Из-за полированной дубовой двери дамской комнаты в конторе «Т. Уоллес Вули Инк.» просачивался негромкий прерывистый звук, печальным дуновением разносился он по пустым, залитым солнцем комнатам. Это было похоже на шепот без слов, осенний бриз, мягко трогающий опавшие листья, — или на периодическую утечку из паропровода. Если бы вы приостановились послушать — а лучше не останавливайтесь, — вы бы, вероятно, не догадались, что это за звук и чем он вызван; послушав дольше, однако, вы, несомненно, узнали бы в нем выражение женского горя… Хорошо, пожалуй, что мы не знаем и не можем знать, сколько высоких блондинок в каждую данную минуту выплакивают свою столь хрупкую красоту в маленький платочек, прислонившись плечом к стене туалета — отсюда до Детройта, Альбукерка и так далее, — причем все это из-за Любви или отсутствия таковой. Пример Бетти Джексон достаточно печален, иных можно не искать.

Снаружи солнечный свет и зелень заполняли аккуратные улицы Уорбертона, типичная суббота клонилась к вечеру, суббота, время приятных предвкушений, завтра неизбежно наступит воскресенье, сладкое для всех маленьких людей, спешащих домой, на поля для гольфа и в другие заманчивые места… Но мисс Джексон тихонько плакала. Все утро, с тех пор как мистер Вули рявкнул на нее, она жила ожиданием этой минуты, упоительной встречи со своим горем. И вот встреча состоялась. Мисс Джексон плакала безмолвно, прислонясь к стене…

Наконец поток слез иссяк. Она посмотрела в зеркало, и настроение резко изменилось.

— Какое у тебя лицо, милочка! — вслух ужаснулась мисс Джексон. — Ну, видишь! — Она начала приводить лицо в порядок.

Бетти была влюблена в своего работодателя, Т. Уоллеса Вули-младшего. Плакала она поэтому и также потому, что последнее время он выглядел озабоченным и расстроенным. Она очень за него переживала. Даже если ей никогда не удастся им завладеть, Бетти хотела заботиться об этом маленьком человечке — лишь бы он позволил, а уж она постарается. И, конечно же, ее горе не было слишком горьким, ибо она считала счастьем находиться рядом с ним день за днем, хотя он на нее почти не смотрел и говорил только о делах «Т. Уоллес Вули Инк. Страховка и Недвижимость».

Никто из жителей Уорбертона не участвовал в бизнесе и общественной деятельности так энергично, как мистер Вули. Он был секретарем, председателем, попечителем разнообразных организаций, кроме, разумеется, организаций преступных и аморальных. Ему случалось выступать от имени Торговой палаты, Литературного общества, Мужского класса изучения Библии при Главной церкви и т. д. Мистер Вули стоял — или так казалось — подобно маяку, освещая темные и часто неспокойные воды жизни в Уорбертоне, этом маленьком американском городке. В детстве его называли просто Младшим, да и сейчас — ему исполнилось сорок девять — некоторые из старых друзей обращались к нему именно так. А он даже не намекнул никому, что терпеть не может такое обращение. С виду он очень походил на первого Т. Уоллеса Вули, который заложил основы и укрепил семейное благосостояние. И вел он себя как отец: сидел за отцовским столом и даже сохранял несколько лет его секретаршу, мисс Огливи, которая, если судить по внешности, могла бы быть немного лошадью, хотя и не очень хороших кровей. Но как раз ее внешность служила для работодателя чем-то вроде сертификата добродетели.

Бетти Джексон была, можно сказать, лошадкой совсем иной масти, а прислал ее мистеру Вули его управляющий офисом, толстяк Симпсон — тот сразу выбрал ее из кучи претенденток, надеясь кое на что в будущем (надежды не оправдались). Симпсон рассчитывал, что мистер Вули дурак безмозглый, продержавший несколько лет в секретаршах мисс Огилви, просто не обратит внимания на красоту Бетти. Он и в этом ошибся. А кроме того, Бетти с самого начала видела только мистера Вули и никого больше. Что же до Симпсона, то как бы он ни подавал себя самым выгодным образом, Бетти смотрела сквозь него.

Поскольку эта хроника посвящена главным образом мистеру Т. Уоллесу Вули-младшему, достойному сыну своего знаменитого отца, нужно сразу же упомянуть о самой важной черте его характера. Он, этот провинциальный магнат, был под своей самоуверенной внешностью таким же робким, как маленький коричневый кролик. Когда шофер мистера Вули Свенсон, рослый внушительный швед, вез его на собрание, где ему предстояло выступить, мистер Вули сидел, одинокий и разгоряченный, на заднем сиденье своего голубого лимузина, руки судорожно стиснуты, в желудке «черная дыра» — как в первые дни школы и навечно с тех пор. Обратно же он ехал совсем другой: в ушах эхо аплодисментов, в душе восхищение собою. Сильно отличаясь этим от отца, он был не цельным человеком, а смесью. Одно время Вули-младший даже подумывал купить черную яхту и уйти на Бали, но как-то так получилось, что дела фирмы и общественная деятельность не дали ему такой возможности, крепко привязали к городку.

Правду сказать, он побаивался Бетти, чье холодное отчужденное поведение расценивал совсем неверно. Девушка ему нравилась, он реагировал на ее свежее очарование именно так, как и следовало. Глядя на светловолосую головку Бетти, он страстно желал узнать ее мысли. (Его собственные мысли, признавал он, были чем-то шокирующим.) А в своем обращении с нею он всегда оставался надменно корректным… Рявкнул же он сегодня на нее только потому, что ему вдруг неудержимо захотелось подойти к ней и поцеловать.

Печальное недоразумение, одно из тех, которые можно разрешить несколькими смелыми словами.

Сделав все, что можно, для своего подпорченного лица, мисс Бетти Джексон вышла из дамской комнаты. Запланированная и осуществленная встреча с горем — от шеи вниз — нисколько не отразилась на ее красоте — грудь осталась пышной, талия стройной. Стройные ноги не согнулись унылыми дугами, а изящные ступни не поразило меланхоличное плоскостопие. Простой зеленый шелк, золотой поясок, прозрачные чулки и зеленые замшевые сандалеты на высоком каблуке тоже нисколько не изменились. На голове сияли золотистые волосы, но впереди головы, если можно так выразиться, располагалось ее лицо, где голубизну глаз невыгодно подчеркивала яркая краснота век, а бледность щек резко контрастировала с носом, красным как вишня, таким же красным, как помада на печальных губках. Помаргивая, потянув носом последний раз, она твердой, но грациозной походкой вернулась на свое место, села и начала работать. Работа у нее была. Всегда. Босс об этом заботился. Скоро ее нос поблек. Вернулась красота.

Мистер Вули тоже вернулся.

Она подняла голову, удивленная, и улыбнулась, как ангел. Улыбка излилась на него — маленького аккуратного человечка в двубортном костюме. Воплощение сдержанной элегантности. Он походил на фельдмаршала в штатском платье или миллионера в обличье епископа. Впрочем, он и был миллионером. Он шел поступью победителя, но большие карие глаза подрагивали от волнения. Вернулся он только лишь для того, чтобы пригласить Бетти на ленч. Впервые. И, естественно, нервничал.

Мгновение притворного спокойствия за столом, потом он начал ерзать, будто в брюки к нему забралось множество муравьев. И даже, оттолкнувшись вместе с креслом от стола, резким толчком заставил его вращаться — кругом, и кругом, и кругом. Мисс Джексон слышала звуки этого безумия, но взглянуть боялась: она опять работала. Он перестал наконец. И проговорил громко, сердито:

— Хватит трещать на машинке! Я хочу вам что-то сказать, мисс Джексон!

У нее упало сердце. Сейчас он ее уволит! Она нисколько не сомневалась.

Бетти медленно повернулась к боссу.

Он тряхнул головой. Попытался весело рассмеяться. Получилось черт знает что. По телу мисс Джексон пошли мурашки, миллионы мурашек.

— Вы уже ходили на ленч? Что такое? На что вы уставились?

Она отрицательно покачала головой.

— Может быть, пойдете со мной? — предложил он, и у него волосы встали дыбом.

Бетти смущенно пробормотала:

— Я буду очень рада, мистер Вули.

— Ну так не заставляйте меня ждать!

Душа Бетти наполнилась чем-то новым и непривычным. Они вышли из офиса на главную улицу Уорбертона.

Шофер мистера Вули Свенсон, швед с меланхолическими усами, шевельнул ногой, и длинная голубая машина покатилась вперед.

Хотя огонь вызывал у него необычайный интерес, пожары мистер Вули терпеть не мог; опасную стихию не следует на волю выпускать. Кроме того, любой пожар напоминал ему об аде — том адском пламени, которое вполне может ожидать нас. А самое ужасное, в результате пожаров его компаниям приходилось выплачивать некоторые суммы из денег, полученных ими от клиентов, то есть, по мнению мистера Вули, создавались ситуации типа «шиворот-навыворот». Пожар все же захватывал чем-то мистера Вули. Своей непредсказуемостью, что ли… Он бушевал, ревел, прятался за чудовищными облаками дыма, отражавшимися на лицах зевак. Как мошка на свечу — так и мистер Вули на пожары.

Машина пожарной команды, завывая, неслась по Брик-стрит. Водитель не видел, что мистер Вули яростно машет ему из своего лимузина, и, разумеется, не остановился. Ну, хорошо, Вули сам туда доберется. Он велел Свенсону не медлить. Свенсон не медлил. В Уорбертоне потихоньку вечерело. Впереди вздымалось розоватое сияние и столб дыма с милю высотой. Мистер Вули застонал. Это горел отель «Монро», который он застраховал только вчера. Приехали они намного раньше пожарной машины. Фасад отеля казался нетронутым, горело с другой стороны. Мистер Вули велел Свенсону подождать и вышел из машины.

Фойе, с его старыми кожаными креслами и полукруглым столом, являло сцену спокойную и пустынную. Ореховая ба-люстра ведущей вверх лестницы отсвечивала темными бликами, латунная девица, державшая лампу над стойкой перил, оставалась безмятежной. Но откуда-то изнутри доносились зловещие звуки пожара. Сообразив, что все находится в той стороне здания, мистер Вули решил там их остановить. Он направился обратно к уличной двери. Но вдруг погас свет, и он оказался в полной темноте. У мистера Вули вспыхнуло желание убежать как можно скорее, и он потом горько пожалел, что получилось не так. А получилось вот как: он услышал женский голос:

— Помогите! Помогите мне!

Мистер Вули прокричал в ответ:

— Выходите, выходите же, кто бы вы ни были!

Никакого ответа не последовало, слышен был только треск невидимого огня.

Мистеру Вули не хотелось подняться наверх и сгореть там. Он опять прокричал, взобрался на несколько ступенек.

— Номернушка какая-нибудь истерику закатывает, — недовольно пробормотал мистер Вули.

Распахнулась дверь, и вырвалось пламя, жадное, ревущее, плюющееся дымом. Из ядра огненного безумия вышла женщина. Она упала на руки сделавшему шаг вперед мистеру Вули. От неожиданности он чуть вскрикнул. Они постояли мгновение, как лестница-стремянка. Мистер Вули видел, что в сложившейся ситуации он может сделать только одно, хотя прикасаться к посторонним женщинам не любил. Поднатужившись, он взвалил ее себе на плечо. Несмотря на всю свою растерянность, заметил, что кожа у нее холодная. Кожа? Он ощупал ее здесь, там, где мог достать. Наконец заговорил — и почему-то шепотом.

— Где ваша одежда?

— Не знаю, — ответила девушка. Голос ее доносился из-за его спины, где-то ниже шеи. Она лежала у него на плече ногами вперед.

Ему такой ответ показался недостаточным.

— Как это — не знаете, где ваша одежда?

— Отель горит, — с мягким укором проговорила она.

— Знаю. Я помощник начальника пожарной команды. — Он тут же подумал, что об этом можно было и не упоминать. — Титул просто почетный, — добавил он чуть смущенно. — Это все равно как назначить королеву почетным командиром полка.

— Какую королеву? — поинтересовалась девушка.

— Любую королеву. Любого полка. Это к примеру.

— Значит, здесь все не всерьез? — Голос девушки был разочарованный.

Он весь передернулся.

— Не дышите мне в спину. У меня от этого мурашки.

— Но мне же необходимо дышать, — возразила она. — Вы будете стоять здесь, чтобы мы поджарились, как огромный шиш-кебаб? Или мы спустимся вниз?

— Не раскачивайтесь, — строго приказал он и спустился на две ступеньки в клубящуюся дымом тьму. Приостановился перевести дыхание.

— Вы в порядке?

Она сказала, что да.

— Только не вертите головой, пожалуйста. У вас подбородок колючий. Или вы меня целуете?

— Вовсе нет, — возмутился он. — Что за мысль!

— Ну, не знаю… — девушку его слова не убедили.

— В такое время? — Как-то так получалось, что это существо втягивало его в бесконечные споры. — Уверяю вас, единственное, что я чувствую в связи с вами, это ваш вес! Вы для меня просто мешок, который приходится тащить.

Она ущипнула его за ягодицу.

— Ой! — вскрикнул ой и отпрянул назад. Ему ужасно хотелось, чтобы все это уже было позади. Их медленный спуск скоро закончится, а внизу, надо полагать, столпилось окружающее население, сплошные глаза и уши. Даже отсюда он видел, что за двойными стеклянными дверьми на улицу перемещаются огоньки. Это явились пожарные. А с ними половина Уорбертона, все терпеливо ждут, когда старый отель раскроет накопившиеся в нем секреты. Мистеру Вули вдруг пришло в голову, что никто не видел его входящим, но очень многие увидят, как он выходит. Может, зря он поспешил вверх по лестнице и спас эту девицу…

Вот если она выйдет одна… а он незаметно следом за ней? Он опять приостановился. Позади завывало пламя, скрытое густым дымом. У странной девушки на его плече кожа была необычайно гладкая и необъяснимо холодная. И еще от нее пахло розами. В положении она находилась необычном, если учесть, что они раньше никогда друг друга не видели. Да и вообще, ногами вперед — разве это нормально? Он ее и не видел совсем, разве что левым уголком левого глаза: смутные очертания одной-двух возвышенностей. Сложившаяся ситуация нисколько ему не нравилась, однако же он не мог не чувствовать, что меж ними уже возникла некая интимность.

— Становится жарче, — заметила девушка.

Действительно ли она так думала? Его жара не беспокоит, заявил мистер Вули. И вообще, раз уж он благополучно доставил ее вниз, ему есть смысл подняться обратно и спасти еще кого-нибудь.

— Я была последней, — ответила на это девушка. — Когда закричали про пожар, я принимала ванну. Ну, я быстро вытерлась и накинула тонкий халатик. Потом вошел огонь и сжег его прямо на мне.

— Вошел огонь! — вскинулся мистер Вули. — Вы говорите об огне так, будто это разъездной торговец щетками.

Она засмеялась ему в спину.

Теперь было очень жарко и очень тяжело дышалось.

Пожарные у входных дверей направили свои прожектора на фасад отеля, и стало светлее, чем в полдень. Мистер Вули поставил эту странную девицу на ноги.

— Вы не можете выйти туда прямо так, — проговорил он, стараясь не смотреть на нее, ибо тело девушки стало очень уж видимым.

— Не понимаю почему.

— Ну, тогда идите сами. А я побуду здесь, пока народ не успокоится.

— Сгорите.

Он подумал, а не лучше ли это, чем выйти в толпу с голой женщиной.

— Если вы настаиваете, я могу надеть ваши брюки, — предложила эта голая женщина.

Это казалось полным решением проблемы, пока он не догадался спросить:

— А в чем буду я?

— Вы же носите трусы, не так ли?

Он ясно представил себе картину. Слишком ясно. Если его увидят в трусах, ее в его брюках, а обоих выходящими из отеля «Монро», это войдет в историю Уорбертона. Нет уж, чур меня.

— Я чувствуя себя намного лучше, — сообщила девушка. — Что, если я вынесу вас?

Он обдумал это предложение, но отверг. Оно ничего не улучшало. С лестницы на них уже катились головни. Что делать? Девушка решила этот вопрос, издав легкий стон и быстро, но не слишком быстро, упав в обморок. Он подхватил ее и опять устроил себе на плечо. Пожарные, открывшие в это мгновение двери, отшатнулись, увидев столь необычную сцену. А широкая ступенька за проемом двери с колоннами действительно походила на сцену. Из толпы зевак поднялся негромкий, но дружный гул восхищения и одобрения. Вспышки фотокамер подбавили света, предельно улучшили видимость. Потрясенные пожарные даже не сразу поспешили на помощь. Наконец, стряхнув оцепенение, они забрали у мистера Вули его ношу и прикрыли ее плащом. В озаренном пожаром небо взметались приветствия герою, но слышались и вопросы: «Кто она?» Но никто не знал.

Мистер Вули нашел своего шофера и свою машину на безопасном расстоянии от очага пожара. Лицо мистера Вули было покрыто копотью, одежда растрепалась. Он счел нужным дать Свенсону какое-то объяснение.

— Спас одну леди, — сообщил он.

— Ды? — На Свенсона это не произвело никакого впечатления. — Я видел, — добавил он, а дальнейшим комментарием было его знаменитое нордическое молчание.

Мистер Вули, изображая беззаботность, легонько отряхнул отвороты пиджака.

— Ну, с этим покончено.

— Ды? Едва начато, по-моему, — сообщил ему Свенсон свое мнение. — Из огня да…

— Мы едем домой, — скомандовал мистер Вули. Голос у него был холодный.

— Ды, — ответствовал Свенсон, сумев одним кратким слогом выразить и подчеркнуть всю свою правоту в оценке сегодняшних приключений и всю невероятную неправоту мистера Вули.

У мистера Вули кровать была старинная, она принадлежала еще одному из его предков, который не стал писать свою биографию, потому что она почти вся оказалась бы непечатной. Кровать в стиле ампир с четырьмя пилонами вишневого дерева, красноватыми, украшенными глубокой резьбой. На передней спинке кровати изливал сияние золотой инициал В. Размерами кровать отличалась гигантскими. Все население дома Вули, шестеро или семеро слуг, включая толстенного дворецкого Бентли, плюс одна-две лошади, вполне могли бы спать вместе на этой кровати, не чувствуя стесненности, хотя, конечно, необходимости такой не было, места в просторном доме хватало всем. Так вот, крышу над роскошной кроватью мистера Вули образовывал лист зеркального стекла, занавески были из голубоватой парчи. Когда горела розовая лампа для чтения, мистер Вули мог, лежа в кровати и глядя в зеркало, отрабатывать мимику перед предстоящим выступлением — съезде риэлтеров, например, или на конференции по защите окружающей среды.

Он всегда звонил Бентли, дворецкому, перед тем как отойти ко сну. Бентли не раздевал его, но развешивал одежду по местам. С вежливым интересом и одобрением он слушал рассказы Вули о том, как прошел день, как он красноречиво выступал, как заинтересованно реагировала аудитория.

Сказав: «Можете идти, Бентли, доброй ночи», — мистер Вули медленно, задумчиво приближался к своей кровати, проверял термостат на стене, заводил часы, окидывал взглядом обложки очень серьезных книг на ночном столике, наконец с неторопливым достоинством ложился в постель, вытягивался на спине и, встретившись с собою взглядом в зеркале, бормотал: «Хорошая речь, прекрасная речь, никаких сомнений!» — затем гасил свет и сразу погружался в сон без сновидений. Спал он обычно на спине, однако не храпел, ворочаться у него тоже не было обыкновения, ибо никакие тревоги его не мучили. Да, ничто и никогда его не тревожило. Он был настолько занят с момента просыпания и подъема и до возвращения в постель, а кроме того, был в такой безопасности во время сна и бодрствования, что завтра просто ждало — оно не угрожало ему, как большинству из нас. Правду сказать, этот добродетельный вдовец, в одном смысле проявлял полную адаптированность к жизни, а в другом — был все равно что мертв. Хотя по высшему счету это может быть одним и тем же.

В этот же вечер, вечер возвращения с пожара в отеле «Монро», мистер Вули не вызвал своего дворецкого Бентли (который в результате не смог уснуть до утра) и, торопливо приняв ванну, заполз в постель. Впервые он не захотел встретиться с собой взглядом. Свет выключил сразу же. И начал метаться по кровати, то налево, то направо. Он вздыхал. Впервые ему хотелось нарушить последовательность событий, отвергнуть только что закончившийся день. Он уже не чувствовал себя в безопасности. Его обнаружили, раскрыли, броню пробили. Сам факт появления таких мыслей показывал ему, что все это время он в глубине души знал: хотя он и был самым занятым, самым общественно активным, самым значительным человеком в Уорбертоне, на самом деле он прятался от жизни, замкнувшись в своем панцире как черепаха.

Ему не нравилось существо женского пола, которое он спас. Ну вот совсем она ему не нравилась, но, думая о ней, он не мог спать. И самое странное — ум не хотел ее вспоминать, а рука хранила воспоминание о прохладной коже этой странной девушки. Душа его металась, не зная, как справиться с новыми чувствами. Лучше б она сгорела[1], чуть не сказал он себе. Проклятая девка вторглась в его жизнь! И может быть, не без корыстного умысла. У него ведь солидный доход и целая куча не облагаемых налогом правительственных облигаций. Он богат. Не женат! Только бедные могут быть не подозрительными. Мистер Вули молча молился. Молясь, он вспоминал пламя. Потом стал думать об адском пламени, и постепенно весь этот инцидент в отеле «Монро» разросся до небывалых размеров, стал казаться встречей с самим Дьяволом. О да, отель «Монро» — жуткое место! Он попытался переключить мысли на Бетти, но она почему-то слилась с существом, которое он спас. Уснув наконец, он ворочался и стонал, ибо ему сразу приснилось, что эта девица лежит рядом с ним и вся постель в огне. Увы, в огне был и он!

Доктор Фрэнк Мэнникс, человек с длинным, выбритым до синевы подбородком и в толстенных очках, смотрел на мистера Вули глазами, которые из-за этих очков казались крошечными, не больше горошины. Дождь постукивал по окнам докторского офиса в уорбертонской больнице, у самого конца Брик-стрит. Была вторая половина дня, следовавшего за пожаром, в котором отель «Монро» сгорел весь, целиком, полностью, остался только подвал, полный пепла. Примечательный пожар уж если взялся, довел до конца. Доктор Мэнникс рассказывал мистеру Вули о пациентке. Он уже поведал, что ее зовут Дженнифер Брум, что она, по ее словам, жила до недавнего времени в Кань-сюр-Мер, это городок на Французской Ривьере, по происхождению она англичанка и американка, состояние ее здоровья… ну… доктор помолчал, вглядываясь в мистера Вули, как будто тот мог скрывать какой-то важный факт.

— Состояние ее здоровья, — продолжал он, — замечательное. Чудесное у нее здоровье, да. Когда и зачем вы сняли с нее одежду?

Мистер Вули ответил со всей возможной краткостью.

— Я не снимал. Одежда на ней сгорела. Она прошла сквозь море огня, доктор.

Доктор чуть качнул головой.

— Наши глаза, — проговорил он с раздражающей снисходительностью, — часто нас обманывают, мистер Вули. Эта женщина ни сквозь какое море огня не проходила, уверяю вас.

Мистер Вули заметил, что доктор очень ему не нравится.

— Я был там, — напомнил он.

— О, я знаю, что вы там были. Боже милостивый, это знает весь город. — Он улыбнулся: один старый проказник другому.

— А вас, позвольте напомнить, там не было.

— И слава Богу! Нам, людям медицины, необходимо соблюдать осторожность. Я хочу сказать, мы не можем ходить в такие места, как «Монро». По крайней мере открыто. Но того, что, как вам кажется, вы увидели, просто не было. Я знаю это, потому что если бы она, как вы сформулировали, прошла через огненную топку…

— Я сказал «море огня», — поправил его мистер Вули, насупливаясь. Он решил больше не давать этой больнице денег.

— Я сужу о явлении по его последствиям, — заявил доктор таким тоном, будто мистер Вули всегда судил о явлении, основываясь на нумерологии или изучении чайных листьев. — Кожа мисс Дженнифер Брум интактна, без единого пятнышка, не видно никаких следов огня. Есть, однако же, маленькая розовая пометина на правом плече. Она похожа на, — он подыскивал слово, рассматривая мистера Вули своими прищуренными глазками, — укус, — сказал он наконец. — Но не укус комара. Скажите, мистер Вули, как давно вы знаете мисс Брум?

— Да я ее в жизни не видел, пока не поднялся на ту лестницу. — Мистер Вули помолчал, хмурясь. — Что же до укуса, если это укус, то я не кусаюсь.

Доктор Мэнникс рассмеялся.

— Лающие собаки! — И он покачал головой. Фуфло старое.

Мистер Вули подумал, хмурясь еще больше, что до прошлого вечера у доктора Мэнникса не хватило бы наглости допрашивать его подобным образом. А доктор, оказывается, еще и не закончил.

— Значит, — заявил он, — мисс Брум у вас новая, а не старая пассия. Вы к ней, так сказать, только что воспылали. — Возрадовавшись своей шутке, он с размаху хлопнул мистера Вули по колену.

Ну разумеется, печально подумал мистер Вули, все, как он и предполагал: поскольку никто не видел, как он входит в отель — толпа собралась позже, когда они с мисс Брум и совершили свой эффектный выход, — многие предположили, что между ним и мисс Брум что-то было. Теперь, с негодованием — но и со всеми подробностями, он объяснил доктору истинное положение дел. А доктор, вспомнив, что Вули всегда был щедр к больнице, выслушал его с почтительным интересом… После чего мистер Вули поднялся в женское отделение и отыскал палату мисс Брум.

— Кто это? — раздался ее голос в ответ на стук. Голос ему не понравился, он услышал в его звуках что-то кошачье, очень высокое, с подголоском скрипичной струны. Нет, не понравился ему голос, но, как и ночью в постели, мысль об этой девушке заставила его сердце биться сильнее, а колени задрожали.

— Это я, — пискнул он, вместо того чтобы сказать «мистер Вули» или еще что-нибудь разумное.

— О, — вздохнула она, — входите, входите.

Большинство женщин смотрятся лучше в постели, чем где бы то ни было. Главная причина этого заключается в том, что в постели они — по крайней мере для случайного посетителя — почти целиком закрыты. А другая причина в том, что волосы кажутся обильнее, пышнее, если они рассыпаны по подушке. Более того, будь они хоть цвета пыли, на фоне белой подушки какой-никакой эффект получается, обязательно… К тому же самая бесформенная из женщин и та умеет лежать на спине достаточно грациозно, не хуже любой другой. Это у женщин природный талант.

Но когда у женщины роскошные черные волосы с блеском и чуть раскосые глаза, полуприкрытые, зрачки светятся желтым в тени, рот кривится в кошачьей улыбке, безрадостной, как у кошки, жестокой и страстной, маленькие зубки сверкают и тянется рука, белая как снег…

— Ах, мистер Вули, вы пришли!

Он сжал кончики ее пальцев в своих и едва заметно поклонился от пояса. Формальность, решил он, вот чего следует придерживаться в этой встрече, холодной формальности, и еще нужно с достоинством воспитанного человека избегать упоминаний о вчерашних событиях.

— Мисс Брум, я полагаю?

Она изумленно уставилась на него. Будь мистер Вули наблюдателен, он бы заметил по напряженности ее бровей, что она не только потрясена и рассержена.

Голос ее звучал сейчас очень ровно, с очень едкими интонациями, так умеют говорить английские аристократки.

— Ну, будь я проклята.

— Прошу прощения?

Она помолчала.

— Не угодно ли… присесть?

— Благодарю вас. — Он сел на краешек стула с прямой спинкой. Комнатка была узкая. Вули по необходимости оказался совсем рядом с кроватью. Маленькая черная головка на белой подушке повернулась к нему.

— Могу я представиться? Т. Уоллес Вули.

— Можете ли вы представиться? Почему нет? Здравствуйте. — Она коснулась его щеки, и он вздрогнул, вспомнив то опаляющее пламя. — А нам обязательно… быть такими формальными? Ведь что ни говори, я обязана вам своей жизнью. Она ваша, мистер Вули. Я ваша. А вы пришли сюда и смотрите на меня холодно, как президент банка на неугодного клиента. Не этого я ожидала. В глазах всего Уорбертона кто я сейчас?

Мысли его смешались. Слышался шепоток осторожности, но и что-то еще — симпатия к этой несчастной жертве, возможно. Как поступить? Каким путем пойти? Он неотрывно смотрел на нее. Когда тяжелые веки Дженнифер приподнимались, ее желтые глаза встречались с его глазами. Постепенно все вокруг померкло для Вули, осталось только чистое желтое свечение.

В это мгновение, разрывая странную тишину, появилась проворная медсестра — белая блузка, накрахмаленный белый передничек и белая шапочка с полями-крылышками. Она принесла разнос с обильным и разнообразным ленчем и несколько газет. Она чирикала и щебетала, поглядывая циничными блеклыми глазами на разнежившуюся красотку в постели и этого напыщенного мистера Вули. По виду-то не скажешь, думала она, эти маленькие мужчинки, они, говорят… А девка, видать, разохотилась, вон как смотрит на него… Медсестра придумывала себе занятия, чтобы задержаться здесь подольше, пока мистер Вули не изгнал ее страшным взглядом вон.

Пища разрядила обстановку. Мысли мистера Вули вернулись к обычному дисциплинированному течению, когда он наблюдал, как Дженнифер ест. А ела она как аристократка, иными словами, как хорошо воспитанный волк с бархотками на лапах. Каждую устрицу тщательно осматривала, прежде чем отправить ее в себя, так же поступала и с розовыми креветками. Со стейком расправилась тоже весьма изящно. Время от времени она улыбалась мистеру Вули и даже предложила кусочек стейка — не заметив, что он при этом весь передернулся.

Потом она заявила ни с того ни с сего:

— Я превосходно себя чувствую. Завтра покину это место.

— Куда же вы отправитесь?

С печальным видом она отодвинула столик.

— Не знаю.

Он увидел жирные пятна от пищи у нее на руках и передернулся второй раз, когда она вытерла руки простыней. Теперь он заметил, что черные блестящие волосы растут на лбу Дженнифер слишком низко, лобик получается совсем узкий, а длинные брови смыкаются с линией волос посредством тонкого пушка. Он уже не считал ее привлекательной, скорее — наоборот.

Дженнифер облизнула губы.

— Я была голодна. — Она вздохнула и вдруг заговорила хнычущим голосом: — Что мне делать? Могу я остаться в Уорбертоне, мистер Вули?

— Почему нет?

— Почему нет? — Она взяла уорбертонскую «Ивнинг сан», единственную в городке газету, и острым длинным пальцем показала на фотографию, занимавшую почти всю первую страницу. Мистер Вули наклонился поглядеть. Он увидел себя, пучеглазого, а на левом плече у него находилось что-то — пара ног, совершенно голых, — и хотя лицо его было обращено к фотокамере, глаза явно косили влево. Чем дольше мистер Вули смотрел на фотографию, тем меньше она ему нравилась. И он, и мисс Брум выглядели на ней далеко не лучшим образом.

— Как я могу теперь смотреть им в лицо? — задала риторический вопрос леди Дженнифер.

— Но и продолжаться так не может, — возразил мистер Вули, по-прежнему не сводя взгляда с фотографии. — Я хочу сказать, нельзя вечно отворачиваться от людей.

Она заплакала. Как ребенок. Эти звуки пронзили его до самого сердца.

Мистер Вули, готовясь к обеду после утомительнейшего дня, разговаривал с Бентли. Бентли держал правую руку, чуть отведя от тела, с нее свисала пара брюк. Он немного согнулся вперед, придав своей физиономии выражение напряженного интереса при помощи всего лишь бровей: слегка искривившись, густые и рыжие, они без труда давали нужный эффект. Лицо у дворецкого было широкое, состояло главным образом из щек, глаза подзаплыли тем приятным жирком, которое дает только многолетнее экономическое благополучие и уверенность в продолжении оного. Решив про себя, что именно хочет услышать хозяин, он это и стал говорить:

— По-моему, сэр, она сама подожгла этот отель, зная, что вы почетный шеф пожарной команды, и совершила это злодеяние только для того, чтобы познакомиться с вами, сэр! Леди! Леди… простите за выражение. Я бы допросил ее. Перетряхнул бы все ее прошлое.

— Властям здесь, в Нью-Йорке и Вашингтоне, уже сообщили все факты, — холодно проговорил мистер Вули.

— Да, сэр. Я просто хотел сказать, сэр…

— Она очень, очень одинокая девушка, Бентли.

Бентли увял и погрузился в обиженное молчание. Только что хозяин разносил эту девку, а скажешь одно благоразумное слово, и он готов тебе голову откусить.

— И разве можно ее винить в том, что она меня любит, Бентли?

— Вы уверены, сэр, что она вас любит?

Мистер Вули нахмурился в зеркало. Над одним плечом он видел дугообразные брови на лунообразном лице своего слуги. Он повернулся к этому лицу.

— Вы намекаете, что никто не может в меня влюбиться? Но почему? Разве у меня бородавки на лице, Бентли? Горб? Скажите, Бентли, где вы у меня видите признаки проказы?

Бентли молчал, смущенный. Мистер Вули тоже помолчал.

— Вечером, — вновь заговорил мистер Вули, — я встречусь с мисс Брум для окончательного разговора. И я не желаю, чтобы меня критиковали за щедрый, героический импульс, будто это преступление, вам понятно? — Его тон изменился, стал подозрительным. — Она была готова покинуть больницу, но не покинула. Почему? Потому что у нее нет одежды. Ни одежды, ни паспорта, ни денег, ничего. Все сгорело. — Тут его голос опять повеселел. — Плакала ли она? Нет, даже одной слезинки не было! Она смеялась по телефону. Сказала, что чувствует себя заново родившейся. И еще сказала: «Называйте меня «бэби». Что за девушка, Бентли!

— Чудесная девушка, — подтвердил Бентли.

— Но кто заплатил за одежду, всякие мелочи, шляпки, сумочки, багаж?

— Багаж! — Бентли топнул ногой. — Вы правы, сэр!

— Молчать! — рявкнул мистер Вули, но вскоре он опять улыбался. — Я взял с собой секретаршу, чтобы помогла сделать покупки. Не помню, чтобы я покупал вещи для миссис Вули, когда она была жива… — он проговорил это приглушенным и торжественным тоном, как всегда, если речь шла о ней.

— Миссис Вули сама все покупала, сэр, и для вас тоже.

— Ну и вот, интересные впечатления были, могу заметить, Бентли. Я же подбирал не только верхнюю одежду… — Он вздохнул, его опять раздирали противоречивые мысли. — Все это примитивные бабские фокусы, заманивание, обман, Бентли! Я не поддамся. Я скажу ей уехать — и она уедет!

— Да, сэр, и чем скорее вы от нее избавитесь, тем лучше.

— Хватит, Бентли! Можете идти.

Бентли боком покатился к двери, вид у него был такой, будто он слетел со взбесившейся карусели. Хозяин остановил его очередным окриком.

— Минуту! Да будет вам известно, что она обедает со мной — здесь!

— Здесь?

— Здесь.

— Сегодня?

— Сегодня. — Мистер Вули скрежетнул зубами. — Я поставлю ее на место, — пробормотал он.

— Сколько приборов, сэр?

— Что, тупица?

— Сколько человек к обеду, сэр?

— Мы двое и цветы… анемоны, большой букет. Анемоны еще зовут ветреницами, эти цветы растут на лугах вокруг Кань-сюр-Мер… Вот уж будет для нее сюрприз.

Ветреной девице ветреные цветы, подумал Бентли, уходя прочь.

Мистер Вули, оставшись один, рассматривал себя в зеркале. Маленький компактный человек с большими диковатокарими глазами. В общем, сохранился он весьма неплохо. Хотя вечно занимался чужими делами и возможность побыть наедине с собой имел не большую, чем белый медведь в зоопарке. Сейчас же…

Сейчас у него было ощущение, что происходят какие-то бурные незапланированные события, повлиять на ход которых он не в состоянии. Он вел себя как дурак. Однако понимал это. А значит, не был полностью дураком. Вполне отчетливо он осознавал, что самое зловещее в этой женщине — это полное отсутствие прошлого, ее абсолютное одиночество и сиротство: ни родственников, ни собственности, ни документов, совершенно ничего, кроме ее голословных утверждений. А сообщила она, что накануне пожара отправилась в банк на Манхэттене и забрала все наличные деньги и хранившиеся в сейфе драгоценности, паспорт и письма. Все это сгорело, разумеется.

«Она лгунья, — сказал себе мистер Вули, — законченная лгунья. И приехала, наверно, откуда-нибудь из Флэтбуша».

Несколько лет она прожила в Европе, то здесь, то там. Вот какая хитрая история. Да, Европа. Эта пустыня. Европа — как раз то место, откуда можно приехать. Бедная старая Европа не даст показаний против. Например, шато, который был у мисс Брум к северу от Парижа, вблизи Шантильи — правительство отняло его за налоги…

— Она лгунья, — сказал мистер Вули вслух.

Бентли, раскладывавший приборы, отозвался:

— Да, сэр, — что было еще одной ошибкой.

— Молчать! — заорал мистер Вули.

Прозвучал дверной гонг. Она пришла.

Некоторое время она оставалась невидимой, пока дрожащий Бентли забирал ее меха. Потом осмотрелась по сторонам своими чуть раскосыми глазами, улыбнулась своей кошачьей улыбкой, и мистер Вули не сказал то, что собирался сказать. Несколько минут он вообще ничего не говорил. А не говорил потому, что на ней было надето нечто пышное цвета голубой полуночи, а черные с блеском волосы были уложены на голове в пышную прическу — все получилось настолько пышное и впечатляющее, что и выразить нельзя. Платье, с открытыми плечами, держалось неизвестно на чем — возможно, его поддерживала грудь, тоже пышная.

Немного гнусавый, пронзительный голос произнес:

— Добрый вечер!

— Вы пришли, — глупо пробормотал он.

— А вы сомневались во мне?

— Если вы думаете, — он попытался разжечь в себе праведный гнев, — что, разодевшись подобным образом, как будто…

Пока он говорил, она подошла и закрыла его рот своим. У Бентли, который в это мгновение повернулся к ним, шумно перехватило дыхание. Побледнев, он бесшумно попятился. А поцелуй продолжался. Ну, с чем бы это сравнить… нет, лучше не нужно.

Когда наконец она отстранилась, когда их руки опустились, он вслепую нащупал сзади стену, прислонился к ней и медленно сполз на стул, которого там не оказалось. Достигши пола, его туловище не более секунды сохраняло вертикальное положение, потом он лег, а она, менее впечатлительная, пошла гулять по комнате, восхищаясь элегантной обстановкой — или оценивая ее.

Через некоторое время мистер Вули поднялся на ноги, но по-прежнему был как в тумане. Бентли, опасавшийся самого худшего и проявлявший это каждым движением своего тучного тела, прислуживал им. Они ели, они пили воду со льдом, они вели вежливый разговор. В перерывах между всем этим восхищались анемонами. Процесс употребления пищи в пищу совершенно не интересовал мистера Вули. Он отложил вилку и оперся подбородком о ладонь. Смотрел, как ест его дама, дивился однородной бледности всей ее кожи. И как, в самом деле, не падает платье?

— Оно приклеено, — с показной застенчивостью ответила она, хотя он вслух ничего не сказал. — Дорогой, у вас такие красивые большие карие глаза.

— Я вижу вас насквозь, — проговорил он тихим напряженным голосом.

Она покраснела от удовольствия.

— Дорогой… — это прозвучало с придыханием.

— И что же это во мне такое, — спросил он индифферентным тоном, — что так привлекает людей? Я часто об этом думаю.

— Ты такой скромный, — перешла она на интимную форму общения. — Но у тебя подают странную пищу. Вот, например, что это такое?

— Орехи, цельная пшеница, морковь, все это измельчается и подается в виде котлеты.

Ее лицо исказила гримаса отвращения — так могла бы кошка смотреть на блюдо нарезанных огурцов. Бентли смущенно крякнул поодаль. Она повернула голову.

— Вино, Бентли.

Бентли уставился на хозяина круглыми глазами.

Хозяин прокашлялся.

— Вино? У меня его не подают. Мы сухие.

— Не такие сухие, как я, могу поклясться, — она куснула своими маленькими острыми зубками край стакана, где была вода со льдом, и сделала глоток.

Когда они закончили, Дженнифер захотела осмотреть дом.

О да, наглости у нее хватало. Тут не могло быть никаких сомнений. Она сюда сама напросилась, потом фыркала на его еду, пила его превосходную воду со льдом, брезгливо поджимая верхнюю губу — так и казалось, что на ней подрагивают оскорбленные кошачьи усики. А теперь пожелала проинспектировать его дом.

Мистер Вули ответил ей: «О, тебе пора идти прочь, моя безымянная нахальная гостья. Найди-ка себе жертву полегче. Я мультимиллионер или по крайней мере то, что сходит за мультимиллионера в этой части штата Нью-Йорк. Я вдовец. И был бы прекрасной добычей для такой…э…э…авантюристки, да, то самое слово, ты и есть авантюристка, со своей безликой семьей, своим безадресным прошлым… своим сиротским настоящим. Ты хочешь устроить инвентаризацию моей личной собственности? Нет, однако, спасибо!»

Но все это мистер Вули сказал только самому себе. А вслух:

— Архитектором был Бернард Дудл, я ему помогал, конечно. Думаю, получилось у него неплохо. Главный холл… Это? Это портрет миссис Вули, она умерла, когда навещала любимую тетю в Гранд Рэпидз.

Дженнифер стала рассматривать бывшую хозяйку дома — голубоглазую, богато одетую женщину в очках без оправы и с золотой цепочкой; на простодушном, чуть ошеломленном лице выделялся кривой рот.

— Я экстрасенс, — заявила Дженнифер. — Любимым блюдом миссис Вули был фруктовый салат со взбитыми сливками.

— Вы… ты действительно экстрасенс, — восхитился мистер Вули, затем проговорил печально: — Бедная Сэди. Ах, Сэди, я был тебе верен!

Дженнифер положила свою горячую жесткую руку ему на запястье, и он чуть подпрыгнул.

— Поднимемся наверх?

Они поднялись наверх.

Билльярдная комната, обшитая темными панелями библиотека, другие комнаты — все это не очень ее заинтересовало. Она смотрела. Она ничего не говорила. Добрались до его комнаты, по-наполеоновски величественной.

— А это, — сообщил он, — моя комната, — и приоткрыл дверь. Дженнифер быстро сунула в щель свою ножку в сатиновой туфельке.

— Твоя?

Она вошла. Не мог же он в самом деле прищемить ей ногу.

Мистер Вули прокомментировал парчовые шторы на окнах, вышивку, покрывавшую одну из стен, камин, вывезенный из Испании, в котором был пронумерован каждый резной камень, и так далее. Кровать, сказал он, принадлежала его предку.

Дженнифер смотрела на огромную кровать со вполне очевидным интересом. Она нашла и повернула включатель розовой лампы для чтения. Нашла и нажала кнопку, убирающую желтую шторку с зеркала над кроватью. Изогнувшись, Дженнифер увидела себя, так сказать, на потолке.

За окнами, высокими и открывавшимися как двери, был балкон, простиравшийся над крыльцом с колоннами. В небе тяжело зависла луна оплавленным куском золота. Влажный, чуть прохладный ветерок перебирал листья деревьев и черные светящиеся волосы Дженнифер. Он доносил запах лужайки и чайных роз у фонтана.

На стене висела еще одна фотография миссис Вули, анфас, глаза устремлены прямо на человека, который смотрел бы в эту сторону. Мистер Вули смотрел. Он опять вспомнил о своей долгой верности. В полутемной комнате он едва различал свою гостью, но ему почему-то казалось, что она враждебно чужая и все здесь портит. Он сразу понял, что ему нужно сделать. Окна были открыты. Он и Дженнифер вышли на открытый балкон и остановились у низких каменных перил.

— Дженнифер, я должен кое-что вам сказать.

— Да, Уоллес, — прошептала она, впервые пользуясь его вторым именем и не зная первого.

— А именно вот что. Я никогда больше не смогу жениться.

Последовало молчание, весьма напряженное.

— Никогда, — повторил мистер Вули, чувствуя некоторый триумф. — После миссис Вули я… уже не полюблю другую.

Она склонила голову и издала странный звук. Вздрогнув, закрыла лицо руками.

Мистер Вули с ужасом осознал, что она стонет. Эта несчастная маленькая женщина, совсем одинокая. Это его потрясло. Но дальше было еще хуже.

— Ты меня отталкиваешь, да? — проговорила она, рыдая.

Ну что он мог сказать?

— Теперь мне жить незачем. О Боже, я хочу умереть.

— Пожалуйста, пожалуйста, не говорите так, — взмолился мистер Вули. — Вы не имеете права лишать себя жизни.

— Я не буду ждать смерти, — простонала она.

Он еще не сообразил, о чем она говорит, а Дженнифер легко вспрыгнула на каменную балюстраду.

— Прощайте, мистер Вули. Его дрожащие руки не успели ее схватить, и она бросилась вниз, головой вперед. Послышался жуткий треск вдоль всего высокого ильма, который раскинул свои ветви под балконом. Потом тишина, тишина смертельная, заполнившая все вокруг.

Мистер Вули рухнул на колени. Он не решался посмотреть вниз.

— Дженнифер, — вскричал он, — я тебя убил. Сейчас, когда ты ушла, я знаю, что люблю тебя. Ах, если бы Бог сотворил чудо, ты была жива и мы могли пожениться. Дженнифер, любовь моя… — И так далее, и тому подобное, и снова и снова, будто он и в самом деле наконец потерял рассудок.

Мистер Вули был глубоко, основательно напуган, однако же в гуще лихорадочных мыслей не тонула успокоительная мысль: я буду верен тебе.

Во всех областях человеческой жизни есть профессионалы и любители. Мистер Вули был профессиональным деятелем в области страховки, профессиональным послеобеденным оратором, христианином-любителем, и еще он был профессиональным «верным сердцем». Он сохранял верность тени миссис Вули, а сейчас у него появилась возможность быть вечно верным еще одной фикции.

Вдруг он почувствовал руку на своем плече. Рука эта будто прожгла его одежду и коснулась кожи. Вполне реальная рука.

— Мистер Вули! — произнес напряженный, чуть носовой голос.

Он осмелился поднять глаза. Это было не ее привидение. Это была сама Дженнифер. Платье висело лохмотьями, ниже пояса оно почти не существовало. Верхняя часть спереди, однако же, чудесным образом осталась на месте… Мистер Вули смотрел на нее глазами умирающей лошади.

— Прости меня, — вздохнул он.

Дженнифер приложила свои горящие ладони к щекам мистера Вули. Она сказала, она прошептала, что ильм, а под ильмом деревце катальпа приняли ее в свои руки, раздели почти догола, но падение смягчили и спасли жизнь. Золоченые туфельки тоже уцелели…

— Дженнифер, — вскричал мистер Вули. — Дженнифер. — Потом он услышал свои следующие слова: — Ты согласна выйти за меня замуж?

Она опустила голову, вроде бы задумавшись.

— Да, мистер Вули, — в ее голосе послышался отчетливый щелчок, так защелкиваются наручники. — Завтра. — Тут ее тело обмякло, и опять ему пришлось тащить эту девицу. Он вошел с балкона в спальню и начал ее пересекать, направляясь к массивной двери. Она ожила немного. — Куда ты несешь меня?

— Домой. — Он сумел нажать кнопку, которой вызывался Бентли.

— Положи меня в постель, милый, — попросила она. — А Бентли тебе не понадобится.

Что оставалось ему, доброму и великодушному мужчине, кроме как подчиниться бедной женщине? Он бросил последний умоляющий взгляд на портрет миссис Вули, но рисованный блеск за приспущенными ресницами не смягчился. Затем он раздвинул парчовые занавески, положил полуголую Дженнифер на кровать и включил лампу для чтения — полился мягкий розовый свет.

— Мои туфли, — вздохнула леди. Он понял: она хочет, чтобы он снял с нее туфли. Снимая эти золоченые произведения искусства, мистер Вули испытывал сильнейший душевный разлад и ему казалось, что он свою гостью ненавидит — слишком уж она нарушила привычное течение его жизни. И он робко поцеловал ее шелковистый большой палец. Она тихонько засмеялась. — Какая кровать! Мы будем жить в ней, спать, есть и гулять. Да здесь можно проводить спортивные состязания!.. В одном конце мы повесим белую простыню и станем устраивать киносеансы для друзей; детишек мы заведем ровно двенадцать, мой маленький муж, и они все будут спать вон в том углу, мы в этом, противный ты маленький человечек, ты, позер, ты со своей праведностью! Ты, вегетарианская жертва. Смотри на меня, Уоллес, рассмотри хорошенько… Плоть по-прежнему отвращает тебя?

Сейчас он решился посмотреть на нее, как она приказывала, посмотреть на идеальную, безупречную гладкую кожу, в изобилии видимую в прорехи изодранного платья. И ни единой царапинки на теле — невероятный завораживающий факт. Он осмотрел все заново.

— Ни одной царапины. Но так же не может быть.

— Она согласилась, томно потягиваясь.

— Так быть не может. Но вот, смотри сам. Притяжение земли, стремительное падение с третьего этажа, масса острых веток и сучков, будто когти — и ни единой царапины! — Не тревожь свою маленькую головку, — сонно проговорила она. — Уже поздно. Время постели. Ты в том углу, я в этом. Телефон есть, или будем перекрикиваться? Вообще-то можешь приползти ко мне на экскурсию!

Мистер Вули ничего на это не сказал. Весь дрожащий от желания и отвращения к себе, он разделся, повернул миссис Вули лицом к стене.

Это было наименьшим, что он мог для нее сделать.

В ресторане, где мистер Вули и его миловидная длинноногая секретарша ели на ленч различные крахмалы и многие другие полезные вещества растительного происхождения, играла музыка. Предполагалось, что музыка веселая, но Бетти Джексон она печалила. Бетти голодала, ее мучил голод любовный, томление делало тело тяжелым и пробуждало другой голод — к пище. Она могла бы есть эту кроличью пищу до тех пор, пока у нее не начал бы подрагивать нос и не вытянулись уши, но все равно осталась бы голодна. Не то чтобы она критиковала мистера Вули — а тот говорил час подряд и не собирался умолкать. Нет, если он хочет, чтобы она была вегетарианкой, вегетарианкой она и будет, никаких вопросов. Бетти умостила свой круглый и очаровательный подбородок на ладошку и молча смотрела мистеру Вули в лицо. Смотрела на губы, и ее щеки начинали краснеть, а глаза темнели.

Мистер Вули, перечислявший имена тех, кто будет приглашен на его свадьбу, смотрел куда угодно, только не на лицо Бетти Джексон. Он говорил вопреки времени и пространству, вопреки молчанию и мысли, говорил громко, хвастливо. В пятидесятый раз он сообщил ей, какое счастье выпало на его долю.

Она вздохнула. Ей было так его жаль, что плакать хотелось.

— Почему вы надо мной смеетесь? — удивился он.

— Я не смеюсь. Я никогда бы не стала над вами смеяться, мистер Вули… — Она протянула руку через столик, коснулась его руки. — Не делайте этого, — тихо проговорила она. — Не женитесь на ней.

Его лицо дернулось как от удара.

— Слишком поздно, слишком поздно, — хрипло прошептал он, закрывая лицо дрожащими пальцами. — Слишком поздно.

— Вы ее не любите, бедный мистер Вули.

Но он уже овладел собою.

— Вы не понимаете, — голос звучал уверенно и резко. — Ваша жалость неуместна и непочтительна.

Она-то видела, что он несчастен, ужасно несчастен, и в тайне своего чистого и любящего сердца делала быстрые смертельные вещи этой мисс Дженнифер Брум, которую считала черной злокозненной кошкой.

Пора было идти. Свенсон вначале подвез их к пансиону.

— До свидания.

Мистер Вули потрепал ее по руке. Потом истерически рассмеялся. Так мог бы смеяться придурковатый козел. Тонкое блеяние.

Она обняла его своими тонкими ручками.

— Приходите к Бетти, когда я вам понадоблюсь. До свидания.

Он ее не любит. Он не любит. У него ум заходит за разум. Уезжая в машине, он решил уволить Бетти Джексон завтра — ну или послезавтра.

Однако послезавтра имела место небольшая, но очень красивая свадьба в Главной церкви, а ночью последующего дня он увидел истинное лицо своей жены — а потом…

О свадьбе мало что можно сказать. Невеста цинично — ибо какое она имела право? — надела белое, цвет девственности, и держала букет белых роз. Она скрывала свои жадные раскосые глаза, смотрела вниз. Жених, упрямо вздернув подбородок, вращал своими большими карими глазами.

— У старикана, — заметил мистер Симмонс, который тоже присутствовал, — такой вид, будто он сейчас ускачет с громким ржанием.

Эти слова услышала Сара, пятнадцатилетняя дочь мистера Вули, стройное привлекательное существо и не дура.

— Тогда она вскочит ему на спину, — прошептала Сара. — И будет держаться всеми когтями.

— Однако она красивая, правда? — прошептал ее кузен.

— Бедный папа, — вздохнула Сара.

— Вегетарианка из нее как из хорька, — продолжал кузен, — но красавица…

Мистер Симпсон, стоявший рядом, мог только вздохнуть.

— Ах!

После церемонии все отправились в резиденцию Вули, где было приготовлено угощение — вегетарианское, разумеется. У каждого было свое мнение о новой миссис Вули, но никто не мог отрицать, что вела она себя как леди.

Маленькой Саре очень не понравилось, что теперь придется делить отца с чужой женщиной, а кузен ехидно заявил, что мистер Вули наконец-то проявил свою истинную натуру, женившись на такой горячей штучке, как Дженнифер.

Что же до Бентли, дворецкого, то он высказал свои впечатления Хортенз, служанке на верхнем этаже, весьма простыми словами: «Теперь она здесь хозяйка вместо хозяина».

— Она его сожжет до пепла, — добавил он.

Дженнифер постаралась завоевать дружбу детей. С не по годам развитым кузеном ей кое-чего удалось достичь, она пробудила его интерес — после затяжного поцелуя на некрасивом, похотливом лице мальчика появилось совершенно новое выражение. А вот с Сарой не получилось ничего. Эта очень молодая маленькая женщина смотрела в желтые глаза женщины постарше не моргая и без тени пробуждающейся симпатии.

— Ты милашка, — заявила новая миссис Вули. — Свенсон отвезет тебя обратно в школу сегодня же вечером.

Сам мистер Т. Уоллес Вули был как в трансе. Он чуть-чуть заглядывал вперед, и у него захватывало дыхание. В трансе он пребывал с той самой первой ночи. Так и хотелось его сравнить с ходячим пожаром.

В тот же день, по предложению Сары, он отправился с нею верхом по лесной дороге — девочка на маленькой черной лошади, Вули на старой гнедой кобыле по кличке Рамми, животном нежном и глупом; Рамми была молодой во времена первой миссис Вули и, правду сказать, очень походила на эту даму.

— Не думай, будто что-то изменилось, — сказал мистер Вули дочери. — Дженнифер — леди, милая, культурная. Она будет тебе хорошей матерью.

— Да, папа, — ответила Сара.

— Конечно, она другая… — продолжал мистер Вули.

— Это верно, — согласилась Сара. Они натянули поводья, чтобы она могла последний раз взглянуть на большой старый дом под ильмами.

— Как у тебя с алгеброй? — поинтересовался мистер Вули.

— Хорошо. То есть паршиво. Ты счастлив, папа?

— Что? О чем ты спрашиваешь? Счастлив ли я? В день моей свадьбы? Я счастлив как жаворонок.

— Ты уверен?

Ну, это уж было слишком.

— Уверен ли я? Черт возьми, девочка, откуда мне знать, насколько счастлив жаворонок? Я никогда не видел жаворонка, тем более не задавал ему вопросов. Просто люди говорят — «счастлив как жаворонок»… — Он умолк, хмурясь.

— Я тебя таким никогда не видела, — печально проговорила Сара.

— Ты меня никогда не видела в день свадьбы, — прорычал мистер Вули.

— О, бедный папа, — вздохнула Сара. — Ты такой нервный.

— Ха-ха.

— Ты будто очарованный.

— А почему нет, Сара? Разве она не очаровательна?

Они завели своих лошадей в конюшню. Из темноты возник Свенсон. Он смотрел на хозяина поверх меланхолически обвисших усов, взгляд его был сдержанным, но беспредельно неодобрительным. Выражение его лица, самое неприятное и раздражающее в человеческой физиогномике, говорило, что он скорее оскорблен в лучших чувствах, нежели злится…

Отвернувшись от него, мистер Вули увидел точно такое же выражение на лице своей дочери. В нем вспыхнул небывалый импульс — дать пинка Свенсону, а потом, еще сильнее, дочке. Подавив этот импульс, он встретился взглядом со старой гнедой Рамми, любимицей его первой жены — и ему показалось, что и там он читает то же самое. Сдерживаться дольше мистер Вули не мог. Чуть отступив, он с чувством пнул старую лошадь.

Рамми сказала только: «Уф!» Но она вложила в это всю душу. Какие бы мысли у нее ни появились, она их оставила при себе. Но, очевидно, это не были дружелюбные мысли.

Когда Свенсон увез Сару, мистер Вули пошел гулять с молодой женой по широкой южной веранде, они ходили вперед-назад и обсуждали свое прекрасное будущее. Дженнифер пребывала в прекрасном настроении. Мистеру Вули и в голову не приходило, чем может объясняться ее расположение духа: артистическим удовлетворением от удачно сыгранной роли — а может быть, она упивалась своим триумфом над ним. Во всяком случае, когда он пробормотал, что час поздний и он устал, Дженнифер прошептала ему в ухо — он чуть поежился от ее горячего дыхания, — что она тоже устала, и они стали подниматься по главной лестнице медленно, со старосветским достоинством…

Дженнифер долго готовилась в своих апартаментах, примыкавших к его, готовилась с помощью служанки Хортенз. Наконец она, в прозрачно-туманной, но очень скромной ночнушке и пушистых тапочках, быстро вбежала, с развевающимися волосами, и, смущенно смеясь, прыгнула в огромную постель, где ее давно дожидался мистер Вули. Вела себя она так, будто у них это и в самом деле первая ночь, но мистер Вули был как раз из тех, кто охотно идет на такой лицемерный самообман.

Символизм присутствует везде и всегда, даже в наше механизированное время. Джордж, гладкий молодой человек, сидевший за столом в приемной «Т. Уоллес Вули Инк.», показал зубы миссис Т. Уоллес Вули, которая была одета в серый беличий цвет и в такой же шляпке. Джордж не спрашивал у нее совета о своих резцах и клыках, а улыбался потому, что впервые перед ним была жена босса, женщина, с которой тот спит, если, конечно, у старикана хватает на это пороху. Молодой Джордж — ему было всего девятнадцать — посмотрел на раскрытый верх серого беличьего пальто и на темно-коричневый шелк под ним, шелк округло и заманчиво бугрился. «О!» — воскликнул Джордж, но не вслух, затем, повернувшись (она поздоровалась с ним легкой улыбкой), он сообщил по внутреннему телефону:

— Пришла миссис Вули.

Мисс Джексон, бледная как привидение, но красивее, сообщила боссу:

— Пришла миссис Вули.

— Н-ну! — отреагировал босс.

— Попросите ее войти, — проговорила Бетти в трубку.

И миссис Вули вошла.

Она легонько поцеловала своего милого в левый висок. Оглядевшись по сторонам, восхитилась, как это делают все жены:

— Так вот где ты работаешь!

— Нет, — ответил мистер Вули, будучи мужем, — здесь мы играем в прятки.

— Очень мило. А эта где прячется! Вот эта милашка?

— Это мисс Джексон.

— Здравствуйте, — любезно проговорила миссис Вули, глядя на нее очень нелюбезно. — Какая вы умная! Я видела, как ваши пальчики прыгали по клавишам машинки. Красивые руки. Дайте посмотреть.

Бедная мисс Джексон, покраснев, протянула руки. Миссис Вули их легонько потрепала. Она улыбнулась сопернице — обе прекрасно понимали, каков статус Бетти.

— Спасибо, — бросила миссис Вули и повернулась к мужу. — Дорогой, — начала она, — чек… Ты забыл оставить мне чек, рассеянный ты у меня. — Она повернулась к мисс Джексон. — Мне столько всего нужно накупить! Это так утомительно.

Когда она ушла с чеком, мистер Вули некоторое время вращался в кресле, кругом и кругом, почти бесшумно. В тишине громко трещала машинка Бетти. Она вытащила отпечатанный лист. Прочитала, и послышался новый звук. Он заставил мистера Вули вскочить с кресла:

— Черт возьми, что еще? — воскликнул он в величайшем раздражении.

Мисс Джексон плакала. Рыдания буквально сотрясали ее.

— Посмотрите. Вы только посмотрите.

Мистер Вули посмотрел на лист, который она ему протянула. Отпечатано было превосходно, если не считать одного недостатка: все было задом наперед: «, рэс йымеажаву омьсип ешав аН» — и дальше все такое же.

Мистер Вули изучал текст.

— Почему вы печатаете наоборот? — поинтересовался он. — Вам это кажется забавным?

— У меня иначе не выходит.

— Не выходит? Ну, ну. Вы прекрасная, во всем нормальная девушка, — уверенно проговорил мистер Вули, — и у вас все должно получаться нормально. Давайте попробуем другое письмо.

Бетти вытерла глаза и вставила новый лист, но трещание машинки вскоре оборвалось, а девушка зарыдала.

— Успокойтесь, успокойтесь, — мистер Вули посмотрел на второе письмо и увидел, что оно тоже отпечатано наоборот.

— Так не годится, — заявил он. — Так не пойдет. Я хочу, чтобы мои письма печатались обычным, консервативным образом. Это новшество, мисс Джексон, да, но оно не улучшит репутацию нашей фирмы. Давайте напечатаем письмо правильно, как всегда делала Бетти Джексон. Ну, будьте молодцом. — Он погладил ее по голове.

— О, вы такой добрый, мистер Вули. Такой добрый. — Она начала печатать, но вдруг остановилась.

— Она меня заколдовала, — всхлипнула Бетти, уткнувшись мистеру Вули в гладкие отвороты двубортного пиджака. — Она меня заколдовала.

Он посадил ее к себе на колени. Разве мог он сделать что-либо меньшее? Большее-то да, мог, а меньшее? Он прошептал, что это пустяк, случайный сбой, подумаешь… Вероятно, сказал мистер Вули, психиатры все об этом знают. Может быть, его жена случайно, так сказать, загипнотизировала Бетти — ну да, это подходящее слово. Загипнотизировала, повторил он, не имея ни малейшего представления, о чем говорит, но не в силах остановиться.

Однако его секретарша привыкла доверять фактам.

— Какой от меня сейчас толк, — прямо спросила Бетти, — если я не могу печатать ваши письма, разве что наоборот?

— Завтра вы придете в себя, — заверил ее мистер Вули.

— Нет, нет, я должна уехать куда-нибудь, куда-нибудь очень далеко, мистер Вули.

— Но вы нужны мне, — возразил он.

Бетти Джексон была одной из тех, в ком красота и мягкая фантазия сочетаются с элементом жесткого реализма.

— Нужна ради чего? — спросила она.

— Ради вас самой, — сказал он в точности то, что нужно было сказать. — Вы должны отдохнуть, — продолжал он. — А дальше будет видно, будет видно. Сделаем вас завотделом, вице-президентом, консультантом… В каком качестве вы будете функционировать, я еще не знаю, но…

— Пожалуйста, не беспокойтесь, мистер Вули, — тихо и взволнованно проговорила она. — Я до всего дойду инстинктом.

Мистер Вули из «Т. Уоллес Вули Инк.» не был человеком, который намеренно начинает двойную жизнь. Двойной жизни он не хотел, он ее не любит. Но сейчас он был жертвой обстоятельства. Он так себе и сказал. Что же он мог сделать? Перед ним была несчастная беззащитная девушка, жертва его жены, лишившаяся из-за нее возможности зарабатывать на жизнь. Кому нужна секретарша, которая печатает все наоборот? Леонардо да Винчи, насколько помнил мистер Вули, писал таким вот образом, задом наперед — но где сейчас Леонардо да Винчи?

Совершенно очевидно, что если он, Вули, благородный человек, то единственное, что ему остается сделать, это — хотя лицемеры и ханжи его не поймут, разумеется, — снять для Бетти квартиру или, еще лучше, коттеджик в каком-нибудь красивом и не очень приметном месте города. В таком месте, которое его жена никогда не найдет.

Именно это он и сделал.

Темными боковыми улочками мистер Вули пробирался домой. Он был не первым мужем, возвращавшимся домой украдкою по темным боковым улочкам, надвинув шляпу на глаза, и не первым мужем, чья тревога росла по мере приближения к дому и жене, нет, но ни один другой муж не пребывал в столь полном и ужасном смятении. Иные мужья боялись своих жен, боялись их голоса, их страшного психологического оружия, такого, как сердечные приступы и попытки самоубийства, боялись их сковородок, скалок и утюгов… но у мистера Вули, пораженного значительно глубже, смертельным холодом леденела душа. Мурашки ползали у него не по коже, а прямо в подсознании… Жена его — тут никаких сомнений — была необычной женщиной. Когда-то ее необычность его радовала. Но всему же есть предел! А больше всего ему не нравилось то, что он ее не понимал, даже, можно сказать, не знал. В постели или вне ее она была ему чужой. Мистеру Вули не нравилось, как она слезает по наружной стене их резиденции, вот не нравилось, и все. Ему становилось жутковато. Да и какая благоразумная жена поедет на лошади по Уорбертону вечером? Он так углубился в свои мысли, что забыл переставлять ноги и замер на углу улицы. Потом, встряхнувшись, пошел более быстрой поступью — в этой поступи было даже нечто хищное.

Глаза мистера Вули так злобно блестели, что при его приближении двое молодых людей подняли руки, думая, что он грабитель. Но мистер Вули прошел мимо, удивляясь — что это они стоят в такой странной позе. Впрочем, диковатая поза более чем соответствовала этой ночи, когда, если уж законы природы начали понемногу нарушаться, могло произойти еще многое… Мистер Вули издалека увидел, что ворота подъездной дорожки к его дому открыты, и заспешил к ним. Из-за дерева выскочил полицейский. Он схватил мистера Вули за плечо так яростно, что с того слетела шляпа.

— Ну-ну, — проговорил полицейский, — ну-ну, и куда же ты собрался? — Тут он узнал мистера Вули. Сразу отпустив его, он заготовленные удары заменил вежливыми словами: — О, мистер Вули. Извините меня, сэр. Прекрасная ночь, не так ли?

— Вовсе нет, — буркнул мистер Вули.

— Вышли прогуляться, ха-ха?

— А вам бы только придираться, ха-ха? — Он заметил, что у полицейского в руке. — Сотрудник Коннолли, что это вы размахиваете револьвером посреди ночи? Вы охотитесь?

— Да, сэр, в некотором смысле.

— Что? На фазанов? С револьвером?

— Нет, сэр, не на фазанов.

— Вы трезвы?

— Я считал себя трезвым, сэр.

— Как это — считали? — возмутился мистер Вули. — Объяснитесь, иначе я сделаю так, что вас уволят со службы.

— Ну, я считал себя трезвым, сэр, пока не увидел то, что я увидел. Я шел по этой улице и случайно посмотрел на стену вашего дома. А там… а там… я даже вытащил револьвер…

— Что там было? Что?

— Там была женщина, сэр, она медленно карабкалась по стене вниз, вниз, вниз… и она, сэр… она была совсем голая, сэр!

Полицейский умолк.

— Ну, Коннолли, продолжайте! — поторопил его мистер Вули.

— В руке у меня был револьвер, я уже докладывал об этом…

— Ну, ну!

— Но я сказал себе: «Ты пьян, Коннолли, не стреляй». Потом я возразил себе: «Ты два дня не прикасался губами к кружке с пивом». Но стрелять я все равно не стал, потому что вдруг это был лунный луч? — Он опять помолчал. — Но то был не лунный луч, сэр. Нет, нет, нет, — упрямо проговорил полицейский, — поэтому я притаился, ожидая, вдруг кто появится, — и схватил вас, мистер Вули.

— Очень странно, Коннолли, очень странно, да. Стреляете по лунным лучам, разговариваете с собой. Но не беспокойтесь, я не скажу ни слова об этом, ни слова.

— О, спасибо, мистер Вули. Добрый вечер.

— Доброй ночи.

Мистер Вули двинулся по своей подъездной дорожке, но в дом не вошел, а обогнул его, намереваясь вначале осмотреть лужайку и сараи, а потом уж ложиться спать.

Дикий зверь, вылетевший из тьмы с жутким воем, сбил его с ног у бассейна с фонтаном, но это оказался всего лишь Ред, сеттер Свенсона. Узнав мистера Вули, Ред начал лизать ему лицо. Мистер Вули поднялся, переводя дыхание, и пошел дальше, теперь больше прежнего уверенный, что нормальный, достойный, преуспевающий гражданин Уорбертона должен вести себя нормально — распорядок дня, машины с шофером, жены, которые по ночам мирно лежат в постели…

— Милая собачка, — пробормотал мистер Вули.

— Вегетарианец, — зевнул сеттер. — Законченный.

По крайней мере, так истолковал бы его зевок любой, кто разбирается в собаках. Потеряв интерес, Ред вернулся в свою конуру.

Мистер Вули отряхнул пыль с брюк. В это мгновение из-за конюшен, где находились курятники, донесся вопль курицы. Предсмертный вопль.

У мистера Вули ноги сразу стали не то ватными, не то макаронными, он и сам бы не смог сказать точно, когда в поисках неизвестного вора обшаривал выпученными глазами темноту. Ему не хотелось туда идти. Ему хотелось, чтобы туда пошел Свенсон. Но Свенсон, разумеется, крепко спал. Как и его никчемный сеттер. Рамми медленно переступала с ноги на ногу в своем стойле, но что могла сделать Рамми? Мистер Вули несколько раз и настойчиво сказал себе, что в курятник забралось какое-то дикое животное, лиса, может быть, или ласка, в любом случае, животное маленькое и боязливое. Подволакивая ноги, он пошел в сторону курятника. Домики стояли в темноте. Из них доносилось приглушенное кудахтанье — куры разговаривали. Визит был нанесен, как решил мистер Вули, в первый курятник, где жили кохинхины. Куры — перья у них были еще взъерошены от страха — внимательно смотрели на него в свете электролампочки, освещавшей ряды насестов. На цементном полу лежало петушиное перо, и мистер Вули стал оглядываться: где же сам петух? Его не было. Правил он здесь один, все остальные были куры, одна из которых, надо полагать, и испустила этот душераздирающий крик, увидев, как напали на главное существо во вселенной…

— Черт возьми, — озлился мистер Вули, очень гордившийся красавцем петухом.

Куры презрительно заквохтали. Мистер Вули подумал, что они очень похожи на женский комитет Уорбертонской торговой комиссии.

— Дамы, — обратился он к ним, — дамы Уорбертона, добрый вечер.

— Бла, — дружно ответили они чуть подергивая хвостами. Это «бла», вероятно, соответствовало слову «козел» в человечьем языке…

— Меня попросил прийти к вам сегодня, — продолжал он, — и выступить по вопросу сберегательных марок. — Тут мистер Вули вспомнил, где находится, и смущенно опустил глаза.

Очень хорошо, что опустил, потому что сразу же увидел на полу… ну да, конечно, женскую тапочку, домашнюю тапочку с розовым помпоном на носке. Взяв ее в руки, мистер Вули понял, что это тапочка его жены.

Под циничными взглядами кур он вертел и вертел ее в руках, а тем временем в том месте, где укоренялся бы его хвост, если бы у него был хвост, зародилась и стала ползти вверх по хребту какая-то первобытная дрожь, нечто из джунглей. Он сунул туфлю в карман. Выключил свет.

Миссис Вули в их супружеской постели не было. Он прошел в ее апартаменты, но не обнаружил и там. Пожалуй, он и сам не знал, увеличило ее отсутствие его опасения или уменьшило. И в самом деле, что хуже — отсутствие или присутствие Дженнифер? Он решил опять лечь в комнате для игр и сразу направился туда. Кольца и брусья, которые он устроил для жены, поблескивали своей новизной в пустоте просторной комнаты. Мистер Вули вспомнил, как она приняла этот дар, свидетельство внимания к ней. Дженнифер сначала широко раскрыла глаза, дивясь его наивности, потом рассмеялась его глупости. Сейчас он с удовольствием представил ее летучей мышью, висящей в воздухе.

Одеял здесь не было. Мистер Вули вернулся за ними в свою комнату. Он сразу заметил, что дверь в ванную комнату приоткрыта. Свет там был включен. Вули бросился к двери — и сразу замер. Он увидел Дженнифер, склонившуюся над ванной. Она была в шортах и белой рубашке, расстегнутой. Волосы растрепаны, а руки заняты петухом кохинхинской породы. Одна придерживала его за спину, другая занесла лезвие бритвы, принадлежавшее мистеру Вули. Лицо Дженнифер в профиль показалось Вули заострившимся, голодным, смотрела она вверх — так, будто прислушивалась к чему-то.

Внизу часы мягко пробили полночь. Дженнифер, скупо улыбаясь, профессиональным жестом перерезала петуху горло, и хлынула кровь — ей на руки, на одежду. Она стала наполнять кровью чашку. Наполнив, петуха выронила не глядя. Дженнифер разговаривала с собой на языке, которого Вули никогда раньше не слышал. Быстро развернув маленькие пакетики из оберточной бумаги, хранившиеся у нее в кармане рубашки, она высыпала их содержимое в чашку с кровью. Размешала все это ручкой зубной щетки, а ее голос повторял незнакомые слова снова и снова.

Теперь из чашки поднимался легкий голубой дымок. Дженнифер улыбнулась. Он услышал ее довольное восклицание: «Ага!» Ополоснув щетку в струе горячей воды, она чуть встряхнула ее и вернула на место, при этом повернувшись к зеркалу, — а там встретилась взглядом со своим потрясенным мужем. Мгновение она смотрела на него в зеркало, потом заговорила:

— Постыдился бы, мужчина твоего возраста и подглядывает!

Без дальнейших слов, со скромным достоинством, она закрыла дверь перед его носом и заперлась на замок.

А он сразу же, и совершенно бесшумно, побежал вниз по лестнице— в библиотеку. Это лживое лицемерное замечание оказалось для него последней каплей.

Над большим камином в библиотеке висел, среди другого старинного и своеобразного оружия, боевой топор с короткой рукояткой. Через несколько минут Бентли и прочая челядь были разбужены грохотом яростной атаки. Мистер Вули рубил дверь ванной комнаты, задыхаясь, обливаясь потом, — но дверь была из такого крепкого дуба, что топор сразу затупился.

Слуги глазели на него из холла.

Когда мистер Вули остановился передохнуть, Бентли заговорил дрожащим голосом:

— Если вам нужно в туалет, то почему бы не воспользоваться тем, что через холл?

— Там моя жена, — объяснил мистер Вули.

— О.

— Не надо мне ваших «о». Она отказывается выйти!

— Может быть, она… э… выйти еще не готова?

— Готова или нет, — заорал мистер Вули, снова набрасываясь на дверь с топором, — она злокозненное существо, — проговорил он, задыхаясь. — Хвостатая гарпия, тролль, низвергательница общественного и природного порядка. Вот я ее сейчас!..

Они решили, что он свихнулся. Бентли сообщил Свенсону. Свенсон взял свое ружье и явился вместе с сеттером, сеттер оживленно все обнюхивал. Дверь спальни была закрыта. Он постучал.

— Кто это? — отозвался мистер Вули усталым голосйм. Узнав, кто это, он приказал своему шоферу отправляться к черту, причем немедленно.

Слуги, посовещавшись внизу, согласились в том, что лучше подождать, не дергаться. Столь же единогласно они рассудили, что новая миссис Вули удара боевым топором по голове вполне заслуживает.

Но утром их взорам предстали миссис Вули и мистер Вули — каждый на своем конце длинного стола. Они завтракали или притворялись, что завтракают, и вели себя почти как обычно, разве что говорили мало. Ну что ж, слугам не пристало обсуждать спальные игры Хозяина и Хозяйки…

Все шло как обычно.

Никто, кроме мистера Вули, не знал, что, когда он наконец прорубился в ванную комнату, там было совершенно пусто. Он заглянул в окровавленную ванну, в раковину умывальника, медицинские шкафчики, даже поднял крышку… ну а кто бы не поднял? Ее не было. Ах да, открытое окно…

Однако вернемся к завтраку Вули.

Миссис Вули закончила первая. Она проникла за воздвигнутую мужем преграду — газету «Нью-Йорк таймс» — и поцеловала его в лоб губами сухими и горячими, как угольки.

— Ты такой милый! — тихонько проговорила она. — Такой страстный. Такой порывистый…

Он не ответил. Он посмотрел на часы. Он сказал, в обычной и неподражаемой манере Т. Уоллеса Вули, что если не отправится сейчас, то опоздает в офис, затем поднялся и пошел к машине.

— Свенсон, вы говорите по-египетски? — спросил он.

— По-египетски? Нет, я говорю по-шведски.

— Не годится. Как насчет арабского?

— Шведский — очень хороший язык, — обиделся Свенсон. — У нас в Швеции полно прекрасных писателей.

— Да ну их к черту, — озлился мистер Вули. — Везите меня в контору начальника.

— Какого начальника?

— Полиции, разумеется.

Начальника Уорбертонской полиции звали Джордж Уильямс. Высокий, худой человек, весь серый — костюм, волосы, глаза — он мало походил на полицейского. Весь облик Уильямса и его манеры определялись по большей части прежней профессией: он преподавал историю в широко известной, довольно фешенебельной школе для мальчиков. В маленьких городках, окружающих огромный Нью-Йорк, такое бывает — начальником полиции может быть непрофессионал, главное, чтобы «человек был хороший». Мистер Вули как раз и помог Уильямсу занять этот пост, поэтому сейчас не сомневался, что начальник полиции примет его незамедлительно.

— Хелло, Джордж.

— Доброе утро, мистер Вули. Садитесь, садитесь же. Ну, я очень рад видеть вас в своем кабинете. Что вы о нем думаете? Карты нравятся? Я люблю карты. Раньше в офисах вешали гравюры, сейчас отдают предпочтение картам. Искусство — в нем, знаете ли, есть нечто подозрительное, ненадежное. А вот карты в наши хаотические времена придают уверенности. С картой чувствуешь себя безопаснее, она враг хаоса. Ха-ха. Ну вот, я вам уже читаю лекцию. И — да, я целую неделю собираюсь навестить вас и принести свои поздравления.

Но мистер Вули его будто не слушал.

— Поздравления? — удивился он.

— С вашим браком. Очень романтично с вашей стороны, и героично — я имею в виду спасение, конечно. Не брак. Ха-ха. Привлекательная женщина, если мне можно так сказать, мистер Вули.

— Вам-то можно, — мрачно ответил он, — а я бы так не сказал. Она вовсе не такая. И даже наоборот. Непривлекательная. Неестественная. Да, это слово больше подходит. Неестественное, противоестественное существо, Джордж.

Джордж Уильямс от изумления ничего не мог сказать. Он смотрел на мистера Вули, которого всегда считал самодовольным ослом, а теперь еще и лицемером. Пожар обнажил его тайны, выставил на всеобщее обозрение — и подумать только, этот скупец держал любовницу в задрипанном отеле «Монро», при его-то богатстве!

— Существуют ли законы, относящиеся к действиям, направленным против природы? — спросил мистер Вули с очень серьезным видом.

— Да, конечно, — эксгибиционизм, садизм, каннибализм, инцест…

— Нет, нет, — мистер Вули нетерпеливо тряхнул головой. — Фу. Это все пустячные отклонения, естественные, как цветы весной — по сравнению…

— По сравнению с чем? — осведомился начальник полиции. Боже мой, подумал он, на чем же попался этот маленький человечек или его новая жена?

— Неужели нет законов против преступления, которые подрывают естественный закон, закон природы?

— А, — воскликнул начальник полиции, учительским жестом сплетая длинные пальцы, — закон природы! Полагаю, вы имеете в виду черную магию? Ведьмовство?

— Совершенно верно.

— О да, такие законы существуют! — Уильямс был рад поговорить на знакомую тему. — Надо сказать, я интересовался историей вопроса. В Уорбертоне есть свои законы, специально для этих случаев, и они сохраняют свою силу по сей день. Уорбертон никогда не доходил до крайностей, которыми прославился, например, Сэйлем и некоторые другие города, где в семнадцатом веке любили охотиться на ведьм. Однако и у нас нескольких утопили, одну повесили, а еще одну побили камнями, от чего она и умерла…

— Правильно сделали, — одобрил мистер Вули своим лучшим ораторским голосом. — Честный, американский способ борьбы с этой заразой! Так вот, я хочу, чтобы вы как начальник полиции выдали ордер на арест.

— Арест кого?

— Ведьмы.

— Какой ведьмы? — очень серьезным тоном спросил Уильямс.

— Моей жены, разумеется, — сухо ответил мистер Вули.

Начальник полиции задумался. Первое, что пришло ему в голову, — мистер Вули сошел с ума. Однако он решил не спорить с беднягой, а, напротив, пролить ему на душу какой-нибудь утешительный бальзам.

— Она практикующая ведьма? — спросил он у мистера Вули.

— Н-ну…

— Поясняю. Она делает на этом деньги?

— Она сделала меня, — просто ответил Вули.

Начальник полиции Уильямс вздохнул, разглядывая свои учительские руки.

— Предлагала ли она когда-либо научить, за деньги, колдовству или выполнению определенных сверхъестественных вмешательств, например, парализации челюстей свекрови, соблазнению молодой кинозвезды одиноким юношей-лифтером с прыщами по всему лицу? Предсказывает ли она судьбу за деньги либо другое вознаграждение, продает ли любовные приворотные зелья, подряжается ли устроить нуждающимся мерзавцам личную аудиенцию у самого Дьявола?

— Нет, насколько мне известно, — ответил мистер Вули.

— Тогда почему вы думаете, что ваша жена прибегает к помощи темных сил? Это мой вопрос. Проясните свою позицию.

— Хорошо, — кивнул мистер Вули. Он стал ходить по кабинету туда-сюда, нервно сжав руки перед собою. — Но я попрошу вас не прерывать и не примешивать фиктивных лиц, таких, как юный лифтер с ужасными прыщами, договорились? Это нас только запутает. Итак…

Мистер Вули подробно описал пожар в отеле «Монро» и все последующие события, закончив жуткой сценой в ванной комнате.

Начальник полиции выслушал его в почтительном молчании. Потом начал суммировать дело.

— Сгорает отель «Монро», — негромко проговорил он. — Но у нее даже ожогов нет. Хорошо. Она падает сквозь крону дерева и остается без царапины. — В таком же суховатом тоне он перечислил все ее странности и странные действия. То, как она «заколдовала» пальцы Бетти и девушка стала все печатать наоборот, пожар в коттедже Бетти, лазание по стенам, убийство чистокровного кохинхинского петуха…

— Никакой закон не запрещает пользоваться кампсисом укореняющимся, если он, так сказать, укоренился на вашей земле. — Голос Уильямса звучал с мягкой укоризной. Столь же логично начальник полиции разделался с остальными обвинениями. — Нет доказательств, что пожары устроила она, совершенно никаких доказательств. Что же до несостоятельности Бетти как секретарши… Тут Джордж Уильямс едко усмехнулся. — В таком деле присяжные будут полностью на стороне жены. Они скажут — если она плохая секретарша, зачем вы ее наняли? В чем она хорошая?

На мистера Вули, однако же, его слова не произвели впечатления.

— Но, Джордж, этот ужасный случай с петухом ночью… Она ведь совершила ритуал, о котором все наслышаны. На этом мы ее и возьмем!

Джорджа это нисколько не убедило.

— Я помню, — проговорил он, сплетая и расплетая пальцы, — одного из своих коллег, он страдал бессонницей, а преподавал он у нас философию…

— Ну, ну, — раздраженно поторопил его мистер Вули.

— Так вот, он жил рядом с женщиной, которая держала кур. Каждое утро, перед рассветом — как раз когда этот бедняга успевал проспать с полчаса после мучительной бессонной ночи — его будил своим криком петух в курятнике соседки. Однажды ночью он пошел и свернул петуху шею. Его судил суд присяжных.

— Надеюсь, все это имеет отношение к делу, — проворчал мистер Вули.

— Имеет, уверяю вас. На суде мой коллега защищался сам. Он заявил, что у петуха даже чувства времени почти не было, ошибка всегда составляла не меньше получаса, а иногда — целый час. Значит, кукареканье его не имело социального значения. Напротив, утверждал мой коллега, со стороны петуха это была распущенность и, хуже того, нарушение общественного спокойствия, нечто вроде хронического хулиганства. В заключение он прямо сказал: «Я рад, что уничтожил это чудовище». Что было после этих слов?

— Черт возьми! — рассердился мистер Вули. — Вы разве не знаете?

— Знаю, конечно. Ему устроили овацию. И оправдали.

Мистер Вули, сидевший в деревянном кресле, глубоко задумался. Он даже глаза прикрыл, свои большие карие глаза.

— Ну, теперь видите, что может получиться? — продолжал начальник полиции тоном мягкого увещевания. — Люди скажут: «Ну, вдруг она проголодалась. В холодильнике пусто, вот она и пошла в курятник». Внезапный голод в полночь. С кем не случается?

— И поэтому непременно нужно съесть моего лучшего петуха из кохинхинов? — насмешливо проговорил мистер Вули.

— Вполне возможный вариант, — кивнул начальник полиции.

— А холодильник, кстати, всегда полон. Что за чепуха! — мистер Вули сорвался на крик.

— Ну… предположим, Боже упаси, — раздумчиво проговорил начальник полиции, — что она заявит, будто несколько капель свежей петушиной крови чудесно улучшают цвет лица, если к этому средству прибегнуть перед отходом ко сну? Разве это не покажется разумным предлогом? Хуже того, с ее подачи это может войти в моду…

Затем последовало довольно долгое молчание, которое нарушил наконец мистер Вули:

— Насколько я понимаю, вы ответили «нет». Вы отказываете мне в защите, на которую может рассчитывать любой и каждый гражданин?

— Пожалуйста, поймите, у меня просто нет выбора. Вы вправе обратиться к районному прокурору, если я вас не убедил. Посоветую лишь внимательно наблюдать за женой — и если появятся ощутимые доказательства, не упустите момент.

Очень разочарованный мистер Вули поднялся и медленно пошел к двери. У него было ощущение, что жизнь обошлась с ним несправедливо, что все устои рухнули. Когда он уже взялся за дверную ручку, у провожавшего его с поклоном Уильямса возникла идея:

— Вообще-то существуют испытания… — неуверенно пробормотал он. Мистер Вули повернулся к нему, его потухшее лицо осветилось новой надеждой.

— Испытания? Какие испытания?

— Ну, например, их погружают в кипящую воду. Если она не закричит, мы имеем дело со сверхъестественным существом, ясно как божий день.

— Она закричит.

— Но крики могут всего лишь показать, насколько хитро она играет роль оскорбленной невинности — и это будет доказывать, что она ведьма. Конечно, если она сварится… Да, тогда мы узнаем точно, что она не ведьма. Но, к сожалению, она уже будет вареная.

— Почему к сожалению? — прервал его мистер Вули. — Она сварится! — Но потом свет в его глазах померк. — Прежде чем сварить жену, нужно ее поймать. А это сложнее, чем вам могло показаться.

— Но для других испытаний, — поспешно проговорил уже ему в спину Уильямс, — для испытаний иглами и водой, ведьму тоже нужно сначала поймать!

Ближе к вечеру мистер Вули позвонил Бетти из своей конторы и сообщил, что сегодня не придет, он занят.

— Ты мой милый, — пропела она в ответ.

Ты тоже очень милая, милее не бывает, подумал он, переключаясь мыслями уже на те дела, которые не позволят ему вечером встретиться с Бетти. Мистер Вули собирался пойти в Первую Епископальную церковь и долго молиться Богу об избавлении от ведьмы-жены. А полицию, как говорится, к черту!

Дженнифер Вули понимала, что она зашла слишком далеко.

Она проявила неосторожность. Однако ей хотелось остаться там, куда она проникла, и она решила исправиться — временно, — чтобы вернуть слепое обожание этого богатого дурака, своего мужа.

Пока мистер Вули общался с начальником полиции и Богом, миссис Вули сделала перманент, массаж лица, пообщалась с модистками и меховщиками, купила восемь пар туфель и так далее. Она даже прослушала программу камерной музыки в Гражданском центре. А когда около девяти тридцати вечера она услышала, что мистер Вули подъехал на такси, Дженнифер бросилась в библиотеку — его любимую комнату внизу — и уселась на обитом парчой диване с томиком стихов Лонгфелло в руках. Сейчас она являла собою картину примерной жены. Она ждала, полная уверенности в себе, а услышав, что мистер Вули спрашивает о ней у Бентли, улыбнулась. Он ее ищет. Она ему нужна.

Мистер Вули сразу же пришел к ней — невысокий подтянутый мужчина в черном двубортном костюме, коричневые волосы аккуратно причесаны, большие карие глаза чуть диковаты. Приблизившись к той же стене над камином, где висели всяческие сувениры и с которой он прошлой ночью сорвал боевой топор, мистер Вули в этот раз снял длинный мексиканский кнут для скота, сплетенный из бычьих членов. Кнут был очень красивый. Крепко сжимая его в руке, Вули подошел к дивану — жена только и успела что испуганно выпрямиться — и протянул маленький молитвенник в кожаной обложке. Щелкнув своим ужасным бичом, он громко проговорил:

— Читай молитву Божию, читай, моя красавица, а то ты у меня сейчас вся лоскутами пойдешь!

Ну вот представьте себе эту картину! Изящно одетая, чуть раскосая маленькая женушка, муж от ярости кажется выше своего роста, она держит дрожащими пальцами Библию, он яростно сжимает черный кнут, свивающийся и развивающийся со зловещим шипением. Негодуя на затянувшееся молчание, мистер Вули взмахнул кнутом, и тот спел страшную пронзительную песню над головой мерзкой ведьмы.

— Читай.

— Небесех на еси иже, наш Отче, — пробормотала она. Услышав это, он отступил на два шага, развел руки, как укротитель зверей в цирке, и прокричал:

— Колдунья. Ведьма! Серое исчадие зла! Я раскрыл тебя. Продолжай: Да святится имя Твое…

— Твое имя святится да, — проговорила она дрожащим голосом, ибо, будучи ведьмой, молитву могла читать только наоборот, как это делается в Черной Мессе.

Добравшись до конца молитвы, она обессиленно рухнула на диван.

Вули отбросил кнут и пододвинул стул.

— Как насчет Майами? — заговорил он оживленным голосом страхового агента, который пытается всучить не очень выгодный полис. — В Майами позволяют жить кому угодно. Ты должна отсюда уехать и никогда не возвращаться. Как насчет Голливуда? Тебе понравится в Голливуде. Там твое место, я знаю… Или Чикаго? Но нет — сначала Рено — говорят, город очень привлекательный, полный зла, там ты сможешь получить развод.

Он продолжал в том же духе, расписывая достоинства того города и этого — достоинства, понятно, с инфернальной точки зрения, а не с какой-нибудь другой.

Дженнифер выслушала его молча. Она увидела, что он непреклонен.

— О’кей, ты победил — сейчас. — Ей захотелось отхлестать его словами. — Ты такой занудный и праведный осел. Тебе кажется, что ты жил и чему-то научился. Но ничему научиться ты не сумел. Ну что ж, я проявила неосторожность, и ты теперь знаешь, кто я такая и почему вышла за тебя замуж. За тебя, маленькую напыщенную свинюшку. Как трамплин ты был еще сносен, но в остальном… Я буду рада от тебя избавиться. — Она вскочила и начала прохаживаться по комнате как большая рассерженная кошка. — Да, я уеду. Но сначала я оставлю на тебе свою пометину! — Она злорадно улыбнулась, предвкушая месть. — Я прокляну тебя ушами.

Мистер Вули вздрогнул, не совсем поняв эти странные слова, и потрогал свои уши — не стали ли они вдруг ослиными. Уши оставались прежними, по крайней мере, на ощупь.

Пока он занимался ушами, его жена исчезла. Она побежала наверх. Через несколько минут, в течение которых мистер Вули топтался на месте, потрясенный, но перед лицом новых страхов цеплявшийся за чувство триумфа, она опять сбежала вниз, одетая в темный костюм из твида и норковое пальто. Свенсон, вызванный по телефону, уже ждал у выхода. Вот таким образом миссис Вули и отбыла. Наблюдая из окна библиотеки, ее муж снова потрогал уши. Все вроде нормально.

Вошел Бентли. Он поднял с пола кнут и вернул на место.

— Перестаньте говорить с собой, — потребовал мистер Вули.

— Прошу прошения, сэр. Я не знал, что говорю с собой.

— Вот именно, — злобно проговорил мистер Вули. — Бормочете как старая баба! Ну вот, опять. Прекратите, говорю я вам!

Бентли не произнес и не пробормотал ни одного слова. Он вышел, мелко подрагивая. Он был возмущен и немного испуган.

Мистер Вули ходил некоторое время туда-сюда по библиотеке, затем поднялся наверх. Он определенно нервничал и поэтому предписал себе физические упражнения. Когда в комнате для игр зазвонил телефон, мистер Вули подскочил на фут. Он как раз греб на гребной машине, надеясь, что это утомит его и позволит уснуть. Телефон находился на расстоянии вытянутой руки. Мистер Вули «лег в дрейф» и снял трубку. Послышался голос Свенсона, а тон вовсе не был радостным.

— Я о миссис Вули, — начал он.

— Да?

— Ее нет, сэр.

— Ну конечно. Она успела на поезд в девять сорок пять?

— Она выпрыгнула, сэр.

— Из поезда?

— Как она могла? Мы на поезд не попали.

— Где она?

— Я не знаю. Знаю только, что, когда я остановился у вокзала и вышел открыть дверь для миссис Вули, ее не было. Никого не было. Пустая машина.

У мистера Вули в груди образовалась огромная пустота. Он-то думал, что все уже хорошо… Свенсон ждал.

— Миссис Вули, — заявил мистер Вули, — женщина энергичная. Она просто вышла в другую дверь, пока вы обходили машину. Не беспокойтесь. Я уверен, она села на поезд в девять сорок пять.

— Нет, будь я проклят, не села. Я обыскал весь поезд. Сообщит^ в полицию?

— Боже милостивый, ни в коем случае.

Но, повесив трубку, мистер Вули удивился, почему же он ответил «нет» на столь разумное предложение…

Он попытался уснуть.

Что-то на него смотрело! Он поднялся, прошел в их общую спальню, там на него тоже что-то смотрело. Но что? Он снова и снова поворачивался кругом, сначала медленно, потом быстро, надеясь усмотреть, что же там такое. И наконец понял, что на него смотрит. Окна! Вот и все. Окна! Его собственные окна. Каждое смотрело на него и задавало лишь один безмолвный вопрос: «Не по моему ли подоконнику проскользнет сюда она, когда ты будешь лежать беспомощный в своей постели?»

Мистер Вули вызвал звонком Бентли, и вместе они проверили оконные замки на всех трех этажах. В результате дом стал будто затянутым — как сорокалетний мужчина в костюме, нс надевавшемся лет с тридцати. В течение всей этой оборонительной операции Бентли продолжал разговаривать с собою низким смазанным тоном…

— Прекратите, Бентли! — потребовал мистер Вули.

— Что прекратить?

— Это дурацкое бормотание. В чем у вас дело?

«Он свихнулся наконец, — пробормотал Бентли, — и ничего странного, раз уж угораздило жениться на ведьме».

Мистер Вули не мог поверить своим ушам. Он смотрел на своего дворецкого с неописуемым ужасом.

— Я не бормочу, — пробормотал Бентли. — Ему что-то чудится! — Потом, чуть отчетливее: — Извините, сэр, я и не знал, что бормочу, как вы это называете!

И снова пошел смазанный шепот. Я переутомился, сказал себе мистер Вули и был, разумеется, прав. Ему было о чем подумать, поэтому он махнул рукой на дурацкую новую привычку Бентли и отпустил его, кратко пожелав доброй ночи. Бентли стареет, вот и результат. Даже такие, как Бентли, стареют, печально подумал мистер Вули.

В тот день больше ничего неожиданного не случилось, если не считать, что случился пожар. Как позже вспоминал мистер Вули, хотя и смутновато, он поднялся с постели, в которой не нашел сна, надел халат из верблюжьего волоса и красные кожаные тапочки и отправился поговорить с полицейским Коннолли, чья тень прохаживалась у главных ворот. Коннолли увидел его, приостановился. Ночь была темная, нависли мрачные тучи. Коннолли проговорил: «Вот он опять, выскочил из дома посреди ночи, какого хрена этому коротышке нужно?»

Конечно же, ничего подобного Коннолли не мог сказать. С какой стати? Мистер Вули сунул палец в одно ухо, потом в другое. Какое-то гудение в голове. Ну ясно. Это плюс воображение. Но почему он вообразил слово «коротышка»? Да, он не гигант, однако производит впечатление рослого мужчины, правда ведь?

Мистер Вули вежливо поздоровался с полицейским. И сказал, что если этой ночью ему покажется, будто кто-то лезет по стене или притаился на крыше, пусть достает револьвер и стреляет — хорошо прицелившись.

«Шутит он или это ловушка?» — спросил полицейский.

— Что такое?

— Я сказал, может, это был отсвет луны или что-то у меня в глазу. — «И посмотрите, какая рожа у этого человечка, — продолжал Коннолли. — Да он испуган до смерти, или я ничего не понимаю в испуганных рожах. Ну, если бы у меня было столько золота, сколько у него, я бы тоже дергался!»

— А может быть, луна и ни при чем, — проговорил мистер Вули, опять тыкая пальцем то в одно, то в другое ухо. — Я заметил сегодня, что растительность на стене кое-где повреждена. — Это прозвучало вполне разумно. Но Коннолли сказал: «Это ложь, я сразу вижу. Интересно, почему, а?»

— Как вы смеете говорить такие вещи? Вы, наверное, пьяны, Коннолли.

Полицейский отшатнулся. Фонарь над воротами осветил его лицо. Вид у Коннолли был ошарашенный.

— Да я и рта не раскрывал, — ответил он.

— Да ну? Вы уверены?

— Конечно, уверен. — И опять негромкий шепот: «С чего бы это я не был уверен? Что укусило нашего коротышку?»

Пока он произносил эти слова, или казалось, что произносил, мистер Вули наблюдал за его губами. Рот оставался закрытым. Непохоже, чтобы Коннолли научился говорить ушами или порами кожи. Мистер Вули вспотел от волнения. Ему не нравилось слышать слова, которых никто не говорил. Ну вот совсем ему это не нравилось.

— Извините, Коннолли. У меня что-то с ухом. Гудит. Никак не отделаюсь. До свидания.

И он пошел обратно к дому.

Но дойти не успел, потому что в городе дико завопила пожарная сирена.

— Поглядите-ка! — воскликнул Коннолли.

Над верхушками деревьев к западу появилось и сразу стало расти адское зарево.

— Там ужасный пожар! — прокричал Коннолли. — Красота, мистер Вули.

Сэнфорд Диггс был человек жизнерадостный, веселый. В конце концов, для него смерть всегда означала нечто хорошее. Здороваясь с Шульцем, чья слесарная мастерская располагалась по соседству, Диггс всегда думал о неизбежных похоронах Шульца. Из него, размышлял Диггс, труп получится красивее, нежели этот слесарь-сантехник в жизни, а гроб понадобится очень большой. А можно еще и потянуть с похоронами, ссылаясь на нехватку того и сего, как Шульц всегда тянет с заказами, — вот смеху-то будет! Да… на улицах Диггс рассматривал лица и прикидывал, как их можно улучшить с помощью бальзамирующей жидкости, теплого парафина, румян…

Глядя на Сэнфорда Диггса, никак нельзя было подумать, что он кандидат в президенты. Ни в коем случае. Вот представьте: лицо цвета сальной свечи, серьезнейшие тусклые глаза и длинный холодный нос. Надо полагать, никто не трогал его пальцем, чтобы определить температуру, но каждый сразу видел: этот нос холодный. Уголки рта у Диггса всегда были опущены, но в сердце всегда кипело веселье — как у человека, нашедшего свое призвание. Особенно он любил хоронить жен.

В лучших традициях своей профессии встретил он мистера Вули на следующий день после уничтожения церкви пожаром, причину которого окончательно не установили: то ли крысы грызли спички на колокольне, то ли еще что-нибудь.

— Не буду обременять вас выражениями своей глубочайшей симпатии, — проговорил мистер Диггс тоном истинной скорби. — Хочу только сказать, что нам всем будет не хватать ее, она была прекрасной и доброй женщиной. Я знаю, вас хоть немного утешит мысль о том, что она сейчас в лучшем мире.

— Надеюсь, что нет, — ответил Вули.

Мистер Диггс решил, что он неправильно его расслышал. И продолжал в том же тоне:

— Возможно, вам покажется слишком тяжелым обсуждать сейчас некоторые… э… детали, хотя и совершенно необходимые. Тогда вы можете поручить это кому-либо из близких или даже оставить на мое усмотрение.

— Какие детали? — спросил мистер Вули очень деловито.

— Э, размеры, так сказать, и качество, э, сорт и качество ее последнего места успокоения.

— Вы имеете в виду ящик?

— Гроб, — вздохнул Диггс. — Или, может быть, вы запланировали кремирование. Многие предпочитают этот вариант.

— Откуда вы знаете?

— Я говорю о родственниках, разумеется.

— Нет, — покачал головой мистер Вули. — Она слишком любила огонь.

— Но тогда, мне кажется, это как раз идеально.

— Да ну? Только Богу известно, что получится, если сунуть ее в хороший жаркий огонь! Нет, спасибо — мы закопаем ее в холодную сырую землю.

Тут мистер Диггс сделал нечто для него непривычное. Он весь передернулся.

Если что-то и могло расстроить и взволновать веселейшего мистера Диггса, то именно такой клиент, каким оказался мистер Вули. Он был настолько шокирован, что не сразу смог продолжать. А когда смог, заговорил прямо о деле, не тратя времени на красивые слова. Описывая преимущества выстланного бархатом гроба с серебряными ручками, лежащего внутри гроба из цельного свинца, мистер Диггс заметил, что вдовец его не слушает. Мистер Диггс сделал паузу.

— Проблема не в том, — быстро заговорил мистер Вули, и в голосе его слышалась некая досадливость, — какой выбрать гроб, а где ее похоронить, в каком месте. По некоторым причинам я хотел бы, чтобы миссис Вули похоронили на пересечении двух дорог, а еще нужно взять большой кол, желательно осиновый, хорошо заостренный, и аккуратно, но решительно пронзить этим колом ей сердце.

Мистер Диггс отчаянно цеплялся за свое обычное выражение праведной, но смиренной меланхолии.

А мистер Вули смотрел на него с растущим неудовольствием'. Вули кое в чем изменился, с тех пор как мы его впервые увидели. Он стал более зрелым — и не как бизнесмен, а как мужчина. Нельзя спать рядом с ведьмой несколько недель и остаться прежним. Тут уже нечто вроде химической реакции происходит, ничего не поделаешь. Так что взгляд на мистера Диггса он сейчас устремил изрядно тяжелый.

— Ну? — агрессивно спросил мистер Вули.

— Под бетонным покрытием? — осторожно уточнил мистер Диггс.

Мистер Вули кивнул.

— Городской совет не позволит, — вздохнул похоронщик.

Доктор Фрэнк Мэнникс, у которого был выбритый до синевы подбородок и стекла в очках толстые, как донышки бутылок, подумал, глядя на мистера Вули: «Мешки под глазами — наверняка почки не в порядке». Вглядевшись в это хмурое лицо, исполненное трагедии, он мысленно добавил: «Вероятно, воспаление мочевого пузыря». И с удивлением увидел, как мистер Вули вдруг остановился, будто кто-то невидимый дал ему по зубам.

— Доктор Мэнникс, — начал Вули, стараясь не встречаться с ним глазами. — Я в тяжелом состоянии.

— Садитесь, мистер Вули, — предложил тот.

Вули казалось, что доктор, как и все прочие, сначала произносил слова губами, а потом переходил на вполне слышимый монолог, но уже без движений губ. Мистеру Вули вовсе не хотелось этот монолог слышать. Чтобы заглушить его, он стал тихонько напевать. Выбрать что-либо подобающее случаю он так быстро не мог, поэтому спел песенку, популярную во времена его детства — мистеру Вули тогда было лет пять, он ее запомнил с грампластинки.

Исполняя по случаю эту песенку, мистер Вули старался радостными телодвижениями показать доктору, что все в порядке, он не сошел с ума. Доктор Фрэнк Мэнникс смотрел и слушал. Он много чего насмотрелся и наслушался за свою долгую жизнь.

— Ха-ха, — засмеялся мистер Вули, допев до конца. Смех получился очень неубедительный, — Я пою для того, чтобы не слышать ваших мыслей, доктор. Забавно, а? Ха-ха. Доктор, я слышу мысли людей вокруг меня. И ничего с этим не могу поделать. Все, что люди думают, я слышу. Это ужасно. Я разваливаюсь. Таксист спал ночью с бабой. Теперь он ездит и все это вспоминает. Я буквально оказался с ними в постели. Отвратительно, нет? Вы бы послушали этот звук — когда люди думают, — звук неприятный. От рождения до смерти, доктор, они говорят, и говорят, и говорят. Какой в этом смысл, скажите мне, Бога ради? Это как ветер в лесу… или тот бессмысленный звук, с которым планеты, наверное, несутся сквозь пустоту…

Доктор Мэнникс вздохнул.

— Давно у вас эти галлюцинации?

— Это не галлюцинации, доктор.

Врач улыбнулся — эти улыбки специалистов всегда выводят из себя, специалистам неизменно кажется, что они все знают лучше всех.

— Нет? Ну, вы действительно в тяжелом состоянии, если так думаете, любезный. — Они уставились друг на друга. Мистер Вули слышал мысли Мэнникса: «Скоро он будет прыгать из окон, этот противный самодовольный мешок с деньгами. Ох, бизнесмены с их нервами, язвами, всякими придумками. Милостивый Боже, как жаль, что я вынужден кланяться этому вороватому насекомому».

Мистер Вули услышал, но чувствовал он себя таким усталым и несчастным, что даже не ужаснулся. В последнее время ему пришлось такого наслушаться…

А вслух доктор произнес:

— Мистер Вули, вы близки к нервному срыву. Вы переутомились, к тому же личная трагедия дает себя знать. — Его губы сомкнулись. Другим тоном он проговорил: «А может быть, у него финансовые затруднения. Ну конечно, вот-вот вконец разорится».

Мистер Вули вяло поднял голову.

— Мои финансовые дела, кстати, в прекрасном состоянии, доктор. Я говорю об этом так, между прочим. Более того, дела у меня еще никогда не шли так хорошо. — Он мрачно улыбнулся. — Я это к тому говорю, что ваш счет оплатить я в состоянии, не волнуйтесь.

Доктор Мэнникс чуть смутился.

— О, мне это и в голову не приходило.

— Приходило, — возразил мистер Вули.

— Вы пьете? — спросил доктор Мэнникс. — А особенно — пьете ли вы в одиночестве? Укрывшись в ванной комнате, например, или в шкафу. Вам придется прекратить, знаете ли. Это самый опасный вид пьянства. Причина, по которой одинокий пьяница пьет, — это подавляемое желание уйти из мира, умереть…

— Я не пью, — сухо ответил мистер Вули. Подозрения врача глубоко его шокировали. — Я никогда не пробовал алкоголя ни в каком виде за всю свою жизнь.

Доктор Мэнникс после секундного размышления воскликнул:

— Тогда попробуйте, Бога ради! Выпейте немного. Расслабьтесь. Вы переутомились, потому что никогда не отдыхаете. Так выпейте чуточку, это будет вашим лекарством. Нет, не качайте головой, я знаю, о чем говорю. И не думайте, что вы первый заработавшийся бизнесмен, которому показалось, будто он слышит чужие мысли. Кстати, у меня в шкафу есть прекрасный бурбон. Сейчас достану.

И он достал. Налив в два стакана, добавил содовой воды из бутылки, которая тоже нашлась в шкафу.

— Вот, выпейте.

— Нет, спасибо, — отказался мистер Вули.

— Это мое врачебное предписание! — строго проговорил мистер Мэнникс.

— Ну, в таком случае… — Мистер Вули неуверенно поднял стакан. — У меня это первый раз, — печально произнес он и выпил. Лицо его сморщилось, глаза плотно сомкнулись.

— Еще? — предложил доктор Мэнникс, который свой стакан уже осушил.

Мистер Вули выпил еще. Некоторое время он прислушивался к себе, потом улыбнулся. Да, улыбнулся самой настоящей улыбкой. На больших карих глазах заблестели слезы чистой радости.

— Доктор, — прошептал он, — это прекратилось, я уже не слышу гудения, шума людского моря, все утихло, и я остался наедине собою… Может быть, продолжим?

Но доктор Мэнникс (он все же оставался врачом) покачал головой.

— Предписанное вам лекарство вы уже приняли.

— Ах, какая блаженная тишина! — продолжал восхищаться мистер Вули. — Как мило! — Мысленно он пообещал себе: «Пойду через улицу, в «Мальборо».

Так он и сделал, покинув доктора.

«Мальборо» — так назывался бар, который мистер Вули время от времени пытался закрыть. Сегодня, оказавшись в его комфортабельных, мягко освещенных внутренностях, он был очень рад, что ему это не удалось. Он улыбнулся бармену, очень чистой на вид личности. Куртка, фартук — все белое и без пятнышек.

— Добрый день, — вежливо проговорил мистер Вули. — Мы, как я понимаю, никогда не встречались.

Бармен, недавний и невольный изгнанник с Манхэттена, Уорбертон считал диким захолустьем, а о каких-либо видных гражданах городка и слыхом не слыхивал. Он устремил на мистера Вули холодный взгляд голубых глаз. Бармен ничего не говорил, он просто смотрел. Вся его поза, вздернутый красный нос и выпяченный подбородок задавали безмолвный вопрос: «Кто этот мудак?»

Мистер Вули попробовал заново:

— Надеюсь, я не помешал?

Наконец, и с большим достоинством, бармен заговорил:

— Что бы ты ни продавал, Джек, я ничего не покупаю.

— Я ничего не продаю, — обиделся мистер Вули. — Напротив, я хочу купить.

— Что именно?

— Алкогольный напиток.

— Точнее.

— Э… он называется бумбум, да, кажется, бумбум, так называл его доктор Мэнникс, я принимаю этот напиток как лекарство. — Мистер Вули аккуратно положил на стойку бара пятидолларовую бумажку. — Дайте мне бумбум, пожалуйста. Он янтарного цвета и резко пахнет.

Наступила пауза, которая почему-то показалась мистеру Вули напряженной. Потом бармен потянулся через стойку и схватил его большим и указательным пальцами за нос. Дергая нос из стороны в сторону, он заговорил:

— Ты… нахальный… маленький… поганец… Посмел явиться сюда со своими дурацкими шутками, а у меня жизнь и без того тяжелая — счета, жена, налоги, новый фурункул. — Мистер Вули вытянул шею вперед, чтобы носу было не так больно. — Ну зачем ты пришел сюда — мучить честного человека, издеваться? Говори!

— Я буду говорить, если бы отбустите бой нос.

Бармен отпустил его нос.

— Бумбум, — очень серьезным тоном попросил мистер Вули. — Как можно скорее дайте мне бумбум. (В его несчастной голове уже вздымалась волна шепота.)

— Бурбон? — догадался наконец бармен. — Бурбон, значит? — Он налил мистеру Вули двойную порцию. Тот не был знаком с нравами этого мира, однако же рискнул и поступил правильно.

— А вы? — спросил он. — Может быть, выпьете со мной?

Нос мистера Вули розовато поблескивал. Глаза тоже блестели, предлагая дружбу.

— Спасибо, — ответил бармен, наливая себе. Они выпили вместе. Глядя на мистера Вули, он проговорил вполне любезным тоном: — Я новый в этом городке. Вы здесь живете?

— О да. — Тишина, блаженная и священная тишина вернулась в голову мистера Вули. — Вот, не могли бы вы отмерить мне еще одну дозу? И себе, если не возражаете.

— Не возражаю, — согласился бармен. — Извините, что побеспокоил ваш нос. Я за всю свою жизнь ничего подобного не делал.

— Все хорошо, что хорошо кончается, — весело проговорил мистер Вули. — Ха-ха. Поняли намек? Ваш тоже немного распух, мне кажется.

— Да, фурункул растет, чтоб его… Болит, поэтому я раздражительный сегодня, если вы заметили.

— Заметил. Но мне, в общем, не до этого, хотя за свой нос немного обидно. А дело вот в чем — я сегодня испытал кое-что такое, что испытать не всем доводится. Я, понимаете ли, был вынужден слышать мысли людей. Что они думали, то я и слышал — чуть голова не разлетелась.

— Боже милостивый, — изумился бармен, — как же вы это делаете?

— Само собой получилось, — объяснил мистер Вули.

— А научиться этому можно?

— Не знаю. Единственное, чему научился я, — это лечиться алкоголем. Выпьешь немного — и сразу ничего не слышно. Вот как сейчас. Полный покой. Это лучшее, что есть в мире.

— А ведь интересно, наверное, подслушивать-то?

— Вы так думаете, но в действительности ничего хорошего, просто ужас какой-то.

— Значит, мозги у человека звучат не очень…

— О! — мистер Вули театрально закатил глаза.

— Послушайте, а что, если вы протрезвеете, мы пойдем ко мне домой и вы послушаете мою жену? А потом выложите мне?

— Что выложу?

— Все, что услышите.

— Ну… вам не понравится, — печально проговорил мистер Вули. — Поймите меня правильно, я не хочу сказать ничего плохого о вашей жене, но… но вам не понравится. — Мистер Вули попытался облокотиться на стойку, подражая манере бармена, но промахнулся и чуть не упал на большую медную плевательницу. Он рассмеялся. Ему было чертовски хорошо.

В «Мальборо» начали появляться другие посетители. Бетти Джексон с подругой, например, подруга была постарше. Бетти не сразу заметила, что у другого конца стойки сидит мистер Вули. Пришел также Джордж Уильямс, начальник полиции, а за ним с поддюжины бизнесменов и газетных репортеров — те только что вышли из здания суда через улицу, где вел процесс судья Джилеад. Потом явились похоронщик Диггс, Ушастик Рейлли, вкатился на своих коротких ножках Симпсон, управляющий конторой у мистера Вули… Когда Бетти увидела мистера Вули, ее маленький ротик сложился буквой О. Что это он здесь делает? Может быть, решил устроить налет на очередной «притон»? И вот он обнаружит ее, а она всего лишь хочет скрасить горечь от разлуки с ним… их разлучила постигшая его трагедия… но, возможно, разлучила не навсегда… Тут вошел доктор Мэнникс и даже сам судья Джилеад с огромной бородой. Скоро все поняли, что сегодня мистер Вули никого перевоспитывать не собирается, как и выжигать «гнойники порока». Напротив. Очень даже напротив.

Мистер Вули напился и продолжал пить дальше. Все, однако же, наперебой проявляли к нему почтение и уважение: в этом городке каждый от него так или иначе зависел.

Бармен теперь старался делать такой вид, будто он никогда и подумать не мог покуситься на нос такого видного и влиятельного человека^ Он сиял в лицо всем подряд. А с Вули вел себя так, как, например, мог бы вести себя рядовой в присутствии генералиссимуса.

— Я вижу, Джим вас знает, — проговорил — просто для поддержания разговора — Ушастик Рейлли, инспектор по уличным вопросам.

— Знает меня! — воскликнул мистер Вули. — Да уж, конечно, знает. Он меня за нос таскал.

Джим, бармен, побледнел. Что это на него нашло, если он посмел ухватить за нос самого…

— Ничего, — улыбнулся мистер Вули. — Кто шуток не понимает, тому нос отрывают! Ха-ха!

Все, кто его слышал, дружно засмеялись. У бармена сразу стало легче на душе.

Мистеру Вули стало совсем весело. Потянувшись через стойку, он крепко схватил бармена за его воспаленный нос. Подергал из стороны в сторону.

— Вот так.

Джим молча терпел, зажмурившись.

— Теперь ты меня возьми за нос, — предложил мистер Вули. — Потом выпьем в честь нашей дружбы.

— Я не хочу, — испугался Джим.

Тут вмешался начальник полиции Уильямс, сидевший над стаканом виски с содовой.

— Действуй, Джим, — бросил он, и это звучало как приказ.

Бармен взял мистера Вули за нос. Оба замерли в мучительной неподвижности — кто кого?

Все в «Мальборо» заинтересовались. Только Бетти успела уже уйти с подругой: она несколько раз пыталась привлечь внимание мистера Вули жестами, но он просто не видел ее на таком расстоянии.

— Что это? — спросил судья Джилеад, поглаживая свою бороду.

— Новая игра, — ответил ему Рейлли.

— Тест на выносливость, — предложил свою версию Сэнфорд Диггс.

— Старая, старая игра, — сфантазировал историк, ставший полицейским. — Вывезена из Египта.

— Ставлю доллар на Джима, — провозгласил вдруг один из зрителей.

— Принято, — подхватил Рейлли, который мог спорить на что угодно. Но сейчас он к тому же знал, что у Джима зреет фурункул. — Я ничего не хочу сказать плохого о моем старом друге Джиме, но мне кажется, что у Вули больше способностей к таким вещам.

Были сделаны и другие ставки. В «Мальборо» стало тихо, тишину нарушало только напряженное дыхание соревнующихся, их скрип зубовный — каждый изо всех сил стискивал нос противника. Зрители не вмешивались, смотрели внимательно и с серьезными лицами. Только Ушастик не мог совладать со своим лицом. Оно разбухло и стало пурпурным. В конце концов он уткнулся в стойку бара. Из его рта вырывались странные сдавленные звуки. Он не веселился так с тех пор, когда у его свояченицы — она пела в Гражданском центре перед большой аудиторией — вдруг свалились трусы: черные, тонкие, с кружавчиками.

Джим, бармен, весь покрылся потом. Он очень старался. И больше сделать уже ничего не мог. Ему казалось, что его несчастный воспаленный нос, попавший в безжалостные тиски мистера Вули, вот-вот покинет свое законное место, оторвется напрочь. Он знал, что нос у него некрасивый, но все же хотелось его сохранить. Поставленный перед выбором — честь или нос, — он решил в пользу последнего. И сдался. Состязание на этом закончилось.

Ушастик собрал свои выигрыши. Некоторую сумму потратил на бурбон. Никогда еще в «Мальборо» не было так весело. Все здесь были друзьями, независимо от расы, вероисповедания и имущественного положения, и хотя мистера Вули, победителя, осыпали поздравлениями единодушно, столь же единодушно было мнение, что и Джим проявил спортивный дух…

Проснувшись окончательно и уже не задаваясь вопросом о том, как он попал домой, мистер Вули позвонил Бетти Джексон в отель, но ему сказали, что она уехала к тете в Перт Амбой. Оставаться в спальне он не мог, слишком уж мучило одиночество. То и дело ему мерещилось в окне лицо его покойной жены — как мазок фосфоресцирующей краски. С кем ему поговорить? С кем развеяться? Подумал было, не позвонить ли дочери, но время было позднее, да и что он ей скажет? Он решил выйти из дома и поговорить с Рамми, кобылой. Хоть она и глупая лошадь, но все же лучше, чем никого. Он взял за горлышко бутылку ирландского виски, еще недавно принадлежавшую Бентли, спустился по широкой главной лестнице на крыльцо и направился к конюшням. Там он включил свет и услышал, как вздыхают лошади, переступает на своих высоких каблуках коза, беспокоится осел…

— Хелло, козочка, — поздоровался мистер Вули, с легкой дрожью вспоминая, как однажды ночью на ней ездила его жена.

Рамми повернула свою большую голову и уставилась на мистера Вули.

— Милочка! — обратился он к ней. — Как дела, лошадка? — Она замотала головой, и грива взметнулась, как юбка танцовщицы. Потом ударила копытами в доски пола. — Мне одиноко, — сообщил мистер Вули. — Мне очень одиноко, Рамми!

Свенсон, живший над гаражом, который примыкал к конюшням, с грохотом сбежал по своей лестнице, его интересовало, что тут происходит. Он остановился в дверях конюшни.

— Ды, ну и что сейчас? — раздраженно спросил он у своего работодателя.

— Я разговариваю с Рамми, — объяснил мистер Вули. — Я вдруг почувствовал себя одиноким. Или вы считаете, что я не могу поговорить со своей собственной лошадью?

Свенсон молча взирал на него. Ему пришло в голову, что хозяин пьян, но он знал, что это невозможно, ибо никогда раньше не случалось, — тогда, может быть, Вули свихнулся? А мистер Вули вдруг обнаружил, что уже не боится шофера своего отца.

— Иди отнеси свою дурацкую башку в горшок, — прокричал он. — И свари ее! Она у тебя как картофелина, твоя башка! Огромная глупая картофелина. Свари ее!

Ошеломленный Свенсон стал ощупывать голову.

— Можете идти, — разрешил мистер Вули, немного успокаиваясь.

— Я могу идти. — Свенсон покрутил своей большой головой. — Я иду. Куда?

— Куда? В горшок — это самое подходящее место для старой картофелины.

Свенсон начал поворачиваться.

— Идите в постель, — скомандовал мистер Вули.

— С такой головой? — вздохнул несчастный Свенсон. — Разве с такой головой в постель ложатся?

— Не задавайте идиотских вопросов. И унесите свою голову. Здесь не оставляйте. Плакать тоже не смейте.

— Я ничего не могу с собой поделать. — Свенсон потянул носом. — Только что я служил у мистера Вули, но вот — трах, бах, тарарах! — появляется совершенно незнакомый человек! — Свенсон исчез. Жаль, не знал он, как скоро будет отмщен!

Мистер Вули заглянул в горлышко бутылки, которую отнял у Бентли. Пришло время принять еще одну дозу лекарства, что он и сделал прямо из горлышка — неразведенное виски чуть его не задушило. Откашлявшись с немалым трудом, он прильнул руками и головой к стойлу. Да, несомненно, происходят странные вещи. Он ни с того ни с сего набросился на Свенсона. На Свенсона!

— Наверно, я ему давно хотел выдать, — пробормотал он. — Старая картофелина… Неплохо!

Тем временем Рамми, лошадка преклонных лет, вела себя как-то необычно. Она осторожно поворачивала свое крупное тело, пока не оказалась поперек стойла — тогда она медленно вытянула шею. А поскольку она опять улыбалась своей желтозубой улыбкой, в морде появилось что-то совершенно не лошадиное. Ее черная безволосая морда мелко подрагивала. Теперь-то стало ясно, что «улыбка» была вовсе не улыбкой, а гримасой жгучей ярости. Мощные зубы приблизились к ничего не подозревающей руке Вули. Рамми раскрыла свою пасть, шириной с львиную. Но сейчас мистер Вули случайно поднял глаза. Лишь долю секунды человек и животное смотрели друг на друга, потом мистер Вули отскочил назад, а Рамми клацнула зубами, пытаясь откусить ему руку. Она промахнулась.

Опять они скрестили взгляды, она — с неприкрытой и смертоубийственной ненавистью, он — с постепенно пробуждающимся подозрением.

— Рамми! — прошептал он. — Что на тебя нашло?

Непривычные, совсем не лошадиные звуки стали пробиваться из длинного горла. В глазах с овальными зрачками блеснула личность, не имеющая к лошадям никакого отношения.

— Дженнифер? — спросил мистер Вули дрожащим голосом.

Лошадь моргнула, хвост ее успокоился, она отвернулась от мистера Вули, и он, видя ее голову в яслях и увлеченно жующую, не мог не усомниться в своем предположении. Перед ним была лошадь, старая глупая лошадь, вот и все. И не руку она ему пыталась откусить, а просто смеялась над тем, как остроумно он прошелся по Свенсону. А он-то напраслину какую возвел на старушку. Чуть ли не извинившись перед лошадью, он потрепал ее по холке.

— О моя милая, старая Рамми, как я скучаю о Бетти! — напевно проговорил он. — Дураком я был, женившись на этой черноволосой ведьме. О лошадка, видела бы ты мою Бетти, ее золотистые волосы, светлую кожу… Нежную грацию ее длинных ног. Ангел, — вздохнул мистер Вули, — сущий ангел.

Он, с детства не проронивший ни единой слезы, вдруг почувствовал желание плакать — но вместо этого приложился к своему огненному лекарству. Далее мистер Вули стал со своим обычным красноречием проводить сравнительную характеристику Бетти и своей покойной жены. У него получалось, в частности, что зубы миссис Вули напоминали зубы летучей мыши, а глаза были совершенно змеиные. Увлекшись, он стал неосторожен. Посреди одной длинной фразы он близко подошел к открытому концу стойла — слишком близко. Вот этой возможности старая кобыла и ждала. Со смертельной целеустремленностью и точностью она, припав на передние ноги, нанесла удар задними, копыта попали как раз в задницу мистеру Вули, — и он, покинув твердую землю, вылетел из конюшни и упал на кучу гравия.

Мистер Свенсон сидел у себя в комнатке над гаражом и мрачно рассматривал свое лицо в зеркале. Вдруг он услышал пронзительное ржание, вырвавшееся из глотки Рамми. Но мистер Свенсон не оторвался от зеркала и своего лица. Посмотрел на себя в профиль, оскалился… Попробовал с достоинством йахмуриться, улыбнуться… Да, что-то картофельное в нем определенно есть.

В окно влетел весьма непривычный звук. Пожалуй, он отчасти напоминал музыку — но печальную. Мистер Свенсон повернул свою картофельную голову к окну.» Похоже, — подумал он, — это стонет мистер Вули. Неужели мистер Вули стонет? Что же с ним случилось?» Свенсон вернулся к созерцанию своего картофельного лица, отчего постепенно погрузился в глубокое раздумье. Стоны повторились. Неторопливо потянувшись и зевнув, Свенсон поднялся наконец и стал неторопливо спускаться по лестнице. Стонов больше не было, однако в полосе света, вырывавшегося из двери конюшни, он отчетливо разглядел фигуру мистера Вули.

Свенсон подошел ближе, чуть наклонился.

— Почему, — спросил он, — вы спите здесь, на куче гравия?

— Оххххххх! — ответил мистер Вули.

— Жестковато, по-моему, — заметил Свенсон.

— Я умираю, — сообщил ему Вули.

— Ды ну?!

— Меня убили.

— Вы мертвый и говорите со мной? Что это за сказки?

— Ох, Свенсон, постыдились бы…

— И чего это я буду стыдиться?!

— Оххххх! — простонал мистер Вули.

— Выпили вы, вот в чем дело, — упрекнул Свенсон лежащего страдальца. — Перепили малость.

— Свенсон, это Рамми, — пожаловался мистер Вули.

— Хорошая сильная лошадь, — не понял его Свенсон. — В чем дело?

Однако он сжалился над мучеником и пошел в дом, там разбудил Бентли, повара, верхнюю горничную. Когда она вышла, с ней, как это ни удивительно, вышел полицейский Коннолли. Все вместе они доставили мистера Вули наверх и в постель — вниз лицом.

Все стояли рядом с кроватью и произносили утешительные слова. Но, протрезвевший от потрясения, мистер Вули вполне отчетливо слышал их мысли: получавшийся контраст утешить никак не мог. А он-то всегда считал, что о нем думают только хорошее! Да и мысли, надо сказать, были самые разные — вот, например, ему вовсе не хотелось знать, чем занимались в постели горничная и полицейский.

Несмотря на свое ослепленное положение, лицом вниз в постели, и жестокие «тыловые» боли, мистер Вули ясно видел один факт, ужасный и непреложный. Дженнифер. Это она поселилась в старой лошади. Потому и проклятье ее продолжает действовать. Мистер Вули без труда представил, как это произошло. Не пронзенная осиновым колом, присыпанная христианской землей, сдерживаемая лишь обычными, заурядными заклинаниями, произнесенными преподобным Фергюсом Пейтоном, она высвободилась из своего трупа и помчалась прямо в резиденцию Вули, где намеревалась занять самое подходящее тело — Хортенз, верхней горничной. Используя это тело, она могла бы со всеми удобствами мстить мистеру Вули. Но не удалось: горничная была слишком занята полицейским Коннолли, и Дженнифер не смогла проникнуть к ней в голову. Отскочив рикошетом от горничной, Дженнифер попала в нишу, предоставленную старой глупой лошадью. Там она и находится сейчас! Когда Дженнифер еще выбиралась из слабой христианской ловушки на кладбище, ее заклятье, наложенное на мистера Вули, не действовало. Но теперь-то она вблизи, в конюшне, и действие вернулось в полную силу. И то, что мистер Вули все это понимал, вовсе не помогло ему примириться с положением дел. О нет!

До рассвета он лежал без сна, мучимый тоскою и тревогой, и лишь когда за окном посерело, к мистеру Вули пришел сон — тоже, в общем, неспокойный.

Любое умение можно освоить только прилежанием, даже если ученик буквально брызжет природным талантом и уверен, что ему доступно все. Особенно это справедливо в отношении уменья и навыков, требуемых для борьбы с похмельем.

Чтобы научиться переживать похмелье, нужно пробовать свои силы снова и снова, неустанно. Первый факт об этом состоянии является одновременно и самым худшим. Лечения от него нет. Через туннель похмелья необходимо пройти: это может получиться быстрее, может получиться медленнее, но иного пути просто не может быть.

Лучше всего поступить с похмельем так, как нормальный мужчина поступает с девушкой, то есть встретить лицом к лицу и победить. Жизнь его коротка: возникнув утром, оно к вечеру заворачивается в саван. Тут можно выпить заново, да побольше, и пусть завтрашнее похмелье будет совершенно новым. Останавливаться на этом не обязательно, и лишь люди мелочные и неразумные станут доказывать вам, что эдак каждый день будет проходить под тенью похмелья. Да, конечно, зато каким веселым покажется каждый вечер!

Мистер Вули, невинная душа, проснулся с первым в своей жизни похмельем. Если б это похмелье можно было отделить от владельца и выставить в каком-нибудь зоопарке, оно бы из всех маленьких посетителей зоопарка сделало фанатиков, твердо уверенных, что алкоголь — яд. Но, к несчастью, отделить похмелье от мистера Вули было невозможно. Впрочем, сейчас он и не мог бы сказать, где граница между этим огромным, всеобъемлющим похмельем и его телом — и даже сохранилось ли у него тело, и если сохранилось, то… Он застонал.

Тут же рядом появился Бентли.

— Принести вам завтрак, сэр?

— Нет, нет, — едва слышно отозвался мистер Вули. — Вообще не упоминайте о чем-либо подобном. Никогда больше. Пока я жив — а это уже недолго. Со мной произошло что-то ужасное, Бентли. Я отравлен с головы до ног. Приведите врача, Бентли, ради, Бога, врача. — Он услышал приглушенное бормотание, неблагородные мысли Бентли: «Ну и ну. Яд, говорит он. Только уж не то, что ты пил, Вули, потому что мое ирландское виски — не ад!» А вслух он проговорил:

— Доктор Мэнникс уже здесь, сэр. Он в гостиной, сэр.

— Бентли вышел, а через минуту или две вернулся с доктором Мэнниксом.

— Доброе утро! — поздоровался доктор Мэнникс.

Мистер Вули испустил долгий душераздирающий стон.

Доктор Мэнникс сел, поправил пальцем свои очки с толстыми линзами. Он начал думать, и эти мысли сразу же передались в огромную раскалывающуюся голову мистера Вули.

«Вот это похмелье!» — в мысленном голосе доктора Мэн-никса не звучало ни капли сочувствия. «Ну, ничего странного, у него ведь оно первое за не такую уж маленькую жизнь. Интересно, что люди чувствуют в этом редком случае? Может, Вули теперь хоть немного научится смирению — этот самодовольный болван!.. Нет, но до чего же доходят люди, чтобы позволить себе загул. Вот этот, как ни удивительно при его скудоумии, придумал жену-ведьму, которая преследует его средневековыми заклятиями…»

— Ничего я не придумал, — простонал мистер Вули. Он просто не мог не вмешаться. Этот монолог весьма ему не нравился. Он так и сказал, прерывая себя охами и ахами, покряхтывая и поскрипывая зубами: —… А я монологи вообще не люблю, даже у Шекспира. Стоит какой-нибудь олух на сцене и говорит сам с собой… мне всегда хочется в него чем-нибудь бросить. Теперь приходите вы, и я должен выслушивать вашу болтовню!

— Я ни словом не обмолвился, — с холодным достоинством проговорил доктор Мэнникс. — Просто сижу и думаю.

— А я вынужден это слушать, да?

— Чепуха!

— Хорошо бы это было чепухой… — И он почти дословно пересказал мысли доктора.

На автора мыслей это произвело немалое впечатление. У доктора Мэнникса был научный склад ума, и он не мог не задуматься всерьез — что же происходит? А может быть, он что-то произнес вслух и не заметил?

— Ваш рот был закрыт, — сообщил ему мистер Вули, получив при этом огромное удовольствие — хотя страдания его нисколько не уменьшились.

— Это невозможно, — заявил доктор Мэнникс, — а значит, неправда.

— Задумайте число, — презрительным тоном предложил ему мистер Вули. — Закройте рот рукой, повернитесь ко мне спиной.

Доктор Мэнникс так и сделал.

— Семь… — медленно проговорил мистер Вули, потом: — Семьсот шестьдесят девять миллионов, триста семьдесят две тысячи, шестьсот двадцать семь. Ну, как?

Доктор Мэнникс опять повернулся к нему. Он отыскал свой носовой платок и вытер им наморщенный лоб. Затем протер очки. Мистер Вули слышал его смятенные мысли, налетавшие друг на друга и друг другу мешавшие.

— Я ведь слушаю, знаете ли, — предупредил он доктора. — И ничто не заглушает чужих мыслей, кроме крепкого алкоголя… в достаточных количествах. — Его желудок в ужасе содрогнулся при упоминании об алкоголе, и мистеру Вули стало хуже прежнего.

Доктору Мэнниксу предстояло принять трудное решение. Если он сдастся, если признает этот неестественный ужас, то уже никогда не будет прежним, не останется прежним и весь его мир, ибо само основание последнего начало рушиться у него под ногами.

Тут в дверь легонько постучали и вошла Хортенз, маленькая брюнетка в униформе.

— Комнату убрать сейчас или позже?

Доктор Мэнникс, прищурившись, начал ее рассматривать. А мистер Вули получил возможность незамедлительно узнать, что он при этом думает. «Молочные железы хороши; шея полновата, у нее что-то эндокринное, но какая белая и нежная; ушко… восхитительное, туда бы носом. Интересно, как у нее…»

Мистер Вули, охваченный отвращением и не желая ничего больше слышать, запел негромко. Напевая, он жестами изгнал Хортенз.

— «Интересно, как у нее…» Где?.. — с горечью спросил мистер Вули у доктора Мэнникса. — И не суйтесь со своим поганым носом к моей служанке. Мне стыдно за вас.

Доктор Мэнникс смутился, но и обиделся тоже.

— А вы убирайтесь из моей головы, — заорал он, — и не лезьте туда больше!

— Да не нужна мне ваша голова, — устало проговорил мистер Вули. — Мне нужно, доктор… мне нужен большой холодный стакан того, что вы назначили бы себе, если б чувствовали себя как я. И мне это нужно сейчас!

Доктор Мэнникс поднялся, он тяжело дышал и чуть подрагивал.

— Немедленно, мистер Вули, — пообещал он.

И ушел. Минут через пять появился Бентли, сопровождаемый мелодичным позвякиванием. Эти звуки вкупе с его дыханием и сумятицей мыслей приблизились и удалились, а мистер Вули тем временем держал глаза закрытыми и притворялся спящим, ибо ему не хотелось ни света Божьего видеть, ни тем более людей.

Он открыл один глаз. Бутылки, стаканы, лед. Он опять закрыл глаза, испуганный мыслью: вдруг это лекарство, столь необходимое сейчас, проглотить не удастся — при его теперешнем жутком состоянии? Но иного пути просто не было, и мистер Вули, протянув руку, осторожно взял высокий стакан, который приготовил для него доктор Мэнникс. Приготовил сам, лично. До половины наполнил бренди, взятым у дворецкого, и долил столько же охлажденного шампанского, взятого тоже у Бентли. Мистер Вули с большим удовольствием ощутил прохладу бокала. Рецепт, написанный карандашом, лежал на разносе рядом со стаканом.

Мистер Вули выпил первый стакан, налил себе второй, руководствуясь рецептом, и, когда сделал два глотка, его ум, как ублаженный осьминог, втянул свои щупальца и доступ чужим мыслям прекратился.

В двери появилась голова доктора Мэнникса.

— Входите, — воскликнул мистер Вули, — входите, мой старый друг. Все прошло. Я опять здоров. — Он помолчал, благодушно улыбаясь. — Мне кажется, я не ошибусь, предположив, что и вы не откажетесь выпить своего чудесного лекарства.

— Не ошибетесь, — согласился доктор Мэнникс. А выпив, он подумал: «— Какой все-таки прекрасный человек этот Вули! И как жаль, что он, бедняга, всю жизнь прожил трезвенником!» Но Вули его мысли не слышал, он пребывал в покое и блаженстве.

Итак, вылечив мистера Вули от одной напасти, доктор Мэнникс теперь занялся другой, чисто физической. Он отвернул одеяло и простыню и осмотрел ягодицы Вули.

— Замечательно, — восхитился врач.

— Что именно? — спросил мистер Вули, лежавший, естественно, лицом вниз.

— Симметрично получилось. Одно копыто на левой ягодице, другое — на правой. Старушка умеет целиться. А цвет какой. Хорошо бы сделать фотографию. Таких больших и красивых синяков я еще никогда не видел.

Тут вошла служанка Хортенз, не дождавшись ответа на свой осторожный стук. Она принялась стирать пыль.

Доктор Мэнникс накладывал на ягодицы Вули изящную повязку, погладывая время от времени в сторону Хортенз. Мистер Вули о ее присутствии узнал по обрывкам мыслей врача.

— Дайте мне скорее лекарства, — потребовал он. — У меня опять начинается… И спросите у Хортенз, не хочет ли она с нами выпить.

— Вы такой любезный и внимательный, мистер Вули! — восхитилась Хортенз.

Все выпили. Через некоторое время Хортенз, которая, разумеется, почтительно стояла, предложили сесть. Она села доктору Мэнниксу на колено.

Говорили они о разном. Мистер Вули говорил о мистере Вули, доктор Мэнникс говорил о докторе Мэнниксе, а Хортенз — о Хортенз. В перерывах между своими откровенными и жизнерадостными заявлениями пили коктейли и бренди с шампанским.

— А чей день рождения? — вдруг поинтересовался мистер Вули.

Никто не знал, чей, но решили праздновать дальше. Начали петь, потом продолжали петь — все громче и громче.

Бентли, безответно постучавший несколько раз, открыл наконец дверь.

— Пришла медсестра, сэр, — сообщил он. — Только что появилась, говорит, ее вызвал доктор Мэнникс. Она… — Но договорить он не смог. Не смог также и уйти, как следовало бы, закрыв за собою дверь. Он стоял окаменев и пялился на раскинувшуюся перед ним сцену. Примерно так можно взирать на гибель цивилизации. Да, ибо представить даже трудно: служанка, капиталист и врач прыгают и скачут, как обезумевшие козлы, сопровождая это не менее диким пением.

Они приостановились. Мистер Вули к двери и своему дворецкому располагался спиной. А за спиной дворецкого смутно виднелась женская фигура, полускрытая тенями в коридоре. Пижамная куртка мистера Вули, скромного бежевого цвета, достигала ему до середины бедра. То есть достигала спереди, а сзади сильно топорщилась из-за толстенных повязок, которые наложил ему доктор Мэнникс на травмированные ягодицы. Кроме того, мистер Вули не мог стоять прямо. Он перегибался вперед, как гном, скверный злой гном. А поскольку он не видел, что появилась новая аудитория, то и петь не перестал.

— … И не протрезвею-ю-ю!.. — закончил он на высокой ноте через некоторое время.

Аплодисменты, на которые рассчитывал мистер Вули, не последовали.

— В чем дело? — обиженно спросил он. — Милашка, — сказал он Хортенз, обнимая ее за плечо, — не куксись. Станцуй-ка лучше еще. — Но служанка и доктор лишь молча смотрели ему через плечо. Медленно, неохотно мистер Вули повернулся.

На пороге стоял Бентли. Он не стал тратить времени на Бентли. Рядом с Бентли, в медсестринской униформе и шапочке, стояла Бетти Джексон.

— О! — вырвалось у Бетти Джексон. Потом она повторила: — О!

Хортенз решила проявить себя с наилучшей стороны. Она отошла, пошатываясь, и взяла пуховку, которой вытирала пыль, когда веселье здесь еще не началось. Но душу она в эту притворную деятельность не вкладывала. Так что пыль стиралась плохо. Хортенз вернулась к остальным и рассеянно протерла доктору Мэнниксу его лысую голову. Он захихикал, ибо от природы был щекотлив.

— Не надо так, очаровашка, — проговорил он, продолжая хихикать тенором — на глазах у него выступили слезы, и пришлось протирать очки.

— Я вижу. — Бетти Джексон немного пришла в себя и могла уже не ограничиваться одним «о». — Вот, значит, как.

— Что «вот, значит, как»? — спросил мистер Вули. Чтобы не упасть, он схватился за доктора Мэнникса. Мистер Вули понимал, что сейчас нужно сказать девушке что-нибудь ободряющее, ввести ее в их веселый круг. Бентли прогнать, конечно, предложить Бетти стул и угостить этим восхитительным коктейлем. Увы, он мог только смотреть на нее, склонив голову набок и пьяно перебирая своими тощими ножками. Сейчас мистер Вули был похож на птицу, но птицу неудачливую и несчастную. Он моргнул, икнул. — Извините! — Извинение прозвучало тонким писком.

— О, — к Бетти Джексон вернулась ее односложность. Тут Хортенз решила тоже принять участие в разговоре.

— Как поживаете, дорогуша? — спросила Хортенз. — Может, войдете к нам? — При этом она чуть поклонилась. Чего и не следовало делать: центр тяжести у нее переместился, и ей пришлось, чтобы не упасть, добежать мелкими быстрыми шажками до кровати и уткнуться туда головой. — Вот и хорошо, — пробормотала Хортенз, тут же засыпая.

Бентли вспомнил, кто он такой. И удалился.

— Вы даже не говорите со мной, — упрекнула Бетти.

А говорить мистер Вули и не мог. Слова у него пропали. Он поставил одну босую ногу на другую, поморгал, почесал колено.

— О, о, — издав эти звуки, Бетти прикрыла глаза и вдруг хлынувшие из них слезы крошечным носовым платочком стерла. А затем покинула их — ушла, удалилась, исчезла.

Слуги, посовещавшись внизу, решили отныне держать большие запасы всяческого алкоголя: жизнь изменилась, нужно приспосабливаться. А пока они это обсуждали, вверху происходило нечто более сложное.

Доктор Мэнникс объяснил, что идея привести Бетти Джексон в дом под видом медсестры принадлежит ему. Он объяснил девушке, что мистер Вули замучен тоскою в разлуке с ней, но она может нанести ему лишь краткий визит, иначе пойдут сплетни, а вот если прийти в одежде медсестры, то можно не только остаться надолго, но и не отходить от любимого человека. Доктор Мэнникс специально скрыл этот план от мистера Вули, чтобы получился приятный сюрприз. Ах, как неудачно все обернулось! Доктор Мэнникс был очень расстроен. И хотя мистер Вули, в общем, простил его, он все же хотел как-то исправить положение — иными словами, вернуть Бетти как можно скорее, а то разрыв может не зарасти.

— Что мне делать? — простонал мистер Вули.

— Сначала я налью вам еще, — предложил доктор Мэнникс. — Сейчас не время, знаете ли, чтобы в вашу голову лезли чужие мысли.

Мистер Вули тупо покачал упомянутой головой, соглашаясь.

— У вас ужасный вид, — заметил доктор Мэнникс. — Как вы себя чувствуете?

— Адски, — выдавил из себя мистер Вули.

— Я знаю, что нужно делать, но как мы это сделаем?

— Мы могли бы съесть пару электролампочек, или заказать одну выхлопную трубу и две соломинки, или нырнуть отсюда в пустой бассейн.

Доктор Мэнникс отрицательно покачал головой.

— Давайте будем жить. А что нужно сделать, так это навестить Бетти. Объяснить ей все…

— Она меня не примет, — вздохнул мистер Вули. — Уж только не после сегодняшней сцены.

Доктор Мэнникс подумал: «Притворитесь кем-нибудь другим».

— Меня все знают, — простонал мистер Вули.

— Замаскируйтесь. Ну-ка, ну-ка, повернитесь боком…

Мистер Вули медленно повернулся.

— Если вы еще чуть наклонитесь, — задумчиво проговорил доктор Мэнникс, — а руки поднимете, то сможете выдать себя за кенгуру — старого, потасканного кенгуру.

— Ну, я не думаю, что кенгуру охотно примут в том отеле. Да я и не хочу быть кенгуру, знаете ли.

— О, не привередничайте, любезный. Я стараюсь, а вы только и знаете, что отказываться. Вообще-то самая лучшая маскировка — это одеться Санта-Клаусом. И мешок взять, в нем как будто подарки детям.

— Сейчас не Рождество.

— Разве я сказал, что сейчас Рождество? Дайте подумать. — Он вдруг щелкнул пальцами. — Я нашел, Вули, нашел! Отправляйтесь туда как ее тетя из Перт Амбой.

— Я не ее тетя из Перт Амбой.

— Но вы можете замаскироваться под нее.

— А как она выглядит?

— Не знаю, — признался доктор Мэнникс. — Мне известно только — Бетти упоминала, — что она живет в Перт Амбой и у нее желтые камни. Но вам не обязательно заводить такие камни. Они в печени, их все равно не видно.

— Значит, это просто? — заинтересовался мистер Вули.

— Ну да! — воскликнул пропитавшийся шампанским доктор. — Служащий звонит ей из фойе в номер, сообщает, что приехала тетя из Перт Амбой, вы поднимаетесь, входите, снимаете парик — вот я, мистер Вули! Всего лишь я, Вули, говорите вы!

Мистер Вули задумался.

— Нет, мне это не нравится, — заявил он. — Почему «всего лишь», доктор? Лично я бы сказал: «Единственный и неповторимый мистер Вули». Чувствуете разницу? — Он опять задумался, и лицо его постепенно просветлело. Доктор сразу это заметил.

— Молодец! — воскликнул он. — Где вы держите парики?

Мистер Вули ответил, что париков у него нет, но затем передумал, и они вместе пошли искать в соседней комнате. Обнаружили блондинистый, очень густой, первая миссис Вули надевала его с костюмом Брунгильды лет двадцать назад.

Нашли целый шкаф платьев, оставленных Дженнифер. Они не подходили. Вот не подходили, и все. Теперь задумались оба — и надолго.

У обоих не вызывало сомнения, что мистер Вули может отправиться к Бетти только под видом ее тети из Перт Амбой. Но на пути этой более чем разумной идеи возникло непреодолимое препятствие. Мистер Вули ни в коем случае не желал надевать какого бы то ни было рода юбку, а уж особенно такую, которая не сходится на животе. Он примерил ночной халат и твердо заявил: «Нет!» Препятствие было настолько огромным, что им на некоторое время застило весь горизонт, но потом доктору Мэнниксу явилось откровение. Простое, как все гениальные вещи, как, например, стиралка на конце карандаша.

— Мы кое-что просмотрели, — завопил доктор Мэн-никс. — Женщины сами-то юбки не носят, во всяком случае, надевают их не-часто. Вы хотите носить брюки? Они тоже хотят. Вот и носите их! В этом заключается решение.

Вули был потрясен.

— Вы гений, — вполне серьезно заявил он.

Доктор Мэнникс заглянул в последнюю бутылку. Она оказалась пустой. Звонком вызвав Бентли, он нетерпеливо ждал его появления. Доктор собирался заказать ему побольше того же самого. Бентли, вероятно, уловил эту мысль в звонке, ибо явился с подносом, на котором стояло столько бутылок, что можно было бы на неделю утопить ужасающий новый дар мистера Вули.

— Все как надо, Бентли, — одобрил доктор Мэнникс. Дворецкий стал оглядываться в поисках хозяина.

— Мистер Вули удалился, — сообщил ему доктор Мэнникс.

Тут как раз из двери, ведущей в другую спальню, появилась фигура. Судя по всему, фигура эта не усладила взор толстолицего дворецкого. Уставившись на нее, он начал дрожать с ног до головы. Звуков никаких Бентли не издавал. Фигура медленно приближалась. Даже у доктора Мэнникса, повернувшегося взглянуть, что же так напугало Бентли, шумно перехватило дыхание. Перед ним была женщина в старой соломенной шляпе с загогулистыми перьями, прочно крепившейся к голове черной вуалью — настолько густой, что все лицо приобретало пугающую загадочность. Шуба из шиншиллы доходила ей до колен, дальше виднелись старые фланелевые брюки, а из-под них выглядывали кожаные туфли на высоком каблуке. Двигался этот женский образ, казавшийся чем-то из прошлого века, медленно и волнообразно — как, например, мираж в пустыне…

— О, миссис Уигглсуорт! — воскликнул доктор Мэнникс, ибо так в действительности звали тетю Бетти Джексон. — Бентли, — строго сказал он, — откройте бутылку для миссис Уигглсуорт!

С видимым усилием взяв себя в руки, Бентли повиновался, затем вышел пятясь. А двое сумасшедших, схватив ледяные стаканы, прислушивались к его шагам по лестнице, неровным от ужаса. Переглянувшись, они захохотали — то был смех людей, совершенно лишенных совести или хотя бы чувства приличия. От смеха слезы потекли у них по щекам. Поздравив друг друга, они осушили стаканы.

— У вас, — проговорил доктор Мэнникс в полнейшем восторге, — вид просто дикий. Вуаль спадает с полей шляпы до подбородка и дальше. Что вы сделали со своим лицом? Его видно и в то же время не видно. А глаза как темные пруды…

— Я их подвел карандашом, — признался мистер Вули.

— А нос? — поинтересовался доктор Мэнникс. — Он-то у вас отчего как темный пруд?

— Наверно, смазал.

— Губы красные, как роза. Кстати, — предупредил доктор Мэнникс, — не пытайтесь пить через эту вуаль, сначала чуть приподнимите ее, пусть рот освободится. Вот так…

Слуги все разинули рты, когда мистер Вули спустился вниз. Шел он медленно, осторожно, не только потому, что напился до краев, но и потому, что его забинтованная задница была настроена категорически против всяких движений. Придерживаясь одной рукой за мраморную балюстраду, мистер Вули шествовал, можно сказать, величаво, не обращая ни на кого внимания. Как миссис Уигглсуорт попала в дом, никто из слуг понять не мог. Белла мрачно предположила, что она уже много лет живет на чердаке. Согласились все в одном и только одном — что это загадочное появление продолжает череду других недавних событий этого рода, событий необычных и неописуемых, которым не место в приличном доме. Но что они могли сделать? Повздыхав, слуги занялись своими делами, а вот бедному Свенсону пришлось сесть за руль, где он находился всего лишь в ярде от этого существа в вуали, с дырками вместо глаз и дыркой вместо носа и ярко-красными губами. Посмотрев в зеркальце заднего вида, Свенсон при виде этого чудовища чуть не упал в обморок. Больше Свенсон глаз на зеркальце не поднимал, он повел машину туда, куда ему было сказано, — к двери отеля «Дирборн». Там он услышал, как доктор Мэнникс пьяно чмокнул губами (доктор целовал свою руку, но Свенсон этого не заметил) и проговорил:

— Ну, пока, милочка, ужасно рад, что вы нас покидаете, проказница вы этакая. Передайте привет Ханнибалу, он здесь регистратор, куколка. Не делайте ничего такого, чего не сделал бы я.

Фальшивая миссис Уигглсуорт из Перт Амбой поднялась по белым ступеням отеля «Дирборн», а Свенсон повез доктора Мэнникса в его офис. Выбравшись из машины, доктор упал, но сразу же вскочил. Опираясь на Свенсона, который бросился ему помочь, он заявил:

— Меня толкнули, и я могу это доказать.

Поскольку никого поблизости не было видно, шофер очень в этом усомнился. Однако спорить не стал.

— Да, вас толкнули… А кто эта миссис Уигглсуорт, если позволено будет спросить?

— Кто?

— Э… дама, которую вы только что оставили у отеля.

— Какая дама? — изумился доктор. Он внимательно осмотрел несчастное лило шофера. — Да вы пьяны, любезный! Пьяны, пьяны, точно говорю! — С этими словами он, сильно кренясь, направился к двери своего офиса, которая, на счастье, была на уровне улицы не заперта. За этой дверью доктор и скрылся.

Свенсон сорвал с себя фуражку, запустил руку в волосы.

— Ды?!

Состояние мистера Вули, как говорится, оставляло желать. Походка у него изменилась к худшему, он не совсем твердо стоял на ногах. Глазам мешала густая вуаль. Ему было очень жарко, по венам будто гулял раскаленный пар. Время от времени в его недрах вспыхивала икота, от которой дергалась шляпа с зелеными перьями на голове. С другой стороны, имелось огромное преимущество: он не слышал чужих мыслей. К тому же лекарство, избавившее его от этой напасти, еще и храбрости придало. Иначе он бы и не решился войти в отель «Дирборн» одетым по-женски…

А он взял и вошел, и люди расступались перед ним. Где-то далеко, казалось, в миле, маячил Ханнибал, регистратор, черноволосый жиголо с худым лицом. Мистеру Вули казалось, что он смотрит на окружающее в телескоп. Но лишь казалось. В следующую секунду он уже стоял нос к носу с Ханнибалом.

— Доброе утро! — поздоровался мистер Вули.

— Добрый день, — презрительно усмехнулся этот тип.

Мистер Вули, застыв, молча смотрел на него. Никто не мог выдержать поединка с черной вуалью, темными провалами подрисованных глаз, не говоря уже о носе, который почему-то тоже выглядел скорее вдавленным, нежели выпуклым. Ханнибал присел от страха, отводя глаза.

— Не спорьте со мною, молодой человек.

— Слушаюсь, мадам.

— И не называйте меня… — мистер Вули вспомнил, что на ввд он женщина, и успел остановиться. — Мисс Бетти Джексон у себя? — спросил он.

— Вы ее тетя из Перт Амбой? (Было договорено, что доктор Мэнникс позвонит в отель из своего офиса. Он позвонил.)

— Ам-бой! — икнул мистер Вули.

— Она вас ждет, — сообщил Ханнибал, содрогнувшись: его взгляд ненароком упал на лицо под вуалью. — Мисс Джексон просила передать, что она в турецкой бане и вы можете к ней там присоединиться. Это на седьмом этаже. — Он звякнул колокольчиком со своего стола. — Бой! Отведи мадам в турецкую баню.

Все события в нашей жизни подчиняются карме. И если кармой предусмотрена какая-то определенная последовательность событий, человеку даже в голову не приходит что-либо изменить… У мистера Вули было много времени принять иное решение. Никакой закон не обязывал его, свободного человека, идти в баню. Он мог заявить, что у него аллергия ко всему и чему угодно турецкому — полотенцам, табаку, коврам, гаремам, баням — и сказать Ханнибалу, что подождет Бетти в другом месте. Ничто не мешало ему спихнуть прыщавого боя в шахту лифта, где ремонтники смазывали что-то и оставили дверцы полуоткрытыми. Или, например, разбить ему голову пожарным топором из застекленного ящика. Но мистер Вули всего лишь последовал за мальчишкой, поднялся с ним на седьмой этаж.

Если он вообще о чем-то думал, что представляется маловероятным, то, наверное, почувствовал облегчение, убедившись, что в предбаннике все женщины одеты — и служащие и клиентки. Беловолосая женщина за столом, отгороженным решеткой, окликнула его:

— Сюда, мадам.

Мистер Вули, стоявший с потерянным видом, двинулся на этот приятный голос, но, упершись в решетку, опять остановился, чуть покачиваясь. Молчание между ним и седой женщиной все тяжелело, удлинялось. Мистер Вули, однако же, не бездействовал. Он искал слова, любые слова, лишь бы нарушить молчание, но они не шли на ум и все. А хотелось ему сейчас только одного — оказаться где-нибудь совсем в другом месте.

Но глаза беловолосой женщины не проявляли никакого любопытства, тем более упрека или укора. Она не вчера родилась. Вот уж нет. И женщин всяких навидалась, разной степени дикости. Поэтому она нисколько не удивлялась, что мистер Вули, кроме икоты, иных звуков произвести не может.

А икота у мистера Вули вырывалась очень громкая и почему-то агрессивная. Голова каждый раз приподнималась на внезапно удлинявшейся шее. Судорожными движениями он пытался как можно изящнее приладить свою зеленоперую шляпу.

— К утру будет как солнышко, — пообещала ему седая женщина. — Элис, — окликнула она молодую девицу в накрахмаленной белой форме. — Мадам, — сообщила она Элис, — хочет отдельную комнату и постель, а перед этим она должна побывать в электрической кабине, после чего ей поставят клизму.

— Непременно, — живо отреагировала Элис. — Не угодно ли пройти за мной, мадам…

— Подай мадам руку, Элис, — велела седая. — Мадам очень устала.

— О да, мадам очень… устала, — согласилась Элис, подхватывая мистера Вули под руку. — Никогда не видела, чтобы так сильно уставали. Прошу сюда, мадам.

Открыв двери, Элис мягко втолкнула мистера Вули в нечто вроде ада по Данте — огромный зал, наполненный туманом и облаком, где скользили, парили, плавали женщины различного роста, конфигурации и возраста, некоторые с полотенцем на талии, другие с полотенцем на плечах. Женщины сидели на скамьях, в креслах, а за следующей дверью, арочной, виднелся еще один большой зал — там тоже было множество женщин. Стоял неумолчный гул от разговоров. Мистер Вули приостановился, желая обдумать вопрос, который он сам себе задал: кто из женщин скромнее — прикрывающие бедра или прикрывающие груди? Вопрос был трудный, и он не успел себе ответить, потому что Элис вежливо, но чувствительно подтолкнула его.

— Сюда, мадам.

Они завернули в нечто вроде коридора, и Элис открыла одну из узких дверей. В комнатушке за дверью мистер Вули увидел единственную дверь и табуретку, пахло там чем-то антисептическим.

— Вначале, — объявила Элис, — мы устроим вас в электрическую кабину, потом поставим клизму. После душа вы поспите, а завтра будете прекрасно себя чувствовать. Помочь мадам раздеться?

У мистера Вули наконец прорезался голос.

— Нет, — отчетливо произнес он.

— Я налажу кабинет. — Элис вышла.

Кабинет был одним из нескольких, которые располагались в коридоре неподалеку от двери мистера Вули. Он разделся до трусов, сразу же обернулся выданной ему полосой махровой ткани, подбежал к кабине и плюхнулся в нее, а стенки постарался сомкнуть вокруг себя. В крыше кабины была круглая дырка для головы. Внутри находились электрические шары и мягкая табуретка. Сидеть на ней было неприятно из-за раненых ягодиц — но мистер Вули сидел. Его вполне устраивало, что кабина скрывает от всех, к какому полу он принадлежит…

Из тумана появилась Элис, она подвернула термостат. Потом сделала нечто странное. Она отскочила назад и воскликнула:

— Но, мадам!

Мистер Вули уставился на нее сквозь свою черную вуаль. Видна была только его голова — как на тарелке. Но голову-то украшала шляпа с длинными завитыми перьями, а поверх всего свисала вуаль. Странное зрелище — голова сама по себе, без туловища, да еще с такими…

— Но, мадам!

— Что? — спросил мистер Вули, хотя прекрасно знал, о чем речь.

— Ваша шляпа, ваша вуаль! Позвольте, я помогу вам их снять.

— Спасибо, — проговорил мистер Вули, — но — нет.

— Нет?!

— Нет! Я всегда ношу шляпу и вуаль. Даже в постели не расстаюсь с ней.

Элис огляделась по сторонам, будто в поисках поддержки в своих намерениях освободить голову мистера Вули от шляпы и вуали. Мистеру Вули стало страшно. Он не знал, что делать. И даже молиться не мог. Но Бог, который благосклонно относится к детям, дуракам и пьяным, сниспослал ему озарение. Идею. Мистер Вули прошептал:

— Элис… — а когда она приблизила свое розовое ушко к его завуаленному рту, объяснил: — Я не могу снять вуаль… у меня нет носа.

— О!

— Да, — продолжал шептать мистер Вули, — его оторвало взрывом. Осталась только дырка там, где раньше был нос. Вообще-то у меня есть целлулоидный, но он потерялся в баре. Мне так стыдно!

— О! — Элис испуганно отшатнулась, а потом совсем убежала. При этом первом движении она нечаянно передвинула термостат на очень высокую температуру — и не заметила этого.

Мистеру Вули становилось все жарче и жарче. К этим мучениям постепенно прибавились и чисто внутренние: он печально думал о том, что слишком уж много несчастий постигло его за последнее время. Однако он неуклонно приближался к трезвому состоянию, и в его голову стали проникать мысли женщин. О, что это были за мысли!..

Особенно ему досаждала молодая женщина, сидевшая на скамье совсем недалеко. Она относилась к тем, кто прикрывал бедра, грудь оставляя открытой. Мистер Вули как мог отгораживался от ее мыслей, но вдруг встрепенулся, услышав с той стороны натуральный голос, хотя и приглушенный расстоянием.

— О, да это Бетти Джексон! Кого это ты ищешь с таким озабоченным видом? Не своего босса, я думаю, он-то уж вряд ли здесь может оказаться.

— Тетю свою ищу, она маленькая, волосы рыжие, носит очки.

— Нет, дорогуша, не видела я твою тетю.

Бетти, сделав два-три шага, показалась из-за выступа стены. Она огляделась по сторонам, на глаза ей попалась жуткая голова мистера Вули в шляпе и вуали, и у нее вырвался пронзительный крик — Бетти не успела заглушить его, прижав руку к губам. На крик сбежалась дюжина женщин. С расстояния они разглядывали мистера Вули, являвшего собою трудноописуемое зрелище. Одна из женщин громко возмущалась:

— Я хожу сюда лечить нервы. Ну, больше я не приду. Да я на них в суд подам. У меня теперь нервы совсем расстроятся. Вызовите менеджера! Вызовите полицию! Вызовите кого-нибудь!

Мистер Вули мог лишь безмолвно отвечать взглядом на их взгляды. Тем временем он сваривался заживо — как омар, например. Он и чувствовал себя омаром, омаром в блондинистом парике, шляпе с извитыми зелеными перьями и черной вуали.

Наконец мистер Вули не выдержал и взорвался. Почти в буквальном смысле. Он излил на этих проклятых кур поток самой дикой ругани. Но куры его даже не услышали, ибо кудахтали громко и безостановочно. Тогда, забыв от ярости, что здесь присутствует его милая и чувствительная Бетти Джексон, мистер Вули освободил нижнюю часть лица от вуали, потерев подбородок о крышку, и показал женщинам язык. Как ни странно, это испугало их больше всего, и сразу вокруг распространилась тишина.

Толстая женщина с черными волосами проговорила слащавым голосом:

— Постыдились бы, мадам, являться сюда в таком отвратительном пьяном виде, вы же шокируете молоденьких девушек!

— Молоденьких девушек! — заорал мистер Вули, вне себя от ярости. — Ха! Ха! Да кто ты такая меня учить? И не показывай мне свои зубы. — Он обратил внимание, что у женщины зубы очень белые и крупные, она ими наверняка гордилась, — и, давая выход своему накопившемуся раздражению, прошипел: — Желтые зубы! Кукурузные!

Можно сказать женщине, что ее добродетели чисто воображаемые, в голове вата, задница отвисает, а глаза косят, и она отреагирует лишь снисходительной улыбкой, но попробуйте заявить, что у нее желтые зубы, и вам конец. Но мистер Вули этого нюанса не учел и очень удивился успеху своей колкости. Впрочем, удивились все, включая подоспевшую к этому времени Элис. Черноволосая женщина набросилась на голову мистера Вули. Битва не состоялась, конечно, — ну разве может быть битва между, например, кочаном капусты на грядке с голодной коровой? Агрессорша очистила голову мистера Вули с потрясающей быстротой. Капусту так быстро не очистишь. Она дернула за шляпу и стащила ее вместе с париком и вуалью — все увидели грубо наляпанную косметику, а под ней глуповатую ухмылку мистера Вули.

— Мужчина! — взвизгнула одна из женщин.

— Мистер Вули! — вскрикнула Бетти.

Электрический кабинет открыли, а мистера Вули извлекли — в трусах и жалкого — и потащили, щипая и пиная, в его спальню. Ну и зрелище. Бац! Дверь за ним захлопнулась.

Судья Берт Джилеад знал, разумеется, еще до того, как покинул свою резиденцию, что первым в это утро у него слушается дело мистера Т. Уоллеса Вули. Он знал это, но ему — как и большинству населения Уорбертона — было трудно поверить, что мистера Т. Уоллеса Вули действительно арестовали переодетым женщиной в турецкой бане отеля «Дирборн».

Причесывая последний раз свою седую двурогую бороду перед зеркалом в холле, он так и сказал жене.

— Берта, — сказал он, — начальник полиции Уильямс говорит, что они говорят, что так и было, но я не верю. Во-первых, у нашего образцового гражданина и мысли-то о чем-либо неподобающем никогда не появлялось, а во-вторых, если б такая мысль и появилась, ему бы не хватило предприимчивости ее осуществить.

Жена, Берта, ответила из гостиной:

— Ты так говоришь, будто не думать о чем-то плохом — это плохо, Берт. А предприимчивость… Ну, предприимчивость вовсе и не нужна, чтобы творить дурное.

Берт не ответил Берте: он думал о своем, затаенном. Всем нам есть о чем подумать…

— Что же до мистера Вули, — продолжала она, — то он, может быть, давно ведет двойную жизнь, просто мы не знаем. Вместо того, чтобы оплакивать свою бедную жену, что он делает? Развлекается в барах. А посмотри на его секретаршу, эту Бетти как-ее-там.

— При чем здесь секретарша?

— Слишком красивая для этой работы. А у него как раз такой возраст… Впрочем, твой возраст в этом смысле еще опаснее!

— Боже милостивый! — изумился судья. — Что ты имеешь в виду?

— Ты у нас такой невинный, Берти, — заметила Берта. — На постороннюю женщину и не взглянешь. — Она ласково смотрела на него, эта некрасивая женщина среднего роста и среднего возраста с суховатым насмешливым лицом. Она ставила пьесы в Уорбертонском театре, получалось это у нее неплохо. И вообще она была женщина умная — во всем, что касалось вещей интеллектуальных, а во всех вещах житейских, напротив, была глупа как пробка.

Почему судья Джилеад женился на Берте, автору этих строк не известно. Сразу следует упомянуть, что у нее почти не было груди, и хотя это дело вкуса, автор таких вкусов не разделяет. Возможно, судья Джилеад и сам не знал, почему он женился на этом плоскогрудом костлявом существе с чуть воспаленными ноздрями и нервно мечущимся умом. Но кто, будь он участник или наблюдатель, знает хоть что-нибудь о мотивах вступления в брак? Может, и в самом деле браки заключаются на небесах — по велению божества, у которого очень своеобразное чувство юмора?..

Миссис Джилеад жила с очень приятной иллюзией, она считала, что муж ее холоден как нормальная, средних размеров рыба, и основывала это убеждение на его отношении к ней. Такое умозаключение прекрасно характеризует женскую интуицию в целом. «Он не испытывает страсти ко мне, значит, безразличен к женским чарам».

Однако же судья Джилеад, и это является историческим фактом, использовал свое положение, свой достаточно острый ум, свои деньги и все силы, которые удавалось собрать, на поиски молодых и грудастых спутниц. Несмотря на изрядно седую бороду, он добивался успеха там, где ничего не получалось у более привлекательных и остроумных охотников, и лишь потому, что он был серьезен и настойчив. Ну… можно еще упомянуть, что всю моральную вину за аморальную связь он брал на себя. Женщинам это нравилось.

Так вот, миссис Джилеад, его жена с двенадцатилетним стажем вместе с ним подошла к выходной двери и улыбнулась снисходительной насмешливой улыбкой своему невинному бородатому ребенку. Бывало, ей хотелось, чтобы он был более страстным, не таким уж хладнокровным дитятей, но у кого, скажите, есть полная гармония в браке?

— Ты такой ученый, — сказала она сейчас своему мужу. — И так мало знаешь о мире — это очаровательно.

Он легонько мазнул ее по лбу своей двурогой бородой и только сейчас заметил, что она в шляпке — вернее, в голубом берете. Очень эстетично, вполне интеллектуально.

— Куда ты собралась? — поинтересовался судья.

— К тебе в суд.

Он удивленно вскинул брови.

— Думаешь, я пропустила бы слушание по делу мистера Вули? Как плохо ты знаешь женщин!

— Хорошо, — согласился судья Джилеад, не зная, что принесет ему этот процесс.

Зал суда располагался на первом этаже мэрии в Гражданском центре. Все здесь казалось старым, как и свойственно любому судебному помещению. Пахло чем-то муниципальным. Характерный запах государственных учреждений во всех частях этой планеты — смесь запахов цемента, хлорной извести, человеческого пота, пыльных бумаг и ленивого безразличия, запах остановившейся жизни.

Для судьи Джилеада его работа была его работой. Если бы он верил в правосудие, то давно оставил бы скамью. Но он не был плохим человеком. Ближние не вызывали у него ненависти. Напротив. Так что он старался освободить всех, кого приводили на его суд, за исключением обвиняемых в жестокости к детям и животным — вот чего он не переваривал.

Стол судьи располагался на платформе в одном конце зала. Он открыл свою — предназначенную именно для него — дверь и прошел к столу. Его жена уже сидела в середине первого ряда. Участники и зрители процесса также заняли свои места.

Полицейский прокричал что-то, все встали и опять сели, когда сел судья Джилеад. Судья прочитал бумагу, лежавшую перед ним. Взглянул на начальника полиции Уильямса.

— Ну?

— Чарли Уайт, — вызвал Уильямс. Чарли Уайт, запойный пьяница, встал и уставился на судью, а тот скороговоркой зачитал обвинение: бродяжничество, сопротивление при аресте и так далее. Виновен?

— Виновен, — согласился Чарли Уайт.

— Тридцать дней, — решил судья Джилеад. — Условно. Иди домой, Чарли. Твоя верная жена ждет тебя.

— Вот этого я и боюсь, судья, — вздохнул Чарли. Он уже не первый раз представал перед этим судом. — Спасибо, судья, — поспешно добавил он.

— Уходи, — отмахнулся от него судья Джилеад. — Следующий?

Дальше шла такая же мелочевка, и судья всех отпускал. Клерк, полицейские и завсегдатаи этого зала отметили, что настроение у него не такое веселое, как обычно. Может быть, из-за жены, которая сидела прямо перед ним, настежь распахнув глаза, а может, потому, что его беспокоило предстоящее дело Вули.

А Вули тоже свдел в переднем ряду, под присмотром полицейского. Время от времени судья Джилеад поглядывал на него с видом человека, который пытается поверить своим глазам. Они были знакомы много лет. Они принадлежали к одним организациям, включая пожарную команду, но ничто, известное судье о мистере Вули, не могло подготовить его к этому происшествию — скандалу в турецкой бане…

А голова мистера Вули была занята чужими мыслями. Да и как иначе, если он сидел совершенно трезвый. Из мешанины приглушенных голосов мистер Вули случайно выхватил жаркую мысль судьи Джилеада: «Крохотулька не такая уж высокая, не больше пяти футов десяти дюймов…[2] Интересно, ее муж ложится с ней в постель…» Затем Вули услышал мысли жены Джилеада, она была недовольна мягкими приговорами, которые выносил ее муж.

Мистер Вули знал, кого судья называет крохотулькой. И не только знал, но и мысли ее слышал в те ужасные минуты, когда варился живьем в электрической кабине. А неприятностей у Вули в последнее время было так много, что душа его наконец возмутилась. Он решил употребить эту информацию в свою пользу.

— Следующее дело, — провозгласил судья Джилеад. — Э… мистер Вули. — Он будто лишь сейчас обратил внимание на это имя в лежавших перед ним бумагах. — Ну, ну, мистер Вули, — вздохнул судья. Любопытные в зале стали облизывать губы: вот он его сейчас раздраконит, не мелкая ведь букашка попалась. Судья указал своей бородой на высокую фигуру начальника полиции Уильямса. — Кто его арестовал? Здесь не указано.

— Все наши полицейские силы, — сухо ответил Уильямс.

— Вшестером.

— Гм, двенадцать пунктов обвинения, — пробормотал судья, просматривая список. — Появление на публике переодетым в женщину… — Он покачал головой. — Очень серьезно.

— Напротив, — возразил мистер Вули, — очень смешно.

— Голос его прозвучал резко и независимо.

Судья Джилеад, удивленный и задетый, посмотрел на него сверху вниз.

— Вы встанете, — проговорил он, — и не будете обращаться к суду, пока вас не спросят.

Мистер Вули поднялся. Он думал о том, что в его распоряжении есть ключевое слово, можно сказать, слово волшебное. Оно широко распахнет запертые двери, а великие и могущественные люди склонятся перед ним. Слово очень простое — Крохотулька. Ну надо же, взрослый бородатый мужчина называет свою любовницу таким несуразным словом! Женщина, кстати сказать, весьма солидных размеров!.. У мистера Вули было насмешливое настроение. Люди и мир в целом казались ему чем-то презренным. Более того, у него опять было похмелье. Притом весьма неприятное.

Долгое мгновение судья Джилеад смотрел на него с большим достоинством, потом вернулся к бумаге, где перечислялись преступления мистера Вули.

— Сильное опьянение и нарушение общественного спокойствия… — бормотал он, — непристойное поведение… сопротивление при аресте… нападение с нанесением телесных повреждений… — и так далее. — Закончив, он опять обратил взгляд на мистера Вули.

— Джек-Потрошитель, — с горьким презрением проговорил тот. — Или называйте меня Синей Бородой, если угодно.

Судья Джилеад нахмурился.

— Ваше вызывающее поведение, мистер Вули, нисколько не поможет вашему делу. У вас есть адвокат?

— Мне адвокат не нужен.

Неодобрительно подняв брови, судья отвернулся от него.

— Признает ли обвиняемый себя виновным? — спросил он у начальника полиции.

Уильямс пожал плечами и посмотрел на мистера Вули.

— Виновны? — спросил судья Джилеад.

— Невиновен, — ответил мистер Вули, — в чем и клянусь вашей бородой.

— Я не думаю, что в этом есть необходимость.

— Я тоже не думаю! На вашем месте я бы ее сбрил. Хотя понять вас я могу: если человеку нечем отличаться, он отращивает бороду…

Судья Джилеад повысил голос:

— Мистер Вули!

Тот умолк.

Прокашлявшись, судья заметил:

— Мне кажется, вы не понимаете, насколько серьезно ваше положение.

А мистер Вули смотрел на него и думал, что его нечаянный дар дает ему ощутимые преимущества. Он слышал все мысли судьи, думал же судья главным образом о своей Крохотульке, попутно уделяя снисходительную мысль жене: она, глупая, ни о чем не догадывается, где же ее интуиция? Услышав, что Джилеад думает о нем, мистер Вули разозлился до невозможности. «Надо коротышку переправить в Верховный суд штата… У него чердак совсем съехал… И это после стольких лет скромной жизни…»

— Мистер Вули, — очень тихо позвал его судья Джилеад.

— Да, Крохотулька? — столь же тихо отозвался мистер Вули.

Глаза судьи застило ужасом. Некоторое время своей неподвижностью он напоминал памятник, правда, не очень удачный. Постепенно его голосовые связки чуть ожили.

— Что?

— Крохотулька, — нагло повторил мистер Вули. Но, с другой стороны, он же боролся за свободу.

Начальник полиции Уильямс, не понимавший совершенно ничего, переводил взгляд с обвиняемого на судью. Он приблизился к мистеру Вули и прошептал:

— Вы не хотели бы прибегнуть к помощи адвоката?

— Нет. Я хотел бы поговорить с судьей. Наедине.

— Подойдите к его столу, — сказал Уильямс.

Мистер Вули подошел.

— Да? — спросил судья Джилеад дрожащим — нет, умоляющим — голосом. — Да?

— Судья, — проговорил мистер Вули, — я читаю мысли. Неважно, как и почему, но читаю. Можете не верить, это тоже неважно. Однако подумайте о том, что я хорошо знаю вашу Крохотульку, более того, я вместе с ней мылся в бане. Она является женой мистера Тиддла, а на сегодняшнем заседании, совсем недавно, вы приговорили его к тридцати дням заключения, чтобы провести тридцать ночей с Крохотулькой. Нехорошо, судья.

Судья Джилеад искоса взглянул на лицо мистера Вули. Выражение этого лица нисколько его не ободрило. Он вздохнул.

— Ваша жена, — продолжал мистер Вули, — считает вас невинным ребенком, хотя и бородатым, но ребенком. И не судьба мистера Тиддла больше всего тревожит мое сердце, хоть я и сочувствую ему и обязательно выскажу при встрече свою симпатию и уверенность в его невиновности, пояснив, почему я так считаю, конечно… нет, мое жалостливое сердце страдает из-за несчастной миссис Джилеад.

— Да, да? — выдохнул судья.

— Ваша жизнь, вероятно, сразу изменится, если миссис Джилеад будет знать то, что я знаю о Крохотульке?

Вопрос этот, ничуть не более искренний, чем любой из мерзейших вопросов шантажиста, очень хорошо показал, как низко опустился мистер Вули в результате необдуманного брака и затем злоупотребления лекарством, которое он принимал от заклятия жены.

Однако же он задал этот вопрос судье Джилеаду без малейших угрызений совести, нисколько не жалея ошеломленного бородача.

— Я читаю вас как книгу, — продолжал он шепотом, ухмыляясь. — Грязную книгу. С картинками. Сказать вам, что вы подумали о Крохотульке, перед тем как осудили ее мужа?

— Не надо, — прошептал судья Джилеад. Он поднял голову, обращаясь к залу: — До моего сведения донесли некоторые важные вещи. Суд делает перерыв на тридцать минут. — Публика начала подниматься, скрипя стульями.

— Идемте в мой кабинет, — пригласил судья Джилеад. — Вы тоже, — это относилось к Уильямсу.

— Отправьте его лучше домой, — вмешался мистер Вули, потом добавил, не дожидаясь согласия судьи: — До свидания, Джордж.

Начальник полиции безропотно ушел. Было совершенно очевидно, что ситуация в руках у мистера Вули.

В кабинете судьи был стол, кушетка и шкаф. Мистер Вули вытянулся на кушетке. Он постарался завести с судьей серьезный и плодотворный разговор, но слишком мешали смятенные мысли судьи. Думал он о своей жене, своем банковском счете, о Крохотульке и о многом другом, и обо всем этом почти одновременно.

Мистера Вули все это изрядно раздражало. Он стал неохотно объяснять:

— Судья, когда я трезв, как сейчас, а особенно когда я страдаю от последствий прошлого вечера, тоже как сейчас, в меня свободно проникают мысли других людей. Я слышу все, о чем думаете вы, а в тот раз наслушался мыслей Крохотульки. Можете произнести все слова недоверия, которые вам удастся собрать, а можете поберечь дыхание, потому что я вам неизбежно докажу: да, действительно у меня есть дар чтения мыслей. Вот сейчас, например, вы думаете о персикового цвета трусиках, которые купили своей Крохотульке. Поверьте, судья, мне вовсе не хочется заглядывать к вам в голову, это происходит само собой. Итак, вы думали о перси…

— Избавьте меня, — сухо прервал его судья Джилеад. — Я вполне готов поверить, что вы слышите мои мысли. А в нетрезвом виде вы их тоже слышите?

— Нет, ничуть, — ответил мистер Вули.

Судья встрепенулся.

— Прошу прощения? Вы как будто сказали: «Нет, ничуть»?

— Да, я так сказал, — чуть раздраженно подтвердил мистер Вули.

— У меня есть виски.

— О! — теперь встрепенулся мистер Вули. — Почему же вы сразу не сказали?

Вскоре он отпил из своего бокала.

— А шампанское у вас есть?

— Извините, нет, — вздохнул судья. Его глаза блуждали.

— Перестаньте думать о Крохотульке.

Судья вздрогнул. Те места на его лице, которые не заросли волосами, порозовели. Это было похоже на утро в Африке: солнце, встающее из зарослей.

— Пока вы вершили суд неправедный над Тиддлом, — продолжал мистер Вули, — я с отвращением слушал ваши мысли о Крохотульке. Кстати, у нее ведь есть не только та часть тела, о которой вы думали. Почему бы вам…

— Пожалуйста, прошу вас, — проговорил судья Джилеад, задыхаясь.

— Нет, это я прошу вас держать при себе свои похотливые мысли.

— Боже милостивый! — взмолился судья Джилеад. — Я стараюсь. Хотите выпить еще?

Мистер Вули выпил. И поморщился — но не от виски, а потому, что к нему опять залетел обрывок мысли о Крохотульке.

— Не забывайте, — со вздохом проговорил он, — что я слышу вас постоянно. Ваша мысль — волна, распространяясь в эфире, или как это там называется, она проникает в мой мозг, а в этом нет ничего хорошего, поверьте. Учтите: вы, думая о Крохотульке, не видите своего бородатого лица, а я-то вынужден лицезреть вашу глупую сладострастную ухмылку! Нет, это уж слишком! Давайте лучше споем что-нибудь, пение заглушает мысли.

— Хорошо, давайте петь, — пробормотал совсем убитый судья.

— Сам-то я предпочитаю национальный гимн, но для вас может оказаться высоковато. Может, лучше получится «Санта Лючия»?

Судья Джилеад кивнул. Он чувствовал себя несчастным и раздавленным, ему было не до пения. Они начали петь.

Публика, болтавшаяся в коридорах, это пение услышала. Миссис Джилеад услышала тоже. Несказанно удивились все — и публика, и миссис Джилеад.

Бетти Джексон отреагировала на пение в кабинете судьи острее всех. Она очень беспокоилась о мистере Вули. Вел он себя возмутительно, и она нисколько его не оправдывала. Но, решила Бетти, он просто «был не в себе», потому и забрался преступным образом в женскую баню. На него действовал алкоголь, ясное дело, а мозг бедняги переутомился из-за козней и махинаций этой ужасной женщины, на которой он женился. Бетти пришла в зал суда не обвинять, а защищать, если представится такая возможность. А ей нелегко было прийти, ибо все знали, ради кого мистер Вули проник в турецкую баню.

Сейчас Бетти, медленно прогуливаясь по коридору, обдумывала свой план, посредством которого она хотела помочь мистеру Вули. План был смелый и нечестный. Но ее это не смущало, ради любимого человека она была готова на все.

Тем временем мистер Вули, не стесняясь в выражениях, обрабатывал судью Джилеада. Или он, мистер Вули, уйдет отсюда свободным, или весь Уорбертон узнает, как Джилеад засудил невинного Тиддла — подумаешь, он скорость превысил, никого ведь не задавил, — чтобы без помех трахать его жену. Джилеад вяло ответил, что отпустить мистера Вули вчистую просто невозможно. Свиде-телей-то сколько, десятки. На чем строить его защиту? Уж по меньшей мере, посоветовал судья Джилеад, мистер Вули должен признать себя виновным, тогда он отделается штрафом и лекцией о вреде пьянства, но и при таком варианте может выйти скандал из-за излишней мягкости приговора.

— Предоставьте это мне, — отмахнулся Вули. — Идемте, ваша честь, бутылка пуста, и ум мой закрыт, пребывает в мире. Публика ждет нас.

Мистер Вули первым вернулся в зал. Он занял свое прежнее место в первом ряду. К начальнику полиции Уильямсу присоединился окружной прокурор, невысокий полный человек, имевший обыкновение стоять на цыпочках, руки за спину. Они обратили на обвиняемого свои серьезные взоры. Мистер Вули подмигнул в ответ. Их это удивило и не очень обрадовало. Судья Джилеад сел за свой стол. Увидев окружного прокурора, он позеленел.

— Поскольку обвиняемый Вули, — проговорил судья Джилеад, стараясь ни с кем не встречаться глазами, — признал себя виновным по всем пунктам, я приговариваю…

— Погодите минутку, — прервал его мистер Вули, вставая. — Понятия «виновен» или «невиновен» ко мне просто неприменимы. Я не понимаю, почему против меня возвели эти обвинения, ибо я никогда не бывал в турецкой бане отеля «Дирбон» и не собираюсь там быть. Зачем она мне? У меня шесть ванных комнат дома, турецкую же разновидность я не люблю. Ну а уж чтобы я мылся вместе с кучей женщин, которые пытаются выпарить из себя жир, наросший от лени, — я даже отрицать такой факт считаю ниже своего достоинства, ваша честь!

Поднялся шум, судья с трудом успокоил зал.

— Перед нами очевидный пример массовой истерии и галлюцинаций, — продолжал мистер Вули. — Проявились некие глубоко скрытые желания, слишком долго подавлявшиеся. Люди хотели увидеть меня там и увидели.

Он сел.

— Встать! — рявкнул окружной прокурор.

Мистер Вули, однако же, обнаружил, что сидит рядом с миссис Джилеад. Он наклонился к ней, а она, почувствовав запах виски, отклонилась как можно дальше в другую сторону. Тогда он наклонился еще больше к ней и прошептал, ухмыляясь:

— По-моему, ваш муж напился, старый козел!

— Встать! — повторил окружной прокурор.

Мистер Вули, услышав на этот раз, поднялся с любезной улыбкой.

— Я хотел бы допросить обвиняемого, — заявил прокурор.

После того как Вули пересел на место для свидетельских показаний и дал присягу, окружной прокурор формально обратился к нему:

— Итак, вы отрицаете все?

— Нет.

— Что же вы не отрицаете, хотелось бы знать?

— Очень многое.

— Например?

Мистер Вули задумался.

— Второй закон термодинамики я не отрицаю.

— Вот как? — Прокурор не совсем понял эти слова, но они произвели на него впечатление. — А вы верите в свободу воли?

— Ну, ну, — поморщился мистер Вули, — сейчас не время для метафизических дискуссий. И к тому же — разве мои фундаментальные убеждения вас касаются? Неужели в штате Нью-Йорк дошло до того, что человека могут посадить за его философию? Вы кто — испанская инквизиция?

— Я ирландец, — обиженно проговорил окружной прокурор, — и этим горжусь.

— Лично я никогда в своей жизни не критиковал ирландцев, — сообщил ему мистер Вули, — но и достоинств особых в них не вижу. — Тут он пустился в рассуждения об ирландцах как таковых.

В зале суда стало шумно. Публика была недовольна допросом обвиняемого. Начальник полиции Уильямс, однако же, не растерялся. Он, склонившись к окружному прокурору, зашептал ему в ухо.

— Так нечестно! — возмутился мистер Вули. — Нельзя шептаться!

Но они не обратили на него внимания.

Прокурор кивнул. Он опять повернулся к мистеру Вули.

— Вы знаете мисс Бетти Джексон?

— Вам известно, что я ее знаю.

— Являетесь ли вы ее тетей из Перт Амбой?

— Нет.

— Вы когда-нибудь ею были?

— Я никогда не был ничьей тетей, — твердо заявил мистер Вули.

Окружной прокурор обратился к судье Джилеаду:

— Я хотел бы вызвать мисс Бетти Джексон.

Судья поднял руки. Он будто сдавался, показывая, что события вышли из-под его контроля. Миссис Джилеад медленно качала головой. Выглядело это неописуемо зловеще.

— Мисс Бетти Джексон? — выкликнул начальник полиции Уильямс.

Мистер Вули весь обмяк, от него буквально ничего не осталось. Он и не знал, что Бетти тоже здесь.

Повинуясь жесту прокурора, он уступил ей свое место, и ее, в свою очередь, привели к присяге. На мистера Вули она при этом не смотрела. А он уже шатался под тяжестью самых худших опасений. Ему виделась тюрьма, диета из хлеба и воды, мышцы ломило от кирки, которой он с утра до ночи дробил камни… Первую часть свидетельских показаний Бетти он полностью пропустил. Когда способность воспринимать звуки к нему вернулась, он услышал:

— …да, я была в той бане. Я была там с моей тетей миссис Уигглсуорт из Перт Амбой.

Все замерли. Она произнесла эти слова так просто и так искренне, что мистер Вули сам ей чуть не поверил.

— Когда вы впервые увидели обвиняемого?

— Где?

— В упомянутой бане.

— Но там только для женщин, — молвила прекрасная Бетти, широко раскрывая глаза.

— Пожалуйста, отвечайте на вопрос. Когда вы его увидели?

— Я его не видела.

— Почему?

— Ну, знаете ли, — вмешался судья Джилеад, — так допрос не ведут.

Но Бетти уже начала отвечать.

— Почему? — повторила она. — Потому что его там не было. О, я слышала какие-то вопли, это было. Понимаете, служащая оставила большую банную губку на крышке электрического кабинета, и какая-то женщина, у нее белая горячка, наверное, подумала, что это лицо: у губки большие поры и у нее самой на лице большие поры, вот ей и показалось…

Бетти еще некоторое время давала показания, но их все труднее было расслышать, так как сидевшие в зале женщины шептались не умолкая. Им трудно было поверить, а если не верить, получалось нечто совсем уж странное. Может, Бетти все же правду говорит?

— Дело закрыто, — провозгласил наконец судья Джилеад. И это ему сошло с рук. Да, но вскоре ему предстояло объяснение с миссис Джилеад!

Бетти Джексон удалилась, не удостоив ни единым взглядом Вули, которого только что спасла. А тот горестным жестом прижал руки к лицу: сквозь пары виски он разглядел, что Бетти его вновь отвергла — хотя и принесла спасение.

Так он подумал. Он вышел из зала суда, спустился по лестнице. Деревья в крошечном парке давали приятную прохладу. Мистер Вули ничего не замечал. Он шел с опущенной головой, смотрел только на свои медленно переступающие ботинки. Раз или два бетон под ним колыхался, но каждый раз ему удавалось сохранить равновесие, быстро сделав шаг в сторону. Вдруг он почувствовал, что его взяли под руку, и почуял приятнейшие духи.

— Мистер Вули, — проговорил низкий волнующий голос. Это была Бетти, и через несколько мгновений он очутился вместе с нею в полумраке мчащегося такси.

Она сняла с головы мистера Вули его серую шляпу, чуть отряхнула и водрузила на место. Поправила ему галстук. Делая все это, Бетти прищелкивала языком с легкой укоризной. Мистер Вули сидел с закрытыми глазами. Он был сильно пьян, и сам это знал.

Бетти вытащила из его нагрудного кармана сложенный носовой платок, развернула и вложила обратно — так, чтобы кончики кокетливо выглядывали. Осмотрев свою работу, она выразила одобрение. А именно — поцеловала мистера Вули в губы.

Он открыл глаза.

— После всего, что я сделал, ты же должна ненавидеть меня…

— Почему?

Мистер Вули мысленно перечислил все причины, по которым она могла бы его ненавидеть, но ни одной не назвал.

— Потому что ты пришел в баню одетый…

— Не упоминай об этом, — простонал мистер Вули. — Я обесчещен на всю жизнь.

— Фу, ерунда, ты еще хвастаться этим будешь, — жизнерадостно проговорила Бетти.

Он вздохнул.

— Я люблю тебя, но что я тебе принес? Унижение, лжесвидетельство…

— Но ты ведь ради меня явился в отель, пошел на все эти хлопоты, только чтобы увидеть меня, правильно? — Она прильнула к нему. — Это романтично.

Мистер Вули несказанно удивился.

— Сколько времени? — спросила она.

— Не знаю.

— Еще полудня нет, — сказала Бетти, знавшая это с самого начала, — а ты уже совсем пьяный.

Он молчал.

— В принципе-то я не возражаю, мой дорогой. Но так много нельзя. Это может плохо кончиться.

«Ты не знаешь, — печально подумал он, — а чем это может кончиться, если я всегда буду трезв. Я ведь буду слышать все, о чем ты думаешь, Девочка…» И вдруг странное чувство возникло у него: что он не захочет слушать мысли Бетти и даже не должен этого делать.

Она продолжала говорить, пока он размышлял.

— Ты обещаешь? — смутно расслышал он.

— Что именно?

— О, милый, разве ты не слушал? Ты обещаешь совсем не пить некоторое время? О, мистер Вули, мы можем быть так счастливы, ты и я. Тебе не придется топить свои огорчения в вине. Моей любви хватит, чтобы утопить все твое горе. Обещай.

Что мог он сказать? Ничего.

— Милый?

— Мне очень жаль, — вздохнул он, — но я не могу.

— Почему не можешь?

— Ты не поймешь, дорогая.

Теперь умолкла она. Нетрудно было догадаться, что ей больно. Мистеру Вули тоже было больно. Впереди он увидел вывеску: «БАР». Слово «бар» означало для него с недавних пор «лекарство». А он знал, что через несколько минут мысли Бетти станут столь же открыты для него, как и для нее самой. Но ему не больше хотелось этого, чем искренне влюбленному — подглядывать за своей любовью в замочную скважину. Нет, совершенно необходимо принять меры — срочно.

— Остановите здесь, — сказал он водителю.

— Где?

— У этого бара.

— О, мистер Вули, — всплеснула руками Бетти.

— Послушай, моя дорогая, у меня это совершенно иначе…

— Все так говорят, — вздохнула Бетти.

— Мне необходимо выпить.

— Я пойду с тобой, — заявила она.

В баре мистер Вули заказал сразу четыре порции бурбона.

— Две, — сказала Бетти.

Бармен остановился в растерянности.

— Тогда несите пять, — потребовал мистер Вули. — Лично мне нужно три.

Бетти лишь печально смотрела на него.

Он выпил три стакана подряд, и шепот в голове начал смолкать.

Бетти раскрыла свою голубую кожаную сумочку, извлекла крошечный платочек. Прикрыв им нос, она начала тихонько плакать.

Мистер Вули лишь печально смотрел на нее.

Через некоторое время она прошептала: — Пожалуйста, ради меня.

Он сделал знак бармену.

— Еще две.

Бетти неожиданно поднялась и столь же неожиданно вышла из бара. Он не шелохнулся. Потом, глядя на бармена, поднял плечи жестом, донельзя жалким и беспомощным — ничего подобного бармен в жизни не видел, хотя был уже далеко не цыпленок.

— Она не понимает, — сообщил ему мистер Вули. — Она никогда не поймет.

Бармен кивнул в ответ. Ему захотелось оживить чем-нибудь эту мрачную сцену.

— Жизнь коротка, — проговорил он. — Скоро все это кончится.

И он тоже беспомощно поднял плечи.

Проснувшись утром и вызвав звонком Бентли, мистер Вули очень удивился, когда вместо дворецкого вошла его дочь Сара — накануне вечером она без предупреждения вернулась домой. Вули, страдавший уже привычной по утрам головной болью, смутно припомнил, что ночью дворецкий, тактично помогая ему подняться по лестнице, упоминал что-то о Саре.

Сара, очень красивая в серых брюках и красно-белом пуловере, с рассыпавшимися по плечам волосами, несла в обеих руках большой серебряный разнос.

— Доброе утро, я дома! — оживленно проговорила она. — А вот тебе особый завтрак! Бентли говорит, что ты теперь ничего не ешь по утрам, но я ему сказала, что это глупо. — Она опустила разнос на столик. — Ты не рад меня видеть?

Собственно говоря, мистер Вули рад не был. Он смотрел на свою дочь с тревогой, а не с радостью. Зная, что думают о нем последнее время люди — уж кому-кому, а ему это было известно! — он сейчас больше всего боялся услышать мысли своей дочери. Ох как не хотелось мистеру Вули узнать, что она думает о нем плохо… Он бы этого просто не вынес.

Иллюзий у него не осталось, он теперь понимал, что человек он вовсе не такой, каким считал себя, и что отцом своей Саре был всегда плохим: доверял ее воспитание специальным учителям, инструкторам в лагерях… Совершенно безответственный отец, черт возьми!

А у Сары угасала улыбка на лице. Она видела, что отец обеспокоен, встревожен, он будто уходил все дальше с каждой секундой. Мистер Вули, после затянувшейся паузы, начал постепенно воспринимать мысли дочери. Первым оформилось одно слово — по характеру звучания он сразу понял, что слово принадлежит не ему — «стыдно». Сначала он ужаснулся, но когда сформировалась вся мысль, на глазах у него выступили слезы радости. Сара, оказывается, думала о том, что она мало заботится о своем бедном озабоченном отце. У нее строились в голове разные детские планы — как помочь ему, утешить, и никаких намеков на критику, даже тени какой-либо мистер Вули не услышал. Вот, значит, как получается: что бы ни думали о нем в городке, для своей дочери Сары он остается великим человеком, Т. Уоллесом Вули-младшим. Он постарался как можно шире улыбнуться ей.

— Рад меня видеть? — спросила она чуть неуверенно.

Был ли он рад! Забыв о головной боли и прочем, он сел, а Сара надела ему на ноги тапочки. Потом он посмотрел на свой завтрак. И был вынужден отказаться от охлажденной малины, бекона с яичницей, сохранявшихся теплыми в их серебряном иглу, от горячих бисквитов… Однако же кофе он выпил немного. Сара, сидевшая на скамеечке по другую сторону низкого столика, была готова съесть все, что не тронул он. Но, ввдя его состояние, она спросила:

— Похмелье?

Это слово в ее устах поразило его.

— Что ты имеешь в виду?

— Бентли говорит, ты выпиваешь.

— Мерзавец!

— Ну, я же у него спросила, почему ты перестал завтракать. Это так на тебя непохоже.

— Я изменился?

— Нет, нисколько. Ты по-прежнему мой папашка. Подожди, я сбегаю вниз. Нет, не звони, я быстрее — просто потерпи минуту. А пока прими аспирин.

Вскоре она вернулась со льдом и бутылками того, что ему было нужно. Пока она ела, он пил. Для обоих завтрак получился прекрасный. И чем дальше, тем лучше.

Среди веселья, вызванного старой семейной шуткой, она вдруг осеклась.

— У тебя какие-то неприятности, но что именно? Я никак не могу выяснить! Бентли не говорит, другие тоже. Они все знают что-то такое, чего не знаю я. Ты уж мне скажи, я беспокоюсь. Какое-то преступление, да? Ты делал фальшивые деньги или еще что-нибудь? Убийство? Если так, я пойму.

Он задумался — можно ли ей все рассказать. Достаточно ли она взрослая? И решил, что можно: она как раз достаточно молодая для этого.

— Сара, — начал он. — Дженнифер, твоя мачеха, была ведьмой.

— Да, ну и?.. — спокойно отреагировала Сара. А Вули-то думал, что она будет несказанно потрясена.

Рассказал он Саре о самых ярких деталях. Кампсис укореняющийся — тут она подошла к окну и сама осмотрела эту необычную лестницу. Коза в лунном свете. Сара буквально затрепетала. Ну и так далее. Потом рассказал о заклятии, которое наложила на него Дженнифер, и о том, как он, более или менее случайно, нашел лекарство, которое помогает хотя бы на время. Сара слушала, старалась понять, не выпытывала детали, не осуждала…

Когда он закончил, Сара спросила, наливая еще один стакан своему больному отцу:

— А что ты сделал для бедной Рамми?

Он не понял.

— Ну… ты не пробовал помириться?

Это мистеру Вули и в голову не приходило.

— Видишь ли, — начала она объяснять свою мысль, — у тебя все получалось логично, но не до конца. Получилось-то, что ты просто оставил несчастное животное в конюшне.

— Ее каждый день выводят на пастбище, — возразил мистер Вули.

— Да, но она же не обычная старая лошадь, — напомнила ему Сара. — Ей ведь не может быть дано вести полноценный разговор с козой и ослом, правильно? Ты ее бросил, она совсем одна. Сколько в ней сейчас от Дженнифер и сколько от глупой старой Рамми? Мы просто не знаем! Нет, если ты считаешь, что проклятие связано с этой лошадью, мы должны ее как-то умилостивить… Пойдем к ней прямо сейчас!

— В танке поедем? — фыркнул мистер Вули.

— Она заперта в стойле, а мы близко подходить не будем, — успокоила его практичная Сара.

Согласно традиции парад Четвертого июля возглавляли в Уорбертоне женщины-барабанщицы. Одеты они были в белую униформу, на ногах белые сапожки, на голове белая шапочка с красным помпоном. Когда к месту старта подъехал мистер Вули (Свенсон сидел рядом), публика и барабанщицы приветствовали его аплодисментами. Лошадь мистера Вули улыбалась, кланяясь направо и налево. Однако вскоре лошадь поняла, что барабанщицы пойдут первыми — и безмерно обиделась. Заржав и взбрыкнув, она двинулась вперед. Мистер Вули пытался удержать ее поводьями, но она не обращала на него никакого внимания. Ей хотелось быть впереди всех, и если мужчины, женщины и невинные дети не спешили уступить ей дорогу — тем хуже для мужчин, женщин и невинных детей. Впрочем, все старались увернуться от ее копыт. И вот она заняла место во главе парада. Судя по ее гордому и неприступному виду, это место лошадь никому не собиралась уступать.

К ней подбежали начальник пожарной команды и Ушастик Райлли, выполнявшие роль маршаллов. Мистер Вули, бывший при всех регалиях, объяснил им, что его лошадь желает возглавлять парад — барабанщицам придется уступить. Оба стали растерянно чесать в голове, им не нравился такой отход от традиций. Лошадь повернулась к ним и улыбалась в полную охотку. Накрашенные губы на фоне шляпки произвели неизгладимое впечатление. Рейлли испугался, будучи человеком суеверным. Но начальник пожарной команды просто махнул рукой.

— Пусть вдет первая, черт с ней.

Лошадь улыбалась и кивала головой, шествуя по улицам во главе парада. Сара ехала следом в одной из официальных машин, вместе с миссис Уильямс, женой начальника полиции. Свенсон, сидевший радом с мистером Вули, был одет Дядей Сэмом. Мистер Вули упрашивал его взбодриться, не портить праздник мрачной физиономией.

— Свенсон, — сказал он, легонько похлопывая покойную миссис Вули поводьями, — Свенсон, вас могут посадить в тюрьму за то, что вы так выгладите. Олицетворяемый вами Дядя Сэм, символ нации, выгладит как подрывной элемент. Эдакая подлая личность с бомбой в кармане! Ну неужели вы не можете улыбнуться? Сегодня праздник!

Свенсон улыбнулся.

— Отставить! — завопил мистер Вули. — Так еще хуже.

Свенсон обиделся. Ему и без того не хотелось сидеть в пожарной колымаге прошлого века, которую тащит разнаряженная и раскрашенная лошадь. А тут еще мелочные придирки…

По сигналу уличного полицейского мистер Вули остановил лошадь, натянув поводья, в то же время поднимая правую руку, чтобы остановился весь растянувшийся за ним парад. Им было нужно пропустить транспорт по главной улице: несколько такси и личных машин, фермерскую повозку, которую влекла печальная лошадь. Голова ее понуро висела, но глаза, очевидно, блуждали, ибо вдруг она увидела расфуфыренную Рамми. Испуганно дернувшись, лошадь помчалась вперед, чуть не опрокидывая повозку. «Кого же в ней больше? — подумал мистер Вули. — Дженнифер или Рамми?»

Будто отвечая на его мысли, Свенсон тяжело, протяжно вздохнул.

— О чем вы думаете, Свенсон?

— О своих костях.

— Болят?

— Не совсем так, мистер Вули. Они будто чувствуют, что где-то что-то решает, случиться или не случиться…

— С кем случиться, Свенсон?

— С нами. — Он опять вздохнул. — Пойду-ка я лучше домой, мистер Вули.

— Подождите до конца парада. Вы нам нужны.

Свенсон вздохнул третий раз, то был долгий трагический вздох.

Мистер Вули приветливо махнул судье Джилеаду.

— Доброе утро!

— Не разговаривай с этим похотливым мерзавцем, — потребовала утонченная, высоко интеллектуальная миссис Джилеад, но судья ее ослушался. Он поздоровался очень вежливо.

Транспорт, из-за которого остановили праздничную процессию, прошел почти весь. Вот появилась яркая открытая машина, вел ее муж одной из подруг Бетти Джексон. Эта невинная, ничего не подозревающая пара располагалась на переднем сиденье, а сзади сидела Бетти. Машина впереди заглохла, и вынужденная остановка дала Бетти время оглядеться по сторонам — она увидела на расстоянии всего футов в двадцать самого мистера Вули. Ее красивые глаза потемнели от восхищения при виде его уверенной осанки, красной каски, его ведущего положения в параде. Она наклонилась к водителю машины и предложила не пересекать Брик-стрит, а свернуть налево, найти где-нибудь место для парковки и посмотреть, как идет парад, в особенности мистера Вули. Ее друзья согласились, и машина сделала поворот.

Бетти, вся в белом, за исключением воздушной зеленой косынки на шее, послала мистеру Вули несколько воздушных поцелуев — они летели, можно сказать, между ушей раскрашенной лошади. Отправляя последний поцелуй, Бетти наконец обратила внимание на лошадь и испугалась. Она вскрикнула, и эта тонкая серебристая сосулька звука оказалась первым звеном в цепи ужасных событий. Вскрикнула Бетти потому, объясняла она потом, что увидела, как лошадь подпрыгнула, буквально подпрыгнула в воздух и бросилась вперед, широко раскрывая свой ярко-красный рот.

Мистер Вули от удивления выронил поводья.

— Иисусе! — простонал Свенсон. — Я же говорил! Она теперь только Дженнифер!

Водитель машины, испуганный криком Бетти за спиной, нажал на газ, но ему еще нужно было переключить передачу, и Дженнифер успела преодолеть отделявшее их расстояние. Бац! Зеленая косынка оказалась у нее в зубах! Будь она туго повязана, кончилось бы это трагически. Но косынка была лишь зашпилена, так что все обошлось — а машина тем временем набирала скорость. Лошадь не могла ее догнать, хотя как она старалась! «Пожарная машина», которую лошадь тащила за собой — это была фактически легкая повозка, — болталась из стороны в сторону, обещая вот-вот перевернуться. Перепуганная толпа на тротуаре увидела, как Дядя Сэм взлетел в воздух, выброшенный со своего места при очередном толчке, и, после краткого полета, совершил посадку на три точки, если точками считать руки и подбородок: контакт последнего с бетонным покрытием смягчила фальшивая борода, но не очень.

Вперед неслись Дженнифер, повозка, мистер Вули! Вперед и вперед! Машина ненавистной соперницы опережала ее уже на целый квартал, но копыта лошади по-прежнему выбивали маниакальную дробь. Сразу за Элм-стрит у повозки отлетело колесо. Оно не сломалось и еще некоторое время продолжало катиться, а повозка сразу осела, и когда ось коснулась мостовой, мистера Вули сразу швырнуло вперед — он столкнулся в полете с толстым Симпсоном, управляющим своего офиса. Симпсон упал и остался лежать. Рядом с ним лежал мистер Вули.

Далеко впереди Бетти и ее друзья свернули на Макдональд-авеню, потому что у перекрестка были ясно обозначены раскопки департамента дорожных работ: красные фонари, знаки и стрелки со словом «объезд». А разъяренная лошадь не свернула и продолжала нестись прямо, волоча за собой полуразбитую повозку с пожарной лестницей и крюком. И лошадь, и «пожарная машина» упали в десятифутовую яму с трубами, пробив ограждавший ее легкий деревянный барьер.

Мистера Вули окружили люди и многоголосый шорох их мыслей.

— Я трезвый, — простонал мистер Вули.

— Как вы себя чувствуете? — Мистер Симпсон не ответил. Он был без сознания. Пришлось положить его в «скорую помощь» рядом со Свенсоном, который уже находился там, в синяках, но целый. Мистер Вули поднялся. Тут подбежала его дочь Сара, он поцеловал ее, запыхавшуюся. Подошли полицейские.

Как чувствует себя мистер Вули? Это хотели знать все. Но получил ответ доктор Мэнникс, и сопровождался ответ смущенным и радостным смешком.

— Я трезвый, — проговорил мистер Вули. — Совершенно трезвый, — и он коснулся своих бедных ушей, своей несчастной головы. — Но я уже не слышу ничьих мыслей! Это во мне как бы умерло.

— Ваша лошадь тоже умерла, — сообщил ему доктор Мэнникс.

И верно. Дженнифер-Рамми лежала на переплетении труб водопровода, газопровода и электрических кабелей в самом низу ямы. На нее падала земля с краев. Хорошо можно было рассмотреть, однако, голову с закрытыми глазами и торчащий из тела лом. При падении лошадь напоролась на этот лом, стоявший вертикально, и умерла почти сразу же.

Решили там ее и оставить, со своеобразным «колом» в сердце, на перекрестке Макдональд-авеню и Брик-стрит, глубина тоже получалась хорошая, десять футов. Она уж не станет бродить по ночам и делать пакости. А с ней умерло и проклятие…