощь обществу и, разумеется, куда лучше полиции, казаков и жандармов охраняли его от истребительного делириума захлебнувшихся кровью Каинов.
Боевые дружины рабочих бросались туда, где начинали неистовствовать хулиганы. Новая выступающая на историческую арену сила показала себя спокойной в сознании своего права, уверенной в торжестве идеалов свободы и добра, организованной и повинующейся как настоящее войско, знающее, что его победа — победа всего, ради чего живет, мыслит и радуется, бьется и мучится человечество. <Вы нас боитесь, — точно говорят они обществу,—сравните наши дружины, стоящие на страже ваших очагов, обеспечивающие мир вашим семьям, безопасность детям, — и пьяный кровавый разгул черных сотен>. Ясно, где наши друзья и где враги...
Я видел народные волнения в Италии, я видел пронунсиаменто [восстание] в Барселоне и других городах Испании, которую мы почему-то называем жестокой. Но разве их можно сравнивать с ордой детоубийц, с этими подачами, наслаждающимися мучениями женщин, и насильщиками девушек. Если Испания когда и походила на это, то только несколько сот лет назад, когда предвидимая инквизицией, она истребляла мирные царства Америки, да и то ее конквистадоры (завоеватели) руководимые кровожадными монахами, не доходили до распарывания животов и набивания их перинами.
Нам в Манчжурии рассказывали ужасы о восстании китайцев, но, — позвольте! — ни одному боксеру и в голову не приходила такая сатанинская подлость.
Зверь терзает свою жертву, но не издевается над нею! Одесская черная сотня делала из чужой муки веселое для себя зрелище. И во всей этой адской эпопее ни одного благородного порыва, ни одного отблеска достоинства, чести и настоящей смелости. Именно — не было смелости, потому что эта сволочь шла противу безоружных, опираясь на всякий случай на войска, плети и на полицию.
Турецкие баши-бузуки, те дрались с нами, когда мы их окружали, они запирались в своих селах и, не сдаваясь, умирали с оружием в руках.
Трусливое волчье стадо погромщиков разбегалось там, где встречало хоть призрачное сопротивление и возвращалось назад на свою истребительную работу, заметив, что позади за ними есть казаки или полиция...
Прошло несколько месяцев с тех пор, как я оставил манчжурскую армию.
Я помню евреев-солдат, о которых писали почти все корреспонденты, и официальные, и неофициальные. Они умирали рядом с нашими. В героическую летопись личных подвигов занесено немало таких совершенных именно этими <жидами>, которых нас приглашают теперь бить черносотенные патриоты и спасители отечества из хулиганов. В лазаретах евреи лежали вместе с русскими, с ними же их и опускали в общие <братские> могилы.
И если бы там раздался подлый крик: <бей жидов>, я себе представляю, какое изумление и негодование выразилось бы на лицах их боевых соратников.
Я помню, как после одного боя чуть не целая рота отправилась на поле битвы ночью отыскивать героя-еврея, оставленного там и, по мнению дравшихся с ним рядом, — еще живого. Его нашли полумертвым и на плечах вынесли из непрекращавшегося даже и в темноте артиллерийского огня.
Я не забыл и другого еврея, который в половодье под ружейными выстрелами переплыл Шахе, чтобы узнать, куда, девалось звено солдат, забытых там при отступлении. Он нашел их в гаоляне и привел окольными путями на позиции. Евреи-солдаты были нисколько не хуже своих товарищей русских.
Должен только прибавить, что между нищенствовавшими и пьянствовавшими в Харбине я их не видел. Они не бежали, не старались отлынивать от опасностей. В тропическую жару, в ливни, напоминавшие потоп, в мерзлую слякоть, в голод и холод, в усталь и замотанность еврей-солдат нес одинаковую службу так же безропотно и честно, как в поляк, и православный, и татарин.
Я помню одного сапера-еврея, который с радостной улыбкой говорил мне:
— Теперь уж нас перестанут называть <жидами>!
Я помню несколько сестер милосердия-евреек. Среди святых девушек (теперь опакощенных подлыми устами клеветников), русских, немок, полек, это были <равные между равными>. Они также несли безответную службу, изводились в отвратительных вагонах с дизентериками, с ранеными, с больными. Тоже холодали и голодали, внося в уход за несчастными жертвами войны свою пламенную страстность и энергию.
Между ними было немало получивших высшее образование, избалованных дома, в богатых семьях. Сразу попав в ужасающие условия боевой жизни, они исполняли свое дело, не отходя от самой тяжкой, самой грязной и вовсе не картинной работы.
Я видел таких, рыдавших над умирающим солдатом. Наши страстотерпцы называли их <сестра>, <милая>, — и сколько нежности, благодарности, святого умиления было в тоне боевого мученика!
Неужели одесские палачи и такой <сестре>, <милой> — вспороли живот и набили его перьями?
Что ж это за подлый кошмар?
Вы уже знаете, что большинство врачей —
Ссылаюсь на моих боевых товарищей. Откликнитесь: дурно работали евреи-врачи? Ленились, недобросовестно относились к своему делу? Мало их умерло там от лишений, тифа, дизентерии? Не шли они в огонь за солдатом? Не перевязывали раненых в цепи, чуть не в виду передовых линий японской атаки? Не дневали и ночевали на батареях? Старались они лопасть в благополучный тыл, подальше от опасности?
Нет, и тысячу раз нет!..
Еврей-врач, как еврей-солдат и еврейка-сестра милосердия, с той же неослабевавшей энергией служили нашей родине, нашему мужику в серой солдатской шинели, нашему офицеру. И не за страх, а за совесть. Для них не было отдыха в боевые дни, не было устали. Они не гнались за реляциями, не заискивали перед корреспондентами, чтобы попасть в газеты, не подличали перед командирами полков, дивизий, корпусов.
Рядом с нашими врачами они были равные между равными. И опять-таки здесь я не видел еврея, поляка, русского, а только граждан великой страны, принесших на общую страду свои знания, свои силы, свою доблесть и, наконец, что главное, свою
Я помню — напоследях уж — ночью, после трудного <рабочего> для врачей дня, мы вышли с одним из таких, евреев, на воздух из шатра, переполненного ранеными. Меня поражала энергия моего собеседника, его вечная неутомимость, страстная заботливость о солдате и бешенство, когда он узнавал о невнимании к своему пациенту, о забвении нужд <малых сих>.
Злоупотребления лиц, ничего общего не имевших с врачебным персоналом, но тем не менее, руководивших им (это олухи 84-й пробы!), доводили его до <белого каления>, подчас комического, но всегда трогательного. Генералы из полицеймейстеров, заведовавшие лазаретами, избегали его. Он не давал спуску им, рискуя военным судом, разжалованием и чуть-ли не расстрелом. Время было строгое, исключительное и... бесцеремонное!
Вышли мы с ним. Он сел на обрубок, дерева и схватился за голову. Видимо, устал.
— В витке точно молот бьет.
— Уж очень вы себя не жалеете!
— Я не могу иначе...
— Пусть другие поработают.
— Нельзя, — я
И что вы думаете, — так и загорелся он. Голос его зазвучал с какою-то восторженною страстностью.
— Мы здесь завоевываем уважение к еврею, равенство с русским, братство с ним. После нашей работы, вернувшись, солдат расскажет о нас всем, и мы уже не услышим отвратительного клича: <бей жидов>. <Жид> отойдет навсегда в область прошлого. На нашей родной ниве мы потрудимся вместе с русскими братьями на счастье общей свободной родины, где каждому будет хорошо жить и вольно дышать.
Донесся-ли до него за десять тысяч верст новый крик черных сотен: <бей жидовъ>.
Нет, у таких хулиганов ни благородством, ни мукой, ни смертью нельзя завоевать уважения! Они не понимают святых движений человеческой души, самоотвержения, великодушия, любви.
В пьяном угаре, руководимые сыщиками и палачами, они способны только все залить неповинною кровью, задушить дымом пожаров, задавить виселичными петлями, надругаться над ими же замученными людьми...
Какой этой сплошной ужас, какая это трагическая мерзость!..
Вас. Немирович-Данченко.
„Русское Слово“ 7 ноября 1905 г, № 293.
Творится нечто дикое. Больше. Непонятно дикое. Противоестественно дикое. Как ни страшно, но можно понять зверства разнузданной толпы. Дикий зверь сорвался с цепи и рвет, крушит, все терзает. Такова его природа. Таково проявление натравленной, искусственно разъяренной темными силами темной толпы. Все это дико и ужасно. Как понять и чем объяснить: околоточные, пристава, еще более высшие полицейские чины спокойно стоят частными зрителями, когда на их глазах разнузданный ими зверь, уливаясь кровью, терзает невинную и беззащитную жертву?.. Какой ужас!.. На людных улицах больших городов нет защиты мирно идущим. Всюду полиция. В ее руках войска. И всюду избиение. На что же тогда эти <охранители>?.. Вопросы, вопросы и вопросы.
Теперь позвольте на них дать ответы. Почему поднялся зверь в толпе? Чем разожгли избивателей, уличных палачей? Я не говорю уже о подонках общества, о явных разбойниках, которые обрадовались возможности безнаказанно улицы городов обратить в „брынские леса“. Я говорю о большинстве озверелой толпы, которое думает, что оно творит патриотическое дело. Понять, что Царь и достоинство его имени не может быть связано со зверствами баши-бузуков над мирными пешеходами, толпа не может, а ее с этой стороны и натравляют:
— Вставай! Защищайся! Расправляйся!
И, Боже, что тут делают! Лгут, клевещут, выдумывают ужасы, подделывают их. И темная толпа верит „подделывателям“ загорается как будто благоразумным негодованием и в исступлении творит дикие зверства.
Но зачем же лгут, клевещут, подделывают ужасы подстрекатели? Какая им нужда? И почему тут плотною стеною стоят люди участка? Ответ простой. Участок в опасности. Участку приходят смерть. Участку объявленной свободой подписано упразднение.
Император Николай I давно уже с горечью говорил, что Россией правил не он, а сорок тысяч столоначальников. Еще вернее он мог бы сказать, что Россией правил не он, а „участок“, что Россия не большая империя, а один громадный участок, Каков был этот участок, мы все хорошо знаем. Кто заправлял этим <участком>, какого сорта люди: мы видим сейчас по ужасам, которые если не прямо создаются участком. то спокойно им терпятся, свободно допускаются.
Так было десятки лет. Правящий участок, подбирал себе только людей „участкового“ духа. Был постоянный своего рода естественный отбор. Все, что не терпело участка, не терпелось участком. Не допускалось ни ко власти, ни к иному какому-либо влиянию на жизнь. И, на оборот, любовно принималось, поощрялось, быстро шло в гору все, что жило интересами не народа, а участкового благополучия. О России вместо былого изречения: „Там русский дух, там Русью пахнет“, можно было только с грустью говорить:
И вдруг всему этому благополучно не России, а „участка“, — конец. То был везде участок. И в школе участок. И в духовном ведомстве участок. И в правительстве участок. А тут вдруг весь „участок“ собираются отправить в участок, отдают его на суд истории, выкидывают за борт жизни. Что ж; делать участковым душам.? Куда они пригодны, когда Россия перестанет быть участком? И тут у вершин участка создается дьявольский замысел.
„Пришли новые люди с новыми началами. Хотят новыми силами строить новую жизнь. Непригодность участка стала всем очевидною. Сделаем снова участок необходимым. Подымем такую бучу, заварим такую кутерьму. так взбаламутим самую глубину дна, расшевелим всю грязь и типу, что страшно станет всем. Схватятся все в ужасе за голову. Придут в отчаяние, а мы тогда выступим в роли „спасителя“, возьмем в свои руки власть. зальем свободу кровью народа и снова обратим Россию в участок, и царству нашему не будет конца.“
Таков дьявольский замысел вершин былого российского участка, устраненных ныне от влияния на судьбы родины. Темные силы этих вершин отстраняются, но они не мирятся. Они надеются на возврат. Они борются. Но как темные силы, они и борются в темную. темными средствами. Темным „подстрекательством“ темного народа на темные дела. Дьявольская тьма. Потому она и стояла всегда за тьму народа. Не пускала народ к учению. Держала его во тьме невежества.
Но напрасно носители тьмы мечтают о возврате темного царства участка на Руси. Во-первых, слишком ничтожны они. бездарны сами по себе. Бессильны бороться против пробужденного уже сознания народа. Во-вторых, и вообще никакие силы не в состоянии уже вернуть Россию в участок. Царство участка рухнуло без возврата. И безумие думать, что оно может вернуться.
Я. Усмович.
Чем больше выясняются подробности погромов, произошедших в различных городах России, нем более обрисовывается их полное однообразие, почти тожественность, точно невидимая рука кровавого дирижера заправляла в нем этим планом человеческих боен и разрушений.
Картина везде одна и та же. После торжественно-ликующих и радостно-возбужденных манифестаций, „красных“, под флаги которых становились все сторонники „свобод“, организовывались контр-манифестации, с белыми или трехцветными флагами, причем манифестанты неизменно шли с портретами Государя и пели „Боже, Царя храни!“.
Во многих городах к таким манифестантами выходили губернаторы, и архиереи, одни с патриотическими речами, другие с благословениями. И немедленно вслед за этими актами светской и духовной власти начинались погромы и убийства.
Таким образом, банды черных сотен прикрывали свои планы убийства и грабежа портретами Государя, религиозными обрядами и патриотическим пением и немедленно же переходили к кровавым потехам над населением, при полному бездействии высших властей, полиции и войск.
Что думали администраторы, когда они давали волю разнузданным инстинктам темной массы и в вознаграждение за ее лживый патриотизм предавали потоку и разграблению население? Думали этим укрепить принцип монархии?..
Но разве укрепится в населении сознание монархического принципа, если он соединен с бесшабашным разгулом, по колено в крови, среди огня пожаров и чада грабежа? Разве останется в населении непоколебимое убеждение, что достаточно вооружиться портретом и петь гимн, чтобы получить право безнаказанно разрушать порядок, уничтожать людей и имущество? Разве это, наконец, не грозит серьезною, роковою опасностью для монархии, раз ею в глазах населения санкционируется средневековое варварство?
Несомненно, что таким путем только, роется яма тому, что защищали тщетно губернские помпадуры, в надежде лишний раз отличиться перед Петербургом.
Этот самоубийственный план мог возникнуть только в головах потерявших рассудок помпадуров!
Пусть вновь воцарится анархия, пусть мыслимая лишь во сне реакционеров диктатура покроет страну сетью эшафотов, — все равно: не кровью и не разрушением во имя принципов абсолютизма установится в конце концов порядок в стране. Ее или совсем не будет, или она будет жить в правовом порядке.
Желающие сохранить монархию, должны прийти в ужас от этих фактов и с негодованием громко и публично заклеймить тех, кто спою кровожадную преступность прикрывает дорогими для правительства принципами и символами.
О.