Телефон верещал, словно подстреленный заяц, — взахлеб, пронзительно и тревожно…

Родин взглянул на Скокова, который, просматривая свежий номер газеты, сидел в кресле напротив, и снял трубку.

— Агентство «Лучник».

— Здравствуй, Александр Григорьевич! Как здоровье? — спросил начальственный, с приятной хрипотцой женский голос.

Родин на секунду опешил. Звонила сокурсница по институту, его старая любовь Рита Кудимова, с которой он когда-то вместе проходил практику в МУРе, в отделе полковника Скокова… Теперь она — Маргарита Васильевна, майор, начальник уголовного розыска 38-го отделения милиции и, что самое странное, он до сих пор к ней неравнодушен.

— Саша, куда ты пропал? — переспросила Кудимова, обеспокоенная его молчанием.

— Здесь я, здесь, — обрадованно забубнил Родин.

— Это хорошо, что еще здесь, — нажимая на последнее слово, проговорила Кудимова. — Как здоровье?

— Пока не жалуюсь.

— Для тебя это не показатель.

— Это почему же?

— Потому что здоровые мужики за бабами ухаживают, а не за цветочками на даче.

— Ты не права, Марго. Эти самые цветочки я каждый год дарю тебе на Восьмое марта.

— Опять двадцать пять! Я ему про любовь, а он мне про цветочки, — нервно рассмеялась Кудимова. — На этот раз цветочками не отделаешься…

— Что-нибудь серьезное?

— Все подробности вам расскажет клиент. Он уже к вам едет. Но вы, прежде чем браться за это дело, хорошенько подумайте и… посоветуйтесь со мной.

— Думаем мы всегда, а вот советуемся с красивыми женщинами…

— Не хами, — остановила его Кудимова.

— Тогда выскажись по существу.

— Очередная афера с квартирой. Хозяин не доехал до нового места жительства.

— Так сообщи об этом в МУР. Насколько мне известно, при отделе Климова создана специальная группа, которая занимается этими делишками. У них — компьютеры, банк данных…

— Клиент не желает иметь дело с МУРом.

— А кто он?

Ответить Кудимова не успела. В комнату заглянул дежурный охранник Миша Краев и сказал:

— Семен Тимофеевич, к вам посетитель.

— Марго, он уже здесь, я тебе перезвоню. — Родин положил трубку и, поймав на себе вопросительный взгляд Скокова, пояснил: — Клиент. По рекомендации Кудимовой.

— Это я уже понял. — Скоков отложил в сторону газету, взглянул на Краева и властно взмахнул рукой. — Давай его сюда.

Посетитель — мужчина лет тридцати восьми — сорока, роста чуть выше среднего, плотный, с острым живым взглядом, который прятался под припухлыми веками, и аккуратно подстриженными, можно сказать элегантными усиками — сел по приглашению Скокова в кресло и после довольно длительной паузы спросил:

— Не узнаете, Семен Тимофеевич?

— Лицо мне ваше знакомо, а вот имя… Впрочем, подождите… — Скоков откинулся на спинку кресла и закрыл глаза, пытаясь воссоздать обстоятельства, при которых он видел этого человека. Через несколько секунд услужливая память вынесла на поверхность то, что казалось давным-давно похоронено и забыто.

В 1979 году он, майор Скоков, заместитель начальника 2-го отделения 3-го отдела МУРа, раскручивал картежную мафию. Дело было интересное. Веселые, симпатичные ребята садились в поезд в Бресте, знакомились с офицерами, которые возвращались после службы за границей, угощали их вином и… потрошили в карты до самой Москвы.

На судебные заседания Скоков обычно не ходил — со временем было туго, но в этот раз выбрался — замучило любопытство: сколько дадут? И вот результат. Он до сих пор помнит не только фамилию подсудимого — Добровольский, но и недоуменный вопрос судьи к нему: «Почему вы избрали своей профессией именно карты»? — и философский ответ Добровольского: «Кто не играет в карты в молодости, тот готовит себе печальную старость», — и гомерический хохот в зале, который сразу поставил на одну доску и обвиняемых, и потерпевших.

Скоков открыл глаза и улыбнулся.

— Добровольский Игорь Николаевич. Верно?

В глазах Добровольского отразилось радостное изумление.

— Феноменально, — сказал он. — Разрешите закурить?

— Пожалуйста. — Скоков придвинул к нему пепельницу. — Что привело вас к нам, Игорь Николаевич?

— Беда, — коротко ответил Добровольский. — Большая беда. Но перед тем, как поведать вам о своих неприятностях, я хотел бы поставить вас в известность о своем прошлом и настоящем, то есть рассказать о том, что произошло с момента нашей последней встречи.

— Это имеет значение?

— Думаю, да. Вы должны знать своего клиента. — Добровольский посмотрел на Родина, затем на Скокова. Взгляд спрашивал: можно ли доверять этому человеку.

— Это мой помощник, — сказал Скоков. — Родин Александр Григорьевич.

— Очень приятно! — Добровольский легким, но четким наклоном головы засвидетельствовал Родину «свое почтение», стряхнул пепел и задумался. — Значит, так… Срок свой я отсидел от звонка до звонка, приехал в Москву, а меня не прописывают — сто первый километр. Меня это не устроило. Я — житель сугубо городской, вырос в Большом Каретном переулке, поэтому хлебать кашу из провинциальной кастрюли — извините… Что делать? Думал, думал и… сел в поезд Москва — Хабаровск. В Одессе сгорел…

— Простите, а как вы попали в Одессу? — перебил Родин. — Ведь Хабаровск… Это совсем другое направление.

Добровольский презрительно фыркнул.

— Я ехал с пересадками.

— Понятно, — сказал Родин, запоздало сообразив, что вопрос задал архиглупый. Добровольский отправился на «гастроли», а он… — Извините, что перебил.

Добровольский примирительно улыбнулся и, помолчав, продолжал:

— После второй ходки я завязал. Вы спросите: почему? Отвечу: перестройка. Я же по профессии экономист, я сразу почувствовал: под ногами не осенние листья хрустят — деньги! Только не ленись, собирай и набивай карманы!

— Ну и каким же образом вы набиваете карманы? — поинтересовался Скоков.

Добровольский изящным движением руки профессионального картежника выудил из верхнего кармашка пиджака визитную карточку.

— В настоящее время я — директор китайского ресторана «Веселые ребята».

— Так вы что, из Хабаровска к нам пожаловали? — удивленно спросил Скоков, ознакомившись с визиткой.

— Да.

— Почему ресторан китайский, я понимаю: китайцы, по всей вероятности, поставляют вам продукты, причем, по цене, которая вас очень устраивает. Так?

— Именно.

— Но почему «Веселые ребята»?

— Они обожают песни Леонида Осиповича Утесова. Особенно вот эту… — Добровольский щелкнул пальцами и голосом, который почти невозможно было отличить от утесовского, негромко пропел: «С одесского кичмана бежали два уркана…»

Скоков от души расхохотался.

— Ресторан принадлежит вам?

— Бог с вами, Семен Тимофеевич. Я — рабочая лошадка, наемная сила, так сказать, а парадом командует небезызвестный вам Владимир Петрович Пуданов. Когда я приехал в Хабаровск, он был генеральным директором акционерного общества «Свобода», владел двумя магазинами и сетью лотков — торговал пирожками с капустой и мясом. А на досуге— картишки, чтобы, значит, квалификацию не потерять. Я однажды составил ему компанию и крепко пощипал. Отдавать ему было нечем — у таких людей деньги всегда в ходу — работают, — и он предложил мне должность директора ресторана. Я согласился. — Добровольский погасил сигарету, сдвинул брови и некоторое время сосредоточенно молчал. — Семен Тимофеевич, теперь вы обо мне знаете все, почти все… Согласны вы иметь такого клиента?

— Я не вижу причин, по которым мог бы вам отказать.

— Спасибо.

Скоков улыбнулся.

— Но возьмусь я за дело или нет… На этот вопрос могу ответить только после вашего обстоятельного рассказа.

— У меня пропала мама.

От этого «мама» Скоков аж вздрогнул: больно странно звучало это слово в устах человека, который лучшие свои годы провел за решеткой и жил по воровским законам, законам насилия и жестокости.

— Если можно, подробнее… При каких обстоятельствах, когда вы об этом узнали и так далее.

— Ну что ж, — печально проговорил Добровольский, — начну с самобичевания… Я, наверное, плохой сын… За все эти годы навестил мать всего два раза — после первой ходки, а затем после второй. Но переписывались мы с ней регулярно — письмо в две недели.

— Вы помогали ей материально?

— Всегда. А в прошлом году на ее день рождения я перевел ей на сберегательную книжку пять миллионов — на проценты с такой суммы можно жить вполне безбедно.

— Можно, — согласился Скоков. — И что произошло дальше?

— Дальше? — повторил Добровольский, совершенно мальчишеским жестом взъерошив поседевшие волосы. — Дальше — сплошная чертовщина… Наш дом — в центре, напротив французского посольства, точнее — Второй Спасоналивковский переулок. Вокруг него — коробки двадцатиэтажных зданий — Министерство внутренних дел, Министерство нефти и газа, банк Российской Федерации, ресторан «Варшава», в общем, — бетон, стекло, металл. А прямо под окнами в шикарном и длинном, как пенал, двухэтажном особняке открыли спортивный комплекс и ночной клуб, который посещают в основном иностранцы и так называемые новые русские. Поэтому переулок превратился, по существу, в стоянку автомашин, которые день и ночь гудят, ревут и воют, как волки, когда срабатывает сигнализация. Можно жить в таком доме? Нет. Но устроить офис — престижно и выгодно: центр! Этим, по всей вероятности, и воспользовались… Однажды к матушке пришли двое молодых людей, представились, показали свои визитные карточки, которые свидетельствовали, что они являются сотрудниками агентства недвижимости «Онега» — купля, продажа и расселение коммунальных квартир, и предложили ей обмен — ее двухкомнатную на трехкомнатную в Коломенском. Мама поехала, посмотрела, осталась очень довольна — дом кирпичный, рядом парк-заповедник, Москва-река — и согласилась. Молодые люди в темпе вальса оформили документы, перевезли маму за свой счет на новое место жительства и смылись. А примерно через месяц к маме заявился некто Глазов Виктор Павлович и сказал, что эта квартира принадлежит ему. И показал дарственную, которую бывшая хозяйка этой квартиры Конькова Маргарита Петровна, ныне покойница, оформила на него за несколько месяцев до своей смерти.

— Квартира была приватизирована? — спросил Родин.

— Да. И мамина, и Коньковой.

— А откуда вам все это известно? Вы же в Хабаровске находились.

— Из писем.

— Продолжайте.

— Мама и Глазов обратились в суд. Там ознакомились со всеми документами и… признали их действительными — и дарственную Глазова и ордер мамы, но поскольку дарственная Глазова была оформлена раньше, то он и стал хозяином квартиры, а мама оказалась в дураках. Это было ее последнее письмо. Еще она сообщила, что Глазов разрешил ей пожить в квартире, пока она будет оформлять документы в Дом престарелых.

— Широкий жест, — хмыкнул Родин. — Как звали вашу матушку?

— Добровольская Екатерина Васильевна.

— Профессия?

— Учительница. В школе литературу преподавала. С тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года — на пенсии.

— Когда вы получили ее последнее письмо?

— Сейчас скажу… В позапрошлую пятницу. Это было… двенадцатого августа. Три дня у меня ушло на сборы, шестнадцатого я вылетел, семнадцатого утром был в Москве. Приехал домой, уже по новому адресу — проспект Андропова, пятьдесят, звоню — никто не открывает. Я вышел во двор, сел на скамеечку и стал ждать. Ждал до десяти вечера. Бесполезно. Решил поговорить с соседями, выяснить: куда моя Екатерина Васильевна запропастилась. Первая соседка, Надя, была под градусом и ни хрена не соображала, вторая — благообразная бабулька, примерно одних лет с моей матушкой, сказала, что видела, но дня два назад. Тогда я в их присутствии открыл дверь — замок там пустяковый, осмотрел квартиру, вроде все в порядке, все на своих местах, поужинал — холодильник был забит продуктами до отказа— и лег спать. А утром заваливается участковый, этакий, знаете ли, молодцеватый хам, размахивает перед моим носом пистолетом, кроет в Бога, душу, мать и спрашивает, за каким чертом я забрался в чужую квартиру? Я объясняю, он не понимает. Или не хочет понимать. Тогда я позвонил в местное отделение милиции и потребовал, чтобы меня соединили с начальником уголовного розыска…

— И Кудимова отфутболила вас к нам, — продолжил Родин. — Так?

— Не сразу. Сперва заставила написать заявление, проверила, действительно ли я сын Добровольской и, только убедившись в этом, порекомендовала обратиться к вам. Сказала, что вы лучшие специалисты по розыску пропавших.

— Так и сказала? — Скоков улыбнулся, но взгляд его круглых кошачьих глаз оставался тверд и холоден.

— Она сказала, что не в состоянии мне помочь, сказала, что на ее участке это уже двадцать четвертый аналогичный случай, а всего в Москве только за последние десять месяцев не доехало до своих новых квартир двадцать восемь тысяч человек.

Скоков кивнул, откинулся на спинку кресла и посмотрел на Родина.

— Что скажешь, Александр Григорьевич?

— Дело сложное и опасное, — подумав, ответил Родин, — ибо цепочку, за которую мы ухватимся, замыкает группа наемных убийц, профессиональных киллеров, так что не исключено, что мы найдем…

— Не стесняйтесь, Александр Григорьевич, — пришел на помощь Добровольский. — Меня устроит и труп. — На секунду его лицо исказила гримаса боли. — Я хочу, чтобы моя мать покоилась на кладбище, чтобы была могила, на которую я всегда мог бы принести цветы и помянуть ее добрым словом.

— Вполне естественное желание, — поддержал его Скоков. — Как долго вы можете находиться в Москве?

— Вообще-то, я взял отпуск — месяц, но если потребуется, могу и задержаться. Проблем нет.

Скоков открыл дверку левой тумбочки своего шикарного— из красного дерева — письменного стола, выдвинул верхний ящик, достал типовой договор и в графе «клиент обязан выплатить…» вывел цифру с шестью нулями.

— Это наш гонорар. Устраивает?

— За деньги не волнуйтесь — есть, — сказал Добровольский.

— Плюс текущие расходы…

— Согласен.

— Тогда распишитесь.

Добровольский с хрустом расписался и выразительно посмотрел на Скокова, взглядом спрашивая, что от него еще требуется.

— Где вы намерены остановиться? — спросил Скоков.

— Я хотел бы дома, — сказал Добровольский. — Некоторые вещи мне очень дороги — память, но этот сукин сын участковый…

— Я позвоню Кудимовой. Думаю, проблем не будет.

— Спасибо.

— И оставьте, пожалуйста, свой телефон — не исключено, что мне потребуется ваша помощь.

Когда Добровольский ушел, Скоков некоторое время молчал, потирая подбородок, затем резко развернулся и посмотрел на Родина, по-кошачьи округлив свои неопределенного цвета — не то серо-зеленые, не то желто-карие — глаза.

— Что скажешь?

— Крутой паренек. — Родин усмехнулся. — И сентиментальный— мама, вещи, память…

— Все жестокие люди, как правило, сентиментальны — любят собак, кошек, музыку; интеллектуалы — Шопена, блатные — лирические песни, и те и другие со слезами на глазах вспоминают свое безгрешное детство.

— Вот это меня и настораживает.

— Не понял, — сказал Скоков. Лицо его приняло заинтересованное выражение.

— Добровольский — авторитет. Он связан с мафиозными структурами, поэтому сам попытается выйти на людей, которые угрохали его маму.

— А за каким чертом он тогда обратился к нам?

— Он — умный человек и прекрасно понимает, что в одиночку ему с этим делом не справиться.

— Может быть, ты и прав. — Скоков придвинул к себе телефон и набрал номер Кудимовой.

— Здравствуй, Маргарита Васильевна!

— Здравствуйте, учитель! Вы довольны клиентом?

— Как тебе сказать, — замялся Скоков. — Впервые работаю на того, кого когда-то собственными руками отправил за решетку.

— Значит, вы взялись за это дело?

— Взялись. Но раскручивать мы его будем до определенной точки…

— Знаю. Вы завтра же свяжетесь с областным управлением, выудите у них покойника и… Наше дело правое — мы победили! Так?

— Мыслишь логически.

— Я хороший ученик, Семен Тимофеевич, — хохотнула Кудимова. — А хороший ученик всегда идет дальше своего учителя.

— Ну, если ты так далеко зашла, то всыпь хорошенько своему участковому.

— За что?

— Чтобы больше не размахивал пистолетом перед носом моего клиента.

— А он еще долго здесь пробудет?

— Пока мы не найдем его матушку. И еще. Ты сегодня к четырем сможешь к нам подъехать?

— Хочу.

— Соскучилась?

— У меня есть кой-какие мыслишки по этому делу.

— Тогда до встречи.

— Целую вас. Заранее.

— А Родина?

— Когда в жены возьмет, тогда и поцелую.

Скоков положил трубку, откинулся на спинку кресла и смежил веки. Можно было подумать, что он спит. Но Родин, который проработал с полковником более пятнадцати лет, прекрасно знал, что именно в такой позе он размышляет — приводит к единому знаменателю все сказанное и услышанное от своих подчиненных. На этот раз Родин ошибся. Скоков действительно размышлял, но не о предстоящем деле, а о событиях давно минувших дней, когда Родин и Кудимова заявились на стажировку в МУР, размышлял и думал: не виноват ли он, что эти симпатичные ребята пришли на практику вместе, а ушли порознь? Родина взял под свое крыло Скоков — его оперативный отдел давно требовал омоложения, а на Кудимову положил глаз майор Редькин, начальник «2-го Отдела по раскрытию половых преступлений». Но это — официальное — название среди сотрудников МУРа не прижилось — слишком длинно и вычурно, поэтому говорили проще — «Блядский отдел». Отдел занимался раскрытием изнасилований, искоренением проституции, которая от этого искоренения только ширилась и возрастала, гомосексуализма, лесбиянства и прочих половых извращений.

Майор Редькин, сам большой любитель женского пола, был сравнительно молод — тридцать два, но по служебной лестнице пер энергично и уверенно благодаря родственным связям — его дядя заведовал хозчастью на Старой площади— и умению вовремя поставить коллегам и начальству хорошеньких девочек. А девочек у него была тьма — из сорока тысяч взятых на учет московских проституток как минимум две тысячи работали на уголовный розыск. Кудимова же потребовалась Редькину для спасения репутации — не он, мол, бабник, а его подчиненные, которые почему-то вбили себе в голову, что прежде чем привлечь какую-либо девчонку к сотрудничеству с МУРом, надо обязательно залезть к ней под юбку — проверить: способна ли она расшевелить и зажечь клиента до той степени, когда последний теряет контроль над собой.

Майор Редькин не успел забраться Кудимовой под юбку, но контроль над собой потерял… Рита Кудимова была очень привлекательна: безупречная фигура спортсменки — она играла за сборную Москвы по волейболу — прекрасно сочеталась с ярко выраженными чертами классического римского лица, но… Мужчин, как правило, притягивает к женскому полу женственность, а этого Рите как раз и не хватало. У нее был тяжеловатый, раздвоенный подбородок с ямочкой посередине и очень спокойный, внимательный, гипнотизирующий взгляд. Она не смотрела на собеседника — изучала, так обычно изучают слабые стороны противника, чтобы потом, выбрав момент, нанести ему последний, сокрушительный удар. Некоторых этот взгляд настораживал и отпугивал, и они, нутром чувствуя свою беспомощность и несостоятельность, старались быстрее ретироваться, а некоторых — чаще всего ребят с характером — притягивал, требовательно и неумолимо. Притянул он и Редькина, которому давно надоели всякие там безотказные валютные проститутки и минетчицы, и он, мужик крутой и не признающий поражений, однажды, крепко выпив, не выдержал и набросился на Кудимову, словно разъяренный бык, которого долгое время дразнили красной тряпкой. Совершенно случайно свидетелем этой сцены стал Родин. Он задержался на работе и по приказу Скокова топал во Второй отдел, чтобы покопаться в картотеке — требовались данные на одну проститутку, которую придушили в номере гостиницы «Советская». Время было позднее, поэтому в отделе находился только дежурный. Родин без труда отыскал нужную ему карточку и, возвращаясь, вдруг услышал хриплый, сдавленный вскрик. Он в недоумении остановился, посмотрел на плотно закрытую дверь кабинета, начальника Второго отдела, хотел было уже двинуться дальше, но в это время крик повторился — «Пусти, своло-очь!» Родин узнал голос, в слепой ярости плечом вышиб дверь и увидел Редькина, который, завалив Кудимову на кожаный диван, пытался содрать с нее трусики. Рита отчаянно сопротивлялась, но силы были явно не равны — майор весил девяносто килограмм и хорошо владел приемами рукопашного боя, так что если бы не Родин, то неизвестно, чем закончилась бы эта схватка. Увидев Родина, Редькин мгновенно вскочил, поправил уже сброшенные с плеч подтяжки и мутным, невидящим взглядом впился в лицо стажера.

— Какого черта…

Договорить он не успел. Рита схватила бронзовую пепельницу, которая стояла на журнальном столике рядом с диваном, и ударила Редькина в лицо с такой силой, с какой обычно пробивала блок над волейбольной сеткой. Редькин покачнулся и осел на диван. Из разбитой брови, изуродованного носа обильно сочилась кровь. Но Рита даже не взглянула на поверженного противника, поправила волосы и выскочила из кабинета, а Родин, уже остыв и разжав кулаки, смотрел на залитую кровью физиономию майора и думал о последствиях этого трагического эпизода, который произошел не где-нибудь на частной квартире, а в стенах самого МУРа. На следующий день Кудимова позвонила Родину из дома и попросила его зайти. Когда он пришел, она протянула ему заявление.

— Подпиши.

Родин подписал.

— А теперь, — сказала Рита, — отнеси его в прокуратуру. — И посмотрела на Родина так, как смотрит голодный удав на кролика. — Это будет мое первое дело. И меньше, чем десятку, эта сволочь не получит!

Боже, какие они были тогда наивные!

В тот же день, после обеда, Скоков вызвал к себе в кабинет Родина, плотно закрыл за ним дверь и, пристально рассматривая лакированную поверхность стола, повторил фразу, которую час назад ему сказал заместитель начальника МУРа генерал-майор милиции Панкратов.

— Саша, наша партия должна быть кристально чистой, поэтому сор из избы выносить не следует.

— Это не ваши слова, — помолчав, сказал Родин. — Вы хоть и член партии, но так не думаете.

Скоков смущенно кивнул.

— Верно. Это сказал Панкратов. Поэтому заявление свое забери и поговори с Кудимовой…

— Она с характером — не согласится.

— Тогда вас обоих не допустят даже к защите дипломов, и все пят! лет учебы — коту под хвост!

— Это вам тоже сказал Панкратов?

Скоков раздраженным жестом сунул в рот папиросу.

— Саша, ты должен понять: Сталин хоть и умер, но дело его живет. Вот когда оно развалится, тогда на эту тему мы с тобой и поговорим. Понял?

— Допустим. — Родин встал. — Я свое заявление заберу. А Кудимова… В это здание она больше не войдет.

— Я переведу ее в уголовный розыск районного отделения милиции. У меня там друг работает.

Кудимова согласилась забрать заявление только тогда, когда Родин, исчерпав весь свой талант красноречия и убеждения, сказал, что свидетелем выступать не будет. Другого выхода у него, к сожалению, не было.

С этого дня их отношения затрещали по всем швам. Рита хоть и здоровалась с Родиным, но смотрела на него при этом холодно, печально и равнодушно — так смотрят обычно на приговоренного к смерти. Родин тяжело переживал разрыв с любимой, потом смирился, а когда после долгих лет отчуждения взгляд Риты наконец потеплел — это случилось в самом начале перестройки, — то его ответная реакция напоминала реакцию человека, с которого задним числом сняли незаслуженное обвинение — вроде бы и радостно, да поздно.

«Нет, я ни в чем не виноват, — продолжал размышлять Скоков. — Если бы я тогда не заставил их одуматься, то еще неизвестно, чем эта заваруха могла для них кончиться… Могли, конечно, и вынырнуть, но скорее всего ушли бы за горизонт, сгинули, как, например, его заместитель Леша Свиридов, который, узнав об этом деле правду, залепил при всем народе Редькину увесистую затрещину. Где он теперь?» — Скоков вздохнул и открыл глаза.

— Найди Красина и Колберга и передай, что в четыре — небольшое совещание. И Климова предупреди. Нам его помощь потребуется. И мы ему в дальнейшем потребуемся. На это и упирай. — Скоков рывком встал, дружески помял Родину плечо и вышел во двор офиса: подышать свежим воздухом и поиграть со своим любимцем — бультерьером по кличке Кефир.

Кудимова подъехала пятнадцать минут пятого. Ее встретил Миша Краев, любезно раскланялся и провел во внутренние апартаменты. Скоков сидел за столом в мягком и удобном кожаном кресле. Слева расположилась его команда — Виктор Андреевич Красин, Александр Родин и Яша Колберг. Все они — бывшие, и всех их Кудимова отлично знала. Красин — бывший следователь по особо важным делам. Ему предложили подать в отставку за то, что он публично осудил офицеров Таманской дивизии, согласившихся стрелять по своим собратьям. Родин — бывший начальник оперативного отдела. Его выперли с работы за отказ в участии организации штурма Белого дома. Яша Колберг — бывший шофер Скокова. Он прошел Афган, три года работал на Севере, но когда ему сообщили, что полковник вышел на пенсию и организовал частное сыскное агентство, моментально прискакал обратно.

Напротив «бывших» сидели действующие работники правоохранительных органов — подполковник Константин Иванович Климов, начальник 2-го отделения 3-го отдела МУРа, и его заместитель майор Виктор Сергеевич Смородкин.

«Бывшие» и «действующие» по идее должны были враждовать: между ними как бы проходила невидимая пограничная полоса, которую ни те, ни другие не в силах были преодолеть по соображениям сугубо принципиальным, но совершенно от них не зависящим — «бывшие» хорошо зарабатывали, но не имели власти, «действующие» власть имели, но получали за свою работу жалкие гроши. Это дикое противоречие парализовало деятельность не только Министерства внутренних дел — всей страны, мгновенно, с кроличьей активностью, наплодившей взяточников, вымогателей, мелких и крупных хапуг, но, к счастью, не коснулось людей, которые собрались в кабинете Скокова, ибо все они были его учениками и под его руководством прошли жестокую школу борьбы со старым преступным миром — карманниками, домушниками, медвежатниками и прочими специалистами своего дела, работавшими под началом паханов и «воров в законе». Теперь они боролись с преступностью новой формации — рэкетирами, мафией, крупными вооруженными группировками, которыми руководили авторитеты и крестные отцы. И эта борьба заставила их сплотиться еще крепче и преодолеть ту проклятую пограничную полосу, которую возвели между ними государственные бюрократы всех мастей и рангов.

— Здравствуйте, — сказала Кудимова, осмотрев присутствующих своим спокойным, проницательным взглядом. — И, ради Бога, извините за опоздание — попала в пробку…

— Это хорошо, — улыбнулся Скоков. — Пока ты куролесила по городу, я объяснил ребятам суть дела, они выдвинули ряд версий… Теперь мы бы хотели послушать тебя. Не возражаешь?

Кудимова села рядом с «действующими», достала из сумочки пачку «Мальборо», и Яша, который хоть и не курил, но всегда таскал в кармане зажигалку, мгновенно преподнес ей огонек.

— Спасибо. — Кудимова глубоко затянулась и внимательно посмотрела на Родина. — Прежде чем выдвинуть какую-либо версию, необходимо выстроить всю цепочку преступления — от первого звена до последнего. Первым звеном в этой цепочке, на мой взгляд, является участковый. Он хорошо знает свои дома и квартиры, поэтому первым определяет и выход на жертву.

— Ты говоришь вообще или имеешь в виду конкретного человека? — перебил ее Родин.

— Конкретного, — кивнула Кудимова. — А именно — участкового моего отделения старшего лейтенанта Бычкова Петра Николаевича.

— Что он из себя представляет?

— Лимита из Вологодской области. Парень твердолобый, но с хитринкой. Изображает из себя эдакого крутого полицейского из американских боевиков. — Кудимова усмехнулась и перевела взгляд на Климова.

— Костя, раз уж мы в одной упряжке, то переведи, пожалуйста, его телефон — сто двенадцать — тридцать — семнадцать — на кнопку.

«Перевести на кнопку» на милицейском сленге значит поставить на прослушивание и магнитофонную запись всех разговоров, а также фиксировать, откуда этот номер будут набирать.

— А факты, подтверждающие, что он в деле, у тебя есть? — спросил Климов. — Или это все твоя интуиция?

— Компры на него у меня достаточно — берет мзду с беженцев, проживающих без прописки у родственников, обложил налогом коммерческие палатки у метро. — Кудимова выудила из сумочки вторую — нераспечатанную — пачку «Мальборо» и протянула ее Климову. — Это его подарок. Этими сигаретами он регулярно снабжает меня и начальника паспортного стола капитана Федорова Игната Филипповича.

— И ты берешь?

— Я с ним Ваньку валяю, делаю вид, что мне нравятся такие крутые ребята. А вот Федоров берет как должное.

— Значит, твой Федоров второе звено?

— Нет, он, скорее всего — четвертое. — Кудимова снова перевела взгляд на Родина. — Второе и третье звенья — это агентства по недвижимости, которые занимаются покупкой, продажей и расселением коммунальных квартир, и нотариусы. Вот на них вы должны и выйти. Они — главные звенья, они заманивают жертву в свои сети и оформляют документы.

— Допустим, вышли, — сказал Родин. — Что дальше?

— Дальше? — Кудимова сдвинула брови. — Дальше я могу только предполагать… Если клиент дурак и все идет по намеченному плану, то сделка заканчивается полюбовно, но если ситуация выходит из-под контроля, то на сцену выползает самая зловещая фигура — режиссер-постановщик всего этого спектакля. Он связывается с киллерами, и жертву убирают Так что найти труп — это еще полдела, надо обезвредить убийц. Но этим уже займется Климов. Я права, Костя?

— И начнется дуэль, — печально вздохнул Климов. — Кто кого? Они нас или мы их? — Он толкнул в бок сидевшего рядом Смородки-на. — Ты все понял?

— Что именно?

— Возьми на кнопку участкового и начальника паспортного стола. — Климов повернулся к Скокову. — Семен Тимофеевич, Смородкин возглавляет спецгруппу по расследованию убийств, связанных с квартирным мошенничеством. Так что связь держите с ним и… Кудимовой. — Климов, который когда-то работал в паре с Родиным и прекрасно знал о его отношениях с Кудимовой, не удержался и ехидно добавил: — Я думаю, что Александр Григорьевич и Маргарита Васильевна сработаются.

— Дай Бог, — поддержал его Скоков. — А ты сам-то чем сейчас занимаешься?

— Шарады разгадываю. — Климов распечатал пачку «Мальборо», которую ему преподнесла Кудимова, закурил и выпустил под потолок колечко дыма. — А шарады эти нам преподносят киллеры — они убивают в Москве, а труп вывозят за город. И получается дьявольская неразбериха: УВД Московской области имеет неопознанный труп, а московская милиция ищет пропавшего без вести человека. А убийца уже и не убийца — неопознанный летающий объект. Вы когда-нибудь видели эти проклятые НЛО?

— Только по телевизору, — усмехнулся Скоков.

— И я не видел. — Климов зло пристукнул кулаком по столу. — А начальство мне: найди! Вот я и ищу: ветра в поле.

— А я видел, — сказал Яша. — На Севере…

— Ты много чего видел, — оборвал его Климов. Он выхватил из рук Смородкина предпоследний номер «МК», в котором ИТАР-ТАСС сообщал о злодейском убийстве в Екатеринбурге члена Государственной Думы, председателя Партии Национального Единства России Кариновского Андрея Романовича, и спросил, обращаясь к Скокову:

— Читали?

— И даже очень внимательно.

— Так вот, заместитель министра МВД России Редькин думает, что дело Крайникова — Горлова, которые взлетели на воздух в кафе «Аист», взаимосвязано с убийством Кариновского, и приказал важнюку Можейко, следователю прокуратуры РФ, доказать это или… опровергнуть. Можейко опровергнул и получил… благодарность. А я, как всегда, — в дерьме! О чем это говорит?

— О том, что Можейко работает на Редькина, — с обычной прямолинейностью бухнул Яша. — А вы, Константин Иванович, — под колпаком.

— Ты гений, Яша! Поэтому когда Родин будет связываться со мной или Смородкиным по телефону, следи за тем, чтобы он ничего лишнего не говорил. Понял?

— Понял, — ответил за Яшу Скоков, мгновенно сообразивший, кому именно было адресовано это предупреждение.

Климов тепло простился со всеми и, подхватив Яшу под руку, вы-шед в коридор.

— Я слышал, что Волынский перебрался в Москву. Это так?

— Не знаю, — ответил Яша. — Он мне не звонил.

— Если позвонит, то передай ему, чтобы обязательно связался со мной. Договорились?

Яша крепко пожал Климову руку и вернулся в кабинет. Скоков ощупал его цепким взглядом и спросил, обращаясь к Кудимовой:

— Марго, так ты согласна с нами сотрудничать?

— Я думала, вы меня уже в штат зачислили…

— Ты — посредник, Марго, а посредник получает у нас десять процентов.

— Я и на пять согласна. — Кудимова улыбнулась, и Родин, перехватив ее взгляд, задумчивый, пытливый, как бы проверяющий его мужскую состоятельность, спросил:

— Есть предложения?

— Я думаю, есть смысл взять в разработку участкового и начальника паспортного стола по старому адресу Добровольского — 2-й Спасоналивковский, дом шестнадцать. Там какое отделение милиции?

— Второе, — сказал Яша. — Мы с Родиным соседи. Это наш с ним родной район.

— Тогда вам и карты в руки, — кивнула Кудимова. — А Виктор Андреевич пусть займется агентством недвижимости «Онега» — кто там работает и как давно. Предлог — подлинность документов Добровольской и Глазова.

— Согласен, — сказал Скоков и, увидев, что Кудимова поднимается, спросил: — Может, останешься с нами поужинать?

— У вас так принято?

— Когда киношники начинают снимать кино, — моментально влез Яша, — то они на счастье разбивают бутылку шампанского. А мы ее — выпьем!

Родин оказался прав: Добровольский решил провести собственное расследование. К этому его подтолкнули два обстоятельства: наличие свободного времени и сжигающий душу гнев авторитета — кто посмел наехать на его мать? Кто?

Добровольский догадывался «кто» и был уверен, что найдет обидчика. И накажет. Сурово накажет. Но торопливость в таких делах может только навредить. Поэтому главное — невозмутимость и спокойствие. И строгий анализ сложившейся ситуации. Это железное правило игрока. Оно его не раз выручало, не подведет и сегодня. А менты… Они так, для подстраховки. Кто может дать гарантию, что человек, против которого ты играешь, менее талантлив и ловок?

По дороге к метро Добровольский зашел в сберегательный банк и перевел на счет агентства «Лучник» деньги. Затем купил в коммерческой палатке четыре банки немецкого пива и поехал домой.

В квартире было чисто, прохладно, уютно. Добровольский сбросил пиджак, отпустил галстук и, выпив пива, прошел в комнату матери. Взгляд остановился на секретере. В нем Екатерина Васильевна обычно хранила документы, письма, дорогие сердцу безделушки, которые связывали ее с дальними и близкими родственниками. Добровольский повернул ключ и открыл дверцу. Первым в глаза бросился семейный альбом. Он бережно взял его, положил на журнальный столик, стоящий рядом с кроватью, сел, осторожным движением откинул обложку и… замер: с большой, любительской фотографии на него смотрели отец и мать, спокойные, счастливые, уверенные, что их мальчика, который сидел перед ними на горшке, ожидает блестящее будущее. «Извините», — пробормотал Добровольский, повалился на подушки, прикрыл глаза и с головой нырнул в свое радостное и грешное детство…

Игорь Добровольский рос парнем тихим и впечатлительным. И наблюдательным — мог с одного взгляда определить настроение отца, матери, учителей и пользовался этим Божьим даром умело, расчетливо и внешне вполне пристойно. Например, заметив, что учитель более чем благодушен, он рвался к доске и легко зарабатывал пятерку, но скрывал ее и показывал родителям только по пятницам, когда их лица светились счастьем предстоящего двухдневного отдыха.

Кроме наблюдательности, Игорь Добровольский обладал еще феноменальной зрительной памятью. Однажды — Игорь учился тогда в девятом классе — мать рассыпала коробок спичек. Сын глянул на пол и через несколько секунд изрек: «Ворье!» «Кто?» — Мать удивленно вскинула брови. «Не знаю, — пожал плечами сын. — Но спичек в коробке должно быть пятьдесят, а здесь только тридцать девять». Екатерина Васильевна быстро собрала спички и, убедившись, что сын прав, ахнула: «Игорь, у тебя талант, ты должен его развивать!»

Игорь снисходительно улыбнулся. Он уже давно развивал свой талант, но опять-таки с выгодой для себя. На спор со школьными друзьями делил и умножал четырех- и пятизначные цифры на двузначные, смеясь, набирал полную горсть монет, пренебрежительным жестом бросал их на землю, секунду-другую рассматривал — много ли серебра, стоит ли игра свеч, — отворачивался и… Ему было только шестнадцать, но он уже понял, что отъем денег у населения должен походить на веселый спектакль. Игорь был неплохой актер, поэтому устроить небольшое представление перед сверстниками особого труда для него не составляло. Он пристально изучал свои растопыренные пальцы, падал на колени, вздымал руки к небу, закатывал глаза и что-то шептал, беззвучно шевеля губами. Затем резко хлопал ладонью о ладонь, вскакивал й с очаровательной улыбкой называл количество монет. И всегда правильно. А если ошибался, то только для того, чтобы не убить у друзей боевой дух и дать им возможность в следующий раз отыграться.

Набив карманы серебром и медью, Игорь после школы возвращался домой, сортировал деньги: медь — в копилку, серебро — в кошелек, быстро съедал приготовленный матерью обед, наспех делал уроки и отправлялся играть в… карты.

В шестидесятые годы азартные игры в общественных местах, мягко говоря, не поощрялись, поэтому картежники собирались там, где изловить их было практически невозможно, — в котельной, которой заправляли Василий Евстигнеевич Сажин, личность, по словам участкового милиционера Харитонова, с темным дореволюционным прошлым — служил у какого-то купца приказчиком, и бывший батальонный разведчик Николай Парфентьев, мужик веселый, вечно пьяный и задиристый. Ему, как инвалиду войны, государство должно было выделить «Запорожец» с ручным управлением, но, как это обычно бывает, кто-то где-то забыл поставить подпись, и машина накрылась. Парфентьев, оскорбленный в лучших чувствах — все-таки Берлин брал и медаль соответствующая имеется, — настрочил в газету «Известия» письмо-жалобу, которое заканчивалось словами: «А я, между прочим, дорогие товарищи, под мудрым руководством маршала Жукова потерял на фронте правую ногу». Так как письмо писалось в котельной, то эта фраза вскоре стала не только достоянием всего двора, но и долетела до участкового Харитонова, и последний, как-то повстречав Парфентьева, сказал: «Благодари Бога, что сейчас не пятьдесят третий, а то бы я тебе десятку точно вкатил!» «Верю», — усмехнулся Парфентьев и послал стукача-участкового туда, откуда дети рождаются.

Компанию истопнику дяде Васе — так звали Сажина все знакомые — и его помощнику Коле Парфентьеву обычно составляли Игорь Добровольский, студент юрфака Юра Быстров — видно, готовил себя к беседам с криминогенной публикой, официант из ресторана «Эрмитаж» Ваня Белобородов и одноклассник Игоря Вадим Кожин. Ребята дружили — их многое связывало и роднило. Отец Вадима возглавлял торговое представительство Советского Союза в Дании, отец Игоря бороздил моря и океаны на фрахтовом сухогрузе «Апшерон», поэтому оба парня росли без крепкой мужской руки, матери их баловали, и ребята со временем научились извлекать из этого обстоятельства определенную пользу.

Играли обычно под расчет. Карты, как правило, были старые, засаленные, многие с оторванными углами, поэтому Игорь, который «срисовывал» рубашку после двух-трех партий, в накладе почти никогда не оставался. Если же колода была новая, то Игорь все свое внимание концентрировал на игроках. Он знал каждого, как свои пять пальцев — изучил мимику, жесты и мог только по одному выражению лица определить: есть игра у партнера или нет.

Однажды в котельную вместе с будущим юристом Быстровым заявился смуглый брюнет с темными восточными глазами и задумчиво-холодным выражением довольно привлекательного лица.

— Володя Пуданов, — представил его Быстров. — Мой коллега.

— Адвокат? Прокурор? — поинтересовался Коля Парфентьев.

— Адвокат, — ответил Володя, сдернул кепку и присел на ящик из-под пива.

— Сыграешь? — спросил Парфентьев.

— За этим и пришел.

Через полтора часа за столом остались Игорь и Володя. Остальные, вывернув карманы и убедившись в своей полной неплатежеспособности, превратились в наблюдателей. Володя послал Быстрова за водкой и предложил партнеру увеличить ставку вдвое. Игорь согласился. Володя кивнул, вытащил из внутреннего кармана пиджака новенькую колоду, с хрустом распечатал ее и протянул Игорю.

— Сдавай.

Первые две партии Игорь выиграл, а затем… В памяти остались только стремительно мелькающие при сдаче карты в руках партнера и его холодное, непроницаемое лицо. В общем, когда вернулся с двумя бутылками водки Быстров, Игорь был пустой, как барабан, и мрачный, как грозовая туча.

— Не расстраивайся, — сказал Володя, когда они, выпив по стакану, вышли на улицу и направились в сторону Эрмитажа.

— Чего расстраиваться, — пожал плечами Игорь. — Сегодня проиграл, завтра выиграл…

— Все верно. — Володя закурил. — А давно играешь?

— Года четыре.

— А чем занимаешься?

— Изучаю марксизм-ленинизм.

— Где?

— В экономическом.

— Значит, ты на втором курсе. Это хорошо, — подвел итог Володя. — А рубашку быстро срисовываешь?

Вопрос застал Игоря врасплох. Он остановился и растерянно захлопал ресницами.

— Все зависит от степени изношенности колоды, — наконец выдавил он из себя.

— Выпиваешь часто?

Игорь отрицательно покачал головой.

— Я не люблю водку.

— Это хорошо, — кивнул Володя. — А играть любишь?

Наверное, Игорь по натуре был игроком, ибо заданный вопрос не вызвал в его душе ничего, кроме недоумения.

— А разве я плохо играю? — спросил он.

Володя сдвинул на затылок кепку и весело рассмеялся.

— Как говорил товарищ Ленин, тебе надо учиться, учиться и учиться. Согласен?

Через полгода Добровольский стал профессиональным игроком, и, когда наступили летние каникулы, он, сказав матери, что едет со студенческой строительной бригадой на Север, отправился вместе с Володей Пудановым по кличке Сова на первые в своей жизни «гастроли».

Через два года — это случилось после окончания четвертого курса — Добровольский спалился в поезде дальнего следования Варшава — Брест — Москва, когда они вместе с Пудановым потрошили офицеров, которые возвращались домой после службы за границей.

— День прошел, подведем итоги, — проговорил Скоков давно уже привычную для своих сотрудников фразу. — Александр Григорьевич, прошу…

Родин раскрыл блокнот, просмотрел записи, и память, словно кинолента отснятого дня, вновь вернула его в кабинет Клеопатры — так он окрестил про себя директрису агентства недвижимости «Онега» Елену Владимировну Румянцеву, стройную тридцатилетнюю женщину с умными, располагающими к откровенности глазами.

— Прошу! — Румянцева царственным жестом указала на кресло. — Чем могу быть полезна?

— Як вам по поводу одной вашей сделки, — как можно деликатнее проговорил Родин.

— Вы имеете в виду Добровольскую и Глазова?

— Да.

Румянцева склонила голову набок, задумалась.

— Александр Григорьевич, мы, конечно, можем поговорить с вами на эту тему, но… Мне кажется, что это пустая трата времени — и моего, и вашего.

— Почему вы так считаете?

— Это не я так считаю — суд. Он отдал предпочтение Глазову, ибо его завещание было оформлено раньше, чем ордер Добровольской. Суд также — на основании заключения экспертов — подтвердил подлинность документов обоих претендентов на квартиру. Вам этого мало?

Родин неопределенно пожал плечами.

— Иногда хочется увидеть лицо человека, который этот документ подписывал.

— Смотрите! — Румянцева надменно вскинула голову. — Видите?

— Разъяренную Клеопатру, — улыбнулся Родин.

— Вы что, еще и историей увлекаетесь?

— Ис-то-ри-я-ми, в которые попадают мои клиенты.

— Кто на сей раз ваш клиент?

— Игорь Николаевич Добровольский — сын Екатерины Васильевны Добровольской.

— А какое отношение он имеет к этой истории?

— Прямое. Его мать вышла из дома и… не вернулась. Я думаю, что ее постигла участь госпожи Коньковой.

— Ничего не понимаю! — воскликнула Румянцева. — Конькова утонула. А что случилось с Добровольской?

Родин указательным пальцем правой руки потер переносицу, что делал всегда, когда попадал в затруднительное положение. Он знал, что Конькова умерла, но понятия не имел, что явилось причиной ее смерти, поэтому признание Румянцевой повергло его в легкое замешательство.

— Где это случилось?

— В Пахре. На даче Глазова.

— А где в это время находился сам Глазов?

— На гастролях.

— Откуда вам все это известно?

— Как откуда? — возмутилась Румянцева. — Эта эстрадная певичка поставила нас в довольно щекотливое положение — запятнала честь фирмы, поэтому мы вынуждены были навести о ней кой-какие справки.

— И что вам удалось узнать?

— К сожалению, ничего существенного — аферистка! Это ж надо додуматься: завещать квартиру Глазову и одновременно продать ее нам! Она подставила нас! Облила грязью!

— Да, положение хуже губернаторского, — согласился Родин. — Но я хочу понять и Конькову. Она-то какую выгоду извлекла, составив завещание на Глазова?

— Прямую. Глазов завещал ей дачу.

— Значит, баш на баш?

— Вроде бы да. А дальше… Черти, пожалуй, не разберутся, что произошло дальше… Конькова продает квартиру нам и за свое коварство получает по заслугам — отдает Богу душу.

— Простите, а в чем ее коварство? Завещание в силе, жить негде… Так что смерть в ее положении — самый благоприятный и естественный выход. Вопрос в другом: кому ее смерть выгодна?

— Глазову.

— Абсолютно верно! Так что вы зря на Конькову бочку катите. Не она вас загнала в угол — Глазов!

— А доказать это возможно?

Родин снисходительно улыбнулся и нанес удар, после которого Румянцевой не оставалось ничего другого, как только протянуть ему руку дружбы.

— Я попытаюсь размотать эту историю с помощью журналистов — в «МК» ребята толковые, помогут.

У Румянцевой оказались крепкие нервы. Ни один мускул не дрогнул на ее лице. Она неторопливо закурила и, дав Родину почувствовать всю глубину и нежность своего взгляда, спросила:

— А нельзя ли обойтись без прессы?

— Вы боитесь, что это отразится на репутации вашей фирмы?

— Боюсь — не то слово, я просто-напросто потеряю всех клиентов.

— А каким образом вы их приобретаете?

— Вообще-то, это секрет, но если…

— Я принимаю ваши условия, — сказал Родин, убедившись, что добился своего. — Прессу к черту!

— Спасибо, — кивнула Румянцева. — Я открою вам секрет, но хочу, чтобы этот секрет секретом и остался.

Родин прижал руку к сердцу.

— Клянусь хранить его, пока меня не приберет Всевышний!

— С вами легко, — улыбнулась Румянцева, потупив взор. — Вы знаете, что русские женщины довольно высоко котируются за рубежом?

— Сидя рядом с вами, отрицать это не стал бы даже последний идиот.

— Я — исключение, — без кокетства проговорила Румянцева. — И покидать Россию пока не собираюсь. А многие не против… Ежегодно в Москве заключается около тысячи интернациональных браков. Девушки уезжают, а комнаты и квартиры остаются… Вы меня понимаете?

— Прекрасно. А как вы выходите на эти квартиры?

— Руководитель международного брачного агентства «Интерсваха» моя хорошая подруга. Я ей плачу. Неплохо плачу.

— А ларчик просто открывался, — рассмеялся Родин. — Стоит только пошевелить мозгами… А наши мужчины пользуются спросом?

— К сожалению, нет. Еще ни одна европейка не обращалась в «Интерсваху» с просьбой подыскать ей жениха.

— Печально, — хмыкнул Родин. — У нас есть неплохие мужики.

— Сидя рядом с вами, отрицать это не буду, — повторила Румянцева комплимент Родина в свой адрес, чем заставила его смущенно улыбнуться и одновременно дала право задать вопрос, на который до этого момента он едва ли решился бы.

— Вы замужем?

— А как вы думаете?

— Клеопатру в роли жены я не представляю.

— Для сыщика вы слишком умны. Что вас еще интересует?

— Адрес дачи Глазова и фамилия нотариуса, который оформлял документы Коньковой, Глазова и Добровольской.

— Номер дачи Глазова не помню, но найти ее просто: Пахра, писательский кооператив… Он сосед Голодарского, известного сценариста и драматурга. А что касается нотариуса, то… Их двое. — Румянцева выдвинула средний ящик стола, извлекла оттуда и протянула Родину две визитные карточки. — Но я не советую вам с ними беседовать — зря время потеряете.

— Почему?

— Их девиз: не брал, не видел, не слышал. И на все — стопроцентное алиби: подпись клиента. Или генеральная доверенность на имя человека, который клиента представляет. В последнем случае есть над чем поразмышлять, так как не исключен вариант, что клиент подписывал бумаги в пьяном или бессознательном состоянии. Наши же клиенты в нотариат приходили по доброй воле и все бумажки подписывали собственными руками.

— Благодарю, — сказал Родин, вставая. — Если мне потребуется консультация или совет, я могу на вас рассчитывать?

— Можете. Но мы договорились — полная конфиденциальность.

— А если мне взбредет в голову пригласить вас на обед…

— В порядке живой очереди, — рассмеялась Румянцева. — Всего доброго!

— Агентство недвижимости «Онега» для краткости обозначим Клеопатра, — сказал Скоков, выслушав Родина. — Так вот, Клеопатра, если верить Александру Григорьевичу, а ему, я думаю, верить можно, — чиста, как девственница, и еще ни один клиент в ее объятиях не умер.

— А если она лесбиянка? — высказал предположение Яша. — Лесбиянки ревнивы и коварны, как…

— Трупы на шее Глазова, — оборвал его Родин. — Надо взять его в разработку — выяснить связи, произвести обыск на даче…

— А кто тебе разрешение даст? — не без ехидства спросил Красин.

— Климов! — помолчав, решительно проговорил Родин. — Он должен возбудить против Глазова уголовное дело. Мотив — подозрение в убийстве. Если он этого не сделает, то мы очень долго будем выполнять упражнение из утренней гимнастики — бег на месте.

— Он на это не пойдет.

— Не пойдет, — согласился Скоков. — И вот по какой причине…

18 августа 1995 г. 16 час. 43 мин.

Легко говорить о смерти, когда абсолютно здоров. Сей афоризм Глазов вспомнил, когда открыл глаза и вынырнул из обморочного состояния, в которое поверг его Добровольский. Руки и ноги, перетянутые шнуром, онемели, голова трещала— то ли от удара по лицу телефонным аппаратом, то ли от коньяка, которым Добровольский насильственно наполнил его желудок, скулы ломило от загнанной в рот картофелины, нос, набитый засохшей кровью, с трудом втягивал застоявшийся комнатный воздух, печень при каждом вздохе-выдохе взбухала, упиралась во что-то острое, и тогда по всему телу прокатывалась тупая ноющая боль. Но все это было ничто по сравнению с жаждой. Организм не просил — требовал воды, грозя коротким замыканием и пожаром, и Глазов ругал себя последними словами за свое ослиное упрямство в разговоре с Добровольским, уже искренне не понимая, почему сразу не сообщил ему то, что самого так долго мучило, приводило в недоумение, заставляло по ночам вскакивать с кровати и мерить до утра неровными шагами комнату.

Дети актеров, музыкантов и других творческих профессий совершают в своей жизни, как правило, одну и ту же ошибку — идут по стопам родителей. Не избежал этой ошибки и Виктор Глазов. По протекции отца, народного артиста СССР Павла Глазова, он поступил в театральное училище и, проучившись четыре года, получил свободный диплом, который давал право остаться в Москве, но не гарантировал работы — желающий выйти на сцену столичного театра должен был пройти конкурс. Виктор — опять-таки не без помощи отца — одолел и это препятствие и, став полноправным членом труппы Московского молодежного театра, в скором времени заработал самое обидное для актера прозвище: Штаны — бездарь. И бросился за разъяснениями к главному режиссеру. Тот спокойно выслушал его и спросил:

— Витенька, ты у кого мастерству учился?

— У Щеглова! Он народный артист СССР!

— Народный-то он народный — сказал Главный, — но человек — бесхарактерный! Он тебе жизнь искалечил!

— Не понял, — оторопел Виктор.

— Сейчас поймешь, — продолжал Главный. — Он тебя должен был выгнать из училища после первого курса, но не выгнал — пожалел, а может быть, не захотел портить отношений с твоим покойным батюшкой, царство ему небесное, и помог тебе стать тем, кем ты стал — актером одной роли. Ты можешь играть, но только самого себя— красивого, самонадеянного баловня! А Плюшкина, подлеца Молчалина — увы! Нет в тебе дара перевоплощения.

— И что же мне теперь делать? — еще не понимая, что разговор окончен, спросил Виктор.

— Тебе сколько лет?

— Двадцать шесть.

— Вся жизнь впереди, — усмехнулся Главный. — Займись чем-нибудь другим.

«Лучше уж застрелиться», — подумал Глазов-младший, выходя из кабинета.

Вскоре Глазову надоело играть «голоса за сценой» (ничего другого Главный ему больше не предлагал), и он перешел в Театр киноактера — последнее пристанище для спившихся и отчаявшихся встать на ноги актеров. Там он познакомился с Ниной Гулаевой — бывшей советской кинозвездой, бывшей законодательницей мод, бывшей женой добровольно ушедшего из жизни талантливого сценариста и поэта Ильи Ветрова.

После смерти мужа Нина стала пить, а затем — принимать транквилизаторы, незаметно втянулась и, боясь огласки, уползла в кусты — спряталась, как раненый зверь, в своей трехкомнатной квартире на Большой Бронной. И вскоре все хорошее и замечательное, что сделала она в этой жизни, стало определяться приставкой «экс». Ее покинули друзья, все реже звонили режиссеры, сценаристы…

Именное этот момент Глазов и познакомился с Ниной. И влюбился. Нина, которая страдала от одиночества, да и плоть требовала своего — ей было всего тридцать восемь, — ответила взаимностью.

Характер человека определяет ситуация. Живет, например, какой-нибудь Иван Иванович, работает, разводит рыбок, по вечерам рассуждает о демократии, внеземных цивилизациях, но кто он, хороший человек или плохой, вы не узнаете до тех пор, пока не наступит ситуация, которая проявит его характер.

Характер Глазова, вернее, его сущность, проявился тогда, когда он понял, что Нина — наркоманка, именно в этот момент в его голове созрел чудовищный по своей жестокости и подлости план…

Через месяц Глазов и Нина зарегистрировали свои отношения в ЗАГСе. Глазов переехал к жене, естественно, прописался и окружил ее поразительным вниманием и заботой — взвалил на себя труд по приобретению наркотиков, в которых Нина нуждалась теперь ежедневно. Однажды, будучи уже в невменяемом состоянии, она попросила дать ей намбутал. Глазов сыпанул в стакан тройную дозу и уехал к приятелю на день рождения.

Нина Гулаева заснула. Навсегда.

Врач, делавший вскрытие, подтвердил первоначальный диагноз: передозировка!

Никогда не путайся с женщиной, у которой проблем больше, чем у тебя самого. Сей афоризм, неизвестно, кем сказанный и неизвестно, где слышанный, Родин вспомнил, собираясь на свидание с Кудимовой. Спровоцировал его на это свидание Скоков. Мастерски спровоцировал. Но об этом Родин догадался только утром следующего дня, когда его разбудил телефонный звонок, и он, открыв глаза и осмотревшись, обнаружил себя в постели… Кудимовой.

— Я вас слушаю.

— Доброе утро.

— Доброе, — опешил Родин, узнав голос Скокова.

— Как себя чувствуешь?

«Интересно, каким образом он прознал, что я здесь?»

— Нормально.

— Это хорошо, — язвительно заметил Скоков. — Тебя Климов разыскивает.

— На предмет?

— Искать хрен с редькой на даче Глазова.

— Я эти овощи не употребляю.

— Я тоже, — хмыкнул Скоков. — Но на стол их нам подадут.

— Кто?

— Марк Антоний.

— Вы хотите сказать, что на даче Глазова мы обнаружим доказательства его вины? Я вас правильно понял?

— Я так думаю. — Скоков прикурил. Родин слышал как он чиркнул спичкой и, как бы между прочим, сказал:

— Для Климова это будет полной неожиданностью.

— Да, такого расклада он не ожидает, — согласился Скоков. — И ты должен подыграть ему.

Родин тихо выругался. Ему стало обидно за друга, которого вчера так тихо, красиво, без шума и пыли сделали. И кто? Его бывшие учителя — мастер сыска полковник Скоков и следователь по особо важным делам Красин. Они ловко и умело, словно два бывалых наперсточника, разожгли в своем ученике охотничий азарт — сыграли на его самолюбии, — Климов, открыв первый стаканчик, попался — пусто! Здесь бы ему, дураку, и остановиться, сказать: стоп! приехали! Не тут-то было, он уже вошел в раж и через десять минуть просадил все, чему его так долго и терпеливо учили: умение логически мыслить, выжидать, считать ходы противника, в общем, свое профессиональное мастерство. И совершил непростительную ошибку: арестовал ни в чем не повинного Глазова. Именно этого хотел Марк Антоний. Именно этого добивались Скоков и Красин.

«Великолепная комбинация! — подумал Родин. — Теперь они желают, чтобы Климов совершил вторую ошибку: посадил Глазова. Пожизненно. За преднамеренное убийство меньше не дадут». И он, Родин, должен им в этом деле помочь.

— Чего молчишь? — не выдержал Скоков. — Жаль друга?

— Семен Тимофеевич, Костя, когда узнает правду, с горя повесится.

— Костя — волк тамбовский, не повесится, — рассмеялся Скоков. — Так что мне ему передать?

— А он где?

— У себя в конторе.

— Я ему сам позвоню.

— А вечером — мне. Будь здоров!

Родин дал отбой и соединился с Климовым, который мгновенно вылил на него еще не расстраченный с утра начальственный гнев.

— Где ты болтаешься?

— Коломенский проезд, дом семь.

Климов, мгновенно остыв, поинтересовался:

— Это что, вытрезвитель или женское общежитие?

— Театр драмы Красногвардейского района.

— Понятно, — сказал Климов, сообразив, что его разыгрывают. — Наш договор в силе?

— Конечно.

— Где встретимся?

— На даче Глазова. Я своим ходом доберусь.

— Буду ждать.

Родин положил трубку, накинул халат и прошел на кухню. На столе обнаружил записку:

Родин улыбнулся и побрел в ванную. И сделал так, как посоветовала Марго — горячую воду чередовал с холодной. Минут через двадцать боль в висках стихла, организм задышал, задвигался, стал медленно, но верно набирать рабочие обороты. Прекратил свои нравственные вопли и внутренний голос, который всю ночь доказывал, что он, Родин, связавшись с этой бабой, осложняет себе жизнь. В общем, после выпитого кофе и съеденного цыпленка все было тик-так, как говорил Костя Климов, — часы пошли.

Родин закурил, перевернул записку и на обратной стороне написал:

«Дурак!» — тихонько пискнул внутренний голос.

Машина стояла во дворе. Родин запустил движок и помчался в Пахру — на дачу к Глазову, который в данное время отдыхал в Доме предварительного заключения на Петровке, тридцать восемь и который еще не знал, что отдыхать таким образом ему предстоит всю жизнь, если, конечно, Скоков и Красин, а теперь, выходит, и он, Родин, не докопаются до правды и не отыщут этого трижды проклятого Марка Антония.

Выскочив на Калужское шоссе, Родин до отказа вдавил в пол педаль акселератора и в который раз подумал: «А все-таки каким образом Скоков вычислил меня, как узнал, что я у Кудимовой?» Простенький вроде бы вопрос, но чтобы ответить на него, Родину пришлось открутить ленту назад и вернуться во вчерашний день, в тот его момент, когда Климов, хлопнув дверью, покинул кабинет Скокова…

Главному режиссеру Молодежного театра Борису Ильичу Эквасу было далеко за шестьдесят, но одевался он явно не по возрасту — ярко-красный свитер, черный кожаный пиджак, джинсы, кроссовки, поэтому на первый взгляд являл собой зрелище довольное жалкое: старый козел, забывший, что рога его давно пообтесались, утратили мощь и силу. Но кто так думал, то? здорово ошибался. Не избежал этой ошибки и Родин.

— Борис Ильич, — спросил он после обычного пятиминутного расшаркивания, принятого при первом знакомстве, — меня интересуют события пятнадцатилетней давности — каким образом Краковская, тогда еще молодая безвестная артистка, получила квартиру? — Спросил и усмехнулся, заранее решив, что если Главный чего и вспомнит, то пользы из этих воспоминаний он все равно не извлечет — какое ему дело до чужих проблем и чужой жизни? Своя, наверное, не очень-то сложилась.

Борис Ильич вопросу не удивился: видимо, Голодарский, не сдержав своего обещания — молчать, подготовил его к этому трудному разговору.

— Я могу ответить одной фразой: Моссовет дал. Но вас, по-видимому, такой вариант не устроит. Я прав?

— На сто процентов.

— В таком случае вам придется выслушать предысторию этой истории, иначе вы ни черта не поймете.

— Согласен.

Борис Ильич кивнул и, смежив веки, откинулся на спинку кресла— в такой позе ему, видимо, лучше вспоминалось.

— Однажды Голодарский, который имел честь вас представить, притащил мне пьесу — «Квартира»…

Чтобы скрыть изумление, Родин прикрыл ладонью лицо и вполголоса сказал:

— Странное название.

— Я понимаю, — сухо заметил Борис Ильич. — Вас бы больше устроило: «Стреляй в спину!»

— Я не люблю детективную литературу.

— Напрасно. Она развивает воображение.

— С этим у меня в порядке. В чем соль пьесы?

— Соль — коммунистическая! — зло отчеканил Борис Ильич. — Великое братство людей, проживающих в коммунальной квартире… Доброта, товарищество, взаимовыручка — хлеба горбушка, и та пополам!

— Хорошая тема. Мы — мать, отец, мой младший брат и я — семь лет прожили в коммуналке.

— С кем-нибудь из соседей отношения сохранились?

— Мы даже в гости к друг другу ходим — выпиваем, вспоминаем… И плохое, и хорошее…

Борис Ильич грустно усмехнулся.

— Вам повезло. Я жил в зверинце. В пьяном зверинце! Меня даже к телефону не подзывали… Подходил сосед Лева и, покачиваясь, твердым голосом сообщал: «Его убили! Если хотите знать подробности, звоните родственникам Кагановича».

— Евреям в коммуналках жилось скверно, — согласился Родин и, чтобы вернуть собеседника к теме, спросил: — А Голодарский, как я понимаю, решил этот вопрос в контексте журнала «Дружба народов», так?

— В общем, да. Один из его героев — еврей, фронтовик, действие происходит после войны — учится в Литературном институте. У него роман с соседкой — милой русской девчонкой, которая работает на швейной фабрике…

— Понятно, — сказал Родин, думая, что ему сейчас начнут пересказывать сюжет. — Спектакль состоялся?

— Да. И имел бешеный успех! — воскликнул Борис Ильич. — Но дело не в этом… Однажды Голодарский заявился на репетицию со своим другом — поэтом Борисом Слуцким. Поэт он был известный, почитаемый, поэтому после прогона мы, естественно, поинтересовались его мнением. Слуцкий многозначительно покашлял и сказал: «Ваш герой — поэт, а рот у него на замке: за весь спектакль я не услышал из его уст ни одного стихотворения. Как это понимать?» Голодарский стихи не пишет, ответил я, а вставлять чужие… Вроде бы бестактно. «Вставьте мои, — рассмеялся Слуцкий. — Я возражать не буду». И прочитал свое последнее, еще нигде не напечатанное стихотворение. Вот благодаря этому идиотскому стихотворению Краковская и получила квартиру. Дикость, нелепость, но — факт!

— А можно его послушать? — спросил Родин, не скрывая любопытства.

— Пожалуйста. — Борис Ильич потер высокий лоб и чисто актерским движением откинул в сторону руку.

Борис Ильич, словно проверяя, хорошо ли выбрит, провел пальцами по щеке.

— Стихи, как видите, неплохие, откровенные, но с каким знаком их читать — вопросительным или восклицательным — я до сих пор не знаю.

— А я не понимаю, как их связать с квартирой Краковской, — разозлился Родин. — Объясните, если нетрудно.

— Какой вы, батенька, нетерпеливый! — Борис Ильич внимательно посмотрел на Родина и, выдержав паузу, сказал: — Я стихи запретил — нас могли не понять, но Коля Пеньков, который играл поэта — теперь он у Дорониной хулиганит, — однажды засандалил пару стаканов и, значит, во втором акте их публике и выдал.

Стихи приняли с восторгом — хлопали, вызывали на бис, но в зале, как назло, сидели два корреспондента «Комсомольской правды», они все на ус намотали, состряпали рецензию, врать не буду — хорошую, а в конце, как бы между прочим, вопросик: «Как понимать сие творчество?»

На следующий день звонок из ЦК — зайдите. Зашел. Кастрировали — невыездной, неугодный, ненужный… Борис Ильич печально поджал губы, придвинул к себе коробку с табаком и принялся набивать трубку.

— И долго вы были ненужным? — не выдержал Родин.

— Три месяца. Ровно через три месяца снова побеспокоили. На этот раз ваш коллега — некий господин Редькин Алексей Васильевич…

— Он представился?

— Начальник какого-то отдела Министерства внутренних дел.

— Дальше.

— Он выразил пожелание, которое прозвучало как приказ: мы, мол, должны по достоинству оценить талант Краковской и дать ей квартиру. А вам за это воздастся: и с визой помогут, и денег на ремонт театра найдут. — Борис Ильич наконец раскурил трубку, сделал несколько глубоких затяжек и, спрятавшись в клубах дыма, тяжко вздохнул. — Как вы понимаете, моя виза — это виза театра, поэтому выбора у меня, в общем-то, не было…

— Понятно, — сказал Родин. — С Редькиным вы встречались? Лично?

— Нет. Общались только по телефону. Он оставил мне свой номер и сказал: «Будут трудности — звоните». Я этим воспользовался и, когда Краковскую утвердили в звании заслуженной артистки РСФСР — без звания, извините, квартиру получить трудно, почти невозможно, — позвонил и сказал, что в Министерстве культуры жилищные фонды на этот год исчерпаны. Он рассмеялся: «Поможем. Обратитесь в Моссовет к зампреду по жилищным вопросам Козлову Игорю Святославовичу». И все. Вопрос решился.

Родин кивнул, потер указательным пальцем переносицу.

— Борис Ильич, извините, вопрос интимный…

— Знаю, что хотите спросить, — догадался Борис Ильич. Лицо его вытянулось и приобрело лукаво-смущенное выражение. — Признаюсь: грешен — нечистая сила попутала! Это случилось, когда мы обмывали ее квартиру.

— Инициатива принадлежала ей?

— Да. Устоять перед этой особой практически невозможно. Она — самка! Она боготворит свое тело и, когда слышит его призывы к любви, превращается в сатану — только бы ублажить похоть! — Борис Ильич огладил свою красивую, аккуратно подстриженную хемингуэйевскую бороду и печально вздохнул. — История эта стала достоянием общественности, и Борис Слуцкий навек приковал меня к позорному столбу.

Родин от души расхохотался.

— Этот ваш Слуцкий большой юморист. Вы на него обиделись?

— За что? — улыбнулся Борис Ильич. — Он мне рекламу сделал. Через неделю этот куплетик уже в Большом театре пели! А вот жена сердилась долго…

— Свои донесли?

— Естественно — спаси меня от друзей, с врагами сам справлюсь.

— Это верно, — задумчиво проговорил Родин. — Вы меня с Краковской познакомите?

— На предмет?

— Очень серьезного разговора.

— В котором затронете некоторые неблаговидные поступки господина Редькина, — продолжал с ехидной усмешечкой Борис Ильич, — нашего нынешнего заместителя министра МВД России. Так?

— Допустим. — Родин полез в карман за сигаретами и неторопливо, чтобы было время подумать над ответным ходом, закурил. — Когда вы позволили себе усомниться в честности Редькина?

— Во время нашего первого с ним телефонного разговора, — с вызовом бросил Борис Ильич. — Он предложил мне сделку: ты ей — квартиру, я тебе — визу. Что я после этого должен был подумать, если, конечно, я не дурак? Я правильно подумал: Краковская — его любовница. И не только любовница — с любовницами квартирами не расплачиваются, она — его тайный агент! А подумав так, я решил этим обстоятельством воспользоваться и, чтобы оградить себя в дальнейшем от неприятностей, стал с Краковской заигрывать — вешать лапшу на уши: какая ты талантливая! как ты умеешь прочитать пьесу! как ты прекрасно чувствуешь партнера! Ну и, конечно, центральные роли подкидывал… В общем, все эти годы я жил за ней, как за каменной стеной — в полной безопасности!

Борис Ильич скроил вежливую улыбочку и вдруг выбросил вперед свои длинные костистые руки.

— А сегодня ко мне заявляется некий господин Родин и задает вопросы, которые ставят его же в неловкое положение. Почему? Отвечаю. Что ваш Редькин хам, скотина и продажная сволочь, я знал, повторяю, еще пятнадцать лет назад, но по известным причинам молчал. А вы, господин Родин, узнали об этом, извините меня за каламбур, пятнадцать лет спустя. Стыдно, батенька! Плохо работаете!

Оплеуха была настолько увесистой, по-еврейски смачной и горячей, что Родин почувствовал, как у него зарделись щеки. Он стыдливо опустил глаза и, приложив ладонь правой руки к своему короткому ежику волос, сказал:

— Борис Ильич, снимаю шляпу! Вы — гениальный режиссер!

— Мне это говорили так много раз, что я этому не верю, — рассмеялся Борис Ильич. — У вас есть еще ко мне вопросы?

— Есть. Мне показалось, что вы очень иронично отнеслись к моему предстоящему разговору с Краковской. Почему?

— Хороший вопрос. — Борис Ильич окинул свой кабинет цепким взглядом, легко поднялся, подошел и ткнул пальцем в рекламный плакат спектакля «Так победим», который он ставил по пьесе Михаила Шатрова.

— Люди ломились на эту чушь!..

— Я не исключение, — сказал Родин.

— А сейчас, если вернуть постановку, лавиной хлынут: народ больше не верит демократам, которых представляет наше лживое, коррумпированное, проворовавшееся правительство. Он устал, сбился с дороги и, отчаявшись, ооратил свой взор назад, в коммунистическое прошлое — вспомнил, что при большевиках ему жилось не так уж плохо: и конура была, и кормили регулярно — три раза в день, и погулять выпускали…

— А про плетку он забыл?

Борис Ильич взорвался гомерическим смехом.

— Дорогой Александр Григорьевич, народ соскучился по плетке, ибо он — ездовая собака. Он привык ходить в упряжке, привык вкалывать до седьмого пота, он уже не может без окрика, он верит не в себя — в хозяина, которому рабски предан и без которого просто не может представить своего существования! Уловили мою мысль?

— Вы хотите сказать, что Краковская — тоже ездовая собака?

— Абсолютно верно! Она Редькину обязана всем — образованием, квартирой, работой, успехом на сцене и в жизни. Она знает, что он — ее Господин, Властитель! Она знает… Обратите внимание — я говорю: знает! Знать — это значит не думать. Дважды два — не думают, а знают! Вы можете возразить: знание — сила! Верно. Но только в том случае, если ты знаешь: это можно, а то — ни в коем случае. Редькин же уверен, что ему можно все. И передал свою веру Краковской. И она приняла ее и теперь знает, что для господина Редькина невозможного не существует. Он для нее — авторитет: командовал парадом при коммунистах, командует парадом при демократах и будет командовать всегда! Он для нее — Вечный жид! — Борис Ильич грозно и предостерегающе вскинул вверх указательный палец. — Ив этот — кульминационный — момент вваливаетесь вы и по секрету сообщаете ей, что он — не вечный, а дерьмо собачье! Представляете, что она с вами сотворит? Она спустит на вас всех ездовых собак России — безработных, голодных, озлобленных до сумасшествия! Так что, Александр Григорьевич, прежде чем ступить на сей тонкий лед, подумайте. Крепко подумайте!

Родин нервно рассмеялся.

— Я уже подумал. — Он раскрыл кейс и вытащил две бутылки — коньяк и шампанское. — Борис Ильич, не буду лгать, эти напитки я приготовил для разговора с Краковской, а дарю вам — вы их заслужили!

— Спасибо, — сказал Борис Ильич. — Я рад за вас: вы не захотели знать, вы сразу же начали шевелить мозгами.

— Благодаря вам.

— В таком случае давайте выпьем за дураков — они дают очень богатую пищу для размышлений.

За свою долгую жизнь в уголовном розыске Смородкин к покойникам так и не привык. И не потому что брезговал или испытывал физическое отвращение, нет, просто когда он смотрел на обезображенный труп, то ему в голову приходила всегда одна и та же идиотская мысль: «Господи, неужели и я когда-нибудь…» От такой картинки ему становилось худо — краски жизни меркли, сгущались и наступала темнота, в которой не было места ни одному человеческому чувству — ни горю, ни радости, ни желанию обладать женщиной, в общем — хоть сам в петлю лезь. Поэтому, чтобы не испытывать душевных мук, Смородкин перед «общением» с покойником всегда принимал грамм двести вод0чки.

На этот раз Смородкин выпил всего лишь соточку, благоразумно решив, что остальные четыреста грамм они допьют вместе с Кашириным в анатомическом театре.

Он перелил водку в плоскую алюминиевую фляжку и опустил ее в левый карман пиджака. Затем открыл сейф. Из секретного отдела извлек ПМ. Ствол был «чист», ни в одном документе не зафиксирован. Его изъяли в камере хранения в бесхозной сумке. «Подарю Родину, нельзя ему без оружия». Подумал и привычным движением вогнал пистолет в наплечную кобуру.

Порывшись в бумагах, вытащил три фотографии — Добровольской, Коньковой и парня, который отправил ее в царство вечного успокоения и мрака. «Предположительно, — поправил он самого себя и сунул фотографии во внутренний карман пиджака. — Так, теперь, кажется, все в порядке».

По черной лестнице Смородкин спустился во внутренний двор, пересек его и вошел в Дом предварительного заключения.

— Здравствуй! — поднялся навстречу дежурный начальник караула майор Подольский.

«А ведь он должен был смениться еще утром, — подумал Смородкин, — А все торчит, нюхает… Значит, причастен».

— Здравствуй! Документы готовы?

— В полном порядке. — Подольский вручил Смородкину пачку бумаг, а сам принялся названивать по телефону.

— Почивалов, машина вышла?.. Сколько?.. Благодарю. Можешь отдыхать!

— Гринько, скажи сопровождающим, чтобы, значит, тащили груз на выход. Все понял?.. Отлично! Отдыхай!

Смородкин спрятал документы в карман, скрестил на груди руки и широко зевнул, выказывая полное безразличие к происходящему.

— Не выспался? — посочувствовал Подольский.

— Работы много, — кивнул Смородкин. — А людей мало. Кручусь как белка в колесе. Устал.

— Может, махнешь на дорожку?

— Водочка? — изобразил интерес Смородкин.

Подольский открыл боковой шкафчик со стальными дверцами, вытащил бутылку коньяка и пачку импортного шоколада.

— В нашем деле без этого сложно, — сказал он, словно оправдываясь.

— Это верно, — поддакнул Смородкин, принимая стакан. — Будь здоров!

— Будь!

Они выпили. Подольский вытер тыльной стороной ладони губы и протянул Смородкину пачку «Мальборо».

— Угощайся.

— Богато живете, — сказал Смородкин, чиркнув зажигалкой.

— Не мы — наши подследственные, — хохотнул Подольский. — Они и на зоне — «со всеми в шоколаде». Для них, паразитов, все — от ликера «Амаретто» до отдельной хаты с телкой и видеофильма каждую ночь. Блатные скалятся, а поделать ничего не могут — деньги!

— Да, мафия блатных подкосила, — согласился Смородкин. — И на зоне, и на воле.

В конце коридора послышался топот ног, кто-то выругался, и через несколько секунд двое охранников протащили мимо Смородкина брезентовый мешок с клеймом «почта».

— Вот и все, что от бедолаги осталось, — беззвучно прошептал Смородкин. — Почта! И сейчас мы эту почту бандеролью отправим туда, откуда ее и получили, — к Господу Богу!

Он удрученно вздохнул и вслед за Подольским вышел во двор, где их уже поджидал с распахнутыми настежь задними дверками продовольственный фургон. Охранники приподняли мешок, раскачали и под короткий вскрик: «Три»! — закинули его в темный провал машины. Затем, помогая друг другу, залезли сами. Шофер закрыл за ними дверцы.

— Поехали?

— Поехали. — Смородкин вяло пожал Подольскому руку и забрался в кабину.

Машина рванулась в ночь.

Когда выехали на Садовое кольцо, Смородкин спросил:

— Ты ездил когда-нибудь в анатомичку Первого мединститута?

— Ездил, — кивнул шофер. — А что?

— Вот туда и езжай.

— Но мне приказано в крематорий!

— Приказываю здесь я! — рявкнул Смородкин и впервые за всю дорогу глянул шоферу в лицо. И помертвел: перед ним сидел парень, фотографию которого он полчаса назад вытащил из сейфа.

— Что с вами? — обеспокоился шофер. — Вам плохо?

— Сердце! — Рука Смородкина нырнула под пиджак, ладонь непроизвольно сжала ручку пистолета.

— Так в крематорий или в анатомичку?

— Сперва в анатомичку, а потом в крематорий, — сказал Смородкин и, отпустив ручку ПМ, принялся массировать сердце. — Это приказ начальства. А приказы, как ты знаешь, не обсуждаются.

— Да мне-то что, — фыркнул шофер. — Куда скажете, туда и повезу.

— Вот и ладушки! А сейчас останови у коммерческой палатки… Я минералки куплю.

Через двадцать минут машина въехала во двор Первого мединститута и по приказу Смородкина остановилась у второго подъезда. Шофер открыл переговорный лючок в кузов и насмешливо, а может, Смородкину это только показалось, сообщил: «Приехали!»

Охранники вылезли из машины и удивленно осмотрелись.

— А куды это нас занесло? — спросил тот, что был выше ростом.

— На кудыкины горы! — обрезал Смородкин, направляясь к двери. — Вытаскивайте груз. — Он нащупал кнопку звонка, надавил, и через минуту с небольшим на пороге возникли две фигуры в белых халатах — Родин и Яша Колберг. Они ловко и без лишних вопросов приняли из рук охранников брезентовый мешок и поволокли его в анатомический зал.

— И долго нам здесь околачиваться? — спросил шофер.

— Думаю, больше часа, — не стал юлить Смородкин.

Высокий охранник толкнул в бок товарища. Тот мгновенно превратился в обездоленного, затюканного жизнью страдальца.

— Начальник, выдели на водочку, а то мы здесь от скуки сдохнем — покойники кругом.

От такой наглости Смородкин поперхнулся сигаретным дымом, но ход сделал правильный — перевел взгляд на шофера, как бы советуясь с ним, ища у него поддержки.

— Не жми, майор, они контрактники, — сказал шофер, обнажив в улыбке золотую коронку, и нырнул в уют и тепло кабины.

«МУР пьет», — сделал вывод Смородкин, горестно вздохнул и полез в карман за деньгами.

Когда Смородкин вошел в анатомический зал, Глазов уже лежал на операционном столе, а вокруг него со скальпелем в руке расхаживал Марк Степанович Каширин, один из лучших экспертов-паталогоанатомов. Завидев Смородкина, он склонил голову и демонстративно щелкнул каблуками.

— Здравствуйте, господин майор! На что прикажете обратить внимание при вскрытии?

«Он взял деньги, поэтому испытывает некоторую неловкость и, чтобы скрыть эту неловкость, фиглярничает».

— Если ты не опохмелился, то могу налить, — сказал Смородкин, доставая из кармана заветную фляжку. — А внимание действительно стоит сосредоточить… Мы подозреваем, что у него смещены или перебиты шейные позвонки. Это первое. Второе. Удар по сонной артерии и… В общем, его удавили, пока он находился в бессознательном состоянии. И третье. Разрыв печени, а может быть, и селезенки…

Каширин вскинул лобастую голову и прищурился.

— Как я понимаю, его били профессионалы…

— Большие, — подтвердил Смородкин. — И не били — у-би-ва-ли!

— Попробуем это доказать.

Каширин приступил к работе, а Смородкин, Родин и Колберг вышли в коридор.

— Чего еще никогда не носил, так это белый халат, — сказал Яша, закуривая и усаживаясь на подоконник. — На кого я похож?

— На человека, который курит травку, — жестко проговорил Родин.

Яша смиренно опустил веки.

— Я еще в Афгане курил.

— Но ведь бросил.

— Бросил.

Родин потер указательным пальцем переносицу, и лицо его приобрело выражение мучительного раздумья: врезать Яшке по первое число, припугнув принудительным лечением, или, пользуясь правами старшего друга и товарища по работе, поговорить по душам — авось проймет?

— Я понимаю, у тебя погибла жена, умерла мать, но ведь это не повод…

— Ну что ты ему нотации читаешь, — перебил Смородкин. — Яша не мальчик — завяжет. Завяжешь, Яша?

Яша улыбнулся и протянул Родину руку.

— Слово.

— Вопрос исчерпан. — Смородкин вручил Колбергу фотографию парня, который отправил на дно Конькову. — Знаешь этого мальчика?

— Мне Родин уже его показывал. Это Гена Коптев. Кличка — Лимон: вечно чем-то недоволен. Он со мной в гараже работал.

— Они сейчас там работает.

— Ты его видел? — насторожился Родин.

— Он меня привез.

— «Нагадал мне попугай счастье по билетику»… — Родин нервно рассмеялся. — И что делать?

— Колоть гада! — выдохнул Смородкин. — Сейчас! Здесь! Иначе он нас заложит. — И, помолчав, добавил: — Но для этого нужен магнитофон… Чтобы мальчик потом не отвертелся.

— Есть магнитофон, — сказал Яша. — Внизу, в машине.

— И оружие у тебя есть?

— С глушителем.

— В таком случае первую часть операции проведешь ты, — сказал Смородкин. — Сумеешь сюда его затащить?

— Нет проблем.

— Тогда топай. Мы тебя в «холодильнике» подождем.

— Виктор Сергеевич, а не перегнул ли ты палку? — спросил Родин, когда Яша вышел. — Ведь этому подонку терять нечего.

— Нам тоже. — Смородкин вытащил из кобуры и протянул Родину ПМ. — Дарю.

Родин удивленно вскинул брови, но пистолет взял.

— Чистый?

— Даже не целованный. Один солдатик из Чечни прибыл, а сумку, чтобы не светиться, в камере хранения оставил.

— Спасибо. — Родин автоматическим движением дослал патрон в патронник и сунул пистолет за брючный пояс.

Они спустились в «холодильник» — зал, где хранятся трупы — и разделились: Родин встал за дверью, а Смородкин прошел в глубь помещения.

Резко очерченное лицо, прямой нос, квадратный, с ямочкой, подбородок, короткая прическа… «Молодец Голодарский! Прямо как срисовал, — подумал Родин, внимательно разглядывая Коптева и отмечая при этом его неторопливость, плавность движений, спокойствие. — Долго тебя, сволочь, муштровали и, видно, не зря — хорошо работаешь».

— Зачем я вам потребовался? — спросил Коптев.

— Кое-что узнать. — Лицо Смородкина напряглось и отвердело. — Подойди ближе.

Коптев сделал два шага вперед, и Смородкин протянул ему фотографию Коньковой.

— Знаешь эту девочку?

— Впервые вижу.

— И в Пахре никогда не купался?

— Нет.

— И на даче Глазова не был?

— Майор, вы меня с кем-то перепутали.

— Перепутал, значит… Мы с тобой знакомы?

— Нет.

— А откуда тебе известно, что я майор?

— Ребята говорили.

— Кто именно?

— Майор Подольский.

— А с ним ты хорошо знаком?

Коптев вдруг присел, сильным круговым взмахом ноги выбил из рук Яши, который стоял позади него, пистолет и бросился к двери.

— Назад! — выхватил «Макаров» Родин.

Коптев притормозил, выпрямился, крикнул затравленно:

— Что вы от меня хотите?

Яша мгновенно подхватил с пола пистолет и рукояткой ударил Коптева в ухо.

— Правды, падаль! — Он кипел от злости, возмущения и позора. Еще бы! У него, афганца, выбили оружие.

Коптев перекосился от боли, смахнул со щеки струившуюся кровь и зло сплюнул.

— Вы мне за это ответите.

— Отвечу. Сейчас отвечу! — Яша загнал его между стеллажами, на которых лежали покойники, и спокойно сказал: — Раздевайся.

— Зачем?

— Как зачем? Чтобы общую картинку не портить — здесь все голенькие. — Яша навернул на ствол глушитель. — В общем, так… Или ты говоришь, или… Вот тебе бирка, номер… тысяча тридцать пять, раздевайся и ложись… рядом, значит, с этим рыженьким. — И он указал на труп, лоб которого украшала небольшая, меньше копеечной монеты, дырочка с запекшейся по краям кровью — входной след пули калибра девять миллиметров. Чтобы скрыть охватившее его чувство страха и растерянности, Коптев сузил глаза, бросил короткий взгляд на Родина, затем на Смородкина и, мгновенно сообразив, кто из них старший, угрюмо спросил:

— Ваши условия?

— Я на даче кур держу, — сказал Смородкин. — Которые несутся, живут припеваючи — едят вволю, пьют вволю, гуляют… естественно, под присмотром петуха, а те, которые не желают нестись, ну хотя бы по яичку в день… Из этих, значит, я готовлю жаркое. Ты меня понял?

— Понял.

— Каким способом ты убрал Конькову?

Яша включил магнитофон.

— Брызнул в лицо паралитическим газом, — сдался Коптев.

— А Добровольскую?

— Я позвонил ей и сказал, что ее вызывают в агентство недвижимости «Онега» — подписать кой-какие бумаги. Когда она вышла и села в машину, вырубили и сделали укол жидкого героина. Доза — смертельная. Затем отвезли в похоронное бюро — Хованская, тридцать три. Ночью отправили в крематорий.

— У вас там свои люди?

— Ваши люди, — упирая на слова «ваши», сказал Коптев. — Из МВД и КГБ. Но мы им тоже платим.

— А документы?

— В порядке документы — гэбэшные. Кремируем поспецнаряду.

«Во жуки! — подумал Родин. — Они и здесь за чужой счет проехали».

Дело в том, что крематорий — учреждение хозрасчетное, а основа хозрасчета — учет и оплата услуг. Но ни МВД, ни КГБ не желали, чтобы через банковские каналы путешествовали счета за услуги по сжиганию трупов, поэтому в свое время добились того, чего не могла добиться ни одна другая организация — кремации за счет государства. По спецнаряду. И человек навеки превращался в безымянный пепел. Такого чуда не мог сотворить даже великий Кио. Он сжигал людей на арене цирка, тут же на глазах ошеломленной публики возрождал, но чтоб навеки… Извините!

— На кого ты работаешь? — продолжал допрос Смородкин. — Фамилия, имя и так далее…

— Пузырев Василий Викентьевич. Бывший полковник КГБ.

— Должность?

— Заместитель начальника отдела Первого главного управления. Как официально назывался отдел, не знаю.

— А специфику ты знаешь?

— Мокрые дела.

— Где и при каких обстоятельствах ты познакомился с этим Пузыревым?

— Он приезжал к нам в детский дом, беседовал с десятиклассниками и тех, кто ему подходил, приглашал в Отдельный учебный центр КГБ.

— А каким образом ты в детдом попал?

— Я родился в больнице женской колонии. До пяти лет там и рос. А затем — по детским домам…

— И чем вы занимались в этом учебном центре?

— Приемам рукопашного боя, умению водить машину любой марки, владеть холодным и огнестрельным оружием.

— Давно в нашем гараже работаешь?

— С девяноста первого года, когда расформировали отдел.

— Чем сейчас занимается Пузырев?

— Директор похоронного бюро.

— Это частная фирма?

— ТОО «Гамбит».

— Он же и учредитель?

— Не знаю.

— Ты подчиняешься непосредственно Пузыреву?

— Да.

— А кто подчиняется тебе?

— Четыре человека. Гринько, вы его знаете, Лесных и Воропаев — охранники фирмы ТОО «Гранат» и Масаев — дезертир-чеченец. Он не пожелал воевать против своих.

— Ты сколачивал пятерку?

— Я.

— По какому признаку?

— Лесных и Воропаева знаю лично — они проходили вместе со мной подготовку в учебном центре. Гринько и Масаева — по их рекомендации. Оба безработные, а потому обиженные и злые.

— А майор Подольский?

— Ненадежен — напивается в самый неподходящий момент. Но мы иногда его используем. Когда он в запое, мать родную за бутылку продаст.

— Кто приказал убрать Глазова?

— Пузырев.

— Кто еще с ним работает?

— Не знаю.

— Ине догадываешься?

— Почему не догадываюсь?.. Кто-то из верхушки вашего ведомства.

— Ладно, на сегодня хватит, — удовлетворенно вздохнул Смородкин. — Яички исправно будешь класть?

— Постараюсь.

Смородкин продиктовал Коптеву домашний телефон Колберга.

— Звонить будешь каждый день ровно в десять вечера. Там стоит автоответчик. Передашь информацию и положишь трубку. Ясно?

— Предельно.

— И запомни: шаг влево — и Пузырев получит пленочку с твоим признанием. Все. Иди и жди меня в машине.

Версия Климова и Смородкина, что Глазов не добровольно ушел из жизни, а умер насильственной смертью, подтвердилась — у него оказались переоиты шейные позвонки. Каширин написал заключение, сделал из фляжки Смородкина два добротных глотка и, закусив конфеткой, спросил насмешливо:

— Вы счастливы?

— Как Ньютон, когда его треснуло яблоком по голове. — Смородкин язвительно усмехнулся. — Марк Степанович, если кто-нибудь поинтересуется, сколько вам заплатили за ночную смену, что вы ответите?

— Отвечу философски, — сказал Каширин. — Добро только тогда добро, когда оно вершится безвозмездно.

— Хорошо сказано, — улыбнулся Смородкин. — Допивайте водку, и Яша отвезет вас домой.

— А разве нам не по пути?

— К сожалению, нет. Я обязан доставить вашего пациента в крематорий.

— Но ведь это можно сделать и днем. — Каширин снова приложился к фляжке.

— Можно, — согласился Смородкин. — И, наверное, так бы и поступили, если бы Глазов загнулся не в тюремной камере, а прямо на сцене, как всеми любимый и обожаемый Андрей Миронов. И тогда бы катафалк вкатили не со стороны служебного входа, а через парадные ворота, и не ночью, а днем, как вы правильно заметили, и провожали бы его в последний путь не два пьяных охранника, а плачущие родственники, печальные коллеги, неунывающие студенты и, конечно же, незаметно снующие в толпе любовницы. И поплыл бы Глазов в огненное жерло печки не голым на железной ленте, а нарядно одетым, в гробу из карельской березы за четыре тысячи долларов, и тихо сомкнулись бы над ним бархатные шторки, и все подумали бы, что душа покойного улетает в рай…

Каширин вернул Смородкину пустую фляжку, посмотрел на него грустными и печальными, как у вола, глазами и спросил:

— Витя, ты сегодня много выпил?

— Норму. А что?

— Переходи на кефир. Ты стал циником.

В свое время Родин год проработал в КГБ и никогда не жалел об этом, ибо познакомился не только с внешней стороной жизни людей из спецслужб, которая, впрочем, мало чем отличалась от жизни остальной — городской и провинциальной — части населения, но и внутренней, тщательно замаскированной и всегда готовой к действию — защите и нападению.

В КГБ Родин попал, можно сказать, случайно. В поле зрения контрразведки оказался некий Камнев, крупный ученый, специалист по электровихревым течениям в магнитном поле. Он выдвинул гипотезу, которая позволила расшифровать одну из самых таинственных загадок природы — смерч. Американцы заинтересовались — в Штатах торнадо — явление частое, ущерб от них — на миллионы, — и взяли Камнева в разработку — предложили лабораторию, хорошие деньги… Вот здесь-то наши органы госбезопасности и спохватились и, чтобы предотвратить отъезд ученого за границу, принялись изучать его биографию и выяснили… что Родин учился вместе с ним в одной школе, в одном классе, более того — сидел на одной парте…

Служить Родину пришлось под началом полковника Егорова, опытного контрразведчика со скуповатой, таинственной улыбкой восточного божка. За год совместной работы они не просто сблизились — сдружились, ибо Родин в отличие от многих подчиненных Егорова не слепо исполнял приказы последнего, а чаще всего действовал по своему усмотрению, стараясь предугадать очередной шаг противника, дальнейший ход событий и тем самым гарантировать себя от возможных ошибок. Ошибок ему, естественно, избежать не удалось (Камнев женился на американке и уехал в Штаты), но благосклонностью и расположением Егорова он заручился на долгие годы.

…Дверь Родину открыла жена Егорова, небольшого роста женщина, хрупкая, с таинственной, как у мужа, улыбкой и теплым, лучезарным взглядом.

— Здравствуйте, Мария Александровна! — Родин вручил хозяйке дома букет цветов. — Как здоровье?

— Здравствуй! Ты сперва-зайди, а потом о здоровье справляйся.

— Спасибо. — Родин вошел в прихожую, бросил на спинку стула плащ. — Мне Виктор Афанасьевич свидание назначил.

— Знаю. Ждет. — Мария Александровна внимательно изучила его лицо. — Что-нибудь стряслось?

— Со мной все в порядке. А вот Россию лихорадит.

— А когда ее не лихорадило? — спросил Егоров, выходя из кухни. Он был в спортивном костюме и выглядел совершенно не по-генеральски — заурядный тренер заурядной футбольной команды. — При Владимире, который заставил Русь насильно принять христианство?..

— Это была главная ошибка в истории России, — перебил его Родин. — Мы, русские, язычники. Мы поклонялись огню, солнцу, природе, а нас — мордой об стол! Я не против Иисуса Христа, но не мой это Бог, не мой!

— Значит, не веруешь?

— Только в добро и справедливость!

— А Виктор Афанасьевич в последнее время склоняется к тому, что балом правит Сатана, — печально заметила Мария Александровна.

— Не исключаю. — Родин вытащил из сумки бутылку коньяка и протянул хозяину. — Ибо народец наш стал потихоньку сатанеть.

— От водки, — тихо проговорила Мария Александровна.

— Ладно, мать, не ворчи, — мягко упрекнул ее муж. — Сотвори нам лучше закусочку, а мы пока с Александром побеседуем. — Он взял Родина под руку, провел в свой кабинет и усадил в кресло. — С чем пожаловал, герой? Или ты теперь предпочитаешь, чтобы тебя называли частным детективом?

— Капитаном, — улыбнулся Родин, вспомнив, что именно в этом звании он служил у Егорова.

— До майора, значит, не дотянул?

— Не дотянул — выперли.

— Не огорчайся: не тебя одного. Как там Семен Тимофеевич поживает?

— Нормально. Привет вам от него большой и… маленькая просьба…

Улыбка на лице Егорова мгновенно пригасла, кофейного цвета глаза сузились и приобрели ту особую проницательность, которая свойственна только людям умственного труда.

— Что за просьба?

— Полковник Пузырев Василий Викентьевич… Знаете такого?

— Допустим.

Родин с трудом подавил улыбку: Егоров никогда не говорил ни «да» ни «нет», даже в том случае, когда был прекрасно информирован о смысле вопроса, — такая уж у него манера разговора.

— Что это за тип?

Егоров закурил и некоторое время разглядывал сквозь кольца дыма потолок.

— Он что, наследил?

— Крупно.

— Этого от него можно было ожидать — самовлюбленный, беспринципный дурак.

— Самовлюбленность — не дурость, — философски заметил Родин. — А беспринципность — удел умных и жестоких людей. Может быть, он просто умный дурак? Тот самый Иванушка-дурачок, который любого барина вокруг пальца обведет?

— Может быть. — Егоров задумчиво разгладил пальцами высокий, с залысинами, лоб. — Прежде чем ответить на твой вопрос, я бы хотел выслушать тебя… Что он натворил? Если это, конечно, не секрет.

— Какой к черту секрет — мы же частное сыскное агентство.

— Но работаете-то совместно с уголовным розыском.

— Уголовка нам только палки в колеса ставит, — буркнул Родин, подумал и решил выложить все начистоту. Егоров слушал Родина внимательно, часто переспрашивая, уточняя даты и факты, но выражение лица при этом оставалось непроницаемым, словно он был не человек, а будда с навеки застывшей, дьявольской полуулыбкой. И вывод из рассказа сделал далеко не обнадеживающий.

— Саша, это ворота Карфагена. Вы лоб себе расшибете.

— Это почему же? — спросил Родин с плохо скрытым раздражением.

— Потому что вы нарвались на спецслужбы — тренированные, прекрасно обученные, действующие по законам международного терроризма.

— В таком случае объяснитесь. Я хочу знать, с кем имею дело.

— Что такое «Вымпел»? Имеешь представление?

Родин молодцевато вытянулся и скороговоркой выпалил:

— Группа «Вымпел» создана решением Совмина и Политбюро девятнадцатого августа тысяча девятьсот восемьдесят первого года на базе внештатных спецгрупп «Зенит» и «Каскад», получивших боевой опыт в Афганистане.

В функции «Вымпела» входило проведение диверсионных действий за пределами СССР. Именно поэтому группа структурно находилась в Управлении «С» — нелегальная разведка Первого главного управления КГБ. В официальных документах фигурировала под названием Отдельный учебный центр.

Егоров, отвердев лицом, внимательно посмотрел на Родина.

— Ты эти сведения выудил, когда у меня работал?

— Чуть позже. Когда мы второй раз раскручивали дело Крайникова — Кариновского, нам помогали двое симпатичных ребят — Градов и Волынский. А они, между прочим, оба прошли подготовку в Отдельном учебном центре КГБ.

Не меняя выражения лица, но голосом уже более язвительным и вежливым Егоров спросил:

— Может быть, тебе известны и причины, благодаря которым эти парни покинули «Вымпел»?

— Почему же нет? Ребята из «Вымпела» отказались идти на захват Белого дома, и Ельцин им этого, естественно, не простил. А добавил масла в огонь новый директор внешней разведки. Он заявил, что поскольку у России теперь, дескать, врагов нет, то нет и никакой необходимости иметь диверсионное подразделение для зарубежных операций, и профессионалам из «Вымпела» было предложено переквалифицироваться в… управдомы, то есть — надеть милицейские погоны. Для ребят, знающих по нескольку иностранных языков, такой поворот был не просто неожиданным — оскорбительным. И в результате от «Вымпела», как говорится, остались рожки да ножки.

— Все верно, — хмуро кивнул Егоров. — А теперь я тебе скажу то, чего ты не знаешь… Пузырев Василий Викентьевич — полковник госбезопасности. Образование — высшее: строительный институт. Около десяти лет работал начальником хозяйственного управления КГБ. Бабник. Очень ловко и умело прибирал к рукам смазливых студенточек, а затем сдавал их нашим операм для работы с иностранными клиентами. Второе хобби — стрельба. В обед его можно было найти только в тире. В одной руке — бутерброде ветчиной, в другой — пистолет, и палит по сорок минут без передыха.

— Справочка более чем обширная, — помолчав, сказал Родин. — Вы с ним по работе не сталкивались?

— Нет.

— Тогда, с вашего разрешения, еще один вопросик… Из конторы его выперли или он сам ушел?

— Сам.

— От вас сами не уходят. — Родин бросил на Егорова укоризненный взгляд. — Не уходят, Виктор Афанасьевич. И вы это прекрасно знаете.

— Ну и въедливый же ты мужичонка, капитан! — вздохнул Егоров, потирая ладонью шею. — Ладно, черт с тобой, слушай… Несколько лет тому назад — еще до перестройки— у нас прямо с комитетского двора сперли около тридцати машин кровельного железа, кирпича и прочих строительных материалов. И кто-то из доброхотов об этом стукнул. Дело к производству приняла прокуратура Свердловского района. Первым, понятно, вызвали для дачи показаний Пузырева. Он, естественно, свалил все на рабочих — они, мол, все разворовали. А меня, говорит, больше не беспокойте — нет времени, строим секретный объект.

— Действительно секретный?

— Подземный туннель от Кремля к площади Дзержинского, — расхохотался Егоров. — Но следователь попался дотошный и упрямый, как мул, и примерно через месяц докопался до истины: железо и кирпич пошли на строительство дачного кооператива КГБ СССР.

Вот здесь-то и поднялся переполох! Но, как ты сам понимаешь, волки себя в обиду не дадут. Дело быстренько замяли и передали в КГБ. Где оно теперь, в чьих руках — одному Богу известно. Скорее всего, уничтожили. Пузырев уволился по собственному желанию, сохранив и связи, и друзей, ибо никого не продал и не предал, но… — Егоров откинулся на спинку кресла и задумчиво посмотрел в окно. — Это только предыстория, сама история впереди… Месяца через три после этих событий из отдела внутренней контрразведки ушли в отставку по совершенно непонятным причинам несколько крупных специалистов. Меня это насторожило. В чем дело? Почему? Ребята все толковые, на хорошем счету… и вдруг сматываются, бегут, как зайцы, на хвост которым сели гончие собаки! Стал копать. Я мужик, как и ты, въедливый, поэтому копал до тех пор, пока не докопался — понял, что их сдали. Сдали иностранным спецслужбам. Компромат — хищение государственного имущества.

— То есть строительных материалов, — уточнил Родин.

— Именно. И не удивляйся. Это в России на хищения такого рода сквозь пальцы смотрят, а на Западе — это преступление номер один. Отставка, причем позорная — со скандалом — неминуема!

Вербовали ребят очень осторожно — без личного контактирования, но грубо: каждый из них получил по почте письмо-ксерокс, набранное на компьютере, с предложением о сотрудничестве. А в случае отказа обещали предать гласности документы, которые ставили крест на их служебной карьере.

Ребята решили плюнуть на карьеру и все, как один, ушли со службы.

— А чем они мотивировали свой уход?

— Мотивировка в наше время одна — деньги, — сказал Егоров. — Они ушли в коммерческие структуры.

— И их оставили в покое?

— О них просто забыли.

— Поняли, что дело не выгорит?

Егоров мрачно усмехнулся.

— Ослабить ряды нашей разведки — уже половина победы. Им, может быть, большего и не требовалось.

— Странно, — сказал Родин. — Сдать их мог только тот человек, который был в курсе событий и положения дел.

— Очень верно мыслишь, — кивнул Егоров. — Продолжай…

Родин потер указательным пальцем переносицу.

— Неужели Пузырев?

— Больше некому. Все варианты просчитаны.

— И давно он у вас под колпаком?

— К сожалению, капитан, недавно. И если честно, то мы до сих пор против него ничего не имеем — очень хитрый лис. А скорее всего его использовали как одноразовый шприц — укололи и выбросили.

— Не вижу логики… Он же у них на хорошем крючке.

— Капитан, внешняя разведка — любой страны — дело тонкое и деликатное, она действует, руководствуясь определенными моральными нормами, поэтому предпочитает не связываться с уголовщиной. А Пузырев — вор, бандит и убийца. Его действия подлежат наказанию, но… Наказать его должен МУР!

— А вы… — опешил Родин, — вы что же, открещиваетесь от этого дела?

— Нив коем случае. Пузырев предал наших людей, и мы, если, конечно, докажем его виновность, влепим ему на всю катушку!

В кабинет с подносом в руках вплыла Мария Александровна.

— Вот вам бутерброды, пирожки с капустой, пирожки с рыбой и боржоми.

— Пирожки с капустой я люблю, — сказал Родин, — а вот с рыбой в жизни не пробовал.

— Попробуй.

Родин в два захода проглотил пирожок и от удовольствия прищелкнул пальцами.

— Очень вкусно! Вот только не понял, что за рыба.

— Секрет, — улыбнулась Мария Александровна. — Ты не женился?

— Собираюсь.

— Кто она?

— Красивая, умная и богатая.

— В таком случае тебе придется жениться три раза. — Мария Александровна покачала головой — мол, что с тебя, бестолкового, взять — и незаметно, тенью, выскользнула из комнаты: видно, поняла, что разговор сугубо мужской и профессиональный.

— Теперь ты понимаешь, с кем вы столкнулись? — спросил Егоров. — С бандой киллеров, которой руководит бывший гэбэшник Пузырев, а вы… Извини меня, многие из вас и в тире слону в жопу не попадете!

Некоторое время Родин сидел неподвижно, смежив веки, подперев голову ладонью. Можно было подумать, что он спит. Однако, просидев минут пять не шелохнувшись, тщательно обдумав ситуацию, он внезапно поднялся и решительно проговорил:

— Может быть, с пятидесяти метров я слону в жопу и не попаду, но переиграть эту сволочь у меня ума хватит!

Пузырев у вас уже на крючке, — миролюбиво проговорил Егоров. — Так что переиграть его у тебя действительно ума хватит, а вот что касается Редькина…

— Между прочим, что их связывает? — перебил Родин. — Ведь Пузырев, судя по вашим словам, птичка полетом выше, а командует парадом господин Редькин.

— Я думаю, что эта бестия Редькин собрал в свое время на Пузырева хорошенький компромат…

— Что было, то было — быльем поросло, — возразил Родин. — Пузырев давно не у дел, и плевать ему на Редькина с высокой колокольни.

— Против ветра плевать не рекомендуется.

— Это верно, — согласился Родин, моментально вспомнив, на каком этаже в здании МВД сидит Редькин. — Виктор Афанасьевич, у меня к вам просьба… Если вы действительно хотите нам помочь, то поделитесь своими соображениями с Климовым, а то он нас со Скоковым не больно-то слушает.

— С ним Леша Градов поговорит.

От такого признания у Родина даже ладони вспотели.

— А вы его откуда знаете?

Егоров посмотрел в окно, и губы его тронула скупая, неразвернутая улыбка.

— Он у меня работает.

— На контрразведку?

— А чего ты удивляешься? Ты думаешь, развалили КГБ и дело с концом, нет, друг мой. Первое главное управление существовало, существует и будет существовать.

Родин без разрешения хозяина налил себе рюмку коньяка, выпил залпом и, почему-то заикаясь, спросил:

— A-а Волынский?

— Волынский смирил гордыню и стал работать на МВД в Екатеринбурге. Сейчас он в Москве — женился и болтается без работы. Кто его жена, тебя интересует?

— Очень! Такого человека могла заглотить только акула.

Егоров впервые за весь вечер расхохотался, весело, беззаботно.

— Капитан, ты мужик умный, не спорю, но иногда проходишь мимо женщин, возле которых надо останавливаться.

— Я уже остановился.

— У Кудимовой?

«Ну и Скоков, ну и жук! Сотрудничает с Егоровым, а мне — ни слова».

— Да.

— Поздравляю. А теперь вспомни секретаршу своего родственника Крайникова Донецкую Маргариту Васильевну. Разве она похожа на акулу?

Перед глазами Родина, словно кадр из немого кино, промелькнула молодая женщина лет тридцати — тридцати пяти с очень серьезным для ее возраста лицом и выразительным, глубоким и внимательным взглядом. А затем услышал: «Таких профессий очень мало… Для дипломата, например, или разведчика расслабиться — это значит проиграть».

— Она прекрасная женщина, — стараясь скрыть смущение, проговорил Родин. — Но…

— Что «но»?

— Сдаюсь. — Родин и впрямь поднял руки, затем подошел к окну, потер по привычке переносицу и спросил: — Выходит, что Крайников и Кариновский отправились на небеса с разрешения, так сказать, спецслужб?

Егоров посыпал сахаром дольку лимона, прожевал и ответил на вопрос вопросом.

— Ты сам-то считаешь себя до сих пор работником контрразведки?

— Считаю.

— А какого хрена тогда задаешь дурацкие вопросы? Тебе и Климову было прекрасно известно, в какой поезд сели эти господа. И конечная станция назначения этого поезда!

«Бог ты мой! — подумал Родин. — Спецслужбы — это доктрина двух истин: для «внешних» и посвященных. Для «внешних», тому, кто только вступает в ряды спецслужб, всячески внушается необходимость следовать добру, нормам высокой морали и нравственности, когда же ты становишься своим, посвященным, то слышишь совершенно противоположное: нравственно все, что ведет к победе, а проще — цель оправдывает средства. Теперь я — посвященный…» Но странно, от этого открытия Родин в ужас не пришел, более того, испытал даже некоторое облегчение, примерно такое же, какое испытывает забойщик скота, сообразив наконец, что его профессия столь же прозаична и безгрешна, как и профессия конструктора танков, предназначенных участвовать в боевых действиях и сражениях. А в справедливых или нет — это уже вопрос десятый.

— Если я вас правильно понял, Виктор Афанасьевич, то я должен выполнить следующее, — проговорил Родин после некоторого колебания. — Первое — не трогать пока Пузырева. Второе — искать подходы к Редькину…

— Каким образом, знаешь?

— У него должны были быть и, по всей вероятности, остались информаторы, сексоты…

— Правильно. Надо постараться их выявить и заставить говорить.

Родин, соглашаясь, кивнул.

— Третье — обезопасить Краковскую. И четвертое — пригласить к нам на работу, причем, очень ненавязчиво и тактично, Волынского. Он тот парень, который сумеет защитить нас от непредсказуемых действий Пузырева. Верно?

— Верно. И еще. Леша Градов работает коммерческим директором в ТОО «Гранат», так что эти два психа из пятерки Коптева — Лесных и Воропаев — у него под присмотром. Далее. Градов и Волынский не знают, что работают на одну контору, и Бог с ними, сами в своих отношениях разберутся. Ты в их дела не лезь. Понял?

Родин кивнул.

— И о нашем с тобой разговоре никому, даже Скокову, ни слова.

— А я думал, он в курсе, — сказал Родин, стараясь перехватить взгляд Егорова.

— Он знает столько, сколько ему и положено знать. Будет знать больше, меня за это по головке не погладят.

— Как-то это не очень…

— Красиво. Ты это хотел сказать?

— Да.

— Саша, ты и Градов — спецслужба. Я с вами работал. Привлекать посторонних я не имею права. Я даже не могу и не хочу привлекать вас официально: вы на стороне в данный момент можете заработать столько, сколько я вам дать не в состоянии. Это ты хоть можешь понять?

— Могу.

Они выпили еще по рюмке коньяка, и Родин, прощаясь с хозяином, с улыбкой спросил:

— Виктор Афанасьевич, я так и не понял, кто на кого работает… Вы — на нас, или мы — на вас?

— Спецслужбы, капитан, работают на правительство, — усмехнулся Егоров.

В нашем сложном мире порой случается так, что события, которые происходят вдали от тех мест и даже от той части света, где мы живем, события, в которых мы ни прямого, ни косвенного участия не принимаем, вдруг оказывают на наши судьбы и дела куда более действенное влияние, чем все наши самые старательные желания воздействовать хоть каким-то образом и на судьбу, и на эти самые дела. Мистика ли это, совпадение ли, но Родину пришлось столкнуться с этим парадоксом и крепко задуматься.

Как уже говорилось выше, в школе Родин сидел на одной парте и, естественно, дружил с будущим ученым-фундаменталистом Женей Камневым, который впоследствии, клюнув на заманчивое предложение американцев — хороший оклад, собственная лаборатория, шикарный дом на берегу океана, — женился на очаровательной американке, которую ему опять-таки ненавязчиво подсунули, и уехал в Штаты, бросив на прощание своему научному руководителю фразу, которую последний запомнил на всю жизнь: «Быть свободным среди рабов не только бестактно, но и невозможно».

Первые годы эмиграции пролетели незаметно — Камнев с головой ушел в работу. А в редкие часы отдыха выходил на яхте в океан, ловил рыбу, купался, загорал, флиртовал с молоденькими девчонками, до которых был большой любитель, в общем, жил ярко и беззаботно, совершенно забыв, что в мире существует шестая часть суши, которая называется Советский Союз. Но вспомнить все-таки пришлось. Виной тому — два фактора. Первый — развод с женой. Второй — события в России: штурм Белого дома осенью девяносто третьего года и расстрел оппозиции — Верховного Совета — силами ОМОНа, Таманской дивизии, десантниками Наро-Фоминского полка, Тульской воздушно-десантной дивизии. И, конечно же, бойня в Чечне…

«Там началась гражданская война! — подумал Камнев, с ужасом вспомнив, что в Грозном проживает вся его родня: брат, отец, на похороны которого он не успел слетать — слишком поздно пришла телеграмма, — две тетки, племянники. — Что с ними будет?» Он отложил в сторону газету, вышел в парк, раскинувшийся вокруг его дома, обнял первую попавшуюся березку и вдруг отчетливо вспомнил слова своего научного руководителя профессора Кронина: «Женя, березок и в Америке полно. Березка — это символ, который мы придумали, а Родина — это общество, в котором ты живешь, за которое болеешь и переживаешь, это твои родственники, друзья…»

На глаза Камнева навернулись слезы, и он неожиданно вспомнил Сашку Родина, с которым каждую субботу ходил париться в баню, и… свою первую жену Машу Баранову. Она ушла от него, застав в постели со своей подругой. Как звали подругу, Камнев не помнил, а вот жену… Он и сейчас может сказать, в каких местах расположены на ее теле родинки… «Я ее до сих пор люблю, — признался самому себе Камнев. — Наверное, поэтому и не сложилась моя жизнь со второй женой. Елена — хорошая баба, но она — любовница. И этим все сказано».

Через неделю Камнев взял отпуск и первым же самолетом вылетел в Москву.

… Родин и Кудимова ужинали, когда в квартиру позвонили.

— Ты кого-нибудь ждешь? — спросил Родин.

— Нет, — сказала Кудимова.

Родин встал и подошел к двери.

— Кто?

— Центральное разведуправление Соединенных Штатов Америки.

Голос показался Родину знакомым, и он без колебаний распахнул дверь. И ахнул: перед ним стоял его школьный приятель Женька Камнев, стоял, подлец, и улыбался широкой, просветленной улыбкой.

— Женя, ты? — не поверив глазам, спросил Родин.

Камнев расхохотался.

— В этом доме пьют русскую водку американского разлива?

Родин обнял друга, затащил в квартиру, представил Кудимовой.

— Моя жена, — сказал, посмеиваясь.

— Красивая у тебя жена. — Камнев поставил на пол два огромных, полиэтиленовых пакета и сказал, обращаясь к Родину: — У нас такие бабы в полиции служат. — И увидев, что супруги схватились от смеха за животы, растерянно замолк — «Может, я что-то не так ляпнул?»

— Женя, она действительно в милиции служит — начальник уголовного розыска.

«Разыгрывают, черти!»

— Не поверю. — Камнев бросил на стул плащ и прошел на кухню. — Вы ужинаете?

— Закусываем.

— Ты всегда все съедобное называл закуской. И был прав. Как еще можно назвать кильки в томатном соусе? Между прочим, я ужасно по ним соскучился.

Кудимова моментально открыла холодильник, и на столе появились две банки килек в томатном соусе.

— Фантастика! — Камнев поцеловал Кудимовой руку и вытащил из сумки литровую бутылку. — Это то, что любят и пьют американцы — настоящая смирновская пшеничная водка.

Родин усадил приятеля в кресло.

— Женька, рассказывай! Мы же с тобой лет десять не виделись.

— А чего рассказывать, — махнул рукой Камнев. — Работаю как вол. Шеф мной доволен, денег — куча, с женой разошелся.

— Если мне не изменяет память, ее звали Елена Гудвин. Почему вы разбежались?

— Выяснилось, что мы не пара. Тогда, при первом знакомстве, мы не поняли этого. — В голосе Камнева проскользнула легкая грусть. — Она небезразлична мне до сих пор, но я часто злюсь на нее, сам не знаю почему. — Он пожал плечами. — Слишком много пустоты между нами, и мы так и не смогли ее заполнить.

— Исчерпывающая информация, — кивнул Родин. — А каким образом ты отыскал меня?

— Позвонил тебе домой, поговорил с Ниной Григорьевной, и она дала мне твой телефон и адрес. Звонить я не стал, дай, думаю, устрою сыщику сюрприз.

— Хороший сюрприз!

Камнев улыбнулся и перевел взгляд на Кудимову.

— Рита, а вы действительно в милиции служите?

Кудимова утвердительно кивнула.

— Мы же с Сашей вместе на юридическом учились.

— То-то мне ваше лицо знакомо… Это не вы играли в волейбол за сборную Москвы?

Кудимова от удовольствия зарделась. Еще бы! Ее знают даже в Штатах.

— А откуда вам это известно?

— Сашка как-то затащил меня после бани в ЦСКА и хвастался: «Девятый номер — моя баба!»

— Так и говорил?

— Так и говорил.

— Вот хвастун! — Кудимова переложила кильки в тарелку и придвинула ее гостю. — Женя, а что вас привело в Россию? Дела?

— Какие там к черту дела — соскучился!

— По мне? — спросил Родин, наполняя рюмки.

— И по тебе, — серьезно ответил Камнев. — И по своей родне, что в Грозном… Между прочим, нельзя ли туда съездить?

— В принципе можно, но я не советую, — сказал Родин. — С твоим американским паспортом тебя выставят оттуда в два счета.

— Как нежелательного свидетеля?

— Можно сказать и так.

— А что там вообще происходит?

— Вообще — массовое убийство наших солдат. А в частности — там делают деньги. Большие деньги! Чечня — это коридор на Запад и на Восток. С Востока по этому коридору везут оружие, а на Запад вывозят стратегическое сырье, наркотики, качают нефть. Это — политика, Женя.

— Значит, это надолго?

— Надолго.

— А как же народ терпит?

— Народ? — Родин едко усмехнулся. — Наш народ достоин своего правительства — потерял достоинство, утратил веру в будущее, а главное — в себя. Умные, как ты, например, свалили на Запад, ловкие и прыткие торгуют в лавках — водкой и продуктами, которые нам в избытке поставляет Запад, ибо срок годности этих продуктов давным-давно истек, ну а дураки шляются по митингам и голосуют за коммунистов.

— Саша, а ты не хватил через край?

— Край еще будет, мы к нему ползем медленно, но верно: заводы и фабрики стоят из-за отсутствия сырья, шахтеры бастуют, потому что им не платят, армия развалилась. Тебе этого мало?

— Очень мрачно, — процедил Камнев.

— В таком случае давай выпьем за светлое будущее и… за нашу встречу. Я тоже по тебе очень соскучился.

Камнев поднял свой бокал.

— За тебя и твою жену. Будьте здоровы!

Они выпили, и Кудимова, выдержав паузу, спросила:

— Женя, а вы к нам надолго?

— Не знаю. Все зависит от того, как скоро я разыщу свою жену. Первую жену, — пояснил он, заметив удивленный взгляд Родина. — На которой женился еще в студенческие годы и которая, оказывается, до сих пор мне небезразлична.

— Ты хочешь увезти ее в Штаты?

— Да. Если она согласится.

— А почему ее надо искать? Она что, съехала с квартиры?

— И, кажется, поменяла фамилию. Была — Стогова Мария Петровна, а теперь… Ты не можешь помочь мне в этом вопросе?

— Раз плюнуть!

Родин позвонил Климову и, когда тот снял трубку, сказал:

— Саша, мне нужно срочно выяснить, где проживает и работает Стогова Мария Петровна. Стогова — это ее девичья фамилия.

— А как ты докопался, что она в прошлом — Стогова?

— Это не телефонный разговор, — почувствовав неладное, ушел от прямого ответа Родин.

— Не темни.

— Я серьезно.

— Если серьезно, то передай Волынскому, что он — мудак: нельзя один и тот же вопрос разрабатывать в разных ведомствах. И тем более — меня разыгрывать. Мне сейчас не до этого. Тебе что, ее домашний адрес нужен?

— И телефон.

— Пиши… Референт Редькина — Баранова Мария Петровна…

— Баранова?! — чуть не выронив от изумления карандаш, переспросил Родин.

— Дурачком не прикидывайся, мне некогда, — обрезал Климов. — Проживает по адресу: Бескудниковский бульвар, дом восемь, квартира тридцать два. Только учти: я к ней сегодня уже подкатывался, но она меня очень вежливо отшила.

— Она замужем?

— Мать-одиночка. Сыну восемь лет, торчит на пятидневке в частном интернате. Квартира трехкомнатная. Будь здоров! Сообщи мне, если у тебя с ней выгорит.

— Хорошо.

Вот здесь-то Родин и поверил в возможность передачи мыслей на расстоянии и прочую телепатическую чепуху, которую отвергал до этого момента полностью и безоговорочно. «Неужели такое возможно?» Он внимательно посмотрел на Камнева и спросил:

— Женя, ты там у себя в Америке не думал обо мне? Ну, примерно с недельку назад?

— Думал.

— В связи с чем?

— Как в баньку сходим, выпьем, поговорим…

— А о жене?

— Ты странный парень, Саша. Конечно думал, раз за ней приехал! «Фантастика!»

— И я думал.

— Врешь.

Родин пожал плечами и передал Камневу лист бумаги.

— Вот ее домашний адрес и телефон. Она была замужем, но разошлась. Сыну восемь лет. Он на пятидневке в частном интернате. Тебя это не смущает?

— Нет. — Камнев повторил вслух адрес и ошалелым от счастья взглядом посмотрел на Родина. — Старик, с меня причитается. Проси, что хочешь!

— Я хочу только одного, — затаив в глазах веселую усмешечку, проговорил Родин. — Чтобы твоя мадам завтра же ушла с работы и в самые ближайшие дни укатила с тобой в Америку.

— Ты действительно этого хочешь?

— Женя, я хочу, чтобы ты был счастлив.

— Спасибо! — Камнев встал, трижды облобызал приятеля и торжественно провозгласил: — Сашка, пока есть такие парни, как ты, Россия не погибнет! Выпьем?

— С удовольствием.

Они выпили, и Камнев сказал, прижав правую руку к сердцу:

— Ребята, извините меня, я поеду.

— К ней? — спросил Родин.

— К ней.

— Сценарий придумал?

— Какой там к черту сценарий, — отмахнулся Камнев. — Упаду в ноги и буду стоять до тех пор, пока не простит. Он перевел взгляд «а Кудимову. — Простит?

— Я бы простила.

— А утром обязательно позвони, — добавил Родин. — Доложишь о результатах.

— Обещаю. — Камнев схватил плащ и опрометью выскочил из квартиры.

Утром Родина разбудил телефонный звонок. Он снял трубку и услышал радостный вопль Камнева:

— Старик, все в порядке!

— Поздравляю.

— Спасибо. Ноу меня к тебе еще одна просьба… Штампа в паспорте о регистрации брака надо ждать около месяца. Я этого позволить себе не могу, у меня времени…

— Не волнуйся, — остановил его Родин. — Этот вопрос мы утрясем сегодня же. Ты у нее?

— Да.

— Жди моего звонка.

— О кэй, Сашка! Целую!

Ровно в семнадцать тридцать, как ей и было назначено, Донецкая вошла в приемную Редькина. Она внимательно осмотрелась и медленно, с достоинством приблизилась к столу, за которым сидела рыжеволосая секретарша, средних лет дамочка с удивленно-настороженным взглядом широко распахнутых светло-серых глаз.

— Здравствуйте! — Я — Донецкая Маргарита Васильевна…

— Очень приятно. — Секретарша встала, поправила поясок, стягивающий в талии свободного покроя платье, и скрылась за дубовой резной дверью. Через минуту вернулась, сказала, взмахнув пушистыми ресницами:

— Вас ждут.

Редькин, мужчина с бычьей шеей и крупной головой, блондин со стрижкой «ежик» сидел за столом, перелистывая какие-то бумаги. Ему было под пятьдесят, а может быть, и больше — возраст скрадывала прическа и очки с затемненными стеклами. На маленьком журнальном столике рядом с ним стоял небольшой японский телевизор. Одет Редькин был в серый костюм, но пиджак в данный момент висел на спинке стула.

— Здравствуйте, — сказал Редькин. — Здесь написано, что вы свободно владеете английским и французским языками. Это верно?

— Верно, — кивнула Донецкая. — Я долгое время работала в нашем посольстве в Бельгии…

— А после перестройки — в частных заведениях на преподавательской работе… И рекомендации отличные…

— Вас это смущает?

— Настораживает. — Редькин снял очки, всмотрелся в жесткое, без единой морщинки, но привлекательное лицо посетительницы, вышел из-за стола и, закурив, сунул руки в карман брюк.

— Вам сколько лет?

Донецкая сузила глаза.

— Если бы вы внимательно прочитали мою анкету, то не стали бы задавать даме столь бестактный вопрос.

— Простите, — сказал Редькин без тени смущения в голосе. — Я читаю обычно только то, что меня интересует. — Он сделал несколько шагов в сторону и стал рассматривать посетительницу с новой позиции — сбоку. Донецкая мгновенно вспомнила, как демонстрировала ей свою фигуру секретарша, подумала, что здесь так принято, и, поставив на стол сумочку, походкой манекенщицы прошлась к окну и обратно, не забыв при этом эффектно развернуться и гордо вскинуть голову.

— Вы очень красивая женщина, вернее, элегантная, — сказал Редькин, когда Донецкая остановилась и — тоже без тени смущения — бросила на своего нового шефа вопросительный взгляд.

— Я рада, что вы это оценили. — Донецкая пригасила взгляд и спросила: — Чем я должна заниматься?

Редькин в недоумении дернул себя за мочку уха.

— Видите ли, внешнеполитические вопросы меня, конечно, интересуют — с кем мы в хорошие отношениях, с кем не очень, из-за чего конфликт и каким образом этот конфликт наше правительство улаживает. Но главный вопрос для меня — что происходит в нашей стране…

— Кавказский регион?

— Да. Я часто выезжаю за рубеж, встречаюсь с сотрудниками «Интерпола», которые порой подкидывают мне довольно каверзные вопросы.

— Например?

— Что происходит в Чечне, через которую на Запад хлынули огромные партии наркотиков? Кто этим занимается? Кто за этим стоит?

— Трудные вопросы, — согласилась Донецкая. — Но не по адресу.

— И я так думаю, — оживился Редькин. — Пусть на эти вопросы отвечает министр иностранных дел, но… Чтобы не выглядеть дураком… Вы меня понимаете?

— Прекрасно. Мне надо составить для вас список возможных вопросов и конкретных, с юмором, ответов, которые вызвали бы у оппонента улыбку и привели его в хорошее настроение.

— Абсолютно верно! Сумеете?

— Срок?

— Неделя. Работать можете дома. Если будет что-нибудь срочное, я вас вызову. Договорились?

— Да, — кивнула Донецкая. — А моя предшественница справлялась со своими обязанностями?

— Она слишком серьезно относилась к ним, поэтому ее мнение довольно часто совпадало с мнением прессы, у которой, извините меня, язык без костей. В общем, я расстался с ней без сожаления. — Редькин посмотрел Донецкой прямо в глаза и впервые за весь разговор улыбнулся. — Надеюсь, мы с вами поладим.

— Поладим, — сказала Донецкая. — Я — хороший дипломат.

— Хотите кофе?

— С удовольствием.

Редькин прошел к задней стене и распахнул замаскированную под книжные полки дверь.

— Прошу.

Комната была небольшая, но с удобствами: стол, диван, холодильник, электрический самовар, и было в ней тепло и уютно.

— Ваши личные апартаменты? — спросила Донецкая.

— Как вам сказать… — пожал Редькин покатыми плечами и включил самовар. — Я здесь и обедаю, и отдыхаю. Иногда принимаю гостей.

— Женского пола?

— Совершенно не обязательно, — хмыкнул Редькин. — Может быть, пока по рюмочке коньяка?

— Не откажусь.

Редькин кивнул и полез в шкафчик за бутылкой.

— За что? — спросил он, наполнив рюмки.

— За нас с вами! Чтобы мы сработались!

— Сработаемся!

Донецкая взяла рюмку, задела локтем вазу с конфетами и залила коньяком платье.

— Ой! — вскрикнула она. — Ради Бога извините!

— Не беспокойтесь, я сейчас вытру, — улыбнулся Редькин. — А вот ваше платье…

— У меня платок в сумочке остался… Разрешите?

— Пожалуйста.

Донецкая выскочила в кабинет, достала из сумочки плоскую коробочку с пластилином, взяла связку ключей, которую беспечный хозяин оставил на столе, и, выделив два — от сейфа и кабинета, — мгновенно сделала двухсторонние оттиски. Затем вытащила булавку-передатчик и ловко всадила за подкладку пиджака Редькина.

— Нет, это бесполезно, — пробормотала Донецкая, усаживаясь в кресло. — И главное — на самом интересном месте.

— Что? — не понял Редькин.

— Пятно! — Донецкая провела ладонью по низу живота и залилась пунцовой краской. — Ваша секретарша может подумать, что мы с вами занимались черт знает чем!

Редькин зычно расхохотался.

— Я ее сейчас домой отправлю.

— Не надо! — вскочила Донецкая. — Тогда она подумает, что мы только собираемся этим заняться.

— А вы против?

— Алексей Васильевич, не летайте самолетами Аэрофлота — они часто бьются.

— Советуете поездом?

— Да. Тише едешь — дальше будешь!

— Хороший совет, — кивнул Редькин. — Мне скоро предстоит поездка в Грозный… Я закажу отдельное купе…

— Два! — отрезала Донецкая.

— Это почему же?

— Потому что нельзя компрометировать женщину, с которой работаешь.

Редькин даже засопел от удовольствия, подумал: «Она — баба без предрассудков. Мне, пожалуй, такие и не попадались… Даже проститутка, прежде чем снять трусики, будет час выламываться и набивать себе цену».

— Маргарита Васильевна, вы действительно мастер давать дельные советы. За вас! — Он выпил и выразительно щелкнул пальцами. — А за платье не волнуйтесь: через пятнадцать минут высохнет.

— Я тоже так думаю, — улыбнулась Донецкая. — Прилипает только грязь.

Редькин пил каждый вечер. Привык. А привычка, как известно, вторая натура. Но пить одному скучно, поэтому компанию ему обычно составляли два-три верных сатрапа и, естественно, женщины. Без них он не мог. Его спесивая кавказская натура (мать Редькина была чеченкой) требовала, чтобы они его окружали — подавали еду, массажировали, дарили улыбки, удовлетворяли плоть. Все! Разом! Только тогда он испытывал наслаждение. Одну — пощупаешь, вторую — поцелуешь, третью — подомнешь, и пошла потеха… именно потеха, ибо к этому моменту — главному в сексе — Редькин напивался так, что кончить был уже не в состоянии.

Утром Редькин просыпался злой и неудовлетворенный. Хотелось снова подмять под себя одну из сучек, безмятежно храпевших в разных комнатах, но не было времени — ждала машина, работа. И он, матерясь, одевался и спешил вниз.

В приемную Редькин входил печатая шаг, чтобы все слышали: начальник на месте! — здоровался с секретаршей, которую за квадратные очки и надменно-неприступный вид его сослуживцы прозвали Птица-секретарь, коротко бросал: «Кофе» и торопливо исчезал в своем огромном кабинете.

Через пять минут на столе появлялся кофе с бутербродами, а под столом — Птица-секретарь, которая до утренней оперативки должна была выполнять то, что не удавалось сделать за всю ночь целой семье ее товарок.

Утро 29 августа 1995 года не принесло Редькину ничего нового — та же головная боль с похмелья и уже ставшая привычной навязчивая мысль: кого бы трахнуть? Он взглянул на часы и понял: секретаршу.

На работе Редькин появился ровно в девять. Поднялся на лифте на свой этаж, звучным, значительным шагом дотопал до приемной, кивнул Томке (так звали Птицу-секретаря) и направился в кабинет.

— Кофе? — строгим голосом спросила Томка.

— И парочку бутербродов с рыбой.

Редькин сел в кресло и принялся просматривать план мероприятий на сегодняшний день — что надо сделать обязательно, что можно отложить и так далее. Дойдя до фамилии Роммель, задумался. Вчера он отослал к нему с нарочным документы Краковской и короткую записку с просьбой позвонить. Но звонка так и не дождался. В чем дело?

Вошла Томка. Поставила на стол кофе, бутерброды и, сделав шаг назад, замерла в ожидающей приказа позе. Редькин разогнул правую руку и повернул ладонь так, чтобы большой палец смотрел вниз. Странный жест для наблюдателя со стороны, но Томка поняла. Она моментально скинула туфли и залезла под стол.

Редькин пил кофе, блаженно посапывал, улыбался. Теперь, когда Томка была лишена возможности наблюдать за ним, он мог позволить себе расслабиться и сбросить маску умного и властного чиновника, каковым привыкла и должна всегда его видеть Птица-секретарь. «Иначе, — думал он, — можно и уважение потерять».

Но Томка была далеко не дура. Она давно догадалась, какое магическое действие оказывают ее губы на палицу господина, и умело пользовалась этим, однако старалась ни словом, ни жестом не выдать, что хозяйка положения — она. «Если ему хочется быть Великим, — мудро рассудила Томка, — пусть будет Великим! А нас не убудет: мы умеем рядом с Великими жить».

Неожиданно затрещал телефон. Редькин поморщился, но трубку снял.

— Я вас слушаю.

— Здравствуйте, Алексей Васильевич! Людмила Борисовна беспокоит.

— Здравствуй, птичка! Кто тебя так рано поднял?

— Дела.

— Интимные?

От ревности ротик Томки превратился в пасть удава, заглатывающего добычу.

— Не иронизируйте, Алексей Васильевич, сами прекрасно знаете, что все дела на свете взаимосвязаны.

— З-знаю.

— Ну и прекрасно.

«Что-то подлая баба затевает», — подумал Редькин в самый неподходящий момент.

— Что «прекрасно»?

— Что вы это понимаете.

— Людмила Борисовна, мы с вами не два влюбленных школьника, давайте конкретно…

— Мне нужны документы.

— Я передал их вашему нотариусу Роммелю. Так что позвоните ему, он вам назначит встречу и уладит все ваши дела. Еще вопросы есть?

— Есть. Глазов…

«Зачем волновать девочку? Все равно она никогда и ничего не узнает».

— С ним все в порядке. Он просто подозревается.

— В чем?

— В квартирных махинациях.

— Значит, все-таки причастен?

— Да.

— Спасибо, Алексей Васильевич! Всех благ вам!

— И тебе, птичка!

Редькин положил трубку и с любопытством посмотрел на Томку, которая, сидя в кресле, подкрашивала губы.

— Позавтракала?

— Да.

— Вкусно?

— Нормально.

— Ошибаешься, птичка! Это самый калорийный, самый дорогой завтрак… Такой завтрак может себе позволить только очень богатая женщина… Например… великая певица.

— А я слышала, что она предпочитает яйца всмятку.

— Одно другому не мешает, — назидательно проговорил Редькин и большим пальцем правой руки указал на дверь.

Томка подхватила поднос и мгновенно испарилась.

Редькин включил телевизор, чтобы послушать новости, открыл левую тумбочку стола и выдвинул нижний ящик, в котором находился портативный, самовключающийся магнитофон. Он был подключен ко второй — секретной — дверце сейфа и срабатывал только в том случае, если кто-то набирал код правильно, по инструкции — два щелчка направо и один — налево. Чтобы магнитофон «молчал», надо было нарушить инструкцию — перед набором кода повернуть ручку настройки до первого щелчка налево. Об этом знали только Редькин и мастер завода-изготовителя Фрол Иванович Люлько. Но Люлько умер, поэтому Редькин за свою «секретку» был абсолютно спокоен.

Первое время Редькин проверял «секретку» чуть ли не каждый день: уж больно важные документы хранились в сейфе, но потом успокоился — Птица-секретарь бдительна и всегда на месте, а в ночное время вход в приемную и кабинет надежно прикрывал дежурный по этажу — и лазил в нижний ящик стола… ну, раз, от силы два в месяц.

Редькин включил магнитофон и вдруг явственно услышал, что кто-то открывает его сейф — два щелчка направо и один — налево. Ему стало плохо. Подумал: «Такого быть не может. Галлюцинация! Бред! Допился, мать твою…»

Редькин отмотал пленку назад, нажал кнопку включения и замер, затаился, всем своим видом — неподвижностью, напряженностью каждой клетки тела — напоминая «слухача» подводной лодки, пробирающейся среди вражеских мин: пронесет или… Не пронесло. Через несколько секунд он услышал щелчок, второй и после паузы — третий. И щелкали они так громко, что у него чуть не лопнули барабанные перепонки.

Редькин окаменел. Казалось, все утратило для него значение. Связь с живым, реальным миром не просто нарушилась — перестала существовать. Он замкнулся в себе, в своем прошлом, в бесконечном страхе. Его застывшая поза была неестественной: руки бессильно свисали вдоль тела, взгляд пустой, мертвый, губы бескровные.

Через несколько секунд Редькин очнулся, взял себя в руки и попытался вспомнить, когда он последний раз проверял «секретку». Выходило что-то около недели назад. А за неделю… Впрочем, панику поднимать не стоит. Если его неделю не трогали, то не будут беспокоить и вторую. Но чего им от него нужно? Чего? Опрометчивого шага? Не дождутся. Ни одного не сделал и не сделает. Тогда… Нет, сперва надо выяснить, кто им заинтересовался. Свои? Чужие? Людям со стороны в это здание, пожалуй, не проникнуть — слишком много заборов. Но ведь могли купить! Сегодня живой товар идет по дешевке. Они сами предлагают свои услуги — охранники, работники частных предприятий, правительственные чиновники, члены Государственной Думы. Он покупал их с потрохами, оптом и в розницу, так что вариант этот вполне возможен и осуществим. Кто мог его продать? Человек из его окружения? Тот, с кем он непосредственно общается, выпивает, спит?.. Нет, баба отпадает. Тогда кто? Кто?!

Редькин нажал кнопку звонка, вмонтированного под столом, и в кабинет тотчас влетела Птица-секретарь.

— Слушаю, Алексей Васильевич.

— Тамара, вспомни, пожалуйста, кто за последнюю неделю приходил ко мне… на прием? Или добивался аудиенции? Или просто околачивался у тебя в тамбуре после шести часов вечера?

Птица-секретарь задумалась, поправила изящным жестом очки и сказала:

— Разрешите я составлю списочек?

— Сколько тебе нужно для этого времени?

— Час.

Редькин кивнул.

— Только постарайся не пропустить ни одну сволочь!

Томка испарилась.

«Ладно, еще не вечер». Редькин подошел к сейфу, открыл его своим кодом и взглядом ястреба, высматривающего добычу с высоты полета, впился в его содержимое — все ли цело, все ли на месте? Когда убедился во внешнем порядке бумаг, принялся проверять каждую из них в отдельности. Проделав работу, пришел к выводу: «Если кто и рылся в моем чемодане, то это был большой профессионал».

Тихо скрипнула дверь, и в кабинет вошла Томка.

— Пожалуйста, — сказала она, положила на стол лист бумаги, весь исписанный мелкими, округлыми буковками-бочонками, и замерла в позе просителя.

— Ну? — спросил Редькин.

— У вас что-нибудь пропало?

— Золотые часы.

— А где они лежали?

— Под столом.

Птица-секретарь дерзко вскинула голову.

— Тогда вам придется вспомнить, кто там бывал, кроме меня. Самостоятельно. В списке этих фамилий нет. — Круто развернулась и зацокала копытцами по паркету.

— Бутербродов принеси, — усмехнулся вслед Редькин.

В списке было около сорока фамилий. Около двадцати пяти Редькин исключил сразу — телохранители, компаньоны, адъютант, в общем, люди, на которых он мог полностью положиться. Но мысль при этом выдробилась совершенно иная: «В наши дни доверять можно только своей собаке, если таковая, конечно, имеется».

Более двух часов провел Редькин за письменным столом, проверяя надежность остальных людей — где работает, давно ли, по чьей рекомендации приходил, с каким вопросом обращался и т. д. и т. п. Затем придвинул к себе один из телефонов, подумал и набрал номер.

— Петр Сергеевич?.. Здравствуй! Редькин беспокоит… Мне необходимо выяснить один небольшой, но важный вопрос… Работала ли в нашем посольстве в Бельгии с 1980 по 1985 год Донецкая Маргарита Васильевна?.. Заранее благодарю… Спасибо, буду ждать.

— Ну вот, теперь картиночка проясняется, — сказал Егоров, прочитав второе агентурное донесение Краковской, которое отличалось от первого только адресатом — полковнику Редькину А. В. — да маленькой приписочкой: «Встреча Пузырева и Чалмерса состоится 10 мая в шесть часов вечера». — Пленка в сейфе была?

— Две кассеты, — сказал Волынский.

Егоров удовлетворенно кивнул и подошел к окну. В беседке четыре охранника в камуфляжной форме забивали «козла». Кефир сидел под яблоней, на которую загнал невесть откуда взявшуюся кошку, и зорко следил за ее передвижениями.

— А ты, Семен Тимофеевич, неплохо устроился, — сказал Егоров. — Вдали от шума городского, но… со всеми удобствами — яблони, понимаешь, сливы… В такой обстановке можно работать.

— Нормальная обстановка, — спокойно ответил Скоков.

— А у меня — ненормальная, — моментально влез в разговор Климов. — Мы со Смородкиным, чтобы пошептаться, в туалет бегаем: все телефоны прослушиваются.

— Хорошо уже то, что ты об этом знаешь, — усмехнулся Егоров. — И не расстраивайся — себе дороже, плюнь и забудь.

— Я бы плюнул, если бы в Лэнгли работал, на нашу разведку А здесь свои… ловят, слушают, следят! Когда это безобразие прекратится?

— У меня, Костя, атмосфера не лучше. Только вот пожаловаться некому. Ты мне — можешь, а мне — некому!

Егоров прошел на свое место — он сидел в торце стола по правую руку Скокова — и вторично пробежал глазами донесение Краковской. Сказал жестко:

— Давайте подбивать бабки… На Пузырева у нас компромата хватит? — И посмотрел на Родина, давая тем самым понять, что отвечать должен именно он, Родин.

— У нас, — подчеркнул Родин, — хватит. Хватит, если Томкус и Краковская подпишут письменные показания против Пузырева. А у вас?

— Задавай вопрос прямо. Здесь все свои.

— Хорошо. Из агентурного донесения Краковской можно предположить, что Редькин зацепил Пузырева во время его контакта с Чалмерсом. Но ведь ваша служба тоже не дремала, и запись разговора Чалмерса и Пузырева должна была быть у вас на столе…

— Значит, дремала, — перебил Егоров. — А вот почему, мне теперь спросить некого — полковник Кретов в декабре девяносто первого ушел в отставку и, как говорится, в одночасье скончался.

— На что же, в таком случае, вы надеетесь?

— На Редькина. На то, что в его сейфе хранится пленка, подтверждающая предательство Пузырева. — Егоров перевел взгляд на Градова, который, сидя в сторонке, пил чай с шоколадными конфетами и всем своим видом показывал, что весь этот секретный разговор ему до фени. — Градов, если Редькин успеет уничтожить пленку с компроматом на Пузырева, то ты выбей этот компромат из самого Пузырева. При аресте.

— Сделаем, — буднично ответил Градов.

— А почему вы решили, что Редькин успеет уничтожить пленку? — спросил Родин.

— Потому что мне кажется, что он в данный момент тоже подбивает бабки, — сказал Егоров. — Игра пошла на опережение — кто кого.

— Вы думаете, мы где-то засветились?

— Томкус вас засветил. Он открыто выступил против Пузырева, и Пузырев сейчас судорожно ищет выход из создавшегося положения.

— А выход один, — сказал Волынский. — Убрать и Томкуса, и Краковскую.

— Правильно! А потому мотайте вместе с Градовым к ним на квартиру и обоих — сюда!

— Краковская может быть в театре, — сказал Скоков, вырываясь из благодушного оцепенения, которое охватило его, когда вожжи перехватил Егоров.

— Они это учтут.

Градов и Волынский быстро, но как-то неторопливо собрались и ушли. Егоров проводил их озабоченным взглядом и сказал:

— А вот против Редькина у нас материала действительно маловато. И совсем не будет, если он успеет уничтожить эту чертову пленку. Что мы тогда ему предъявим?

— Пулю в лоб, — зло и спокойно проговорил Климов. — И, чтобы, значит, концы в воду — в тот же крематорий. Как нарядного.

— Мы не банда, — вспылил вдруг Скоков. — Мы не имеем права…

— Все правильно. Они — имеют, а мы — нет!

Несколько минут Скоков сидел неподвижно, стараясь справиться с волнением. Но давалось ему это нелегко, и Родин, чтобы предотвратить назревающий конфликт, спросил, обращаясь к Егорову:

— Виктор Афанасьевич, если Редькин чувствует себя в полной безопасности, то за каким чертом ему уничтожать пленки?

— Что он чувствует, не знаю, но я бы на его месте после звонка Пузырева, который сообщит ему, а может быть, уже сообщил, что Краковская скурвилась, насторожился и сжег бы все документы, имеющие отношение к делу. Это — его единственное спасение.

— Тогда чего мы ждем? Надо действовать!

— А мы уже действуем. — Егоров взглянул на часы. — Сейчас двадцать один тридцать. Минут через двадцать нас навестят Томкус и Краковская. Ты возьмешь у них письменные показания… В двадцать два позвонит Колберг, сообщит, что происходит в стане врагов, мы сориентируемся и пойдем на приступ. Все ясно?.. А пока завари чайку Крепенького! Похоже, всю ночь спать не придется.

Данные на Донецкую подтвердились: да, она действительно с 1980 года по 1985-й работала в Советском посольстве в Бельгии, затем — с 1985-го по 1991-й — переводчицей в «Интуристе» и с 1991-го — секретарем-референтом генерального директора АОЗТ «Тантра» Крайникова, который являлся учредителем этого общества и которого в 1995 году взорвали во время переговоров с авторитетами из Екатеринбурга в кафе «Аист».

«Странное совпадение, — подумал Редькин. — Делом Крайникова — Кариновского занимались Климов и частное сыскное агентство «Лучник», которое возглавляет мой бывший дружок и бывший начальник 3-го отдела МУРа полковник Скоков, и они же — совместно — принялись разматывать квартирные дела… И там и здесь — Донецкая. Это не может быть случайностью. Значит, значит… меня пасет собственная уголовка, то есть — Климов. Но в одиночку штурмовать крепость он вряд ли бы решился. Его кто-то подталкивает. Кто?»

Редькин распахнул замаскированную под книжные полки дверь, прошел к столу и выпил рюмку коньяка. Затем позвонил Донецкой. В ответ — длинные, раздражающие гудки.

— Смылась, сучка! — сказал он вслух, подумал и налил себе вторую рюмку. «Что же делать? Своим ходом не уйти — в Шереметьеве возьмут. В Чечню смотаться? К Дудаеву?»

Два года назад Редькин встречался с опальным генералом. Он летал к нему вместе с одним из заместителей министра обороны, который был уполномочен решить довольно деликатный вопрос: какое количество техники — авиационной и бронетанковой — и стрелкового оружия — всех видов — Россия должна оставить на территории Чечни.

Позиция заместителя министра была предопределена и одобрена Президентом — пятьдесят процентов. Но что делать со своей половиной? Гнать в Россию — дороговато: в казне денег нет. Уничтожить? Единственный выход. И два генерала, улыбаясь, пожали друг другу руки.

Что стояло за этой улыбкой и крепким рукопожатием, Редькин понял, к сожалению, только через полгода, когда Россия ввела свои войска в Чечню, и он окольными путями узнал, что дудаевские боевики сражаются на той самой технике и тем самым оружием, которое подлежало уничтожению.

Тепло простился Дудаев и с Редькиным. Сказал:

— Думаю, мы еще встретимся. — В его умных, темно-серых глазах мелькнула озорная искорка. — Мы все хотим мира и свободы. И будем драться за нее до последнего вздоха!

«Ведь он, по существу, сделал мне предложение, — подумал Редькин, — протянул руку, а я… Хреновый я, видно, политик, если сразу не понял, что война — бизнес, деньги! А вот заместитель министра понял, сообразили это и многие люди из окружения Ельцина. Они теперь чуть ли не открыто сотрудничают с опальным генералом — приказы о передислокации наших войск сперва ложатся на стол Дудаева и лишь потом попадают в полевые сумки командиров федеральных войск.

«Да, крыша у Дудаева надежная, — продолжал размышлять Редькин, — борьба за свободу и независимость! А мы, дураки, объявили его вне закона, листовки по всей стране расклеили: разыскивается опасный преступник! Нет, этого он мне не простит».

Редькин тяжело вздохнул и позвонил старшему службы оперативного прослушивания.

— Баскаков?.. Дай мне, пожалуйста, номер телефона Кудимовой… Записываю… Спасибо.

«Отлично! Теперь — звоночек нашей несостоявшейся любовнице… Дома? Очень хорошо! Теперь — Пузыреву…»

— Я вас слушаю, — мгновенно ответил Пузырев.

— А тебя не слушают, — усмехнулся Редькин. — Чего молчишь? Усрался?

— Краковская… сорвалась.

— Правильно сделала. Не будешь моих баб трахать.

— И Томкус.

— А я тебя предупреждал, говорил: этого парня на кривой козе не объедешь! Говорил? Говорил! В общем, это твоя проблема… — Редькин сорвал голос и закашлялся, хрипло, с надрывом. Затем хватил ртом воздух и быстро спросил: — У тебя сколько людей? Под рукой?

— Душ десять.

— Надежные?

— Да.

— Мотай с ними на дачу и жди меня. Я подъеду через два часа. Все. Действуй!

Редькин вытащил из-под стола хозяйственную сумку, с которой Птица-секретарь бегала за продуктами, вернулся в кабинет и открыл сейф. «Влезут? — он охватил взглядом бумаги. — Должны».

Три папки, в которых хранились документы с грифом «совершенно секретно», Редькин положил в кейс, в него же — пленки с компроматом на Пузырева и две пачки, в каждой — по пятьдесят тысяч долларов. Это был его загашник, неприкосновенный запас на всякий пожарный случай. Все остальные бумаги он свалил в сумку и вызвал Птицу-секретаря.

— Я вас слушаю, Алексей Васильевич.

— Ты лучше слушай, что преподаватели говорят, и запоминай! — назидательно проговорил Редькин. — Ходишь на лекции?

— А как же! Я уже на пятом курсе.

— Значит, без пяти минут прокурор?

— Адвокат.

— И кого же ты будешь защищать?

— Демократию.

Редькин расхохотался и бросил на край стола толстенькую пачку сотенных купюр.

— Здесь пять миллионов. Аванс, так сказать, за будущие услуги.

— Какие именно?

— Адвокатские.

— Вы хотите сказать…

— Я хочу сказать, — перебил Редькин, — что верю в твои способности и твою преданность, поэтому учись, учись и учись! Кто так говорил?

— Ленин.

— Правильно. А что он из себя представлял?

— Ну, в общем… это — личность.

— Бандит он, — рассмеялся Редькин. — Ладно, бери деньги и сматывай. Мне некогда.

— Вы что, уезжаете? — спросила Томка, осторожно осматриваясь.

— В командировку.

— Надолго?

— «Может быть, на го-од, а может быть, на два-а»… — шутливо пропел Редькин. И уже сухо, по-деловому: — Где мои обормоты?

— В буфете.

— Скажи им, чтобы топали сюда. И быстренько.

— Хорошо.

Томка испарилась. Редькин прошел в «темнушку» — так он называл свою подсобную комнату, — сбросил пиджак и нацепил наплечную кобуру, в которой плотно сидел «Макаров». Затем надел кожаную куртку, переложил в нее документы и, обведя взглядом свое хозяйство, горестно вздохнул — простился.

Из тамбура в кабинет вошли три рослых молодца — два телохранителя и адъютант, молчаливые, напряженные, готовые, как звери, прыгнуть в любой момент на свою жертву. Редькин указал на хозяйственную сумку и направился к двери.

— Счастливо, Томка!

— Успеха вам, Алексей Васильевич!

У подъезда Редькина ждали две машины, «мерседес» и «Волга» с форсированным движком. Он сбежал по ступенькам и сказал, обращаясь к троице:

— Запомните адрес… Второй этаж, квартира восемь.

— Адом? — растерянно спросил адъютант.

— Я покажу… Что от вас требуется? Мгновенно вышибить дверь, заткнуть хозяйке рот, затолкать в машину и следовать за мной — в Кубинку, на дачу к Пузыреву. Понятно?

— Сделаем, — синхронно кивнули телохранители.

Адъютант привычно щелкнул каблуками.

Ночью небо затянуло тучами и пошел дождь, который с небольшими перерывами сыпал до самого утра.

— Подходящая погода, — сказал Градов, вылезая из машины в ста метрах от дачи Пузырева. Он, как и Волынский и их новоиспеченный друг Томкус, был в армейской камуфляжной форме и соответствующе для предстоящего дела вооружен: два пистолета с запасными обоймами и два ножа, один — обоюдоострый — у пояса, второй — стреляющий — у щиколотки левой ноги. Лезвие этого ножа крепилось на рукоятке поверх мощной цилиндрической пружины, в общем, на вид — обыкновенный десантный боевой нож, но при нажатии стопорной кнопки пружина распрямлялась и лезвие с огромной скоростью летело вперед, бесшумно поражая жертву на расстоянии двадцати пяти — тридцати метров. Этим оружием пользовались не только спецназ, но и КГБ, и секретные службы всех стран Восточного блока.

— Яша, — сказал Волынский, — накинь плащ-палатку и сделай вид, что ремонтируешься.

— Я это уже наизусть выучил, — буркнул Яша. Он был явно недоволен, что в предстоящей операции ему уготовлена столь скромная роль.

Пояснения Томкуса полностью соответствовали действительности: участок — гектар, дом — двухэтажный, кирпичный, с подземным гаражом, забором — из бетонных блоков высотой в два с половиной метра. У ворот — второй гараж, тоже кирпичный, но он, по всей вероятности, приспособлен под караульное помещение.

— С него и начнем, — сказал Волынский. — Дальше — по обстоятельствам.

Они благополучно перемахнули через забор и затаились в густых зарослях малины. Волынский и Градов вытащили пистолеты, навернули глушители. Томкус, заметно волнуясь, еще крепче обхватил хозяйственную сумку, в которой лежала тщательно завернутая в тряпки армейская снайперская винтовка.

Градов еще раз осмотрелся и мягким, скользящим шагом двинулся вдоль забора. За ним — след в след — Волынский и Томкус. Метров через двадцать Градов остановился, осторожно раздвинул ветки, и Волынский, взглянув через его плечо, увидел боковую стенку гаража, который действительно переоборудовали под караульное помещение, полураспахнутую дверь и в лучах падающего с потолка яркого света охранника в камуфляжной форме. Он сидел за столом и, покуривая, читал газету. Его напарник спал, уткнувшись лицом в подушку.

Градов прикинул расстояние до противника, убедился, что оно слишком велико — одним прыжком, чтобы хрястнуть ребром ладони по шее, не достанешь, — и уступил место Волынскому, который тут же, почти не целясь, «выстрелил». Охранник так и не понял, что произошло. Он почувствовал лишь легкий укол под левую лопатку, судорожно хватанул ртом воздух и с удивленным выражением на лице ткнулся головой в стол. Градов разбудил второго охранника. Тот блаженно замычал, потянулся, но, открыв глаза и увидев ствол пистолета, мгновенно затих, парализованный страхом.

— Отвечай быстро и точно, — сказал Градов. — Пузырев здесь?

— Да.

— Кто с ним?

— Редькин.

— Еще кто?

— Телка.

— Женщина, — поправил Градов. — Где она?

— С ними. В кабинете.

— А где кабинет?

— На втором этаже… Направо и вторая дверь налево.

— А кто за первой дверью?

— Охрана.

— Пузырева?

— Редькина.

— Сколько их?

— Трое.

Градов бросил короткий взгляд на Томкуса, который, сидя за столом, приводил оружие в боевую готовность.

— Насчет расположения комнат он ничего не наврал?

— Пока нет.

— Много вас здесь? — продолжил допрос Волынский. — Охраны Пузырева?

— Было шесть. Вчера приехали еще двенадцать.

«Две пятерки во главе с командирами».

— Ты кого-нибудь из них знаешь?

— Беркута и Лимона.

— Кто такие? Фамилии!

— Лимон — Коптев. Фамилию Беркута не знаю.

— Где они торчат?

— На первом этаже. Половина — в комнатах налево, половина — направо, в кухне и за кухней.

— Прислуга?

— Клава — повариха. И Федор. Он по хозяйству.

— Почему собаки молчат?

— На чужих облаялись, спать не давали… Хозяин их на цепь посадил.

Волынский поднял автомат, который лежал на полу рядом с койкой, и, сделав шаг в сторону, сказал:

— Вставай!

Охранник нехотя поднялся, с тоской посмотрел на своего напарника, которого Томкус оттащил к стене, и рухнул, как подкошенный, на колени.

— Не убивайте!

Градов ухватил парня за волосы, нагнул и ребром ладони ударил под основание черепа. Этот удар считался смертельным, но выполнить его мог далеко не каждый — только тот, у кого ребро ладони в результате ежедневных тренировок постепенно превращалось в кремень.

Томкус, не обращая внимания на шум, расставил поудобнее ноги и посадил кружок мишени — входную дверь дома — на острие пенька прицела; удерживая цель между горизонтальными рисками, добился равномерного теневого кольца в окуляре.

— Хороший обзор? — спросил Волынский.

— Нормальный.

— Клади всех, кто выскочит из дома. Только нас с ними не перепутай.

— У меня оптика, — обиделся Томкус. — Я каждую морщинку на лице вижу.

Градов и Волынский забросили за плечи автоматы и спокойным, неторопливым шагом уставших людей направились к дому. Дождь усиливался, а вместе с ним — и тишина. Не галдели даже птицы, которые обычно в это время закатывали свои предутренние концерты.

— Леша, — сказал Волынский. — Люди Пузырева из разных пятерок, они не знают друг друга, поэтому не торопись, нас могут принять за своих.

— Я об этом подумал, — кивнул Градов. — Меня волнует только Коптев — он единственный, кто знает меня в лицо.

— И тебе известна его морда, — резонно заметил Волынский. — Стреляй первым.

Градов потянул на себя входную дверь. Она легко, без скрипа, открылась, и они оказались в просторном холле с высокими потолками Двери — слева и справа — были распахнуты, а на ступеньках лестницы, которая вела на второй этаж, дремал дюжий охранник.

Градов прикончил его двумя ударами — в сонную артерию и под основание черепа. Затем прикрыл веки и прислонил к стене, придав ему вид спящего человека. Они быстро поднялись на второй этаж, подошли ко второй двери слева и замерли, сосредотачиваясь перед броском, но дверь вдруг распахнулась и в коридор вышел… Коптев. Увидев Градова, он буквально остолбенел, и Волынский, воспользовавшись этим, мгновенно отобрал у него оружие.

— Они здесь?

Коптев смиренно кивнул. Говорить он не мог: Градов загнал ему в рот ствол пистолета.

— И женщина?

Коптев еще раз кивнул. Волынский взял его за шиворот, развернул лицом к двери и прошептал:

— Открывай и входи. Только не дергайся!

Коптев вошел.

— Ну что там еще? — недовольно проворчал Редькин. Он сидел на мягком пуфике у горевшего камина и сжигал какие-то бумаги. — Кто с тобой?

Это были его последние слова. Маленькая свинцовая пулька влетела ему прямо в рот, оставив на лице выражение крайнего удивления. Пузырев умер еще легче — во сне.

Коптева отправил на смерть вернувшийся из соседней комнаты Градов. Он сказал, указав на Кудимову:

— Ей плохо. Открой ворота и скажи Яше, чтобы подавал машину к подъезду.

И тот поверил. Выбежал на крыльцо, и пуля Томкуса размозжила ему череп.

Кудимова многое видела: камеры смертников, последние минуты приговоренных к смерти, плачущих заложников, террористов, взорванные машины, изуродованные до неузнаваемости человеческие тела… И научилась со временем подавлять в себе чувство страха. Поэтому неожиданное пленение и угрозы Редькина в свой адрес на нее должного впечатления не произвели, наоборот — разозлили, и она, до предела накалившись, принялась чехвостить своего бывшего начальника таким отборным матом, что последний не выдержал и приказал телохранителям влить в нее две бутылки водки.

Волынский освободил Кудимову от наручников и похлопал по щекам.

— Маргарита Васильевна! Маргарита Васильевна!

Взгляд Кудимовой стал более осмысленным.

— Кто вы? — тихо спросила она.

— Друг Саши Родина.

— Повторите.

— Друг Родина и Скокова.

Кудимова прикрыла лицо ладонями и разрыдалась.

— Поплачь, поплачь, легче станет. — Градов подошел к столу и открыл кейс, который реквизировал у адъютанта Редькина. — Смотри, что я нашел… — вытащил малогабаритный пистолет-пулемет «клин», созданный для спецподразделений МВД, глушитель и магазин с тридцатью девятимиллиметровыми патронами. — В клочья рвет! Хочешь побаловаться?

— Я неплохо с двух рук стреляю, — сказал Волынский, доставая из-за пояса второй пистолет. — Пошли?

Они спустились на первый этаж.

— Ты — направо, — сказал Градов, — я — налево…

Через несколько минут все было кончено, и они уехали, оставив на осиротевшей даче двадцать шесть трупов и очередной кроссворд-ребус для работников УВД Москвы и Московской области.