Уже стемнело, когда Кэти Бейкер отправилась на пробежку по парку в окрестностях Редлендса в Южной Калифорнии. Ее не пугало, что в парке последнее время пропадали девушки, наоборот, именно поэтому она и бежала сейчас здесь в темноте — волосы собраны на затылке, беговые кроссовки, газовый баллончик за поясом шортов, а под футболкой свисток, чтобы вызвать притаившееся неподалеку подкрепление.

Она сознательно подражала жертвам.

Все это называлось операция «Мышеловка» — не слишком оригинально, но по существу. Десять женщин-полицейских из разных участков Южной Калифорнии вызвались стать живой приманкой для «Убийцы Внутренней Империи». Совершенно секретная операция проводилась в нескольких местах. Кэти Бейкер прошла подготовку по самообороне и не сомневалась, что сможет дать отпор любому.

Пробежав минут десять, она различила в сумраке впереди смутные очертания фигуры. Кэти, готовая к любым неожиданностям, внутренне собралась и, нащупав баллончик, спрятала его в ладони. Подбежав ближе, она увидела на тропинке плачущего ребенка и перевела дыхание: маленькая девочка с прямыми каштановыми волосами, падающими до подбородка, босая, ни курточки, ни джемпера, несмотря на зябкий вечер.

Кэти присела на корточки.

— Ты потерялась?

Девочка, на вид пяти-шести лет, всхлипнула и вытерла нос тыльной стороной ладони:

— Поможешь мне найти мамочку?

Как она тут оказалась? Заблудилась? Девочка показала в сторону от дорожки.

— Она туда пошла.

Ага, значит мама где-то рядом. Кэти с облегчением встала и сунула баллончик за пояс. Не похоже, что удастся поймать Убийцу Внутренней Империи сегодня, зато хотя бы побыла на воздухе. Не бросать же ребенка замерзать в темноте. Она взяла девочку за руку.

— Мы ее найдем.

— А если не найдем, можно пойти к тебе домой?

Странные слова для такой маленькой девочки.

— Ну конечно. Как тебя зовут?

— Нельзя говорить.

— Почему? — Они углубились в лес.

— Ведь в игре нет имен, правда?

— В какой игре?

— В игре. В которую мы играем.

Встревоженная этими словами, Кэти запустила пальцы в поясную сумку и снова нащупала баллончик.

Где-то рядом раздался мужской голос: «Беги!» Девочка бросилась бежать.

Удар в голову сбил Кэти наземь, и баллончик вылетел из пальцев. Она перекатилась на спину, подтянула колени к подбородку и резко выбросила ноги вперед. Глаза заливала кровь, но она вскочила и схватила баллончик, успев заметить, что девочка исчезла. Что происходит? Ребенок в этом участвует? Или просто совпадение?

Направив баллончик в лицо нападавшему, она надавила спуск. Ничего. Только шипение.

Мужчина сбил ее с ног. Блеснул нож, и Кэти ощутила жгучую боль в располосованном горле. Она издала булькающий звук, а его рука с лезвием скользнула ей за голову.

— Папа, нет!

«Папа?!»

Мужчина изумленно оглянулся. Потом его тяжесть исчезла, и вдали затих топот бегущих ног.

Кэти поднесла свисток к губам. Ни звука.

Девочка вернулась и встала рядом.

Дернув изо всех сил, Кэти сорвала цепочку с шеи. Зажимая одной рукой рану на горле, она протянула свисток девочке. Та не сдвинулась с места. Кэти, стараясь не показывать, как напугана, манила ее, кивая и показывая, что надо взять свисток. Девочка подошла ближе и, помедлив, взяла его. Кэти подняла руку к губам, изображая, что дует.

Не отрывая взгляда от Кэти, девочка поднесла свисток ко рту. Кэти ободряюще кивнула.

Девочка подула. Раз, другой, и резкий звук разнесся под звездами.

Рука Кэти упала. Она услышала вой сирен и в какой-то момент, открыв глаза, увидела, что девочка стоит над ней. Затем, как тот мужчина, она пустилась наутек, а Кэти осталась лежать, чувствуя, как жизнь медленно покидает ее.

Наши дни

Пустыня Мохаве не всякому показывается. На деле она не показывается большинству людей, почему Рени Фишер ее и любила. Но не только поэтому. Пустыня всегда была частью ее жизни, сколько она себя помнила. Задолго до того, как стала агентом ФБР.

Она пожила в городах на Востоке, но теперь, вернувшись, даже не понимала, как могла забыть о своей любви к здешним местам. В хорошие дни ей не требовалось никакой терапии, кроме запаха цветов пустыни и креозотовых кустов, а в тяжелые дни этот запах напоминал, что пейзаж утешал ее вчера и снова утешит завтра.

Иногда она испытывала невольное чувство вины за то, что бросила эти места, так много значившие для нее когда-то. Однако пустыню, казалось, не волновало ее легкомыслие. Та оставалась прежней. Восходы все так же расцвечивались оранжевым, а закаты красным. Пустыня все так же спокойно расстилалась под бегущими над ней облаками и грозами, позволяя ветру вздымать песок, поднимая песчинки ввысь и унося далеко за ее пределы. Она просто равнодушно ждала.

Стояла весна, любимое время года Рени — осень боролась за второе место. Летом иногда стоял убийственный зной, особенно во время влажного сезона муссонов, когда испарительные охладители не приносили облегчения. Приходилось плотно закрывать шторы и прятаться в доме, дожидаясь захода солнца и наступления прохлады.

Многие из тех, кто селился в глубине пустыни, пытались залечить здесь душевные раны, начать жизнь заново, спрятаться, забыть о прошлом или сделать вид, что прошлого никогда не было. Все это в равной мере относилось и к Рени Фишер, как и многое другое. Но пустыня не всесильна. Многие искавшие утешения через некоторое время уезжали, возвращаясь туда, откуда бежали, немного успокоившись, или так и не обретя покоя. Другие оставались, заявляя, что здесь их дом и никогда они не уедут. Рени принадлежала ко вторым.

Ее дом находился в двадцати милях от национального парка «Джошуа-Три» и в паре часов езды на восток от Лос-Анджелеса, но гораздо дальше в смысле геологии, погоды, дорожного движения и жизни в целом. Поездка из города в пустыню напоминала перелет с Земли на Луну.

Дом было не так просто отыскать. Разбитая грунтовая дорога поднималась на высоту, где некоторые начинали ощущать себя некомфортно. Маленькая хижина стояла на крутом утесе, откуда открывался вид на далекую Гоут-Маунтин и плоскую котловину внизу. В ясные дни Рени казалось, что отсюда видно до самой Невады. Может, и так.

Здесь, вдали от цивилизации, Рени чувствовала себя в полной безопасности. А поскольку она слыла замкнутой и нелюдимой, ее никто не беспокоил. Так что визит из мира, который она вполне сознательно оставила, стал полной неожиданностью. Услышав звук мотора и стук в дверь, она решила не открывать. Пусть думают, что дома никого нет. Наверное, это та молодая журналистка, ведущая расследование, которая приезжала пару недель назад и оставила визитную карточку в двери. Кармел, или как ее там.

Стук повторился, уже настойчивее.

Сквозь щель между плотными шторами, сейчас задернутыми от солнца, Рени разглядела мужчину в черном костюме. Костюм ничего хорошего не предвещает. Их носят гробовщики, агенты ФБР, адвокаты и детективы.

Затаив дыхание, она отошла от окна, на цыпочках прокралась к запертой двери и остановилась, остро чувствуя присутствие незнакомца и того темного мира, который он нес с собой. Мрак просачивался в трещины старой хижины. Рени больше не носила оружия, даже не держала его в доме. Оружию в этой жизни не место. Правильный выбор — сейчас пальцы ее задергались, и она представила успокоительную тяжесть пистолета в руке.

Настойчивый стук повторился.

Она снова не отозвалась. Он, конечно, знает, что она дома, хотя на ее присутствие намекал лишь ободранный и проржавевший белый пикап перед дверью. Но это еще ничего не означает. С тем же успехом можно подумать, что она с кем-то уехала куда-нибудь. Или, что ближе к реальности, бродит в окрестностях, но, конечно, не в такой жаркий не по-апрельски полдень.

Тень незнакомца скользнула по шторам, и снаружи хлопнула дверца. Но за этим не последовал шум заведенного двигателя и отъезжающего автомобиля.

Снова заглянув в щель между шторами, она увидела, что он отыскал полоску тени и сидит на земле, положив руку на колено и прислонившись к сараю, где стояла печь для обжига керамики. Он снял пиджак и галстук, закатал рукава рубашки и теперь выглядел не столь угрожающе. Человечнее. Просто ему жарко, и он устал.

Что-то с ее прежним партнером? Из-за старой работы? Висяк? Или хуже — она понадобилась кому-то? Она сама удивилась, что еще осталось какое-то любопытство.

Она распахнула дверь и окликнула его, спросив, что ему нужно.

— Неплохо бы водички попить.

Городской. Смешно, ведь и она не так давно была «городской». Но сюда перебираются, чтобы сбросить старую кожу, и это происходит быстро.

— Только идиоты едут в пустыню без воды.

Люди то и дело умирают в пустыне от обезвоживания и дезориентации, даже не успев понять, что случилось.

— Как вы догадались, что я не местный?

Она попыталась как можно доходчивее изобразить на лице раздражение.

Он проворно, но слегка неловко поднялся на ноги. Засиделся на земле. Когда они наконец оказались лицом к лицу, он показался Рени немного растерянным. Наверное, ожидал увидеть ее прежнюю — ухоженную, строго одетую. А не длинноволосую босоногую хиппи с руками и джинсами, вымазанными глиняной пылью.

— Вас нелегко найти, — сказал он.

— Видимо, не так уж нелегко.

Ее голос, на удивление, не дрогнул. Она выставила себе за это похвальные баллы. Разговаривала она редко, поэтому удивилась и тому, что смогла ответить членораздельно, а не невнятным кваканьем.

— Это частная собственность. Кто вы такой, и что вам нужно?

— Я пытался вам дозвониться.

Она посмотрела на свой телефон, потом повернула его, показывая последний заблокированный номер.

— Это от меня. Детектив Дэниел Эллис. Я из убойного отдела округа Сан-Бернардино. По поводу вашего отца.

Она прижала руку к груди и ощутила ускорившееся биение сердца под футболкой. Сухость во рту, тремор. Именно этих приливов эмоций она и пыталась избежать. Именно потому и уехала в пустыню.

Книг по самопомощи для детей серийных убийц не издают, уж больно узкая рыночная ниша. Хотелось бы надеяться. Зато много книг о том, как справляться с травмой, которые она читала, пытаясь разобраться, почему никак не удается сбросить с себя груз прошлого. Пыталась понять, отчего воспоминания всегда возвращались, когда ей уже казалось, что она справилась с ними и навсегда оставила позади. Конечно, следовало догадаться, что рано или поздно что-то подобное произойдет, но она слишком отгородилась от всего и оказалась не готова к неожиданностям.

Чтобы отвлечься от бури тревожных мыслей, она заставила себя сосредоточиться на стоявшем перед нею мужчине, проанализировать его, составить профиль. Очень высокий, молодое и чересчур серьезное лицо, густые темные волосы.

Дэниел снял темные очки, несколько наигранным жестом, но, возможно, просто из вежливости. Карие глаза смотрели настороженно. Последнее время она привыкла к таким взглядам.

Он казался смутно знакомым, но никак не припоминалось откуда. Она давно заблокировала многие воспоминания. Единственный способ выжить. Где же они встречались? Университет Джорджа Мэйсона? Куантико?

Для верности он показал свой значок и попросил разрешения войти.

Люди всегда что-то оставляют после себя. И не только ДНК, скорее, нечто вроде энергии, которая остается еще на много дней. Ей совершенно не хотелось пускать его в дом. Кто знает, сколько потребуется, чтобы стереть следы его присутствия. Но снаружи жара, под девяносто[1]. Невозможно отказать в воде и убежище от полуденного зноя. Отступив на шаг назад, она дала ему войти.

На крыше ворчал испарительный охладитель, и поток воздуха из вентиляционных решеток ерошил волосы и шевелил одежду. Детектив вошел, с облегчением вдохнув прохладный воздух.

— Мы встречались? — поинтересовалась она, пытаясь вспомнить мир за пределами пустыни и в то же время боясь этих воспоминаний. Она не готова к тому, чтобы кто-то тащил отца в ее убежище. Не его физическое тело, конечно, но мысли о нем, слова о нем, мерзость его жизни и поступков теперь свободно плавали в воздухе и касались всего в комнате. Ее глины, гончарного станка, даже праха ее пса. Не осталось ничего неприкосновенного и святого.

Гость окинул обстановку профессиональным взглядом детектива. Наверное, мысленно определил ее как «тусклую, полную отчаяния». Скорее мастерская, чем жилье, по-монашески аскетичная и пустая, за исключением полок с керамическими поделками разной степени готовности: одни только снятые с круга, другие покрытые глазурью в ожидании обжига. Он тщательно оглядел все, от стен из шлакоблоков до бетонного пола, усыпанного глиняной пылью, как и она сама.

— Куантико, — сказал он. — Вы выступали на курсах профайлинга, которые я посещал.

Ага, все верно, встречались в аудитории. Теперь она вспомнила его и его слова во время представления участников.

— Вы спросили, ощущаю ли я себя соучастницей преступлений отца, хотя и была еще ребенком.

Он моргнул.

— Простите. Это было бестактно с моей стороны, слишком личный вопрос. — Он взмок, и Рени, вспомнив о его просьбе, достала из холодильника контейнер с холодной водой, налила и протянула ему стакан.

— Не извиняйтесь, что копнули глубоко и перешли на личности. Вопрос был хороший. Правда, я не помню, что ответила.

Он с благодарностью припал к стакану.

— Вы сказали, что никому не следует обвинять себя за преступления других. Особенно ребенку.

Ответ по сценарию. Сколько она их составила за эти годы. Ответ верный, но, несмотря на это, чувство вины неотступно, ежеминутно преследовало ее всю жизнь. Она вспомнила что-то еще.

— Это у вас потрясающие снайперские навыки?

— Отличная память.

Не на все.

— Не так часто удается бывать на стрельбище, как хотелось бы, так что меткость уже не та, что прежде. — Он допил воду и поставил пустой стакан на кухонный стол. Потом довольно бесцеремонно обошел ее мастерскую, осматривая гончарные круги, банки с глазурью, мялку, бочонки глины и полки с керамикой. Особенно заинтересовали его работы с высокотемпературным обжигом, где требовались птичьи перья. Он остановился перед картой, закрывающей полстены. Пустыня Мохаве. Некоторые районы отмечены красным.

Подойдя, она встала рядом, сунув руки в карманы джинсов.

— Это места, где я искала жертв моего отца.

Некоторые из них находились на территории, некогда принадлежавшей ее бабушке по отцу, а теперь перешедшей к нему по наследству; настолько обширной, что поисковикам понадобились бы годы, чтобы осмотреть каждую скрытую промоину и сухое русло. Здесь можно ехать несколько часов и не встретить ни одной машины. Глушь.

С годами шансы отыскать что-то таяли. В краю зыбких песков дожди постепенно смывают все, даже тела.

И все же она продолжала искать.

Нормальные люди в свободное время ходят в кино, рестораны и музеи. Она искала женщин, убитых ее отцом, движимая всепоглощающей жаждой найти их.

— Интересно, — сказал он. — Я просмотрел все документы, что у нас есть на вашего отца. Искали в основном ближе к его дому, в государственном лесу Сан-Бернардино, в окрестностях Палм-Спрингс. На земле вашей бабушки работала только маленькая группа, и то совсем недолго.

Ее впечатлило, что он столько знает об этом, уже таком старом деле. Странно, конечно, но, с другой стороны, у многих детективов есть свои любимые старые глухие дела, которые они время от времени извлекают на свет божий и пытаются раскрыть. Большинство считало, что ее отец прятал тела где-то недалеко от их дома в Палм-Спрингс, в пределах так называемой Внутренней Империи Большого Лос-Анджелеса, но она чувствовала, что он увозил их в пустыню. Пустыня обещает убийце уединение, а жара гарантирует быстрое разложение. Лучше места и не придумаешь.

— Почему именно Мохаве? — спросил он. — Отсюда несколько часов езды от мест, где исчезали наиболее вероятные жертвы, о которых мы знаем. У него был лес прямо под боком. Чтобы хоронить своих жертв в Мохаве, ему пришлось бы долго везти их по жаре. К тому же в домике вашей бабушки не нашли никаких следов. А она, пока была жива, настаивала, что никогда не видела ничего подозрительного.

Все это было правдой.

— Он любил пустыню и чувствовал себя тут как дома, — ответила Рени. Однако даже это не осквернило пустыню для нее. Или сама пустыня не позволяла себя осквернить.

— Это еще не причина. А может, и вовсе не причина, потому что убийцы обычно не желают марать места, которые им дороги.

— Ни то, чему вас учили на занятиях по профайлингу в Куантико, ни ваш личный опыт не применимы к Бенджамину Фишеру, — сказала она. — Он любил меня, в этом я не сомневаюсь, однако это ничуть не помешало ему использовать и замарать меня. По правде говоря, мне кажется, что он находил в этом удовольствие — в этих милых прогулках папы и дочки со смертельным исходом.

Дэниелу, похоже, стало неуютно от такой прямоты, но ведь он сам затеял это, сам притащил сюда Бенджамина Фишера. Чего он ожидал? Конечно, ему сложно понять, как себя вести, где проявить твердость, а где сдержанность. Похоже, он позабыл на секунду, что она дочь Бенджамина, а это не мозговой штурм в полиции.

Он огляделся и спросил:

— Давно занимаетесь гончарным делом? — Видимо, пытался выйти из неловкого положения.

— Время от времени, несколько лет. — Она с готовностью сменила тему.

Занятия керамикой — своего рода эскапизм. Встаешь рано утром и месишь глину, чтобы удалить пузырьки воздуха, разрезая ее натянутой проволокой. Потом разминаешь, шлепаешь ком на круг и полностью сосредотачиваешься на нем, выравнивая его, выглаживая, удерживая от перекоса — стоит чуть отвлечься, сделать одну маленькую ошибку, и все придется начать с начала.

Когда лепишь горшок, мысли о прошлом отступают: думаешь только о том, чтобы не забыть смачивать пальцы в жестянке с водой, о постоянном и равномерном давлении на глину. О солнечных лучах, обжигающих спину через окно. Никаких мыслей об отце. Он никогда не коснется ее искусства, глины и процесса творчества. И до сих пор ей это почти удавалось — полностью исключить его из своей жизни.

Керамика приносила и доход. В округе было множество туристов благодаря близости национального парка «Джошуа-Три», и ее спокойные и необычно изящные изделия, перекликающиеся с рисунком неба и гор, выделялись на общем фоне и пользовались популярностью.

Взяв с верстака чашу, Дэниел перевернул ее клеймом вверх и спросил:

— А что значит этот знак?

— Приснилась мне как-то. — На глине была вытиснена схематичная птица из черточек, похожая на детский рисунок, а здесь, в пустыне, напоминающая петроглиф. — Без особого смысла. Ничего не придумывалась, вот и взяла картинку из сна.

— На вашем месте я бы не рассказывал об этом. — Он поставил чашу на верстак. — Несколько разочаровывает.

Она рассмеялась. Здесь этот звук раздавался нечасто.

— Постараюсь придумать историю поинтереснее.

— Значит, вы больше не работаете по специальности? Расследования? Преподавание? Жаль, при вашем-то опыте и квалификации.

— Работала с парой дел несколько месяцев назад. В основном пропавшие. Ни одно хорошо не закончилось, но удалось закрыть.

— А вы теперь и выглядите иначе, — откровенно заметил он.

Когда она работала в убойном отделе, ее шкаф был набит черными деловыми костюмами — все они отправились в благотворительную организацию. По календарю прошло всего три года, но по ощущениям больше десяти. Определенно, совсем другая жизнь.

После срыва быстро стало ясно, что нужно уйти от всего, главным образом от себя самой и от навязчивых мыслей. Оставался еще один очевидный выход, способ прекратить все раз и навсегда, но она отказалась им воспользоваться. Во-первых, из-за собаки, во-вторых, не могла так поступить с матерью. Собака на первом месте, жестоко пошутила она про себя. В итоге она решилась, загрузила пикап, посадила туда собаку и поехала куда глаза глядят — без планов, без целей. В дороге каждый день — бегство. Дорога разворачивается перед тобой и исчезает позади, а ты едешь и едешь, думая лишь о насущном: где заправиться, где выгулять пса, где остановиться на ночь. Вечное путешествие на закат, или на восход.

Но пес уже совсем состарился, и она начала чувствовать себя виноватой, что тащит его за собой, хотя он и не жаловался. А когда пришло время его отпустить, поняла, что негде даже оставить прах. Поэтому меньше года назад она вернулась в Калифорнию, купила маленькую хижину, поставила урну на каминную полку и положила на нее ошейник. Она приспособила хижину для жилья, но не больше, потому что не заслуживала большего. Когда-то у нее хорошо получалась керамика, выучил приятель по колледжу, так что она нашла на «Крэйгслисте»[2] гончарный круг и снова начала делать посуду.

И началось исцеление.

— Надеюсь, вы приехали не для того, чтобы критиковать мой выбор, — сказала она.

— Нет, но это радикальный шаг.

Озабоченное выражение его лица напомнило ей мать.

— Теперь я стала собой, — ответила она. — Творчество лечит. Попробуйте. У вас высокострессовая профессия. Гончарное дело как медитация, успокаивает.

— Это, пожалуй, не мое.

— Каждому стоит попробовать создавать что-то.

— Полагаю, последнее, что я сделал, это… — Он осекся, явно передумав, и сказал: —…такая штука из макарон, еще в школе.

Интересно, что он собирался сказать сначала.

— Очень жаль. Но, как я понимаю, вы приехали сюда из Сан-Бернардино не затем, чтобы поговорить о ремеслах.

Уперев руки в бедра, она добавила:

— Я вас слушаю.

— Давайте присядем.

«Присядем». Добра это не предвещало.

Отец умер, решила она.

Как долго она ждала этого дня, а теперь, как ни странно, подступили слезы. Она никогда не ездила на свидания с ним в тюрьму. Просто не могла. Насколько она знала, мать побывала там всего пару раз. А теперь, если он и вправду умер, испытывала вину за то, что не навестила его. Ну не глупо ли?

Солнце садилось, поэтому она раздвинула шторы, и они уселись за кухонный стол. Дэниел мучительно подбирал слова.

— Он умер, — сказала она.

— Вовсе нет, жив-здоров.

Облегчение и разочарование пришли одновременно. До Сан-Квентина восемь часов езды, даже больше, когда дороги забиты, но все равно слишком близко. Могла ли сама эта близость втянуть ее обратно, в гибельную орбиту?

— Интересно, — спокойно ответила она и замерла. Ни дергающихся коленей, ни сжимающихся кулаков. Она не вцепилась в ткань джинсов, не заморгала, не вздернула брови.

— Пять дней назад он связался со мной и предложил показать, где зарыты тела.

Многообещающе, но отец говорил такое и прежде.

— Превосходная новость. Семьи жертв имеют право знать. — Она взглянула на полки с керамикой и внезапно ощутила то же, что Дэниел, — неуместность. Керамика, сам этот дом, древний грузовик снаружи, готовый отправиться куда-то не знаю куда. Это место, ее одежда, все теперь казалось чужеродным, принадлежащим кому-то другому, сильному и сосредоточенному.

— Спасибо, что известили.

Пусть уйдет. Ей надо побыть одной. Она прерывисто вздохнула и кивнула, чтобы успокоить его — все в порядке, — но и кивок вышел неуверенным. Пожалуй, ей не удалось его обмануть.

— Отлично. Очень хорошо, — добавила она. Скорее всего, он приехал из чистой любезности, пока она не узнала обо всем откуда-то еще.

— Я расскажу маме.

— Это не все, — сказал он.

Да что же еще может быть?

— Он выставил одно условие.

Дэниел посмотрел на свои руки и снова поднял глаза. У его брови виднелся маленький круглый шрам. Ветрянка? Рубец от пирсинга? Пирсинг.

— Он не покажет могилы, если вы не поедете с нами.

Мозг Рени словно выключился, взгляд заметался по предметам, ища что-то, чтобы отвлечься от боли в груди. Ярко-желтое пятно на картине в углу, стакан, из которого пил гость. Ей надо избавиться от них. Они будут всегда напоминать ей об этом мгновении.

— Я не могу. — Она не видела отца с того дня, когда его увели в наручниках, а он звал ее «детка», пока копы тащили его прочь. Тридцать лет. Вот сколько прошло. — Это невозможно.

— Я знал, что вы так ответите. — Тон его был мягким. Он говорит тем же голосом, допрашивая преступников? Отлично, самый походящий тон. — Я понимаю.

Ее часто спрашивали, каково это — быть дочерью серийного убийцы. Она не винила никого за любопытство. Иногда, чтобы остановить дальнейшие расспросы, отвечала, что ужасно. Одним-единственным словом. Иногда, в великодушном настроении, или когда хотелось поделиться своими чувствами или даже раскрыть кому-нибудь душу, чтобы не нести эту ношу в одиночку, выдавалась краткая версия правды. Приходилось быть краткой, потому что не существовало слов, которые могли бы передать эту рану, болезненную пустоту, оставленную преступлениями отца в ее душе. Оставалось лишь отщипнуть кусочек от многослойного пирога правды. Иногда она предлагала любопытствующим вообразить себе самое дорогое на свете, источник покоя и любви, и вывернуть его наизнанку. Ласковые руки превращаются в лапы чудовища. Губы, читавшие вам на ночь и целовавшие перед сном, оборачиваются лживой пастью, темной пещерой, где ползают трупные мухи.

Но это было куда сложнее, потому что сердце еще помнило взаимную любовь, наполнявшую их обоих. Это была уникальная, особая связь между отцом и дочерью, живая, на клеточном уровне. И даже злодейства, сколько лет или жизней ни проживи, чтобы выйти из его тени, никогда не вытеснят из памяти воспоминания о том, кого она знала и любила. Поэтому даже теперь, в тридцать восемь, при мысли о нем все равно оживала знакомая душевная боль, скорбь по тому, кем он казался, а не по тому, кем он стал. Ей так и не удалось смириться с тем фактом, что эти два человека все еще живут в одном теле, что отец еще жив, гниет в камере смертников, коротая дни до последнего «прощай».

Дэниел молча ждал.

Разве может она снова увидеться с отцом? Как такое выдержать? Всю свою жизнь после его ареста она пыталась перешагнуть через это, делая вид, что он мертв, пыталась вырвать его из своего сердца, когда-то принадлежавшего ему без остатка. У нее не было уверенности, что она сможет пережить даже короткую встречу.

— Чего он хочет? — удалось ей прошептать.

— Не знаю. Может, просто увидеть вас?

— Должно быть что-то еще. — Она взяла тюбик бальзама для губ из керамической чаши на столе. Бальзам пахнул лавандой. Она встала и выбросила его в ведро. Взяла стакан Дэниела и швырнула туда же. Придется выбросить весь дом, сжечь одежду и уехать далеко-далеко, куда-то, где ничто не напоминает об этом месте. На Марс, что ли.

— Еще есть время, — сказал Дэниел. — Организовать экскурсию для убийцы из камеры смертников не так уж просто. И еще придется заставить персонал тюрьмы подписать обязательство о неразглашении. Не хватало только, чтобы пронюхала пресса и собрались зеваки — это увеличит риск побега. Вашему отцу не скажут, когда состоится поездка, просто на случай, если ему помогает кто-то снаружи.

Она отдала ему должное — он не вспомнил о стакане.

— Так что разблокируйте телефон и ждите моего звонка. Я начну готовить бумаги, а вы пока думайте, у вас будет время обсудить все с матерью. — И добавил: — Просто чтобы вы знали — о встрече с ней он не просил.

— Родственникам станет легче, — сказала Рени, пытаясь убедить себя.

— Возможно, и вам тоже, — он проговорил это оптимистичным тоном, но мигнул немного замедленно, словно подавляя в себе какие-то непрошеные мысли. Еще несколько лет и сколько-то убийств и подобные мысли перестанут его посещать.

Она с ужасом заметила, что солнце уже садится, наполняя комнату розовым сиянием.

Отец любил закаты. Это осталось одним из самых ярких воспоминаний о нем. Он брал ее за руку, и они шли на свое излюбленное место во владениях бабушки. Солнце надолго зависало в небе, и порой казалось, что это вовсе не солнце, просто отец убедил ее в этом, вывернув реальность, заставив ее думать и видеть то, что хотел он.

Криминологическое профилирование стало модным. Она читала лекции по всей стране, считалась экспертом и привыкла, что к ней обращаются за консультацией по самым жутким преступлениям. Но отец никогда не подходил под общие мерки. Это был человек, который любил свою семью, любил природу, любил закаты и животных. Который подарил ей настоящее детство и обожал ее. Любящий и любимый другими.

И все же он был злом. Возможно, худшим из зол, злом, затаившимся совсем рядом и обманывавшим ее детское сердце. А позже, когда появились подозрения, когда она пыталась его разоблачить, мать не верила ей, и Рени стала сомневаться во всем, что знала.

И даже сейчас она все равно скучала по нему. В этом и была опасность свидания. Она скучала по тому, как он произносил ее имя, Рени, старое семейное имя, с намеком на южный говор. Он в тюрьме, а она здесь, в пустыне, в безопасности, вдали от него и его манипуляций. Ее страшило, что при встрече детская любовь оживет снова.

— Мне очень жаль, — сказал Дэвид, словно понимал, что с ней творится. Но этого никто не мог понять. Она и не ждала этого. Или не хотела.

— Для вас это просто очередная зарубка на прикладе, — сказала она. — Когда все кончится, вы станете почетным гостем в Куантико. А для меня это жизнь, жизнь моей матери. Я не хочу становиться сенсацией. Я не хочу, чтобы потом выяснилось, что вы продали историю для десяти серий какого-нибудь подкаста. Не хочу никакой прессы. И не хочу, чтобы вы излагали кому-то в интервью вашу версию событий.

— Полностью согласен. Я не планирую делать себе на этом имя или состояние.

— Ой, да перестаньте. По крайней мере, прославитесь среди коллег. Знаю, как это важно.

Он покачал головой.

— Меня это не интересует.

Он мог отрицать сколько угодно, но у него был какой-то интерес. Здесь чувствовалось, что-то личное.

— Некоторым достаточно добиться справедливости, — сказал он.

Она взглянула на карту на стене и поняла, что есть лишь один ответ. Если отец действительно покажет им могилы, возможно, исчезнет то чувство соучастия, о котором Дэниел спрашивал тогда в Куантико.

— Я согласна.

Три года назад

Наши дни

— Пора, — сказал охранник.

Бенджамин Фишер вырвал страницу из блокнота, сложил ее в несколько раз, сунул в карман и встал из-за стола, за которым провел столько часов за долгие годы заключения. Он приостановился и провел пальцами по корешкам книг по психологии, выстроившихся на полке, окинул взглядом стопку исписанных за десятилетия тетрадей. На верхней полке теснились обувные коробки с письмами от женщин, которых он никогда не встречал, — большинство из них хотели за него замуж. Ни одного письма от дочери. Морис, сосед, писал ему, но с годами все реже и реже, сводя к минимуму весточки о Розалинде и Рени, которые можно было бы перечитывать снова и снова.

Немного жаль покидать эту камеру, столько лет служившую ему домом. Здесь с ним произошло множество перемен. Некоторые, выйдя из тюрьмы, где провели за решеткой большую часть взрослой жизни, не в состоянии жить на свободе и совершают преступление, просто чтобы попасть обратно. Он понимал это. Выйдя из крошечного мирка, уже невозможно приспособиться к большому миру на свободе. Тюрьма — словно безопасное лоно. Шумное, но безопасное.

Охранник отпер дверь.

Камера Бена располагалась на третьем этаже так называемого «Восточного блока», где содержалось больше пятисот смертников. На стене у двери висело его недавнее фото и лист бумаги с перечислением требований к содержанию и разрешенных ему работ: психотерапия при условии надлежащих мер безопасности, с заключенными, получившими соответствующее разрешение. Ему нравилось думать, что он принес немало пользы.

— Вперед, — сказал охранник, положив руки на ремень. Сейчас Бена отведут в другое место и наденут кандалы. Возможно, там его ждет Рени? Ему бы этого не хотелось. Лучше снаружи, на воле, подальше от тюремных стен.

Они пошли по мосткам — колючая проволока сверху и бетонный пол тремя этажами ниже, — а из камер вокруг неслись крики:

— Куда собрался, бабник?

— Живой идет![4] — выкрикнул кто-то, раздался смех.

Нынешний губернатор Калифорнии ввел мораторий на казни. В одних это вселило надежду, другие говорили Бену, что предпочитают умереть. Бен понимал и это. Иным, в том числе некоторым его друзьям, удалось покончить с собой. Но пока камера смерти никому не грозила, и говорили, что ее собираются демонтировать. Разумеется, это еще не означало, что мораторий навсегда. Всегда можно отменить.

Вот по чему он не будет скучать, так это по шуму. В тюрьме все поверхности твердые и усиливают каждый звук.

— Когда вернешься, бабник?

— Скоро. — Хотелось ответить «никогда», но он не рискнул сказать правду, даже в шутку. Нет, сюда он уже не вернется.

Эллис и двое охранников ждали его возле белого тюремного микроавтобуса, припаркованного под яркими лампами у корпуса на территории тюрьмы. На Эллисе был темный костюм.

— Надеюсь, вы захватили одежду поудобнее, — сказал Бенджамин. — Все-таки в пустыню едем.

Эллис не ответил, сохраняя невозмутимый вид, как и подобает детективу.

Два охранника под руки подсадили Бена в микроавтобус. Внутри никого, кроме водителя. Эллис и охрана забрались следом.

— Где Рени? — спросил Бен. — Без нее никуда не поеду.

Мысль о том, что все, что им нужно, у него в голове, и он волен решать, когда и где это выложить, давала ощущение власти. Но они играли не по правилам.

— Встретимся с ней в назначенном месте.

— Я рассчитывал на другое.

— Ничего другого не будет, — ответил Эллис. — Мы не договаривались, что поедем вместе. До указанного вами места пять часов езды.

Бен показал Эллису точку на карте, предупредив, что это не конечный пункт назначения, который он, разумеется, оставил при себе.

— Ее не так легко было уговорить, — продолжал Эллис. — Так что, если вас что-то не устраивает, можем сразу закончить. Вас отведут обратно в камеру.

— А пирог?

— Я не забыл. Остановимся на обратном пути.

Бен подумал.

— Едем.

Эллис переговорил с кем-то, и ворота открылись. За ними выехал второй микроавтобус.

Непривычно было смотреть на тюрьму снаружи. Бен нашел ее даже красивой, похожей на замок. Он смотрел на нее в последний раз.

Ему не хотелось, чтобы отсутствие Рени отравило поездку. Он вырвался за тюремные стены, увидел восход, передним открывалось бездонное небо. А главное, перед ним открывались такие дали, что после тюремной тесноты болели глаза. Словно кто-то снял с глаз шоры. Временами он вытирал рукавом выступавшие слезы.

Спустя несколько часов, после запланированного перерыва на туалет, заправку и завтрак на ходу, машины свернули на пыльную площадку для отдыха посреди пустыни. Там она и ждала их в белом пикапе. Сердце Бена замерло, дыхание прервалось. Он не видел ее со дня ареста, последнее, что сохранила память, — ее лицо в окне, когда его заталкивали на заднее сиденье патрульной машины.

Настоящая принцесса.

Ничего другого он и не ожидал. Блестящие каштановые волосы, прямые брови, резко очерченные скулы. Высокая, в Розалинду — сам он небольшого роста. Ее уверенная осанка — голова поднята, спина прямая, никакого смущения — заставила его сердце наполниться гордостью. Характерная походка: широкий шаг от бедра, на пятку, подчеркивающая длину ног с самоуверенной небрежностью, серый джемпер, обвязанный вокруг талии… Его походка, которую она повторяла, сама не зная того.

Вот она, взрослая, живое доказательство, что она его дочь и всегда останется ею, плоть от плоти, его ДНК, его девочка, ребенок, женщина. Сквозь стекло он улыбнулся и приветственно поднял руку.

Она остановилась и вгляделась, нахмурив брови.

Он не сразу понял, что она вглядывается в незнакомца в машине, не узнавая его. Из окна на него смотрело бледное отражение: седые волосы, лысина, дряблая кожа. От былого красавца-мужчины не осталось и следа.

Красивым людям стареть труднее — дальше падать и сложно перестраиваться: еще вчера внешность открывала все двери, а сегодня ты в лучшем случае как все.

Он уловил момент узнавания. По ее лицу пробежала тень ужаса, и она быстро опустила взгляд и пошла дальше ко второму микроавтобусу.

За два года до ареста Бенджамина Фишера

Наши дни

Мгновение назад он был в ее объятиях, она чувствовала его живое тепло и хрупкость. В следующий миг его не стало.

Мир вокруг завертелся вихрем, и Рени с колотящимся сердцем, не веря своим глазам, смотрела, как падает ее отец. Сознание автоматически отмечало ткань тюремного комбинезона, бьющуюся оранжевыми крыльями на синем фоне неба, и в то же время отвергало увиденное.

Он всегда любил птиц.

Пустыня лежала далеко внизу, в тумане, и из-за ветра и гула в голове она не знала, издал ли он хоть звук, падая вниз.

Она не услышала удара.

Опасно приблизившись к обрыву, она разглядела внизу тело с неестественно раскинутыми в стороны ногами и руками, комбинезон все еще трепетал на ветру, отчего казалось, что он корчится от боли.

Должно быть, она закричала, потому что возник Дэниел с оружием наизготовку, обшаривая глазами все вокруг, оглядел даже небо. А затем встал рядом с ней на плоской скале — уже без пиджака, рукава рубашки закатаны, очки торчат из кармана. Он перевел взгляд с тела на Рени, пытаясь понять, не ее ли это рук дело. Выглядел он слегка потрясенным. Она чувствовала на себе его взгляд, пытающийся прочитать ее, оценить реакцию в надежде разобраться, что случилось. Она притворяется? Откровенна? Испытывает облегчение? Злорадство? Посочувствовать ей или арестовать?

— Он улетел, — сказала она бесцветным голосом.

Ее мозг словно дал осечку. Она думала о следующем шаге в их планах на этот день. Отец привел их сюда, здесь должны были быть могилы. Она достаточно долго проработала детективом, чтобы понимать, что с ней происходит. Обычная вещь для получивших травму — фиксироваться на сорвавшихся намеченных делах, даже столь обыденных, как поездка в магазин за чем-то тривиальным. Хотя никакого следующего шага уже не будет, мозг не в силах оставить это. Пока нет.

На лице Дэниела мелькнуло сочувствие, но, словно он успел вовремя остановить себя, оно быстро сменилось подозрением.

— Не надо было ходить с ним, — сказала она.

— Я уже понял.

— Возможно, он планировал это с самого начала. — Она начала осмысливать случившееся. — Наверное, и не собирался вести нас к могилам. Как всегда в его жизни, все вращается вокруг него. Попрощаться со мной и покончить с собой.

— Жестокий ублюдок.

Она еще не поняла, как реагировать на последний поступок отца. «Это случилось на самом деле». Это не игра воображения.

Потом ее словно ударило — вдруг он все еще жив.

— Сколько мы здесь стоим? Пару минут?

— Секунд сорок пять.

Охранники тоже подошли, стараясь сохранить самообладание, однако не в силах скрыть потрясение и, возможно, веселье. В тюрьме, наверное, скучновато.

— Отойдите, — велел Дэниел. — Возможно, это место преступления.

Когда до них дошел смысл этих слов, головы повернулись, как по команде. Один, видимо решив проявить понимание, пробурчал, что, дескать, не винит ее.

Рени это ничуть не заботило — пусть хоть все думают, что это она столкнула отца с обрыва. Отец мертв. Кем бы он ни был, он мертв. Исчезла часть ее существа. Ей хотелось визжать и кататься по земле. Вместо этого она отвернулась и всмотрелась в заросли кустарника, ища спуск. Справа обнаружилась узкая тропка, похожая на звериную. Ноги скользили, осыпались камешки, но она начала спускаться, Дэниел шел за ней.

Чтобы не съехать вниз, приходилось упираться каблуками сапог, разбрасывая гальку и камни.

«Зачем спешить?» — спрашивала она себя. «Он мертв». Никто не выживет после такого падения. Но все равно торопилась, несколько раз едва удержавшись от падения. Дэниел просил ее сбавить скорость.

Но она не слушала.

Чтобы спуститься к подножию обрыва и подойти к телу Бенджамина, потребовалось минут десять.

Тело лежало лицом вниз, под головой натекла лужа крови. Сцена напомнила ей другую — тот раз, когда он бил девушку головой о землю, пока она не перестала кричать. Тогда в нем не было ни жалости, ни печали, с чего ей чувствовать что-то сейчас? Она задержалась на этом воспоминании, чтобы ненавидеть его ста процентами своего существа, а не восьмьюдесятью.

Время застыло, и только бесчувственный ветер хлестал волосами по лицу, словно крохотными бритвенными лезвиями. Она медленно присела на корточки рядом с отцом.

Дэниел попросил ее не касаться тела.

Она коснулась.

Кожа под ее пальцами еще не остыла. Тело имитировало жизнь. Она слегка приподняла одну руку, чтобы нащупать пульс на запястье. Раздробленные кости сдвинулись под кожей, словно камни в мешке.

Пульса не было.

На шее тоже.

На нее упала тень. Она прищурилась на Дэниела.

— Он мертв, — одеревенело сказала она.

И унес с собой свои секреты. В этом все дело, убеждала она себя, ведь ее отец давным-давно умер. На самом деле он и не жил никогда. И все же она подавила всхлип о телах, что никогда не отыщутся, и об утрате отца, который превратил ее в свою маленькую темную тень. Сквозь пелену слез и эмоций она увидела, что Дэниел показывает ей рукой отойти. «Место преступления».

Она поднялась на ноги и содрогнулась, хотя в воздухе стояло марево от жары. Развязав на талии серый джемпер, она натянула его и накинула капюшон, прикрываясь от ветра.

Ее нигде не ждут, некуда идти. Только ветер, небо и пустыня, которую так любил отец. Еще одно, о чем она не сказала Дэниелу. Неудивительно, что отец хотел окончить свою жизнь именно здесь. Может быть, она разгадала бы его план, не будь так поглощена собственными эмоциями.

Дэниел дотронулся до нее — теперь это был стопроцентный коп.

— Покажите руки.

Рени не сразу поняла в чем дело, что он просто делает свою работу.

Она вытянула руки ладонями вниз. Он взял их в свои и внимательно осмотрел пальцы, как полагается по инструкции — не сломаны ли ногти, нет ли под ними остатков кожи, указывающих на борьбу.

Он перевернул ее руки и осмотрел ладони. Они были в крови. Он молча продолжал набирать информацию, которая подтверждала бы ее вину.

— С его головы, — сказала Рени.

Вид крови удивил ее несмотря на то, что она дотрагивалась до тела. Сознание снова выкидывало фокусы, и по какой-то причине она вспомнила о прахе своего пса на каминной полке в хижине. У нее была миссия, у нее была цель, и она исцелялась.

Что будет с телом? Кремируют? Кто заберет прах? Что с ним делать — похоронить его? Развеять в пустыне? Или просто бросить тело на съедение диким зверям? По крайней мере так от него будет какая-то польза, да и вообще, подобающий конец. Убийца станет кормом для жителей пустыни.

Дэниел вытащил телефон и сделал снимки тела. Потом отснял видео, захватив обрыв и утес, на котором они стояли.

Когда он убрал телефон, она сказала:

— Я его не толкала.

Уверена ли она сама в этом? Особенно учитывая ту недавнюю историю. Память — одно из самых ненадежных доказательств в любом деле, даже при самых благоприятных обстоятельствах, именно поэтому так важны вещественные улики. Рени никогда не была фанаткой опознаний, когда жертвам предлагают узнать преступника. Ложные воспоминания делают свидетельские показания сомнительными, и даже точные воспоминания со временем меняются. А иногда ложные воспоминания, как шрамы, защищают человека, когда реальность слишком болезненна.

— Я этого и не говорил. Надеюсь, криминалисты разберутся. Снимут отпечатки с его кожи и одежды. Трудоемкий процесс, но придется это сделать.

— Я его обнимала.

Он посмотрел ей в глаза. Она знала, что это только усугубляет ситуацию.

— Что?

— Я обняла его.

— Вы понимаете, как это выглядит?

Для ареста недостаточно, но вполне достаточно, чтобы отвлечь от главного — от поиска женщин, убитых Беном Фишером.

Она вспомнила о бумажке, которую хотел отдать отец.

— Посмотрите в нагрудном кармане. Он хотел мне что-то дать. Может, записка о самоубийстве.

Записка для нее или, скорее, для матери.

Дэниел подошел к телу и перевернул его, чтобы дотянуться до кармана. Вытащил клочок бумаги и, выпрямившись, развернул и повернул его к ней, с выражением осторожного удовлетворения на лице.

Это была карта пустыни вокруг с красными крестиками в нескольких местах. Похоже, Бен Фишер забрал в могилу не все свои секреты.

Когда они поднялись обратно на плато, Дэниел позвонил по спутниковому телефону в свой отдел и отослал туда координаты и список людей, с которыми надо связаться. Поисково-спасательная группа, коронер и криминалист. Спасателей он вызвал, решив, что без их квалификации и оборудования тело из-под обрыва не поднять.

Отзвонившись, он тщательно осмотрел место, где стоял Бен Фишер перед тем, как прыгнуть. Или перед тем, как его столкнули.

Скалу местами покрывал рыхлый песок. Он нагнулся пониже, но не нашел никаких следов борьбы. Ни борозд на земле, ни сломанных веток растущих рядом кустов. Он сфотографировал все вокруг, жалея, что приехал не на своей машине, где в багажнике лежал криминалистический комплект.

Он взял у всех, включая Рени, неофициальные заявления. Более детальные официальные показания снимут на камеру в полиции Сан-Бернардино завтра утром. Память — вещь ненадежная и быстро меняющаяся, поэтому всегда лучше зафиксировать показания свидетелей на месте, невзирая на возможные психологические травмы. Он научился никогда не откладывать опрос свидетелей. Вместе с неофициальными заявлениями он задокументировал время и сделал набросок окружающей местности.

Когда он закончил, охранники уехали в тюремном микроавтобусе. Им нечего было здесь делать. Дэниел вернется на второй машине в Сан-Бернардино и высадит Рени у ее пикапа. Придется встретиться завтра утром, чтобы записать официальные показания, но он бы предпочел передать эту работу другому детективу.

Он попытался уговорить ее вернуться вместе с охранниками, но она не хотела уезжать. Следовало бы быть понастойчивее, хотя бы чтобы удовлетворить собственное эгоистическое желание остаться в одиночестве, чтобы никто не мешал терзаться разочарованием.

— Я спускаюсь обратно, — объявила Рени, как только за уехавшей машиной осела пыль. — Кому-то надо следить за телом. Отгонять животных.

Дэниел взглянул в небо, где, наблюдая за ними, кружили несколько грифов-индеек. Все мертвые — пища. Он не мог оставлять ее одну рядом с возможными уликами и тоже пошел вниз.

Несколько часов спустя, все еще в ожидании спасателей и заместителя коронера, Дэниел и Рени сидели в тени, прислонившись спиной к валуну в нескольких метрах от тела Бена Фишера, но так, чтобы не видеть его. Это до странности походило на поминальный обряд, которому окружающий пейзаж придавал даже некую духовность.

Несмотря на жару под девяносто, Рени, бледная до синевы, то снимала, то снова надевала свой джемпер. Время от времени ее пробирал озноб, и она тихо покорно вздыхала, словно смирившись с неспособностью управлять собственным телом.

Что бы ни случилось наверху на плато, отец мертв, и перенести это оказалось не так просто; молчание и дрожь тому подтверждение. Дэниел сдерживал эмоции, пытаясь убедить себя, что не все потеряно. Есть карта с десятью отметками. Но как знать — может, Фишер продолжает водить их за нос из могилы, загружая их бессмысленной работой, а поездка в пустыню — просто возможность повидаться с дочерью перед тем, как покончить с собой. Тюрьма — место непривлекательное, не поспоришь. Может быть, Бен Фишер просто придумал план, чтобы уже не вернуться туда. Мозг психопата работает иначе, чем мозг среднего человека, так что нет никакой реальной возможности понять его истинные намерения.

Если Рени его не толкала — он изо всех сил надеялся, что нет, — значит, Бен Фишер прыгнул в пропасть на глазах у собственной дочери. Жесть, конечно, но он и не такое творил. А если это она его столкнула — разве можно ее винить? Разве он сам не поступил бы так же на ее месте?

Пожалуй, что нет.

Он всегда придерживался фактов и не очень-то доверял интуиции. Когда сталкиваешься с настоящим чудовищем, интуиция может выйти боком. Такие, как Бен Фишер, скрывают свою сущность, ведь — в этом и загвоздка — некоторые психопаты обладают эмпатией. Это дает им преимущество, ибо они понимают своих жертв и людей, которыми манипулируют. Таковы факты.

Как бы там ни было, Дэниел взял на себя всю ответственность за инцидент и полностью изложил это в написанном вечером докладе. Может, теперь его заставят уйти в отпуск, а может, и нет. Он не оправдывался, но глава убойного отдела, как и его отец, правы: это дело стало для него слишком личным.

— Вы могли и не оставаться, — сказал он Рени, нарушая молчание, воцарившееся после нескольких неуклюжих попыток привлечь ее внимание. Он не привык к такому простору — лишь небо, камни и безлюдная тишина. Одно это могло заставить нервничать.

— Знаю, — сказала она. — Но моя жизнь почти целиком состоит из недосказанных историй: чего-то я не помню, а что-то помню неверно. Мне нужно увидеть все своими глазами до самого конца, чтобы не оставалось сомнений. Просто чтобы не сойти с ума.

Признание застало его врасплох. Обычно люди не распространяются о своем психическом здоровье. Конечно, после травматических событий может возникнуть желание пооткровенничать, излить душу. Вчера мать Рени выносила ему мозг по телефону, требуя бережного отношения к дочери. Ничего удивительного. Люди не бросают работу в ФБР и не сбегают в пустыню без причины, особенно в таком молодом возрасте. Но, может быть, он недооценил серьезность травмы, будучи занят собой, необходимостью найти решение, не думая, как это отразится на ней. Дэниел пытался взвесить ситуацию и решить, продолжать расспрашивать ее или оставить в покое.

— Вы сейчас думаете, что сказать, — сказала она. — Выразить соболезнование? В конце концов, это мой отец. Потом задумываетесь, не столкнула ли я его сама. Вдруг я это планировала с самого начала? Думаете, что надо по возвращении выяснить в тюрьме, не было ли у нас контактов. Письма, звонки, посещения. Ведь мы оба могли врать.

Все так, и никакой телепатии. Она работала детективом и знала, как должен думать детектив. К тому же она, вне всяких сомнений, гораздо опытнее.

— Мы не врали, — продолжала она. — Контактов не было. Однако я уверена в вашей профессиональной компетенции — вы это подтвердите.

— А может, вы потом все спланировали, уже после моего первого визита, — предположил он.

— Или это случилось спонтанно, без обдумывания. Реакция жертвы многолетних унижений. Внезапный порыв. — Она поднялась и перешла в тень другого валуна, подальше от Дэниела, но лицом к нему.

— Или же он прыгнул. — Она снова уселась на землю. — Вы из тех, кто любит строить теории? Если так, какая теория у вас на первом месте? Есть какое-то ощущение насчет того, где истина?

Он был рад этому разговору. Полезно, что они оба, как и полагается полицейским, ставят все под сомнение. К тому же уже сам разговор о том, что случилось, выводит ее из состояния ступора.

— А что бы вы думали на моем месте? — спросил он.

— У меня бы оставались подозрения.

На ее лицо постепенно начала возвращаться краска.

— К тому же, если честно, я и сама не знаю. Может, я действительно его столкнула? Признаюсь, это первое, что пришло в голову, когда я поняла, что он куда-то исчез. Я не уверена ни в чем, что происходило и происходит со мной. Память вещь ненадежная. Так что да, не знаю. Но, думаю, если бы я сделала это намеренно, то сейчас бы радовалась и не стала бы отпираться. После всего, что он со мной сделал, это вполне заслуженный финал, а тюрьмы я не боюсь. Я уже и так живу как в тюрьме. Не думаю, что внутри будет намного хуже, чем снаружи, по крайней мере для меня. А если карта окажется ненастоящей, у меня не будет болезненного желания продолжать поиски убитых, тратить свои дни на раскопки в пустыне, если меня закроют.

Дэниелу не понравилось, что она разделяет его подозрения насчет карты.

— Думаете, она ненастоящая?

— Не уверена. — Из рюкзака она достала флягу с водой, отвинтила колпачок и сделала длинный глоток. — Разве что рядом с могилой есть какой-то ориентир; не знаю, кто может в точности запомнить место в вечно движущейся пустыне Мохаве. Даже через пару лет, не говоря о тридцати. Мой отец был очень умен, однако, насколько мне известно, он не отличался феноменальной памятью.

Дэниел снова посмотрел на развернутую бумажку, безуспешно пытаясь сориентироваться. Схематичный рисунок напоминал грубую карту сокровищ. Бен Фишер мог бы быть и поточнее, но это, возможно, тоже игра. Похоже на поиск спрятанных предметов.

Он сел в тень рядом с Рени и подал ей обрывок бумаги.

— Узнаете что-нибудь?

Она предложила ему воды. Пока он пил, она рассмотрела рисунок и показала на корявую пометку.

— Думаю, это валуны над нами.

— То есть это крест здесь рядом, верно?

— Недалеко.

Он отдал ей флягу.

— Если вы намерены вернуться сюда с поисковой группой, надеюсь, подготовитесь получше. — Она вынула из своего волшебного рюкзака пакет походной смеси и, зачерпнув горсть сухофруктов и орехов, протянула ему. Скорее всего, она готовила их сама.

— Благодарю.

Опершись локтем на колено и слившись с иномирным пейзажем, она сунула в рот кусочек сушеного ананаса.

— Странно. Даже сейчас, зная то, что мы все знаем, мне все равно трудно принять тот факт, что этот человек убивал, — проговорила она. — Ведь я же видела это собственными глазами, хотя и не понимала, что происходит. Он совершенно не вписывается в наши психологические портреты.

Он ответил осторожно, боясь, что тон следователя спугнет ее.

— Например?

— Например, в день Благодарения мы помогали раздавать продукты бедным. Причем это папа придумал, а мама поддержала. И он всегда давал деньги бездомным. Если замечал бездомного на улице, специально останавливал машину и выходил, чтобы дать ему денег. Помню, однажды мы вышли из продуктового магазина, и он отдал все, что мы только что купили, какому-то бродяге на углу. Его смерть оставит без ответа столько вопросов… Не думала, что буду так переживать по этому поводу.

Не такая уж редкость, когда убийца любит кого-то или что-то, но такие проявления человеколюбия, о которых она рассказала, действительно необычны.

— Может, он просто работал на публику, — предположил Дэниел. — Или и в самом деле испытывал нечто вроде раскаяния и старался заглушить его на свой лад. А может, ему это приносило наслаждение, как и убийства. Возбуждало те же мозговые центры и вызывало аналогичное удовольствие.

— Очень неплохая гипотеза.

Они ждали очень долго, но услышав гул приближающихся машин, Дэниел не обрадовался. Теперь, когда она оттаяла и стала ему доверять, ему хотелось продолжать разговор.

Наверху на плато хлопнула дверца. Дэниел вскочил и крикнул. Над краем обрыва показались лица, и через несколько минут техники с носилками заскользили вниз по крутому склону.

Как только они спустились, дело пошло быстрее.

Места самоубийств и предполагаемых самоубийств обрабатывались как места преступлений. Коронер, мужчина лет пятидесяти, констатировал смерть Бена Фишера. Группа криминалистов, двое мужчин и женщина, благоухающие кремом от загара, в темных очках и бежевых бейсболках, сделали записи и снимки. Кто-то спросил, можно ли унести тело, а другой надел пластиковые мешки на руки покойного, которые будут изучать на предмет частиц кожи и доказательств борьбы. Тело упаковали в черный мешок и наклеили штрихкод. Теперь, когда здесь были другие, Рени наблюдала молча, с непроницаемым лицом.

— Я бы хотел присутствовать при вскрытии, — сказал Дэниел, когда тело пристегнули к оранжевым носилкам, чтобы унести.

Коронер кивнул.

— Я запишу.

Через час после прибытия машины уехали, Дэниел и Рени забрались в тюремный микроавтобус; солнце опускалось за горы, в багровеющем небе замелькали летучие мыши.

— Я не любитель пустыни, — Дэниел включил передачу и попытался возобновить диалог, потому что разговоры, даже на посторонние темы, часто приводят к неожиданным результатам. — Всегда предпочитал лес и океан.

— Она завоевывает постепенно, — отозвалась Рени. — Не всех, конечно. У меня здесь прошла большая часть жизни. Бабушка и дедушка переехали в пустыню в пятидесятых. Построили маленький домик на пяти акрах, которые получили по Гомстед-акту[6]. Даже не верится, что люди действительно пытались здесь что-то выращивать. Им пришлось корчевать креозотовый кустарник и юкку, чтобы подтвердить, что они пытаются обрабатывать землю, иначе ее бы отобрали. Большинство уехало, но они остались. Некоторые из моих самых ранних воспоминаний — это бабушкина хижина. Привозная вода, электричества нет. Я это обожала.

— Ваша бабушка по отцу? — спросил он, хотя знал ответ.

— Да.

— Какая она была?

— В смысле, были ли у нее мрачные психопатические наклонности?

— Да.

— Не помню ничего мрачного, хотя особым человеколюбием она, пожалуй, не отличалась. Но ведь и в отце я не смогла разглядеть чудовище. Поверьте, я задавала себе этот вопрос, рылась в воспоминаниях, но ничего не смогла найти. Она была из тех людей, рядом с которыми всегда хорошо.

От отца много зависит, но порой Дэниелу казалось, что сильное женское влияние и ролевая модель — мать, тетя, бабушка — могут сыграть более важную роль в формировании ребенка.

Когда они снова выбрались на трассу к Джошуа-Три, телефон Дэниела зазвонил. Удивленный, что вновь появилась связь, он сбавил скорость и посмотрел на экран. Отец. Не биологический отец, а человек, усыновивший и вырастивший его.

— Мне придется ответить. — Не включая блютус в машине, чтобы разговор оставался хотя бы наполовину личным, он принял звонок.

— Давно тебя не слышал, — сказал отец. — Просто интересуюсь, как все прошло сегодня.

— Так себе, — ответил Дэниел, ни на секунду не забывая, что Рени слышит его ответ.

— Что-нибудь получилось?

— Нет.

— Очень жаль.

Только сочувствия сейчас и не хватало. Он покосился на профиль Рени. Она, наверное, думает, что он говорит с женой или подругой.

— Мне тоже. Расскажу, когда вернусь домой.

— Она рядом?

— Ага.

— Ладно. Будь осторожнее.

— Всегда.

Он отключился и, убирая телефон в карман, нащупал обрывок ткани, который взял с собой, ткани, которую надеялся сравнить сегодня, если Бен Фишер сказал правду.

Тридцать пять лет назад

Наши дни

Гас Уотерс был одним из самых надежных и занятых коронеров округа, так что Дэниел удивился эсэмэске от него и удивился еще больше, увидев, что он сам и проводит вскрытие. Прыжок или падение, как с Беном Фишером, не сулили особых сюрпризов, а Гас Уотерс славился тем, что брался за самые сложные случаи. Дэниелу казалось, что он вообще уже редко проводит вскрытия, а больше руководит работой других коронеров и криминалистов. Но это известное всем дело, что, возможно, объясняет его интерес. Убийца Внутренней Империи стал одним из самых знаменитых местных преступников, возбуждавших интерес и любопытство публики наравне с Черной Георгиной. Бенджамину Фишеру десятилетиями удавалось сохранять место в калифорнийской криминальной культуре. Убийца, который кажется нормальным, ведет себя как нормальный и вращается в высших кругах общества, всегда потрясает и ужасает.

Вылезая из своей машины без опознавательных знаков, Дэниел оглядел парковку и улицу. Никаких следов пикапа Рени. Он вошел внутрь и попросил женщину за стойкой не пропускать Рени в охраняемое помещение.

— Мне вызвать полицию, если она появится?

— Нет. — Ему не хотелось делиться информацией, пока не разнеслась новость о смерти Фишера. — Просто оплакивающая отца дочь, которой совершенно нечего здесь делать.

Здесь к таким привыкли.

Женщина кивнула.

— Поняла. Доктор Уотерс в секционной номер два.

Тело было еще свежим, поэтому Дэниел оделся, обратив внимание на новые желтые комбинезоны вместо бледно-голубых. Желтый — такой яркий и счастливый цвет. Но и цвет опасности. Перчатки были фиолетовыми. Он почувствовал себя чем-то вроде талисмана команды.

В секционной Гас Уотерс, мужчина с характерной седеющей шевелюрой в стиле афро, приветливо улыбнулся ему, поворачиваясь к лэптопу и маленькому столу на колесиках. Больше здесь никого не было, даже других тел. Это тоже было необычно. Дэниелу никогда не приходилось бывать в секционной, где по крайней мере несколько человек не помогали бы друг другу или не работали за соседним столом.

На лэптопе Гас открыл несколько рентгеновских снимков и пробормотал: «Сколько переломанных костей…»

Из уважения к покойнику некоторые коронеры не открывают тело, пока не настанет очередь скальпеля. Гас, похоже, не испытывал такой необходимости, или, может быть, просто не считал, что этот человек заслуживает особого уважения. В любом случае Бен Фишер лежал неприкрытым, голым, распростертый на каталке из нержавеющей стали в двух футах от Гаса, с подложенным снизу для пока не сделанного Y-образного разреза бруском. В помещении было прохладно, термометр на стене показывал шестьдесят градусов[7].

Положив палец на трекпад и глядя в монитор, Гас обвел курсором снимок предплечья.

— Не могу даже сосчитать переломы. Кости в пыль.

Он открыл другой комплект снимков, на этот раз головы. Череп тоже был раздроблен.

— Смерть при такой тяжести травмы должна быть почти мгновенной.

— А как насчет приземления? — Дэниел искал любые доводы в пользу невиновности Рени. — Можно установить, что ударилось первым?

— Первый удар пришелся в основном на руки и голову. При прыжке это обычно ноги. Тут больше похоже, что он нырнул. Или попытался улететь.

Это совпадало со словами Рени. Когда она сказала, что он будто взлетел, Дэниел решил, что у нее разыгралось воображение, что можно понять, учитывая ситуацию. Ей наверняка хотелось бы думать, что отец испытал нечто положительное. Но, похоже, он действительно раскинул руки и полетел навстречу смерти. Иными словами, сделал это намеренно.

— Ничего неожиданного, — сказал Гас. — Но я не это хотел сообщить. — Он закрыл файлы с фото и открыл другие, не переставая говорить: — Ты, скорее всего, не знаешь об исследовании в университетском медицинском центре, в котором Бенджамин Фишер участвовал еще студентом, когда изучал психологию.

Должно быть, исследование засекречено, потому что Дэниел считал, что знает о Фишере абсолютно все.

— Впервые слышу.

Он, конечно, знал о множестве исследований, в которых студенты, стесненные в средствах, могли принять участие, чтобы заработать немного денег; просто ему было трудно вообразить Бенджамина Фишера записывающимся в лабораторные крысы. С другой стороны, может быть, Фишер хотел разобраться в себе и в темных сторонах своей натуры. Возможно, по этой причине он и выбрал психологию.

Гас уселся на табурет и показал ему на другой в углу.

— Как в большинстве таких исследований, личности участников скрыты, а результаты никогда не публиковались.

Дэниел подцепил табурет, подкатил его по полу и уселся рядом с Гасом.

Поправляя тяжелые очки в черной оправе, коронер открыл папку.

— Что ты знаешь об исследовании, проводившемся в Калифорнии специалистом по мозгу серийных убийц?

— Невролог, который умер несколько лет назад? — Дэниел читал о нем. Он изучал генетику и строение мозга, а не типовые сценарии мучения животных и энуреза, знакомые всем и каждому. — Знаю только в общих чертах.

Теория строилась на том, что для того, чтобы субъект развился в серийного убийцу, необходимы три условия. Первое — ген агрессии, названный им геном воина. Второе — неактивность, повреждение или нарушение функции височных и лобных долей, что можно определить с помощью томографии. И третье — раннее насилие, начинающееся сразу после рождения.

— Я работал у него, — сказал Гас, — и тогда был в его исследовательской группе. Фишер попросился участвовать, и его приняли. Надо признать, у нас головы кругом пошли, когда оказалось, что его результаты соответствуют серийному убийце.

— Я думал, такие исследования проводятся анонимно.

— Вообще-то да, но когда получены такие поразительные результаты, происходят утечки, по крайней мере внутри группы. У Фишера были все признаки. И ген воина, и префронтальный кортекс, не реагирующий на стимулы… — Он пощелкал клавишами и вывел несколько цветных изображений мозга. — Никакой активности в зоне, отвечающей за мораль.

— Здесь пусто.

— Один из самых тяжелых случаев, которые нам встречались. Для сравнения вот тебе нормальный мозг. — Картинка переехала наверх. — Во время работы мы изучили генеалогию серийных убийц, начиная с девятнадцатого века. Теперь мы знаем еще одно — или полагаем, что знаем, потому что нужно больше исследований, — что такое поведение сосредотачивается в семьях.

— Наследуется. — То самое, вокруг чего Дэниел крутился вчера, когда разговаривал о бабушке Рени. Психопатии могут передаваться по наследству. Чем тяжелее психопатия, тем вероятнее наследование. А последние исследования говорят о том, что матери чаще являются носителями гена, хотя сам Дэниел пока сомневался в этом.

— Мне необходимо иметь копию этих материалов, — сказал Дэниел. Ему хотелось, чтобы его собственное исследование Бена Фишера было как можно более полным.

— Посмотрю, но может оказаться крайне трудно разрешить выдачу такого исследования. Иначе никто больше не согласится.

Так вот почему они были одни в секционной.

Следующие пару часов Дэниел провел, стараясь сосредоточиться на вскрытии, обдумывая то, что говорил ему Гас, и гадая, приехала ли Рени.

Наконец Гас вскрыл череп Фишера и извлек мозг. Удерживая скользкий орган обеими руками, он осторожно поместил его на весы.

— Эта часть вскрытия меня интересует больше всего, — сказал он, вглядываясь в циферблат. — Вес нормальный.

Вернув его на лабораторный стол, он взял все пробы и сначала показался довольным, а затем разочарованным.

— Не вижу ничего явного, вроде опухоли или повреждений, которые могли бы вызвать нарушения.

Обследование еще не закончилось, но Дэниел попросил Гаса связаться с ним, если тот обнаружит что-нибудь подозрительное или интересное. Сбросив одноразовый халат и перчатки в контейнер для биоотходов и запив пару таблеток болеутоляющего из фонтанчика для питья, он вышел из корпуса на яркое солнце.

Рени сидела с закрытыми глазами в тени у дорожки, спиной к оштукатуренной стенке; на ней были матерчатые туфли, джинсы и белая футболка. Она хотела выяснить, что он узнал там внутри. Он не собирался рассказывать ничего услышанного от Гаса об исследованиях мозга.

Когда Рени заметила Дэниела, выходившего из офиса коронера, она вскочила с забившимся сердцем. Нелегко было сидеть снаружи, зная, что рядом разрезают на части тело ее отца. Она и в самом деле думала, что было бы легче видеть это самой, а не воображать.

— Травмы совпадают с вашим описанием намеренного прыжка, — сказал Дэниел.

Она облегченно выдохнула. В глубине души она знала, что не толкала его, но знала и то, что не может полностью доверять себе.

— И все же вы выглядите так, словно принесли дурные вести, — сказала она.

Он надел очки.

— Просто устал.

— Что будет с телом?

— Если вы или ваша мать не востребуете его в течение десяти дней, оно пойдет на научные нужды. Рискну предположить, что вы выберете именно это.

Частичка ее существа желала быть уверенной, что от него ничего не осталось. Лучше востребовать тело и кремировать. Не потому, что он член семьи, а потому, что ей нужно увериться, что его больше нет. Что он не плавает где-нибудь в резервуаре, не нарезан ломтиками и кубиками, не разложен по банкам на полке. Ей, конечно, ни к чему его прах, но и его нужно забрать, иначе кто-нибудь станет торговать маленькими пузырьками Убийцы Внутренней Империи в Интернете. Многим людям хочется как-то приобщиться к серийным убийцам.

Белый служебный фургон с логотипом местного ТВ вкатился на стоянку.

Дэниел напрягся, а Рени преодолела порыв пригнуться и удрать. После ареста отца репортеры осаждали их дом. Они с матерью стали пленницами, неспособными выйти даже в магазин. В какой-то из этих казавшихся одинаковыми дней Морис придумал план увезти их обеих в свой домик в Идиллуайлде. Под покровом ночи они прокрались из своего дома в его. Как только взошло солнце — Морис за рулем своего кадиллака, Рени и ее мама сзади на полу, прикрытые одеялами, — они вырвались на свободу. Морис, само обаяние, отъезжая от дома, храбро опустил окно машины и поздоровался с самыми упертыми папарацци, разбившими лагерь на улице.

Но им следовало знать, что спасения не было. Разве что сделать пластическую операцию. В конце концов кто-то узнал Рени или ее мать. Репортеры съехались снова, теперь уже в маленький горный городок, где они скрывались. Тогда они избрали новую стратегию — не встречаться взглядами, какими бы оскорбительными ни были вопросы. На то, чтобы все утихло, ушел почти год, а когда у Рени начался пубертатный период, ее перестали узнавать. И все же она продолжала жить в уверенности, что сделала что-то очень скверное, просто потому, что не сделала достаточно. Если бы она рассказала кому-то другому, не маме и не Морису, убийства могли прекратиться. А может, и нет. В такое мало бы кто поверил.

— Должно быть, они что-то разнюхали. — Дэниел зашагал в сторону. Хотя ее пикап стоял в другой стороне, она зашагала рядом с ним, надеясь, что он расскажет что-то еще о том, что происходило в морге.

Дверцы фургона открылись, телевизионщики высыпали наружу и принялись устанавливать камеру перед дверями офиса коронера. Один из них окликнул Дэниела по имени и побежал к ним. На шее у него болтался шнур с карточкой и фото. «Джош Перкинс».

Дэниел поглядел на фургон.

— Что ты услышал?

— Не слишком много. — Джош оглянулся на Рени и решил, что она не представляет интереса.

Смешно.

— Ходят слухи, что это связано с Убийцей Внутренней Империи. Можешь это подтвердить или опровергнуть?

— Не могу ничего сказать. Через два часа будет пресс-конференция.

— Значит, все-таки Убийца Внутренней Империи. Он что, наконец рассказал, где искать исчезнувших женщин?

— Сам знаешь, я не имею права. Не стоит пользоваться дружбой наших жен, чтобы обойти это.

«Жен?»

— Я так надеялся хоть раз в жизни первым выдать сенсацию, — сказал Джош. — Конкуренция жесткая.

— Хотел бы тебе помочь, но не могу. Не в этот раз.

Джош принял отказ.

— Не переживай. Увидимся через два часа. — Он повернулся и поспешил назад, отрицательно покачав головой в ответ на вопросительные взгляды других.

— Жена? — спросила Рени, когда журналист отошел подальше.

— Бывшая на самом деле.

«Разведен». Это ее не удивило. Браки в этой профессии всегда под ударом.

— Возвращайтесь домой, — сказал он. — Отоспитесь. Думаю, вы спали немногим больше, чем я этой ночью, а я не спал совсем.

— Не спала. — Она провела большую часть ночи снаружи, сидя в кресле, завернувшись в толстое одеяло, злоупотребляя кофе и глядя на звезды. Когда взошло солнце, она вернулась в дом, попыталась поесть, но от одной мысли об овсянке ее замутило. Но по крайней мере случившееся с отцом стало приобретать реальные очертания. Она постепенно переживала и принимала произошедшее.

Все же мысль присоединиться к Дэниелу в его изысканиях по-прежнему казалась рискованной. Вчера она еще держалась, но сегодня спасительный туман, накрывающий тех, кто сталкивается со смертью, уже рассеивался. Нужно вернуться домой в пустыню и затаиться. Может быть, даже принять что-нибудь, чтобы отключиться.

— Увидимся завтра? — спросил он.

— Я не уверена.

— Не знаю, имеет это значение или нет, но мы будем работать вдвоем, пока что-нибудь не найдем. Мне разрешили привлечь вас, но поисковую группу мне не дали. Нет средств. Я приеду к вам завтра утром, в шесть. Если решите, что не хотите участвовать, оставьте записку на двери, и я поеду в пустыню один.

— Не ездите в одиночку.

Представить его одного в пустыне было бы смешно, если бы не было так страшно. Она бы не удивилась, если бы он взял одну бутылку воды и ничего больше. Сама она, напротив, потратила бы часы на подготовку. Надо купить расфасованных продуктов, налить воду в галлонные бутыли, взять батарейки, фонари, крем для защиты от солнца. Сознавая, что мысленный список припасов подтверждает ее согласие присоединиться к нему, она повернулась и пошла к своему грузовичку, мимо команды репортеров. На нее снова никто не обратил внимания. Скорее всего, это изменится после трансляции пресс-конференции.

Лежа на диване с ноутбуком на животе, Габби Саттон листала Фейсбук. Занятие это служило ей самолечением. Муж сидел рядом в своем мягком кресле с пультом в руке, задрав ноги, и пытался найти что-нибудь, что они могли бы смотреть вместе. Таков был их ежевечерний ритуал.

Она посмеялась про себя над смешным видео с милой собачкой, отослала его своим френдам, лайкнула пост своего сына, прокрутила ленту и остановилась на живой трансляции местной станции.

Габби и сама не знала, как относиться к новостям в Фейсбуке. Фейсбук стал для нее способом отгородиться от скверны всего мира. Ей не хотелось, чтобы новости разрушали этот уютный мир. Ей хотелось щенков, котят и птичек. Может, иногда ламу. Что-нибудь забавное и отвлекающее. Но ее пальцы почему-то замерли.

Через несколько секунд просмотра новостей она, даже не успев оформить какую-то мысль, тихо пискнула и крепко прижала ладонь ко рту, чтобы заглушить звук.

— Можно попробовать посмотреть тот сериал, ну, тот, что смотрели вчера вечером, — сказал муж. — Эту, фантастику. Немного тягомотно, но, может, дальше будет повеселее.

Габби не отрывалась от экрана ноутбука.

— Ненавижу вялую фантастику, — сказал он.

Детектив стоял перед полицейским управлением округа Сан-Бернардино, среди микрофонов. Пресс-конференция. Его имя всплыло титрами в низу экрана. «Дэниел Эллис, детектив». Сознание то включалось, то отключалось, улавливая лишь отдельные слова. Но оно уловило главное. Бенджамин Фишер, Убийца Внутренней Империи, мертв.

Это правда? Пусть это будет правдой.

— Что такое?

Она с трудом отвела глаза от экрана. Муж дожидался ее ответа, сидя с полуобеспокоенным-полураздраженным выражением лица.

— Он мертв, — словно не веря, проговорила она.

Муж выпрямился, теперь уже окончательно обеспокоенный.

— Кто?

Много лет назад, еще до замужества, она рассказала ему про Бена Фишера. О нападении и о том, как ей удалось сбежать. Ей казалось, что он должен это знать. Это был единственный раз, когда они говорили об этом. Не совсем говорили, потому что он не отвечал. Только смотрел на нее через ресторанный столик, наверное, целую минуту, потом вернулся к методическому поеданию рыбы, словно она не сказала ни слова.

Прошло тридцать лет, а она так и не дождалась его ответа.

С тех пор она часто жалела, что в тот день поделилась своей болью. Его холодность заставила ощутить стыд, будто она снова стала жертвой. После этого она поклялась никогда больше не говорить о нападении.

Но она всегда надеялась, что этот день придет. Все эти годы она ждала известия о смерти Фишера. Она уже не надеялась на смертельную инъекцию и ждала сообщения о смерти от естественных причин. Все что угодно, лишь бы знать, что они больше не живут вместе на одной планете. Мертвый — значит мертвый, не важно, как это случилось. Ей просто хотелось, чтобы он исчез. Потрясенная, жаждая поделиться, она выпалила новость.

— Бенджамин Уэйн Фишер.

Плечи мужа расслабились, и она поняла — он, должно быть, подумал, что умер кто-то из близких.

Она вернулась к экрану.

— Покончил с собой, — сказала она. — В пустыне.

— И что ты думаешь? — спросил муж.

«Наконец-то». Он хотел поговорить об этом.

— Не знаю.

Она не могла осмыслить это. В пустыне. Как такое вообще могло случиться?

— Я за фантастику.

Он все еще говорил о том, какое из этих поганых шоу они собираются смотреть. Раньше она находила оправдания его поведению. Он был молод и не понимал. Чувствовал себя неловко, не знал, как отреагировать на такую личную, интимную историю, поэтому и не сказал ничего. Но сейчас он взрослый человек. Ей нужна поддержка, а он сидит, уставившись в телевизор с пультом в руке, и листает меню. Пока она рядом корчится от боли, буквально разрываясь на части. Такое равнодушие ранило до костей.

«Сперва приходят чудовища, а потом безразличие».

Наверное, тут есть и ее вина. Она запрятала все слишком глубоко. И, конечно, никогда не настаивала на разговоре.

«Не вини себя».

Но она винила.

Брак их был годами одиночества, имитацией жизни, и она сама виновата, что не делилась своими чувствами и больше не делала попыток поговорить о случившемся. Вместо этого она несла все в себе, не выпуская наружу, боясь, что он снова отмахнется. Даже ее взрослые дети не знали подробностей нападения тем вечером, не знали, что она была на волосок от смерти. Они не понимали, какой ужас она испытала, просто думали, как это круто, что их мама помогла арестовать Убийцу Внутренней Империи. Они не знали, что его лицо продолжает преследовать ее. Сквозь все события ее жизни. Свадьбу, беременности, рождения детей. Сын и дочь выросли, закончили колледж, а она здесь одна, и ей нужен кто-то, кто понял бы, какое потрясение она переживает сейчас, пока ее муж, ее спутник жизни, сидит рядом и намеренно, да, намеренно игнорирует ее боль.

Медленно закрыв ноутбук, она отложила его и встала. Она не могла больше терпеть мужа рядом. Выходя из гостиной, она сказала, не оглядываясь, потому что не могла себя заставить:

— Смотри без меня.

Она прошла в спальню, оттуда в ванную, заперла дверь, включила душ, опустила крышку унитаза и уселась.

Мертв. Он мертв.

А ей не стало лучше — ничуть.

Потому что он не исчез. Он никогда не исчезнет. Может быть, когда она состарится и деменция окончательно победит ее разум. Но даже тогда старые воспоминания померкнут последними. Она видела это у своей матери. Какая чудовищная мысль. Исчезнет все, останется только Бенджамин Фишер.

Из ее болезненно сжавшегося, готового разорваться горла вырвался громкий всхлип. Оставалось надеяться, что его заглушат душ и телевизор. Его тупой фантастический сериал. Она никогда еще не чувствовала себя такой одинокой, даже сразу после нападения. Сейчас казалось, что из близких у нее остался только Бенджамин Фишер, мертвый убийца.

Рени дожидалась Дэниела снаружи. Солнце только что взошло, температура приближалась к пятидесяти[8]. Днем будет под девяносто. Причуды калифорнийского климата — можно пережить все времена года за один день. Люди одеваются послойно, чтобы в течение дня раздеваться, а потом снова одеваться, когда солнце уйдет за горизонт и воздух начнет остывать. Рени начинала день в джинсах, сапогах и плотной куртке на серую толстовку. У входной двери и в кузове пикапа лежали припасы. В последнюю минуту она решила взять и палатку, на случай поломки машины, или если их квест затянется на несколько дней.

Она с облегчением увидела, что костюм он оставил дома и оделся более подходящим образом, в джинсы и фланелевую рубашку. Может, слегка перестарался, но все же постарался. Те, кто привык носить костюмы, никогда не выглядят довольными в повседневной одежде.

— Палатка? — спросил он.

— Я усвоила это от отца, а он научился у своей матери. Если направляешься в пустыню — запасись всем на несколько дней.

Он взял палатку, а она достала из фургона лопату, длинный железный прут для зондирования почвы и металлодетектор.

— Однажды у меня сломалась машина, и мне пришлось идти пешком сорок миль. Это не так тяжело, если есть все необходимое.

— Я всегда считал, что не следует отходить от машины.

— Обычно это лучше всего. Я прождала сутки, прежде чем уйти. Если бы у меня не было припасов, я бы, конечно, никуда не ушла.

Они загрузили снаряжение в его внедорожник, где уже лежали его вещи, в том числе лопатка и запас воды. Она захлопнула борт своего грузовика и сходила в свою хижину за последним предметом. Картой со стены. Снаружи, пользуясь безветрием, она развернула карту на капоте машины.

— У вас с собой рисунок отца? — спросила она. — Давайте попробуем что-нибудь найти.

Дэниел положил схему Бена на угол карты.

Тем, кто не знает этих мест, разобраться было бы сложно, но она быстро узнала ориентиры и указала их на карте. Теперь, когда первый шок прошел, она увидела, что рисунок на самом деле достаточно подробный.

— Мы вот тут, рядом с Джошуа-Три. А это, — она показала на красный крестик, — совсем близко. Часа за три доберемся.

— А тут что за место? — Он показал на маленький квадратик.

— Это дом моей бабушки. Видимо, в качестве ориентира, как горные хребты и прочее. Я обыскала этот район тщательнее, чем другие, но безуспешно.

Но ее неудачи вряд ли что-то доказывали; пустыня умела стирать все следы, иногда за одну ночь. Кроме того, отец мог не захотеть прятать тела так близко к дому.

Дэниел сел за руль, и они покатили на восток от Джошуа-Три по шестьдесят второму шоссе, через Твентинайн-Палмс. Потом они несколько раз поворачивали на узкие асфальтированные дороги, в конце концов сменившиеся грунтовыми, а вокруг под сияющим небом тянулись заросли амброзии, мескито и колеогине, уходя к далеким горам за сотни миль отсюда.

— В пятидесятые годы, когда здесь раздавали участки, все дороги были такие, — сказала Рени, держась за ручку над пассажирской дверью в ожидании следующего толчка и думая, сколько еще подождать, прежде чем попросить Дэниела ехать помедленнее. Городские водители имеют привычку слишком резво гнать по пустынным дорогам, не в состоянии перестроиться на гораздо более медленную езду.

— Надеюсь, вы захватили свой спутниковый телефон, он может понадобиться, когда сломаете ось.

Дэниел быстро затормозил, подняв тучу пыли.

— Хотите вести?

Никакого раздражения или недовольства в голосе. Просто осознание своих недостатков.

— Похоже, это будет практичнее.

Теперь она вела машину, а он прокладывал курс по ее карте. Иногда она притормаживала, и они склонялись голова к голове, ориентируясь, прежде чем ехать дальше. По пути они перекусывали, пили воду и слушали музыку. Вкусы у них местами совпадали. Рени представила себе диаграмму из двух кругов, пересекающихся на тридцать процентов. Впрочем, ее это не волновало: ей трудно было сосредоточиться на чем-то, кроме достижения цели. В отличие от него, вкусовые и слуховые ощущения ее не слишком интересовали.

— Не хотите рассказать, почему вы ушли из ФБР? — спросил он в какой-то момент.

К этому вопросу она была готова, однако еще не решила, сколько готова рассказать едва знакомому человеку.

— У меня начала развиваться паранойя относительно нескольких коллег, — ответила она, остановившись на смягченной версии. — Думаю, то, что случилось с отцом, подорвало мою веру в людей. — Помедлив, она добавила: — Особенно в моего напарника.

— Вы уверены, что ошиблись? Может, это не паранойя?

— Думаю, он хороший парень. Дело вот в чем, — и это знают только мои врачи и моя мать…

Полное признание. Подумав, она решила, что ему тоже следует это знать.

— Был момент, когда он выглядел кем-то другим. И я говорю не просто о внешнем сходстве. Однажды вечером мы попали в опасную переделку, пистолеты наготове, и его лицо вдруг превратилось в лицо моего отца, и я едва не выстрелила в него.

Он застыл.

— Ого.

В односложном ответе прозвучало сочувствие, вынудившее ее заморгать, чтобы пустыня снова обрела очертания.

— В тот же вечер я легла на обследование в психиатрическую клинику. Пробыла там неделю, а потом позвонила матери. Она прилетела за мной и увезла домой, в Калифорнию. Это было три года назад. Так что теперь вы знаете, с кем имеете дело. Если хотите отказаться от моей помощи, я пойму.

— А с кем-нибудь еще такое бывало?

Отличный вопрос. Логичный вопрос.

— До такой степени — никогда. Я никогда не галлюцинировала ни до, ни после.

— Очень похоже на классическое ПТСР[9].

В его голосе снова звучало сочувствие. Понимание. Столько копов страдало ПТСР и не получало помощи. Он и сам мог быть одним из них. Покажите полицейского, у которого на душе нет никакого груза, и сразу станет ясно — или новичок, или ему не стоит быть полицейским.

— Классифицируется как хроническая травма. — Она подкрутила кондиционер и направила струю воздуха себе в лицо. — Я работала над тем, чтобы задавить свою паранойю, проецировать покой, воспринимать людей такими, какими они кажутся, или попросту избегать их. Старалась не вглядываться, не копаться в деталях. Сосредотачиваться на фактах. Факты дают нам то, что нужно, без всякой окраски и двусмысленности.

— Я и сам стараюсь больше опираться на факты, — сказал Дэниел. — В убойном отделе мы постепенно отказываемся от старого фэбээровского метода профайлинга, из которого в свое время сделали такую сенсацию.

— Я сама его преподавала, но первая готова признать, что это крайность. — Переход к знакомой теме успокоил Рени. — Слишком большой упор на интуицию. Для нее, конечно, тоже есть место, но пренебрегать логикой и полагаться лишь на инстинкты опасно. Логику никогда не следует игнорировать, а интуиция может сыграть дурную шутку. Скажем, перед тобой преступник, красивый и разговорчивый. Выдает себя за монтера, стоит у тебя в дверях, сто процентов обаяния, а сам осматривается, чтобы понять, есть ли еще кто дома. Ты видишь этот взгляд, но отмахиваешься из-за обаятельной улыбки. «Ой, да он просто любопытный». Если попросишь документы, он нежно улыбнется, может, даже предложит позвонить в компанию, если беспокоишься. И даже номер даст. А ты не позвонишь, потому что он такой славный и кажется таким искренним. По своей природе человек хочет доверять людям. Но логика, логика станет твоим другом в этом сценарии. Посмотрите на тактику наживки, которой пользовался мой отец. Логика подсказала бы жертвам, что здесь что-то не так. Но он играл на их чувствах. Использовал эмоции и эмпатию в своих интересах.

— Вам и вправду надо снова подумать о преподавании, — сказал Дэниел. — Я имею в виду фриланс. Вне связи с ФБР или правительственными учреждениями. Думаю, полицейские департаменты по всей стране заинтересуются, им будет полезен ваш опыт. Не история с отцом, а общие знания.

— Мне больше нравится глина.

Он усмехнулся ее выбору слов, но сразу посерьезнел.

— Может, когда-нибудь потом. Просто держите в уме. — Он зашуршал бумагой, вернувшись к карте. — Нам нужно найти огромную скалу. В скобках указано: «Не ту самую Огромную скалу». Для вас это что-нибудь значит?

— Джайнт-Рок, та самая Огромная скала, находится на северо-запад от Джошуа-Три. Ну, Джорджа Ван Тассела.

— Ван Тассел?

— Вы что, не учили историю Калифорнии? Ван Тассел жил под скалой с семиэтажный дом и оттуда связывался с пришельцами. Припоминаете? — Она продолжала: — Они ему велели построить сооружение под названием Интегратон, где люди должны были омолаживаться. Неужели не слыхали?

— В школах не преподают истории аутсайдеров.

— Он двадцать четыре года строил этот деревянный купол без единого гвоздя, но умер, так и не закончив, поэтому себя омолодить не смог.

— Жалость какая.

— И теперь мы никогда не узнаем, сработало бы это или нет.

В ее словах прозвучала усмешка бывалой местной жительницы.

— Чокнутая Калифорния.

Странно слышать такое от него. Калифорнийцы обычно отчаянно любят и гордятся своим штатом, несмотря на землетрясения, пожары и все прочее.

— Разве вы не здесь выросли?

— Да, но это не мешает мне называть вещи своими именами.

— Это просто история, какой бы странной она ни была. История есть история.

— Надеюсь, вы не собираетесь рассказывать про энергетические воронки?

— Смейтесь сколько угодно, но, бывало, я ощущала в пустыне такие вещи, которые не могу объяснить.

— Это часто связано с веществами.

— Не всегда. Когда вокруг сюрреалистический негостеприимный пейзаж, приходится учиться чувствовать иначе. Нужно сменить фокус с ближнего на дальний, как бы увеличить глубину резкости. Нужно смотреть на небо, а не на землю. И когда мозг наконец перестраивается, вы увидите, по-настоящему увидите пустыню и поймете, что мир состоит из разных видов красоты, даже в самых суровых на вид местах. Местах, где отсутствие деревьев, тени и физически близких предметов дает сознанию расшириться и увидеть мир по-новому, иначе.

— Вы прямо типичная калифорнийка.

— Я не говорю о каких-то абстракциях.

— Именно о них.

— Окей. Не возражаю.

— По существу вы просто сказали, чтобы я полюбил пустыню.

— Вовсе нет.

— Ладно, извините. Я запомню эти слова и постараюсь быть более понимающим. Постараюсь чуть получше. У меня могут быть свои причины для такой нелюбви.

Вот оно. Его мрачная тайна.

— Что-то скверное?

— Нет, просто упал как-то на кактус и собрал кучу иголок — сотни. Я дико перепугался, потому что тогда верил, что кактусовые иглы могут передвигаться в теле и по кровотоку попасть в сердце.

— Интересно, как дети могут совершенно неправильно понимать то, что говорят взрослые. Вы, наверное, услышали — и это правда, — что кактусы могут вызывать серьезные инфекции, приводящие к сердечным заболеваниям и даже смерти.

— Смотрите… — Он показал вперед, прервав болтовню, потому что они наконец достигли своей цели. Над пустыней возвышалось скопление неведомо откуда взявшихся валунов, один намного больше других.

Она направила машину вниз по крутому склону. Съехав на ровное место, она остановила машину и заглушила двигатель, вглядываясь сквозь пыльное ветровое стекло. Она не сознавала, что затаила дыхание, пока он не заговорил.

— Что? — спросил он.

Не отрывая взгляда от пейзажа, она ответила:

— Выглядит знакомо.

— Может, вас сюда переносили инопланетяне. — Он засмеялся. — Извините. Не сдержался.

Она сосредоточилась, стараясь уцепиться за любое, самое слабое воспоминание.

— Возможно, я была здесь еще совсем маленькой. — Она выбралась из машины, подошла к гигантской скале и остановилась в нескольких футах, положив руки на бедра.

Позади хлопнула дверь, и она услышала, как подошвы ботинок Дэниела зашуршали по камням, разбрасывая рыхлый песок. Он встал рядом с ней, а она продолжала всматриваться в валун.

Наконец он сказал:

— Думаю, что вы действительно здесь были.

На камне виднелся рисунок. Птица. И не просто птица. В точности такая же, как на ее керамике.

Тридцать три года назад

Дэниел стоял рядом, пока Рени рассматривала на камне грубый рисунок птицы. Да, в точности как ее клеймо. И это было жутковато, внезапно перенестись назад во времени в день, который она полностью забыла и вспомнила только сейчас. Она словно чувствовала остроту камушка, зажатого в руке, когда она рисовала птицу, и вспомнила жгучее солнце и как старалась побороть страх после того, как отец уехал. Книга о птицах пустыни. Что с ней стало?

— Он оставил меня тут, а сам уехал, — сказала она Дэниелу. — Достаточно далеко, я не видела и не слышала машину. — Сосредоточившись, она попыталась оживить память, но хотя что-то помнилось ярко, остальное оставалось смутным и туманным.

— Он оставил вас одну? В пустыне?

— Да.

— Сколько вам было?

— Не знаю. Может, пять? Шесть?

— Вас было двое или с ним был кто-то еще? Или с вами?

— Я не помню никого больше. — Она почувствовала головокружение. — Мне надо присесть.

Она тяжело опустилась на землю в полосе тени, может быть, на то же самое место, где сидела в тот день много лет назад.

Дэниел ушел и вернулся через несколько минут с двумя бутылками воды. Протянув ей одну, он сел рядом.

— Часто он брал вас с собой в пустыню? И почему оставлял одну? Я не понимаю.

— Возможно, мать ему меня навязала. Она часто это делала. Моя мать не слишком умела обращаться с детьми, и быть рядом со мной для нее было изрядным стрессом. — Она сделала длинный глоток. — Я сейчас ясно помню тот день. Птицы, жара, камешки, которые я собирала. — Она закрутила пробку, снова мысленно перебирая те впечатления, стараясь следовать логике отцовского поведения. — Сейчас я совершенно уверена, что он избавлялся от тела.

Дэниел подавился водой, затем откашлялся.

— Это отвратительно.

В голосе его звучало недоверие, но ему приходилось учитывать, о ком идет речь.

— Могу поклясться, что даже сейчас чувствую тот запах разложения от его одежды, когда он за мной вернулся. Словно гниющая на дороге падаль.

— Я его тоже чувствую.

Они в изумлении уставились друг на друга, затем вскочили и принялись искать вокруг. Рени понимала, что, вероятнее всего, это дохлое животное, но она смотрела и на землю, ища следы могилы.

— Осторожно, здесь могут быть змеи, — предупредила она.

Глаза его расширились, но он ничего не сказал.

— В это время дня они спят в тени. Однажды я обнаружила змею у себя в грузовике, под торпедой.

— О нет.

Подозрительное место найти не так уж трудно, когда знаешь, что ищешь. Рени увидела его первой — углубление за огромной скалой, где земля была особенно рыхлой.

Они достали из багажника лопаты и начали копать, осторожно, на случай если все же имеют дело с местом преступления; оба время от времени делали шаг назад, чтобы отдышаться перед тем, как снова углубиться, разговаривать было некогда.

На глубине двух футов показалась одежда.

Взгляды их встретились. Безмолвно отложив лопаты, они принялись осторожно разгребать землю руками, и постепенно перед ними открылись длинные темные волосы и женское тело в джинсах и черной футболке, лежавшее вниз лицом, с руками за спиной.

Оно, без сомнения, не лежало здесь тридцать лет.

Обоих затошнило от жестокой вони, и они отползли подальше, чтобы отдышаться и переговорить.

— Сколько, по-вашему, она тут пролежала? — спросила Рени, пытаясь понять, откуда отец мог знать про эту женщину. Он нарисовал карту. Есть ли тут еще тела, более давние? Может, это поле смерти?

Зажимая нос, Дэниел ответил:

— Пару недель, может? Трудно сказать при такой жаре, но не больше месяца.

Когда произошло преступление, отец был в тюрьме.

Неужели это просто совпадение, что они отыскали место недавнего захоронения? Вряд ли. У отца остался сообщник на свободе? А может, он намеренно указал им это место, чтобы они нашли тело? А как же тело, от которого он избавлялся в тот день, день из ее памяти, если действительно избавлялся?

— Преступление могло быть совершено кем-то, кто помогал ему в прошлом, — сказала она. — Или кем-нибудь, кому он рассказал свою историю в тюрьме.

Такое иногда случается. Люди сближаются в условиях изоляции. Рассказывают друг другу о себе. У отца мог появиться ученик, который, выйдя из тюрьмы, продолжил его дело.

Идея, что кто-то продолжает дело ее отца, не укладывалась сейчас в голове Рени. Ей пришлось отбросить эту мысль, отпихнуть ее подальше, потому что если это действительно дань уважения, значит, Бенджамин Фишер ожил. Но ее отец мертв, а кто-то продолжает убивать молодых женщин.

Поразительно, какой эффект вызвало обнаружение тела. Два дня назад Дэниел не мог выбить людей для элементарного прочесывания местности, — что понятно. Статистика убийств в округе Сан-Бернардино выросла на сорок процентов, и правоохранительным органам не хватало людей из-за роста преступности и огромной вверенной им территории. Большие расстояния сами по себе осложняли полицейскую работу в Сан-Бернардино. Если вызываешь поддержку, пока кто-нибудь приедет, пройдет несколько часов. Большинство полицейских знали, что им никто не поможет. Что-то приходилось брать на себя егерям, но и их тоже не хватало. Всем приходилось сражаться со зноем, пространством и отдаленностью. Так что, разумеется, просьбу Дэниела отклонили. Убийца Внутренней Империи — лишь одно из старых нераскрытых дел, а пустыня Мохаве — самое большое поле смерти в Соединенных Штатах. Капитан Эдда Моррис любила говорить, что здесь покойников больше, чем на большинстве кладбищ. Но сегодня, после ночевки в пустыне — Дэниел спал в машине, а Рени в своей палатке, — здесь стало многолюдно. Теперь это уже не старое дело.

Ранним утром прибыло несколько групп, которые установили тенты, дающие столь необходимую тень, запустили генераторы, поставили пару портативных туалетов. Периметр огородили лентой, и криминалисты принялись извлекать тело. На земле растянули сетку из бечевок, и несколько человек тщательно обследовали каждый сантиметр в поисках улик. Из рюкзаков поисковиков торчали желтые флажки, чтобы отмечать находки, но пока они не понадобились.

Все ждали специалиста с прибором, именуемым «телоискатель», немного похожим на детские ходунки. Такой прибор катится по земле и с помощью глубинного радара находит кости.

В штабе в Сан-Бернардино тоже кипела работа, там просматривали сообщения о пропавших. Почти две сотни взрослых пропадало каждый месяц только в округе, а во всем штате — около сорока тысяч за год. Даже если ограничиться только взрослыми, потребуется время, чтобы составить список возможных жертв.

Дэниел и Рени стояли неподалеку от раскопа, в темных очках и бейсболках, у него с логотипом департамента, у нее — выгоревшая и изношенная, с рекламой салуна. Судя по ее виду, ночевать в пустыне ей было не впервой. Он, напротив, ощущал свирепую головную боль, все тело ломило. К тому же вокруг стоял трупный запах, скрыться от которого было невозможно.

Думали, что хуже быть уже не может, но оказалось, что с каждым комком вынутой земли и с каждым новым градусом жары запах усиливается. Некоторые надели респираторы, но было слишком жарко, а расстояние в двадцать метров не спасало. Он подозревал, что запах разносился на добрую милю по ветру. Рени, похоже, уже привыкла, во всяком случае, она наблюдала за раскопом, сдвинув маску на шею и отпивая охлажденный кофе, который прихватила со стола с едой. А может, она просто настолько отрешилась от происходящего, что ничего не замечала.

Ее реакцию на происходящее было трудно оценить. Пока он видел только непроницаемое, как у игрока в покер, фирменное фэбээровское лицо. Прошлой ночью он заметил в ее палатке свет и несколько раз испытывал искушение вылезти из машины и попытаться вызвать ее на разговор, однако чувствовал, что ей хочется побыть одной. Места иногда сильно действуют на человеческую психику, а это уже на грани бесчеловечности — привезти ее на место, которое она давно похоронила в памяти. Он уже сомневался, что правильно поступил, втянув ее в это дело и в поиски своей матери, о существовании которой Рени даже не знала. Он так сосредоточился на своих проблемах, что даже не подумал о том, что эти поиски могут означать для нее и какую цену ей придется заплатить. Да, пока она держится молодцом. Что уже само по себе внушает опасения.

Как бы там ни было, оба понимали, что оставлять тело в пустыне нельзя, так как дикие животные уничтожат улику. Несколько раз за ночь он даже слышал вой койотов и радовался, что сидит в машине, скрючившись в неудобной позе. Рени же подготовилась по-настоящему: надувной матрас, спальный мешок, подушка и эта чертова палатка, казавшаяся такой нелепой вчера утром.

Сейчас перед ними четверо в спецкостюмах и резиновых перчатках готовились поднять труп и уложить в белый мешок, распахнутый на земле рядом с неглубокой могилой. Они уже обсудили жару, количество осадков за последний месяц и типичные лабораторные сроки разложения тел в засушливых районах. Все факторы, что следует учесть, чтобы определить приблизительное время смерти. По их оценкам получалось, что тело пролежало здесь не так долго, как предположил Дэниел.

Двое в белых бумажных комбинезонах подсунули под тело лист толстого пластика. Затем техники подняли разлагающиеся останки из могилы, уложили их в подготовленный мешок и перевернули тело лицом вверх. В ушах женщины блеснули золотые серьги-кольца — возможно, они помогут ее опознать.

Из черепа вывалилась и упала на пластик пуля.

Все застыли. Детектив осторожно подобрал ее и опустил в бумажный пакет для улик.

— Выходного отверстия спереди нет, — сказал он.

— Выстрел в затылок, — заметила Рени.

Какая жестокая смерть. Пока ее везли через пустыню, она, наверное, умоляла о пощаде. Ей пришлось решить: сопротивляться или делать, что говорят. Всегда нелегкий выбор, который зависит от ситуации и психического состояния напавшего. Дэниел обычно советовал отбиваться. Не самый популярный совет, ведь сопротивление может усугубить ситуацию, но он всегда давал его, возможно, потому, что слишком часто видел, к чему приводит покорность.

После того как тело уложили в мешок, Дэниел натянул резиновые перчатки, присел рядом и запустил пальцы в карманы джинсов в поисках бумажника или документов. Ничего.

Когда мешок грузили в фургон коронера, Дэниел сказал Рени, что планирует вернуться в Сан-Бернардино.

— Не хочу пропустить вскрытие.

Он не стал говорить, что не хочет снова ночевать в машине и что ему тоже нужно побыть одному.

Все было под контролем, большинство сотрудников останутся здесь и продолжат поиски. Завтра, наверное, появятся агенты ФБР, возможно, даже захотят взять дело себе.

— Если что-нибудь найдут, мне позвонят. Вы можете остаться и уехать с кем-нибудь другим, если хотите задержаться.

— Забросьте меня домой по пути. Я хотела бы присутствовать на вскрытии.

Она не собиралась отступать. Наоборот, лезет в самую гущу событий. Похоже, он слишком долго смотрел на нее и теперь надеялся, что она не уловила в его глазах вины за то, что он не поделился с нею своей историей, что можно счесть ложью умолчания. Если она задержится, придется в конце концов все рассказать. Но не сейчас. Он еще не готов.

Вскрытие «Джейн Доу» назначили на следующий день после жуткой находки в пустыне. Рени, бросив в грузовик куртку, зашагала через парковку в лабораторию судмедэксперта Сан-Бернардино. Издалека доносился гул машин — утренний час пик. Воздух бодрил, но температура быстро поднималась.

Прижимая телефон к уху, Рени на ходу продолжала разговор с матерью, рассказывая ей о последних событиях. Новости о неопознанной жертве уже просочились в прессу, и по радио только и говорили, что о смерти Бенджамина Фишера и о тайне женщины, найденной в пустыне.

Рени до сих пор сомневалась, стоит ли влезать в это дело, но подозревала, что не сможет спокойно сидеть дома, теряясь в мыслях о том, что происходит и какое отношение к этому имеет ее отец. Ей были нужны ответы. Ответы вряд ли смягчат чувство вины и душевные терзания, но если она поможет родственникам жертв обрести ясность, это ей зачтется, по крайней мере, по ее собственному счету. Пока что она не сомневалась, что сойдет в могилу, чувствуя себя соучастницей. И пусть так. Она действительно соучастница.

Вчера пришлось тяжело, глупо было бы себя обманывать. Несколько раз она едва не сорвалась, но срыва все же не произошло, что укрепило ее решимость. Удивительно, но порой казалось, что вчерашняя находка потрясла Дэниела даже больше, чем ее.

— Я не могу выйти из дома, — сказала мать. — И ни в коем случае не смей сюда приезжать.

Естественно, репортеры уже кишели на улице перед домом Розалинды.

— Сейчас я не могу сказать ничего определенного, — ответила она матери. — Мы мало что знаем. Мне надо идти. Позвони Морису, если будет совсем невыносимо. Поговорим позже.

Она отключилась.

Перед офисом судмедэкспертизы тоже толпились журналисты. Местные телевизионщики и съемочные группы из Лос-Анджелеса, даже с нескольких национальных каналов, пытались выяснить что-то новое о только еще разворачивающемся деле. Журналисты толпились перед главным входом в надежде услышать что-нибудь интересное.

Чтобы не идти мимо них или сквозь них, Рени пригнулась за машинами, надеясь проскользнуть незамеченной. Краем глаза она заметила какое-то движение и увидела, что Дэниел стоит за углом здания и машет ей рукой. Рени сменила направление, и они вдвоем проскользнули внутрь, захлопнув за собой металлическую дверь. Она не сказала ничего матери, зная, что та будет категорически против, но собиралась потребовать выдать останки отца и организовать кремацию, пока она еще тут.

Судмедэксперт, проводившая вскрытие, встретила их в лаборантской. Она была молодая, с прямыми темно-рыжими волосами, собранными в хвост, и гладкой смуглой кожей, казалось, не знавшей ни единого прыщика. Из-под модных очков смотрели зеленые глаза.

Рени узнала ее. Эванджелина Фрай. Недавно она появлялась в новостях. Местная знаменитость Калифорнии, и не только. Рени радовал такой успех молодой женщины в традиционно мужской сфере. Эванджелина считалась одним из лучших судмедэкспертов страны, главным образом благодаря ее роли в разгадке запутанного дела о массовом убийстве. Возможно, Дэниел потребовал ее пригласить. Если бы Рени вела дело, она поступила бы так же.

— Слышал, что вы собираетесь вести передачу на канале «Дискавери», — сказал Дэниел, пока они с Рени надевали желтые бумажные халаты.

Эванджелина засмеялась.

— Безумие, правда? Пока идут переговоры, но, может быть, и вправду получится. Возьмите, пригодится.

Она дала им респираторы — напоминание о вчерашнем зловонии.

— Вытяжка работает на полную мощность, но на сто процентов с запахом не справляется. Эй, нужно будет снять эпизод с вами. Продюсерам это понравится.

Рени криво улыбнулась, подумав: «Только не это…»

Дэниелу, с другой стороны, явно понравилась эта мысль.

Они прошли следом за Эванджелиной в операционную, шурша костюмами на ходу. Когда они собрались вокруг покрытого простыней тела, лежащего на столе из нержавеющей стали, от легкомыслия Эванджелины не осталось и следа. Перед ними был уверенный в себе и собранный профессионал.

— Честно говоря, я думала, что все будет сложнее, — призналась она. — Мы уже сделали рентген, и причина смерти совершенно очевидна. Пуля в голове, как вы уже знаете, но я все же надеюсь, что вскрытие даст нам еще что-нибудь. — Она сняла простыню с тела. Лицо, очищенное от песка, теперь выглядело еще более мумифицированным, чем в пустыне.

Эванджелина начала с Y-образного разреза, работая ножницами, и звук, с которым она резала затвердевшую кожу, не могли заглушить даже вентиляторы воздухоочистки.

— Как долго, по-вашему, она пролежала там? — спросил Дэниел.

— Учитывая нашу сухую весну, я бы сказала, что умерла она недели три назад. Я послала фото специалисту, и он подтвердил. Еще проконсультируюсь с нашим судебным антропологом, когда он вернется из отпуска. Месяц в пустыне — это как год на восточном побережье.

Вскрытие всегда следует одному и тому же протоколу. Рени видела это столько раз, что процесс казался обыденным, но сейчас все приобретало особое значение из-за связи с ее отцом. Взвешивание органов, диктовка — все это задевало сейчас гораздо больше.

Невозможно предугадать, что из результатов вскрытия может стать решающей уликой в суде, и все стало несколько интереснее, когда Эванджелина исследовала содержимое желудка.

— Косточки граната.

— Никогда не понимал, как и зачем их едят, — сказал Дэниел.

Эванджелина опустила несколько косточек в раствор.

— Мне нравится добавлять их в заправку для салата.

— И вы что, их проглатываете? — спросил он.

— Иногда.

— Ну, дело ваше, а по-моему, — гадость. Все равно что есть еду для Барби.

Обе женщины засмеялись, и напряженные мышцы Рени немного расслабились, шутка пришлась кстати.

— Есть следы активности насекомых, — сказала Эванджелина, возвращаясь к осмотру. — Тоже характерно для смерти в пустыне.

— А это грудной имплантат? — Рени нагнулась над телом и показала, не дотрагиваясь. Серийные номера есть не на всех имплантатах, но на многих. По серийному номеру можно выяснить имя.

— Да. — Эванджелина подняла имплантат с тела и поместила на стальной поднос, где осмотрела его тщательнее. — Похоже, здесь есть серийный номер. Теперь мы легко определим жертву.

— Иногда требуется время, — заметил Дэниел. — Нам понадобится судебный ордер. Я займусь оформлением.

— Не убегайте пока, я сделаю паузу и расскажу самое интересное, что приберегла для вас.

Эванджелина прикрыла тело простыней, содрала перчатки и подошла к компьютеру. Нажав несколько клавиш, она открыла и увеличила несколько пронумерованных и датированных рентгеновских снимков.

— Я знаю, что вы обнаружили пулю на месте погребения. Тут мы видим входное отверстие на затылке, но выходного нет. — Она обвела место на фото мышкой.

— Не в стиле Убийцы Внутренней Империи, — сказал Дэниел.

Рени согласилась. Есть ли тут связь с отцом?

— Покажу вам еще кое-что. — Эванджелина открыла другие снимки и выделила фрагмент на одном из них.

— Перелом носа, — сказал Дэниел.

— Ага.

— Как мы и подозревали, это казнь, — добавила Рени. Она мысленно сложила пазл и представила себе женщину, стоящую в ногах своей собственной могилы.

Сценарий выглядел вполне очевидно, но Дэниел проговорил вслух то, о чем думали остальные:

— Застрелена выстрелом в затылок, упала в могилу лицом вниз и сломала нос.

Некоторые преступники, такие как отец Рени, фетишизировали убийство. Другие убивали в пылу страсти, а затем пытались замести следы. Но здесь было труднее понять мотив, потому что убийство явно было хладнокровно рассчитано.

— Это жестокое убийство, поэтому не исключено, что сделано для удовольствия, — сказала Рени.

Однако, учитывая другой почерк преступника, вероятность связи с отцом уменьшалась.

— Или из практических соображений, — добавил Дэниел. — Не нужно перевозить труп, не остается следов крови в машине и на одежде.

— Отпечатков в базе нет, — сказала Эванджелина. — Но я хочу показать вам еще кое-что. Я послала снимки коллеге, он специализируется на реконструкции лиц. Он тестирует какую-то новую программу и ищет сложные случаи. — Она нажала несколько клавиш. — Вот что у него получилось. Прошу иметь в виду, что программа пока в разработке и результат может быть ненадежным.

Лицо на мониторе было наполовину человеческим, а наполовину нарисованным компьютером. Но вполне пригодное для опознания. Латиноамериканка, волосы до плеч, высокие скулы, узкий подбородок. Около тридцати.

Рени снова напряглась. Женщина кого-то ей напоминала.

— Перешлите это мне, я прогоню ее по нашей базе пропавших без вести, — попросил Дэниел.

В Сан-Бернардино при подозрительных обстоятельствах каждый год исчезают сотни людей. Добавьте всю Южную Калифорнию, и цифра станет огромной. Добавьте неизвестные обстоятельства, и цифра возрастет до трех тысяч. Исчезновения по собственной воле? Хватит, чтобы населить небольшой городок. Но, невзирая на цифры, эту женщину можно идентифицировать без особого труда.

— Не думаю, что потребуется поиск, — тихо сказала Рени.

Журналисты не особенно донимали ее последние десять лет, но, казалось, стоит ей расслабиться, как тут же, в самое неподходящее время и неподходящем месте, появится какой-нибудь репортер.

Однажды журналистка зашла вслед за ней в туалет и начала задавать вопросы через дверцу, пока Рени сидела на унитазе. Но никто не заявлялся в ее пустынное убежище, пока месяц назад, открыв дверь на стук, она не увидела перед собой журналистку. Молодая женщина с длинными блестящими волосами, карими глазами и золотыми серьгами.

Представившись, она протянула Рени свою карточку.

— Я работаю над статьей о вашем отце.

— Меня это не интересует, — ответила ей Рени. — И не появляйтесь тут больше.

— Вам может быть интересно то, что я расскажу.

Знакомая уловка, с которой многие начинали разговор. Рени попадалась на это пару раз, но не теперь.

Стоя в морге, она вспомнила имя на карточке и вытащила телефон. Быстрый поиск в «Гугле», и вот та, кого она искала. Рени повернула экран с фотографией к Дэниелу и Эванджелине, удивляясь, что ее рука не дрожит, хотя теперь появилось подтверждение связи с отцом, пусть косвенной.

— Ее имя Кармел Кортес.

Дэниел и Эванджелина нагнулись поближе.

— Действительно, кажется, это она, — сказала Эванджелина.

— Она журналист-расследователь из Ранчо-Кукамонга, — объяснила Рени, убирая телефон. — Явилась ко мне месяц назад, просила дать интервью.

— И? — спросил Дэниел.

— Я попросила ее уйти.

Он не отводил взгляда.

— А теперь она мертва.

«Вот именно».

Тишину нарушал только гул вентиляторов. Наконец Дэниел сказал:

— Если она попыталась связаться с вами, это вполне может означать, что она пыталась связаться и с вашей матерью, и даже с отцом.

Рени согласилась.

— Мама недавно упоминала, что кто-то приставал к ней. Я расспрошу ее.

Дэниел достал телефон.

— Я позвоню Джен в архивный отдел.

Он набрал номер и дождался ответа.

— Ты уже посмотрела списки посетителей Бенджамина Фишера? — спросил он. — Да? Извини, я уезжал, не было связи. Открой, пожалуйста, файл и проверь, есть ли там Кармел Кортес. Нет?

Он взглянул на Эванджелину и Рени и отрицательно покачал головой.

— А другие посетители за последние два месяца?

Дэниел отлично владел собой, но Рени разглядела беспокойство и озадаченность на его лице. Эванджелина тоже заметила это и бросила на Рени озабоченный взгляд.

— Спасибо. — Дэниел убрал телефон. — Ваш отец сказал мне, что его долго никто не навещал, но на самом деле в последний месяц к нему приходили двое. Один — некий Морис Альберт Астон.

Морис? Вот это сюрприз. Рени и не знала, что он поддерживал контакт с ее отцом.

— Это сосед моей матери и близкий друг семьи, — пояснила она.

— Что интересно, Астон посетил его за несколько дней до того, как он связался со мной.

— А кто еще? — спросила Рени, гадая, не Кармел ли это.

Он помедлил, явно в смущении, и ответил:

— Вы.

Следующие несколько минут словно расплылись. Извинившись, Рени сняла маску и халат, швырнула их в контейнер для биоотходов, а потом услышала, как захлопнулась дверь, когда Дэниел вернулся в лаборантскую. Не глядя в его сторону, она выбралась наружу и встала, дрожа и растирая руки под горячим солнцем. Кто-то сунул ей в лицо микрофон.

Она совсем забыла о прессе.

Возник Дэниел и отвел микрофон в сторону.

— Пошли в штаб.

Репортеры выкрикивали вопросы, большинство о Бене Фишере, но некоторые и о теле, найденном в пустыне.

— Вы опознали тело? Это женщина?

— Скоро будет пресс-конференция, там мы сообщим все подробности. — Дэниел мягко взял Рени под руку и повел к своей машине.

— Я приехала на своей машине, — пробормотала она.

— Я отвезу вас.

Ее слепило яркое солнце, она смутно различала голоса, мелькание лиц и огней, шум уличного движения. Пассажирское сиденье. Хлопнула дверь.

Они выехали с парковки сквозь расступившуюся толпу.

— Я не помню о том, что навещала отца, — сказала она. — Не думаю, что я действительно его навещала, но знаю, что не могу доверять себе и своей памяти. — Красный сигнал светофора сменился зеленым. — И вы тоже. Не верьте мне. Никогда не верьте.

— Мы легко все проверим, затребовав видеозаписи из тюрьмы.

— А журналистка, что насчет нее? А птица на скале? Я связана со всеми этими вещами. Может, это ничего не значит, но если бы я расследовала это дело, а я, видимо, расследую, я бы себя подозревала.

— Не волнуйтесь, я не выпушу вас из виду.

В полицейском управлении Сан-Бернардино он провел ее через охрану. Они забрали ее вещи после просвечивания и, минуя лифт, поднялись по ступенькам на второй этаж в отдел убийств. Когда они шли по озаренной солнцем комнате, люди поднимали головы от работы, но никто не проявлял особенного любопытства.

Телефон Дэниела звенел. Он ответил и поблагодарил кого-то на другом конце линии. Снова Джен. Он указал Рени на стул у своего стола, а сам сел в офисное кресло, подкатился поближе к монитору и принялся сосредоточенно печатать, полностью сосредоточившись на работе.

Стол его был неопрятным, с кучами бумаг и рассыпающимся лотком для входящих, повсюду налеплены извещения о звонках. Время шло. Минут пятнадцать никто из них не произносил ни слова: он барабанил по клавиатуре, отсылая и получая имейлы, а Рени грызла ногти, чего с ней никогда не случалось. Один раз она встала, налила себе воды из кулера и снова села. Наконец, Дэниел развернул монитор, чтобы она видела остановленное видео.

— В тюрьме отыскали видеозаписи этих двух визитов по временным меткам. — Он нажал кнопку воспроизведения. На экране отца ввели в маленькую комнату. Чуть позже, когда Рени ожидала увидеть себя, появилась молодая женщина и уселась напротив Бена Фишера.

Кармел Кортес.

Что за дьявольщина? Изумление уступило место облегчению — значит, она все-таки не сошла с ума. Звука не было, но отец выглядел явно изумленным и расстроенным. Неудивительно. Он-то ждал дочь. Кармел что-то искала. Возможно, она подобралась слишком близко?

— Ну вот, — сказал Дэниел. — Она, видимо, сначала пыталась увидеться с ним под своим именем. Он отказал, тогда она подделала удостоверение личности и притворилась вами. Он схватил наживку.

— Она приходила до Мориса?

— Да.

— Интересно. Не уверена, имеет ли это значение, но все может быть. — Неужели обманный визит Кармел заставил Бена искать встречи с настоящей Рени, или тут было что-то еще? Она готова была держать пари, что это лишь маленький осколок истории.

— Согласен. — Дэниел открыл второй файл. Тот же антураж и угол съемки. Гостем был Морис.

Снова без звука, но это, похоже, был дружественный визит. Оба кивали и улыбались, Морис выглядел сочувствующим. Эта встреча смотрелась сюрреалистической. Они были такими добрыми друзьями столько лет. Горло ее сжалось при нахлынувших воспоминаниях о хороших временах, временах, которые казались хорошими, пока все не оказалось иначе. Словно у нее было два отца. Когда Бен исчез, пришел Морис и сразу заменил его.

Рени сглотнула.

— Я и понятия не имела, что Морис навещал его, — с трудом выговорила она.

Зачем он лгал? Чтобы не расстраивать мать?

Дэниел глянул на нее с беспокойством. Он заметил ее реакцию.

— Главное, что теперь вы вне подозрений, — ответил он.

Значит, Дэниел не верил, что это она ходила в тюрьму, хотя она сама сомневалась в себе, — это, как ни странно, ободряло.

— Пока мы ждем окончательного установления личности, — сказал он, — устроим Морису сюрприз, нанесем визит.

Именно об этом она и думала.

— Вот так я жила много лет, — сказала Рени, когда они свернули на обрамленную пальмами улицу, где жила ее мать. Она говорила о карнавальной атмосфере. Машины прессы выстроились перед домом, некоторые даже на тротуаре. Репортеры забили все дворы, одни вели трансляцию, другие караулили ее мать. Соседи высыпали на лужайки перед домами и стояли, попивая кофе, переговариваясь друг с другом и стараясь выяснить, что происходит.

Район изменился за прошедшие годы. Некоторые жители воспользовались ростом цен и продали свои дома, другие просто умерли, ведь в Палм-Спрингс часто переезжали после выхода на пенсию. В результате многие нынешние жители даже не слыхали о событиях тридцатилетней давности. Такова жизнь в подобных городах. Люди приезжают и уезжают, не интересуясь, что происходит по соседству, пока не появится полиция. А Розалинду только радовало, что их история постепенно забывается и она может вернуться к нормальной жизни. Теперь кошмар и вторжение начинались снова. Рени стало тошно.

Они пришли без предупреждения. Хотя это был визит к другу семьи, просто в надежде что-то выяснить, Дэниел предпочел не звонить и не слать эсэмэсок. Рени согласилась, что элемент неожиданности может сработать на них. Она вовсе не подозревала Мориса в убийстве. Для этого он слишком мягок душой. Но он может пролить немного света на эту тайну. А может и не пролить. Но проверить нужно.

Из-за толпы журналистов они припарковались за квартал от дома и пошли пешком. По мере приближения к цели тротуар становился все многолюднее, и несколько журналистов, из тех, кто не поленился изучить материалы, перед тем как нагрянуть, узнали Рени. Некоторые узнали и Дэниела и сделали соответствующие выводы.

Молодой человек вынырнул перед ними. Никакой карточки прессы, пятится спиной вперед, держа перед собой смартфон. Скорее всего, ютубер. Похоже, нынче у каждого есть свой ютуб-канал.

— Есть ли связь между Бенджамином Фишером и телом, найденным в пустыне? — спросил он.

Быстро они.

Каблуком он зацепился за неровную мостовую.

— Осторожно! — Рени поймала его за руку и удержала от падения, а Дэниел приказал выключить телефон и выдал заготовленную речь про пресс-конференцию.

Даже не дав ему договорить, юнец переключился на Рени.

— Вы же дочь Фишера, верно?

Она отпустила его руку и молча улыбнулась.

Они добрались до прохода, который вел к дому Мориса.

— Не ходите за нами, — сказал Дэниел юноше.

Псевдорепортер сдал назад и тут же заговорил в телефон:

— Я только что говорил с детективом Эллисом и дочерью Убийцы Внутренней Империи, Рени Фишер. Пока они не могут ничего подтвердить, но…

Его диалог с телефоном постепенно затих за спиной.

— Вы слишком добры к людям, — сказал Дэниел.

— Не всегда. — Нажимая кнопку звонка на резной двери, она подумала о Кармел Кортес. Надеюсь, Морис посмотрит в глазок и увидит, что это они, а не пресса. Если он вообще дома. — Я могу быть жесткой, если приходится, но уяснила, что журналистов лучше не злить. За эти годы обо мне написали немало нелестного. Что это я стою за поступками моего отца.

— Видел эту чушь. Всегда находятся люди, защищающие убийц и психопатов.

— Мне было все равно, что говорят обо мне, но я знаю, что мать переживала.

— Вы были ребенком.

— Зло откуда-то начинается.

Он удивленно хмыкнул и спросил:

— То есть вы думаете, что ребенок может родиться злодеем? — Он смотрел на нее слишком внимательно.

— Думаю, что в ребенке есть потенциал, который развивается правильным воспитанием. Или неправильным, следует заметить.

— А что же генетика?

— Недостаточно данных. Нужны большие исследования, что почти невозможно, потому что потребуется огромное количество участников. Что делать бихевиористам? Дать объявление «приглашаем серийных убийц» и ждать звонков?

— Воображаю ключевую фразу: «Рассматриваются только серийные убийцы».

Она снова нажала на звонок.

— Спасибо.

— За что?

— За то, что не подумали сразу, что я была в курсе планов отца.

Дверь слегка приоткрылась. Когда Морис увидел, кто передним, он открыл дверь пошире и пригласил их войти, а потом сразу задвинул засов. Рени представила Дэниела.

— Прямо дежавю какое-то, — сказал Морис, показывая на столпотворение на улице. На нем были брюки карго, белая футболка с вырезом и кожаные мокасины. Она привыкла видеть его чисто выбритым, но сегодня у него была легкая щетина.

— Когда проснулся утром, они были уже там, и толпа все растет. Я пригласил твою маму, не хочу оставлять ее с ними наедине. Это возвращает множество дурных воспоминаний. — Он бросил на Рени сочувственный взгляд. — Она скоро придет. Пойдем. Сделаю вам кофе. Купил в местной пекарне отличный хлеб, если хотите тосты. — Он сверился с часами. — О черт. Я думал, еще утро. Целая драма.

Следом за Морисом они прошли через гостиную с белыми стенами и темной мебелью, украшенную картинами и скульптурами. В его доме она всегда чувствовала себя в безопасности. Убежище. Теперь, когда выяснилось, что он встречался с отцом незадолго до его смерти, она уже не знала, что думать.

— С удовольствием что-нибудь съем и выпью, неважно, сколько сейчас времени, — сказала она. Ему нравилось принимать гостей и угощать их.

В кухне они уселись за стол с чашками кофе и свежими тостами. Стол винтажный, фермерский, стулья — модерн середины века. Покрытый плиткой пол, голубая плита в стиле ретро, картины и декоративные растения. Он любил зелень.

— Вы, должно быть, слышали о теле, найденном в пустыне, — сказал Дэниел. — У нас есть основания считать, что жертва встречалась с Беном незадолго до исчезновения.

— Ого, — изумился Морис. — Но какое отношение это имеет ко мне?

— Мы выяснили, что вы навестили Бена через несколько дней после этого визита.

Нокаут.

Морис виновато посмотрел на Рени.

— Это правда. Я его порой навещал. Твоя мама ничего не знала. Не хотел ее огорчать. — Теперь он казался взволнованным, возможно, от мысли о том, что подвел ее. — Ведь ей незачем об этом знать, правда?

Не отвечая на его вопрос, Дэниел спросил:

— Он говорил вам что-нибудь о своих планах? О телах? О женщине, приходившей к нему?

— Нет.

— О чем вы говорили? — спросила Рени.

— Он расспрашивал о тебе и твоей маме. Как всегда. Спрашивал, как у вас дела. Вышла ли ты замуж, счастлива ли ты. Мной он обычно не интересовался.

Бедный Морис. В их жизни он был своего рода активным наблюдателем.

— Не так много общих тем, когда говоришь с человеком, который так долго сидит в тюрьме, — продолжал он, как бы извиняясь за черствость Бена. — Столько изменилось за последние тридцать лет. Я никогда не задерживался надолго. Сам не знаю, зачем я его навещал.

Губы Мориса дрожали, глаза влажно блестели.

Не в силах удержаться от жеста утешения, которым он сам столько раз утешал ее за эти годы, Рени сжала его руку. Она-то понимала, как мог притягивать людей отец. И никогда не была уверена, кем больше увлечен Морис: ее матерью или отцом. Невзирая на это, ей не нравилось, что Морис делился информацией с отцом. Они никогда не обсуждали с ним, что ей не хочется, чтобы Бен знал о ее жизни, но теперь, когда выяснилось, что Морис держал его в курсе все эти годы, она ощутила себя отчасти преданной.

Дэниел достал телефон и показал Морису фото Кармел Кортес.

— Когда-нибудь видели эту женщину?

Морис подвинулся ближе, изучил фото и покачал головой:

— Нет. Простите.

В этот момент послышался стук кухонной двери, и вошла Розалинда.

Рени сообщила ей, что случилось. Дэниел показал фото Кармел Кортес. Она ответила иначе, чем Морис.

— Да, — кивнула она. — Абсолютно уверена, что эта женщина явилась в мой дом около месяца назад. Я же тебе о ней говорила, Рени.

По времени все сходилось.

— Она сказала, что работает над статьей. Знаешь, они же всегда так говорят. Я велела ей уходить. И я даже пару раз замечала, что она следит за мной. Однажды вошла в кафе, где я пила кофе с подругами. Не думаю, что это было совпадение. Но это ужасно. Как жаль, если это в конце концов окажется именно она.

Казалось, она вот-вот расплачется.

— Я помогаю молодым женщинам. Если бы у меня хотя бы возникла мысль, что она может быть в опасности… Но ты же знаешь, Рени, как это бывает. У нас просто коленный рефлекс срабатывает, когда кто-то начинает разнюхивать вокруг.

— Лучше не бери в голову, — сказала Рени. — Я сделала то же самое. Я захлопнула дверь перед ее носом.

К матери она была снисходительнее, чем к себе.

Дэниел продолжил:

— Есть предположения насчет того, почему Бенджамин сказал мне, что у него уже несколько месяцев не было посетителей?

— Может, просто хотел разжалобить, — сказала Рени. — Что довольно нелепо для хладнокровного убийцы.

Дэниелу пришла эсэмэска, и он достал телефон.

— Прошу прощения. — Он набил ответ, дождался ответа и смертельно побледнел. — Нам надо ехать.

Без объяснений.

Они вышли через переднюю дверь. Снаружи Дэниел объяснил:

— Нашли другое тело. Я распорядился придержать раскопки до нашего приезда.

Когда Морис запер за ними дверь, Розалинда встала у большого окна в гостиной, сбоку и в тени, так что репортеры не могли ее видеть. Она провожала взглядом свою дочь и детектива, выглядевшего слишком молодым для детектива, удаляющихся по тротуару. Рени, одетая в джинсы и белую футболку, высокая и стройная, с длинными ногами, унаследованными от Розалинды. Походка уверенная, голову держит высоко, не сутулясь и не пытаясь спрятать лицо. Волосы заплетены в толстую косу, падающую на спину. Розалинда пожалела, что она не дала ей их обрезать тогда.

Не отрывая взгляда от этой пары, видя, как они спокойно лавируют между журналистами, Розалинда сказала Морису, который находился где-то позади нее в гостиной:

— Мне не нравится, что она работает с детективом. И вот тебе. Все повторяется снова. Боюсь, Рени опять втянут во все это. Она такая хрупкая.

Он подошел к ней и тоже поглядел в окно.

— Не такая уж и хрупкая.

— Я просто всегда хотела защитить ее.

— Знаю. Мы оба хотели. Но теперь Бен мертв. Надеюсь, она оставит это все позади.

— Он жив. Тут. — Она постучала себя по лбу. — Бен здесь, с нами, хотим мы этого или нет. Мы никогда не освободимся.

Она повернулась и взглянула на него. Морис. Милый Морис.

— Все, что я сделал, я сделал для тебя и Рени, — сказал он.

— Я знаю.

— Ты никогда не думала, как бы могла сложиться жизнь, если бы мы никогда его не встретили? — спросил он.

— Думала, — кивнула она.

Они с Морисом были парой в колледже, когда познакомились с Беном. И оба нашли его обворожительным и неотразимым. Он умел внушить человеку, что тот единственный, кто для него что-то значит, один из всех. А потом она поняла, что между нею и Беном много общего. Ей казалось, что она нашла мужчину своей жизни.

Морис положил руку на ее плечо, а она положила на нее свою и сказала:

— Но тогда бы не было Рени, а это невозможно даже представить.

Он молчал, молчал долго, и наконец произнес:

— Может, так было бы лучше, Розалинда. Вдвоем они составили убийственную смесь, которой лучше бы не быть. Ты же знаешь.

Ей и так с трудом удавалось поддерживать ровные отношения с Рени. Зачем он только произносит эти слова.

— Никогда, никогда не говори мне такого.

Тяжело, когда ребенок не похож на тебя. Много лет назад она призналась в этом Морису, и он так сочувствовал ей. Когда ребенок словно чужак в твоем доме. Рени была просто другой. Розалинда старалась быть хорошей матерью, но это было трудно. Поэтому то, что Морис всегда любил Рени без всяких оговорок, впечатляло и говорило многое о его натуре. Он был из тех, кто не считал Рени невинной, хотя и обвинял Бена во всем, что случилось. Морис считал, что Бен исказил душу Рени, контролировал ее и превратил в зеркальный образ самого себя. И все же он защищал ее, лгал ради нее и в то же время продолжал ее любить. Розалинда обожала его за это.

— Все эти женщины были бы сейчас живы, если бы не Рени, — мягко напомнил ей Морис.

Представления Мориса о событиях многолетней давности могли быть искаженными, но то, что он сказал о Рени, оставалось правдой. Она была музой Бена. И у них обоих были темные наклонности.

В округе Сан-Бернардино из-за огромных расстояний требуется много времени, просто чтобы попасть из точки А в точку Б. Дэниел включил мигалку в своем черном седане без полицейской маркировки. Несясь с превышением разрешенной скорости и рискуя на грунтовках, им удалось попасть на место за два часа с небольшим. Рени никогда не приходилось преодолевать это расстояние с подобной скоростью.

Когда они выехали на плато, где стояла Птичья скала, как она начала про себя ее называть, оказалось, что сегодня картина еще больше напоминает археологические раскопки. Появились новые палатки, натужно гудели генераторы. Прибавилось машин. Вокруг прибавилось маленьких желтых флажков, хлопавших на сильном ветру. В прошлый раз ее внимание было поглощено огромными скалами, и она совершенно упустила из виду множество деревьев юкки вокруг. Они торчали повсюду. А это новое тело, имеет оно какое-то отношение к отцу? Или еще одно недавнее убийство?

Дэниел выскочил из машины первым, едва ли не вынырнул. Даже не взглянув в ее сторону, он поспешил к большой группе людей, сгрудившихся в стороне, в тени под растянутым коричневым брезентом.

Вчерашний криминалист заметил их, узнал и провел оставшуюся часть пути до раскопа.

— Мы ждем, чтобы отправить тело. — В голосе звучало раздражение. — Не понимаю, почему вы, детективы, должны присутствовать при каждой мелочи.

Дэниел не ответил. Он пристально изучал прямоугольную могилу и землю вокруг. На противоположном краю ямы лежал застегнутый мешок. Очевидно, тело уже внутри.

— Вы упаковали ее, — сказал Дэниел. — Я же сказал подождать.

— Я не видел причин, — ответил эксперт. — Солнце садится. Все перегрелись и устали, и мы старались закончить до темноты.

Он присел и расстегнул мешок.

Все подступили ближе. Некоторые достали камеры. Кто-то писал в планшете, видимо, отмечая время и место, а также что сделано и чего не сделано на месте.

— Словно мумия… — прошептал кто-то.

Да. Мумифицированная плоть и кости.

Человек. Женщина. Обтянутый кожей череп, темные зубы, кажущиеся слишком крупными, длинные коричневые волосы. Без одежды. Эта жертва пролежала в земле много дольше, чем несколько недель. Ноги Рени грозили подкоситься. Неужели от облегчения после поисков всех этих лет? Или от страха, что может узнать жертву?

Кто-то плакал. Женщина, ведущая подкаст на криминальную тему. Видимо, никогда не видела настоящие трупы. Наверное, добровольно вызвалась участвовать в поисках. Нет, это все не игры и развлечения. Рени отвернулась.

Небо порозовело, гигантские гладкие валуны отбрасывали длинные вечерние тени, а деревья юкки казались силуэтами людей, выстроившихся в караул над могилой. Над ними кружили и галдели птицы, чернея крыльями на фоне неба.

Эта мимолетная красота приносила успокоение, и Рени сразу задумалась, как бы она могла ее передать — на холсте, в глине, в своем сжимающемся сердце? Зачем люди это делают? Зачем пытаются воспроизвести красоту того, что перед ними? В этом нет никакого смысла. «Наслаждайся тем, что есть; не пытайся воссоздать это». Неужели это сказал отец?

На фоне этого контраста между трупом и сюрреалистической оглушающей красотой пейзажа неожиданно нахлынули непрошеные чувства к отцу, воспоминания о том, как он любил пустыню и природу.

Он привозил тела не для того, чтобы спрятать. Он привозил их сюда, чтобы разделить эту магию, положить их в особом месте. По крайней мере, в своем безумном сознании. Ведь что полиция все эти годы, что Дэниел совсем недавно твердили, что проще было бы избавляться от тел ближе к дому.

— А платье? — нервно спросил Дэниел. — Вы говорили про платье.

— Оно уже в пакете для улик.

— Хочу на него взглянуть.

— Оно запечатано.

— Я хочу на него взглянуть.

— Вам придется взломать печати и перезаполнить сопроводительные документы.

— Ладно.

Кто-то протянул ему пару перчаток и бумажный мешок. Натянув перчатки, он разорвал мешок и вытащил платье. Красное, с мелким цветочным рисунком. Выцветшее и грязное, с темными пятнами, вероятно крови. Дэниел поднял его, и платье затрепетало на фоне садящегося солнца, само словно часть пейзажа.

Платье колыхнулось на ветру, посыпалась грязь.

— Вы теряете улики, — тихо сказала Рени. Волосы. Волокна. Странная небрежность для детектива.

Словно очнувшись, Дэниел уложил платье обратно в пакет, запечатал его, подписал свое имя и передал ответственному за улики. Словно деревянный, он повернулся, но Рени успела услышать звук, похожий на всхлип.

Она посмотрела на остальных, не уверенная, что ей не послышалось. Некоторые казались не менее озадаченными, чем она, но большинство явно не обратило внимания. Все выглядели измученными; видимо, им просто хотелось поесть, принять душ и завалиться спать.

Дэниел полицейский. Он не первый раз видит мертвое тело, и это тело не выглядит особенно жутко. Никакого разложения. Скорее похоже на бумагу или кожу. Может быть, он тоже ощутил власть этого момента, поцелуй пустыни и безмолвную магию. И все же…

Она смотрела ему вслед, пока он нетвердой походкой не зашел за палатку.

Дэниел стоял за палаткой, упираясь ладонями в колени, едва дыша и стараясь не потерять сознания. «Не растекайся», — сказал он себе. Это может быть и не она.

Но волосы. И платье.

Невозможно понять, та же ли это ткань. Придется отдать свой лоскуток в лабораторию на анализ. До сих пор он вел свое частное расследование негласно, и от одной мысли, что придется рассказать о своем прошлом коллегам, его снова затошнило. Слишком много всего сразу.

Ребенком он воображал, как отыщет ее где-нибудь в подвале или запертую на чердаке. Но живую. Непременно живую. Он взбегает по лестнице, выламывает дверь и спасает ее. Но когда он стал старше и стал полицейским, он узнал достаточно о пропавших, чтобы понять, что шансы невелики. Исчезающе малы. Теперь он надеялся уже на другое. С годами его надежда отыскать ее живой превратилась в надежду отыскать тело.

Как и все родственники жертв Убийцы Внутренней Империи он хотел закрыть гештальт, но спустя тридцать лет уже начал смиряться с тем, что этого может никогда не произойти. Затем с ним связался Фишер, и у Дэниела вновь забрезжила надежда. Найти хотя бы тело.

Но в его воображении эта новая надежда рисовала ему, как он раскапывает землю и находит маму в красном платье, накрашенную, как перед уходом. Она представлялась ему безмятежной. Вот чего он ждал. Хотя кому как не ему знать, как выглядит тело, лежавшее в земле десятилетиями, его сознание этого не допускало. В его видениях, наяву и во сне, мама всегда была красивой. Не съежившейся куклой, из которой пустыня и песок высосали всю влагу до последней капли. А еще он никогда не представлял всех этих людей вокруг. И ее наготы. Сам факт, что ее зарыли обнаженной, а платье в последний момент бросили сверху как оскорбление, нокаутировал его, потому что говорил о таких вещах, о которых он не хотел слышать.

Он понимал, что эти представления остались от маленького Дэнни и не имеют отношения к сознанию взрослого человека. На этом держались все чувства, которые он испытывал, думая о матери и о том, что могло с нею случиться. Не имело значения, что он полицейский, что уже взрослый. Он видел ее сердцем ребенка.

Он услышал осторожные шаги и тихий, озабоченный голос Рени:

— Вы как? Может, что-нибудь принести?

Не пытаясь выпрямиться или взглянуть на нее, потому что все еще кружилась голова, он солгал:

— Немного перегрелся. Бывает, замечаешь слишком поздно.

Он не чувствовал себя в состоянии рассказать, в чем дело, особенно когда рядом человек двадцать. О его прошлом знали очень немногие. Один из плюсов усыновления. Вместе с фамилией он избавился от прежней личины, хотя внутри остался прежним.

Рени нырнула в палатку за бутылкой воды и, открыв, протянула ему.

— Некоторые дела пробирают до самых кишок.

Он взял бутылку дрожащей рукой. Выпив половину, решил отойти подальше от раскопа. Нужно где-то присесть, на расстоянии, дистанцироваться физически. Он забрался на груду камней в стороне от дороги и устремил взгляд туда, где исчезло солнце. Рени села рядом. Он молча протянул ей бутылку с водой. Она сделала глоток и вернула ее.

Какое-то время они сидели молча, от раскопа доносились голоса, и он понял, что группа собирается сворачиваться.

— Мне было очень трудно простить себя, — сказала она.

— За что?

— За то, что помогала отцу.

— Вы были такой же жертвой, как и девушки, которых он убивал.

— Спасибо. Логически я понимаю, что это правда, но это ничего не значит. Ведь я там была. Если это одна из его жертв, она ведь сегодня могла быть жива, если бы я не помогла заманить ее, одурачить. И мне кажется, что именно его метод так давит на мою совесть. Эти женщины, которые в другой ситуации могли бы дать отпор незнакомцу, реагировали на меня, на ребенка в беде. И я не думаю, что когда-нибудь смогу принять это или найти этому оправдание. Это определяет меня. Это мое «я». И единственный способ заглушить эту боль, хотя бы ненадолго, — это отыскать этих несчастных и вернуть их домой.

Она помолчала:

— Видимо, я хочу сказать, что отчасти разделяю ваши чувства. Вы так долго изучали это дело, что оно стало частью вас самого. И когда действительно нашлось тело, это шок.

Она восстановила картину как могла, хотя и не знала правды, и он был благодарен за эту попытку понять его.

Пока они говорили, уже стемнело. Спустившись со скалы, они направились к раскопкам, где застегнутый и снабженный биркой мешок уже несли к ждавшему его фургону, чтобы отвезти в отдел судебно-медицинской экспертизы округа Сан-Бернардино. У них был в штате судебный антрополог, эксперт по останкам, пролежавшим в пустыне месяцы и даже годы.

— Спасибо за откровенность, — сказал Дэниел.

Это явно далось ей нелегко. Или она искренне откликалась на его невысказанную боль, или же она действительно социопатка, как некоторые считают.

— Не знаю, как вам, — сказала Рени, когда они направились обратно в Сан-Бернардино, — а мне надо что-нибудь съесть.

На самом деле она ничего не хотела. Она могла долго обходиться без еды, когда занималась делом, и часто просто забывала поесть. Но недавний эпизод продолжал висеть вокруг них тяжелым облаком. Машина неслась по пустой дороге, взрезая темноту лучами фар, но Дэниел молчал. Она надеялась, что немного еды и, возможно, спиртного отвлекут его. Ему было больно, и она реагировала на эту боль. Для нее это была естественная реакция, с детства, и напоминала ей о первом человеке, которого она пыталась спасти, хотя и думала, что это игра, о женщине по имени Кэти Бейкер. Она оставалась дочерью своего отца, но отличалась от него способностью к состраданию и находила в этом утешение в море безрадостных событий.

Они остановились у популярного придорожного бара в Джошуа-Три. В этот поздний час здесь было почти пусто, и они заняли кабинку в темном углу и заказали тако, кофе и пиво.

Когда заказ принесли, Дэниел откусил несколько раз, побледнел, сделал несколько больших глотков пива и положил руки со сжатыми кулаками перед собой.

— Вы когда-нибудь слышали имя Элис Варгас? — наконец спросил он.

Она минуту подумала.

— Вряд ли. А должна?

— Она пропала около тридцати лет назад.

— Думаете, та женщина в пустыне — это она?

— Возможно. — Он наклонился в сторону, вытащил бумажник, вынул из него старую фотографию и протянул ей.

На фото перед дверью стояла темноволосая молодая женщина. Красное платье, ткань очень похожа на сегодняшнее платье.

— Пропавшая женщина, — сказала она.

— Да.

Как она и подозревала, у него было больше ставок в этой игре, чем он хотел показать. Вот оно. Кто-то, кого он знал. Но это еще не все.

— Я по-прежнему не понимаю.

— Мне казалось, вы можете помнить.

— Элис Варгас. — Она произнесла имя вслух, пытаясь освежить память.

Словно фокусник, он извлек следующий предмет — небольшой клочок ткани — и положил его на стол между ними. Красная, розовые цветы. Ярче, чем та, что они видели на месте преступления, но похожа.

Она почувствовала, как темное облако окутывает мозг, скрывая все, защищая ее.

— Откуда это у вас? — удалось ей спросить, хотя в то же время ей хотелось вскочить и убежать, зажать уши и не слышать ответа.

— Это принадлежало Элис. До сих пор точно не известно, похитил ли ее ваш отец. Он был не единственным, кто действовал тогда в той части Калифорнии. Мы знаем других серийных убийц, похищавших женщин. Или она одна из многих людей, которые каждый год исчезают в Калифорнии по своей воле. — Он сглотнул. Маска спала с его лица, и он вдруг показался беззащитным, словно ребенок.

Ткань, платье и лицо женщины казались смутно знакомыми. Он пристально смотрел на Рени, ожидая реакции, глаза его блестели, умоляя ее сложить все это вместе, чтобы ему не пришлось объяснять дальше.

Видела ли ее Рени прежде? Женщины, которых похитил ее отец, слились в памяти, множество милых лиц в сходном антураже.

«Как это платье выглядело бы на мне?»

— Вам не следует носить улики с собой, — сказала она.

— Это не улика. — Он подвинул ткань на столе поближе к фото. — Взгляните еще раз. Посмотрите на женщину на снимке.

Какая здесь связь? У них разные фамилии. Подруга семьи? Родственница?

— Я не знаю…

— Это фото и лоскут у меня потому, что я сам помогал шить это платье.

Его слова были как удар в живот.

Да, женщина, спешившая по дорожке через парк, с огорченным видом. Она плакала. Такая красивая, с темными волосами. Может быть, она присела перед Рени и спросила, все ли у нее в порядке? Ткань платья, ладонь на ее плече, фонарь, темнота, куда показывала Рени, темнота, где прятался ее отец. «Пойди и найди меня». Женщина взяла маленькую ручку Рени, и они вместе пошли в лес.

«Как мне это платье?»

— Женщина на снимке — моя мать, — сказал Дэниел.

Она слышала боль в его словах, — словах, которые она заставила его выговорить, потому что хотела, чтобы история двинулась в другом направлении. Теперь настала очередь Рени испытывать боль.

— Другая фамилия, — настаивала Рени, не желая поверить.

— Меня усыновили после ее исчезновения. — Голос его словно доносился издалека.

В ушах у Рени зашумело, в глазах помутилось. Она бросила деньги на стол и вышла из бара. Снаружи она прислонилась к стене здания, вдыхая ночной воздух и обхватив руками колени. Наконец она выпрямилась и увидела расплывающиеся звезды.

Дверь хлопнула, и Дэниел встал рядом, безмолвно, руки в карманах, возможно, сжимая лоскут материи, ожидая, что она что-нибудь скажет.

Что, если мертвая женщина в пустыне действительно его мать?

Слишком близко, слишком реально. Еще недавно пропавшие женщины казались чем-то почти мифическим. Туманные, трагические одинокие красавицы. Представляя их себе, она никогда не представляла рядом детей. Теперь один из детей стоял рядом, требуя искупления. Но вместо того, чтобы отпугнуть ее, это лишь укрепило решимость найти всех.

Однако оставалось ранящее воспоминание, исчезавшее, как только она старалась пристальнее в него вглядеться.

«Как мне это платье?»

Тридцать один год назад

Ночь после шокирующего откровения Дэниела о его матери Рени провела в своем грузовике. Она могла бы поехать к матери, но с этим было связано слишком много всего. Дом. Осада журналистов. Мамина потребность опекать ее. Рени могла бы уехать из Сан-Бернардино в пустыню, но ее дом был в часе езды, а она слишком устала. Она, наверное, могла бы переночевать у Дэниела, если бы упомянула об этом, но не любила просить об одолжениях. Можно было найти гостиницу поблизости, но она была вымотана и не при деньгах, и любое из этих действий казалось тяжелее, чем просто ничего не делать. Поэтому она закончила тем, что купила еды и туалетных принадлежностей на заправке и остановилась на парковке у магазина, чтобы переночевать в машине.

Все оказалось не так уж плохо. Ее пикап был старый, с широким плоским сиденьем-диваном. Согнув колени, со скатанной курткой под головой, она забылась на несколько часов беспокойным сном, хотя его то и дело прерывали птичьи крики. Интересно: жизнь в городе меняет биологические часы птиц. Городские спят меньше, чем дикие.

В перерывах между сном она доставала телефон и искала информацию о матери Дэниела. Нашлось совсем немного из-за отсутствия интереса прессы и давности события. Когда рассвело, Рени поехала в ближайшую библиотеку, дождалась открытия и начала поиск в архиве, заряжая пластиковые катушки в проектор для микрофильмов. Все равно информации очень мало. Статья об исчезновении Элис Варгас. Мутная копия снимка, который показал ей Дэниел, вместе с другим, сделанным примерно в то же время, где Дэниел стоит перед матерью, а ее руки лежат на его плечах.

«Как мне это платье?»

На фото они оба казались счастливыми. Дэниел, с его глубокими темными глазами, казался старше своих лет. Дело, похоже, расследовали не слишком активно. Типичная ситуация, когда исчезает человек, особенно одинокая взрослая женщина. Соседи некоторое время помогали искать Элис, а потом пожитки выставили на аукцион, съемный дом сдали другим жильцам, а Дэниела передали в опеку.

Рени набросала четвертаков в машину, и принтер выплюнул копии статей и портрет Элис Варгас. Если Рени причастна к ее исчезновению в ту ночь, может, хоть фото в конце концов разбудит память.

В библиотеке она успела воспользоваться туалетом, где почистила зубы щеткой и пастой, купленными на заправке. Осмотрев себя в зеркале, отметила круги под глазами и несколько морщинок, которых, она готова была поклясться, еще неделю назад не было. А мама, пожалуй, была права насчет ее волос. Она выглядела так, словно ей наплевать на себя. Тем не менее она приложила все усилия, чтобы не выглядеть так, будто провела ночь в машине. Пальцами она причесала волосы и снова заплела их в косу, вымыла лицо и вытерлась коричневым бумажным полотенцем, грубым, как магазинный пакет.

Снаружи небо было темно-синим, а утренний воздух по-калифорнийски свежим. При его прикосновении она почувствовала, что кожа высохла и загрубела после двух ночей недосыпания. А еще оно послужило напоминанием выпить воды, купленной на заправке. Калифорния незаметно высасывает соки из человека.

Несмотря ни на что, утренняя прохлада позволяла не думать о грядущих переменах. Через пару часов мир уже не будет прежним. Этот день принесет перемены.

Было еще рано, от Дэниела никаких вестей, и она отыскала кафе в стиле ретро, напоминающем о шестидесятых, который последнее время стал популярным в здешних местах. Винтажный знак снаружи не обманул — внутри ждали бирюзовые кабинки с мягкими диванчиками, светильники в виде золотых звездочек, свисающие с потолка. Прямо-таки декаданс — сидеть тут ранним утром. Здоровое меню, однако, шло вразрез со стилем. Ничего жирного и вредного, только органическое, от местных поставщиков. Даже у кофе, когда его подали, был привкус здоровья.

Здоровье.

Вот уж что ее сейчас не волновало.

Попивая свежевыжатый апельсиновый сок с теплым ломтем хлеба с бананом и авокадо, она листала распечатанные в библиотеке статьи, отмечая совпадения и расхождения, которые могли указывать на ошибки.

Фото Дэниела с матерью, запах кофе и завтрака, видимо, разбудили какие-то клетки мозга. Спящий нейрон проснулся и сработал. Ускользающее воспоминание медленно возвращалось…

— Как мне это платье? — спрашивает мама. Рени с отцом завтракают, и она еще так мала, что болтает ногами, не доставая до пола.

— Красивое, — говорит Рени с ложкой хлопьев во рту.

Отец бледнеет.

— Сними это.

— Почему? — Мама Рени кружится перед холодильником, затем становится в позу журнальной модели, закинув голову и положив руку на бедро.

— Где ты это взяла? — спрашивает он.

— Нашла в твоем кабинете. Подумала, может быть, ты оставил его там для меня.

— Сними немедленно!

— Ты бываешь таким занудой.

Сидя за столиком кафе, Рени старается удержать воспоминание. Она заново проигрывает его в уме. Это вправду случилось? Неужели отец оставил в доме платье жертвы? Может, именно поэтому потом, когда его арестовали, никаких трофеев не нашли? Может, после случая с платьем он стал осторожнее. Бессмыслица какая-то. Ведь платье обнаружили вместе с телом.

Из задумчивости ее вывела эсэмэска от Дэниела. «Иду к коронеру на вскрытие тела из пустыни». Она недоверчиво смотрела на экран телефона, вспоминая, как твердо он отказал ей в просьбе присутствовать при вскрытии тела отца.

Она ответила: «Нет».

Он ответил вопросительным знаком.

«Подождите меня. Буду через несколько минут». В качестве пояснения она добавила: «Вам нельзя — это может быть ваша мать».

Она оставила чаевые и затолкала копии в сумку. Она уже открыла было дверь, но вернулась, завернула остатки хлеба в салфетку и только потом зашагала к своему грузовику.

По дороге к коронеру она позвонила матери и спросила о платье.

— Да, я смутно помню то утро, как твой отец разозлился.

Вспомнив о буйном характере деда, Рени спросила:

— Он когда-нибудь бил тебя?

— Твой отец? Нет! Никогда! А почему ты спрашиваешь о платье? — В ее голосе звучала тревога.

— Не говори Морису, это пока закрытая информация.

Морис иногда бывал сплетником.

— Мы, видимо, нашли платье, которое было на тебе в кухне в тот день. Оно было похоронено вместе с телом, о котором ты скоро услышишь.

Мать охнула.

— Значит, я могла надеть платье одной из жертв Бена? Это просто ужас. А нам-то казалось, что чудовищнее уже некуда…

Если найти слово «мумия» в словаре, первая статья будет о египетской процедуре мумификации. Могут даже приводиться подробности об извлечении органов, использовании кедрового масла и пчелиного воска, канифоли, пряностей и опилок и оборачивании тканью. Но слово «мумия» означает также тело, сохранившееся и высохшее естественным образом, как это, лежащее на столе из нержавеющей стали под яркими, не оставляющими теней лампами.

Минутой раньше Рени удалось уговорить Дэниела не ходить в секционную. Это оказалось легче, чем она ожидала. Он согласился, чтобы она заменила его там и рассказала все потом, а он пока попытается найти некоего Фрица, специалиста по текстилю, тоже работавшего в этом здании.

Первое, на что обратила внимание Рени в секционной, приблизившись к столу, — отсутствие кисти руки.

— Тело так и привезли? — спросила она.

Эванджелина с удовольствием объяснила:

— Кисть так высохла, что в существующем состоянии отпечатков не снять, но есть несколько методов восстановления плоти. Мой любимый и самый результативный — замачивание пальцев в бальзамирующей жидкости. Если вы что-нибудь знаете о бальзамирующих жидкостях, то знаете, что их много разных типов. Я перепробовала много марок и составов и выбрала лучшую. В общем, утром я отделила кисть, и теперь она отмокает в растворе. — Она показала на банку с этикеткой на полке. Темная ссохшаяся кисть плавала в густом растворе.

Рени порадовалась, что Дэниела здесь нет.

— И как скоро можно снять отпечатки?

— Как получится. Время варьирует. Обычно от одного до трех дней. Если продержать дольше, кожа может слишком разбухнуть, и ничего не удастся снять, — предупредила она. — Однако если не получится с первого раза, остается еще вторая кисть.

— Каков возраст жертвы, и сколько тело пробыло в земле?

— Рентген дает от тридцати до сорока. Надеюсь, что сумею сказать точнее, но, думаю, лучше попытаться получить отпечатки и отталкиваться от них.

— Согласна.

— У нас также есть новые потрясающие способы извлекать ДНК из самых разных вещей: кожи и даже ткани. Один называется «метод моющего пылесоса». Насчет времени пребывания в земле я подключу нашего специалиста, он поможет определить. Опять-таки, если получим отпечатки, то не уверена, есть ли особый смысл этим заниматься.

— Причина смерти?

— Это я могу сказать. Тупая травма головы. Могу предположить, что от удара о твердую поверхность. Вроде камня или бетона. Иногда такие бывают при падении с большой высоты.

Рени вспомнила детство и сцену, которую предпочла бы забыть навсегда. Ее отец держит молодую женщину за блузку и колотит головой о землю. «Это все понарошку, птичка. Она актриса. Кровь фальшивая».

— Я передам Дэниелу, — без выражения проговорила Рени, направляясь к двери.

— Еще одно.

Рени приостановилась.

— Я вам очень сочувствую.

Сказано это было с добрыми намерениями, но Рени передернуло.

— Спасибо.

— Должна сказать, что одна из причин, по которой я занялась именно этим, — это ваш отец и шумиха вокруг него. Я тогда была еще ребенком, мои родители приклеились к телевизору, и я тоже слегка увлеклась. Странно, конечно, говорить об этом, ведь это ваша жизнь, но мне хотелось, чтобы вы знали.

— Спасибо, что рассказали.

Как ни удивительно, Бен Фишер до сих пор продолжал быть притягательным. Знает ли Эванджелина о Дэниеле? Непохоже. А кто-нибудь в отделе?

Дэниел и Рени взрослые люди, оба с глубокими ранами, и его рана столь же глубока, как ее. Можно возразить, что и она потеряла отца, но это не одно и то же. Что бы ни удалось выяснить об этой женщине на столе, будь она его мать или нет, ему все равно придется жить каждый день с мыслью, что она могла быть убита чудовищем.

— У каждого свой способ бороться со злом, — сказала Рени и тихо выскользнула из секционной.

Она нашла Дэниела в другой ярко освещенной комнате с белыми стенами, белыми столами и лабораторными халатами. Он разыскал Фрица, и тот в данный момент сравнивал маленький кусочек платья, найденного в пустыне, с лоскутом, который прошлым вечером достал из кармана Дэниел. Возможно, оттого, что теперь она знала его историю, на нее повеяло тихим отчаянием.

— Таких тканей сейчас уже не увидишь, — сказал Фриц. — Это смесь хлопка с полиэстером. Принт проходит на обе стороны, отчего трудно сказать, какая сторона должна была быть лицевой. Но под микроскопом это сразу видно. Хотите взглянуть? — Не вставая с кресла, он отъехал от стола.

Рени шагнула вперед, забросила выбившуюся прядь волос за ухо, приблизила глаз к окуляру и навела резкость. Волокна яркие, различалась разница между нитями каждого куска. На ее неискушенный взгляд лоскутки были разными, хотя и похожими.

Она выпрямилась.

— Мне кажется, они немного разные.

Фриц кивнул:

— Это потому, что они действительно разные.

Она заметила, что Дэниел несколько обмяк. Если ткань не совпадает, можно отложить эмоции на потом.

— Они разные, потому что прожили разную жизнь, — продолжал Фриц. — Один пролежал много лет под землей. Второй, как ни странно, выглядит более изношенным, хотя цвет более яркий.

Вчера вечером Рени решила, что Дэниел привез ткань в пустыню из-за расследования. Теперь она задумалась, не таскал ли он ее в кармане все эти годы.

— Так это та же ткань? — спросил Дэниел. — Или не та?

— Вы же знаете, что ткани печатают партиями? Нет? Но так оно и есть. Они не просто одинаковые, но, думаю, из одной партии.

Дэниэл застыл рядом с ней, на верхней губе выступили капли испарины. Лицо его побелело так, что она разглядела веснушки на переносице.

Она развернула его к двери и мягко подтолкнула.

— Вам надо выпить воды.

Он вышел без возражений. Не желая делиться информацией, которая ей не принадлежит, она поспешила объяснить его поведение и внезапный уход.

— Он себя неважно чувствует сегодня, — пояснила она Фрицу.

— Я верю визуальному совпадению, — сказал он, все еще занятый тканью. — Но я сделаю РФС и определю химический состав обоих образцов. — Он говорил о рентгеноскопическом методе химического анализа волокна. — Я свяжусь с Дэниелом, когда получу результаты.

Она пробормотала какие-то благодарности и вышла за Дэниелом в коридор. Он выглядел уже лучше.

— Значит, это она, — сказал он.

— Не совсем. — Понятное дело, он не мог думать ясно. Совпадения тканей еще недостаточно. — Не на сто процентов.

Не вдаваясь в детали о руке, плавающей в бальзамировочном растворе, она сказала:

— Давай подождем, что выяснит Эванджелина. Нам нужны отпечатки или ДНК, чтобы получить окончательное подтверждение.

Его телефон зазвонил. Он глянул на экран и ответил, но по его словам она не смогла догадаться, о чем был разговор. Закончив разговор, он сказал:

— Подтверждение по первому телу. Это Кармел Кортес.

Ничего неожиданного, но оставался важный вопрос: как это связано с ее отцом?

— Надо известить ближайших родственников.

Она вдруг поняла, что говорит как начальник, и поправилась:

— Конечно, решать вам…

Он кивнул. Полуподтверждение его явно потрясло. День-другой с психотерапевтом не помешали бы, но детективам такая роскошь не положена.

— И еще одна пресс-конференция, — сказал он, с усилием взяв себя в руки и сосредоточившись. — А после я хочу съездить к Кортес на работу и посмотреть, чем она занималась перед тем, как исчезла. Могли остаться какие-то ниточки. И надо попасть туда как можно скорее. Когда это попадет в новости, станет сложно беседовать с людьми. Пресса будет повсюду.

— Я бы и к ней домой съездила, — сказала Рени. Узнаешь жертву — узнаешь и убийцу.

Вернувшись в управление, Дэниел и Рени выяснили, что Кармел не была замужем, а ее родители живут в Техасе, в Эль-Пасо. Дэниел всегда старался сообщать об утратах, глядя в глаза. Узнавать о потере близких всегда тяжело, но он считал, что при личном контакте можно оказать хоть какую-то поддержку, если понадобится. Но в данном случае Дэниелу оставалось только звонить.

Он без обиняков сообщил все матери Кармел. Она разрыдалась, и ее голос затих, казалось, она отошла от телефона. Он оставался на связи. Наконец трубку взял мужчина и спросил, не шутка ли это. Дэниел заверил его, что нет, и как можно более деликатно изложил обстоятельства.

— Мы не созванивались с нею несколько недель, — ответил мужчина. — Но у нее есть обыкновение исчезать без предупреждения. Мы даже однажды заявили о ее пропаже, и, боже, она нам такое устроила! Так что мы научились ничего не говорить. Она всегда объявлялась. — У него вырвался всхлип.

Дэниел выждал немного, а потом сказал:

— Мне бы хотелось задать вам несколько вопросов, но я могу позвонить позже, если вам нужно время.

— Нет. Поговорим. Потому что я хочу знать, кто сделал это с моей девочкой.

Дэниел расспросил о друзьях Кармел, родственниках, о возможных недоброжелателях, о тех, кого она могла бояться, но отец не сообщил ничего примечательного. Было уже ясно, что Кармел не особенно делилась подробностями своей жизни с родителями. Зато он подтвердил ее место работы и адрес.

— Она вам что-нибудь говорила о Бенджамине Фишере?

— Убийца Внутренней Империи? Нет, с чего бы?

— Она ездила к нему в тюрьму.

— Она была журналисткой и занималась криминальными историями. Подкасты, ТВ, всякое такое. Думаю, что она надеялась когда-нибудь написать книгу, и ей хотелось раскрыть какое-нибудь дело. У моей дочери были свои проблемы, но она была хорошей девочкой. И за что бы она ни бралась, у нее всегда получалось.

Дэниел поблагодарил его.

— Еще раз: примите мои соболезнования.

— Найдите того, кто это сделал.

Кармел работала на маленькую газету под названием «Вестник Внутренней Империи», базирующуюся в городке Ранчо-Кукамонга, в тридцати минутах от убойного отдела и еще в пределах округа Сан-Бернардино. Выйдя из управления, Дэниел с Рени забрались в его внедорожник и направились по 210-й на запад к трассе 66.

Ранчо-Кукамонга — один из тех маленьких городков, что периодически попадают в списки лучших мест для проживания. Если не считать землетрясений, климат здесь приятный, а вокруг живописные предгорья Сан-Габриэл.

В двухэтажном кирпичном здании редакции, пройдя охрану и металлодетектор, Дэниел предъявил свой значок и попросил о встрече с начальником Кармел. Девушка за стойкой побледнела. Видимо, до них уже дошли вести об убийстве. У новостных агентств свои каналы, и иногда они узнают о событиях раньше полиции.

Их проводили по коридору в кабинет, где они уселись в массивные кресла черной кожи.

— Мне так жаль Кармел, — сказала главный редактор из-за своего стола. — Вы ведь здесь поэтому?

— Что вы можете сказать о ней? — спросил Дэниел.

— Она была хорошим репортером, но ей тут не очень нравилось. Уволилась примерно шесть недель назад.

Дэниел и Рени удивленно переглянулись.

— А нельзя ли поподробнее? — попросил Дэниел.

Рассказ женщины о Кармел подтверждал то, что говорил отец.

— Она приехала сюда из Лос-Анджелеса. Мы для нее были, несомненно, ступенькой вниз. Она хотела сделать карьеру. Чего она по-настоящему хотела, так это стать журналистом-расследователем. Мы это обсуждали, но дело в том, что мы такими вещами даже не занимаемся. Мы маленькая газета с маленьким бюджетом. Мы установили систему безопасности после инцидента со стрельбой год назад, и на это ушли остатки средств. Она все это знала, так что не понимаю, откуда такая настойчивость. Как я сказала, она была превосходным репортером, и мне понятна ее тоска оттого, что ее посылают освещать всякие местные кампании и сборы средств для школ. Очень жаль, что она погибла.

— Может быть, она интересовалась какой-то особой темой? Какое-то конкретное расследование? — спросила Рени.

— Я не могу даже вспомнить, что она мне предлагала, — ответила редактор. — В тот день я торопилась, готовилась к телеконференции. Наверное, я прервала ее, и она не успела много рассказать. — Она записала для них телефонные номера коллег, и вскоре они уже снова сидели во внедорожнике Дэниела. Включив кондиционер, он позвонил, чтобы управляющий дома, где жила Кармел, встретил их.

— Будем через полчаса, — сказал ему Дэниел.

Подъезжая, Рени отметила, что это типичное калифорнийское здание: два ряда одноэтажных квартир, дверь в дверь, тротуар посередине и невысокий оштукатуренный забор вокруг территории. В другом штате такое жилье стоило бы недорого, но здесь, даже в сорока милях от Лос-Анджелеса, большинство одиноких вряд ли могло позволить себе и это. Похоже, что всем приходилось подрабатывать где-то еще, просто чтобы выжить. Видимо, Кармел пыталась подзаработать на истории Убийцы Внутренней Империи.

Управляющий встретил их в конторе, находившейся в углу комплекса, напоминавшей холл старого мотеля, и Рени подумала, что здесь раньше действительно мог быть мотель. На стене висела старая доска с ключами, придавая помещению старомодный вид.

Управляющий, маленький жилистый человечек с черными усами, излучал такую бурную энергию, что возникали подозрения о применении препаратов.

— Почему вы не сообщили о ее исчезновении? — спросил Дэниел.

— Да вы шутите! Если я буду сообщать о каждом, кто сбежал не заплатив, это будет почти половина здешнего народа. Она задолжала за два месяца, я уже напечатал предупреждение о выселении, и тут она исчезла с концами. — Он пожал плечами. — Обычное дело.

— Вы не знаете, у нее были с кем-нибудь проблемы? — спросила Рени. Естественным образом она вернулась в роль следователя. — Драки? Может, кто-нибудь подозрительный болтался вокруг?

— Я не слежу за жильцами. Не лезу в чужие дела. Но, скажу вам, от нее проблем никогда не было. Никто к ней не вызывал копов. Ничего такого. Жалко, что ее убили. — Он покачал головой. — Я тут двадцать лет. Люди умирают. Одного даже тут убили, но ничего похожего. И, как я сказал, она казалась милой девушкой. Просто жизнь тяжелая, как у большинства из нас.

— Можно взглянуть на ее квартиру? — спросил Дэниел.

— Ее уже кто-то снял. Новой жилицы сейчас нет дома, а без ее разрешения я не могу открывать. Да и все равно, смотреть там нечего. Все вещи Кармел убраны, квартира планировалась под покраску и перестилку ковролина, что я и сделал до въезда новой съемщицы. Не знаю, что там можно найти.

— А куда делись ее вещи? — спросил Дэниел.

— Как обычно — в хранилище, несколько кварталов отсюда. Я храню их там год, а если владелец не появляется, продаю. За все время только один человек вернулся, а продажа хлама, который я выволакиваю, никогда не покрывает того, что мне должны.

— Нас это не интересует, — заверил его Дэниел. — Но мы хотели бы взглянуть на ее вещи.

— Без проблем. — Менеджер дал им связку ключей и указал место. — Заприте, потом занесите ключи на обратном пути.

Рени спросила номер квартиры.

— Хотела бы посмотреть вокруг, прежде чем мы уйдем, — сказала она.

Они с Дэниелом прошли по дорожке. Шестая квартира оказалась в конце комплекса. Какие-то вьющиеся цветы на шпалерах. Выгоревшая бирюзовая дверь. Рени сделала пару фото, затем обошла здание и вышла на парковку. Они оба сфотографировали черный ход. Ничего особенного не бросалось в глаза, никаких выщербин на косяках двери и окон.

— Свежая краска и новый ковролин подозрительны, — сказал Дэниел.

— Согласна, но в съемном жилье так бывает.

Хранилище нашлось легко. Очередное грустное место: ряд за рядом невысоких металлических отсеков с поднимающимися гаражными дверями. Казенная бетонная площадка с неизбежным битым стеклом, сверкающим на солнце. Они нашли нужный отсек, отперли и подняли дверь до потолка. Раскаленный воздух ударил в лицо.

Обычный домашний скарб. Наваленная мебель, торшеры, картины в рамах и коробки, помеченные именем жильца и номером квартиры. Из-за жары они выставили пару стульев в клочок тени внутри отсека и начали осматривать содержимое ящиков.

— Что может быть лучше копания в чужих секретах, — сказала Рени.

Она открыла уже четвертую коробку. Эта выглядела более обещающим. Через пару минут она нашла то, что они искали. Потертые папки с датами тридцатилетней давности, надписанные «Убийца Внутренней Империи». Она передала папки Дэниелу, и они вместе просмотрели всю кипу.

— Это не ее, — сказала Рени. — Она слишком молода.

Дэниел нашел на папке фамилию и поискал в Гугле.

— Репортер, работал в «Вестнике Внутренней Империи». Умер несколько лет назад. Кармел, видимо, обнаружила его рабочие материалы.

— И, наверное, решила провести собственное расследование?

— Видимо, так. Попыталась заинтересовать свою начальницу, но получила отказ.

— И расследовала самостоятельно.

— Наверное. Если так, возможно, она что-то нашла. Но что?

— И как это связано с ее смертью?

— Все это нужно внести в материалы дела, — ответил он. — Предлагаю вернуться в управление и просмотреть остальное там.

Они загрузили четыре коробки, фунтов двадцать каждая, и Дэниел наклеил на каждую форму приема-передачи из своего комплекта и подписал. Рени заперла дверь на висячий замок, и они вручили управляющему ключи и свои контактные данные.

— Я тут кое-что вспомнил, пока вас не было, — сказал он. — Когда я ей сообщил, что мы ее выселим, она попросила не беспокоиться. Что она сможет расплатиться со мной и даже заплатить за несколько месяцев вперед.

Рени и Дэниел переглянулись. Деньги — часто сильный мотиватор.

— А она не намекнула, откуда возьмутся деньги? — спросила Рени. Если Кармел напала на что-то новое, связанное с Беном Фишером, она могла надеяться продать статью об Убийце Внутренней Империи в серьезное новостное агентство или даже подписать договор на книгу.

— Может, наследство. — Он пожал плечами. — Наркоденьги. Не знаю. И опять, я же не спрашиваю. Не мое дело. — Он помялся, видимо, в сомнениях, продолжать или нет. — Еще одно. Вы не первые пришли сюда искать ее. Несколько недель назад приезжал один человек. Сказал, что он агент ФБР. Как и вы, хотел попасть в квартиру. Но у него не было удостоверения, выглядел подозрительно, и я ему ничего не сказал.

Дэниел поднял очки на лоб, и Рени видела, что он изумлен новой информацией не меньше ее.

— Имя?

— Не помню. Не уверен даже, что он назвался.

— Описание?

— Белый чувак в костюме. — Он поглядел на Дэниела. — Одет примерно как вы, но старше.

— А как насчет камер наблюдения? — спросила Рени. — Вы храните данные в облаке или на диске?

— Ничего об этом не знаю. Я тут просто управляющий. Вам следует поговорить с моим боссом.

Дэниел взял телефон босса. Выйдя на улицу, он позвонил Джен из архивного отдела и передал информацию.

— Даже если у него сохранились такие старые записи, он может просто не отдать их, — сказал Дэниел. — Может потребоваться ордер.

В поздний час в управлении царила непривычная тишина. Рени и Дэниел втащили коробки внутрь и разгрузили их на столе в комнате для совещаний. Усевшись друг напротив друга, они принялись листать папки Кармел. Дэниел заказал доставку еды и кофе. Работая час за часом, они вошли в ритм, больше молчали, иногда выдвигали новую теорию и снова продолжали раскопки.

Газетные вырезки о пропавших женщинах. Статья о теле, найденном в парке. Материалы о самой Рени, в том числе школьные фотографии и ее древний снимок на тротуаре перед домом: она цепляется за руку матери, обе бегут к машине, пытаясь ускользнуть от прессы. Странно было видеть себя ребенком в ситуации, на которую обрек их Бен Фишер. Она удивилась, ощутив, что сердце не колотится и ее не трясет. Она словно разглядывала чужую жизнь. Кажется, это хороший знак. Или, может быть, она ушла в отрицание, как Розалинда?

В какой-то момент Дэниел спросил:

— Вы как? Может, закончим на сегодняшнюю ночь?

Она взглянула на часы. Три часа утра. Домой ехать уже поздно, придется снова коротать остаток ночи в пикапе. С тем же успехом можно остаться здесь.

— Я бы закончила, — ответила она. — Нам осталась одна коробка.

Но он выглядел измотанным, глаза ввалились, и ему надо бы побриться. Галстук и пиджак давно сброшены. Последние двадцать четыре часа дались ему нелегко.

— Езжайте домой, — сочувственно сказала она. — Я закончу.

— Я просто посплю минут тридцать в комнате отдыха.

Скорее всего, он просто не хотел оставлять ее с уликами. Она его не винила.

То ли из-за одиночества, то ли из-за того, что ночь уже ощущалась как следующий день, вскоре Рени тоже начала засыпать. Она уселась на покрытый ковролином пол спиной к стене и закрыла глаза. Чуть позже она вздрогнула и проснулась, дезориентированная, не понимая, где она. Она выпила остаток своего уже остывшего кофе, чтобы немного взбодриться, и распаковала последнюю коробку.

Та оказалась более информативной и личной, чем предыдущие, и она пожалела, что Дэниел ушел и не разделил с ней этот момент открытия.

В папках с мягкими истертыми краями хранились личные заметки и интервью покойного журналиста. Еще нашелся маленький футляр с мини-кассетами, которыми журналисты раньше пользовались для интервью, с подписями и датами. Печатные тексты были расшифровками аудиозаписей. Ее впечатлила тщательность исследования. Такая глубина погружения в материал сейчас встречается редко, в этом новом мире неустойчивого внимания.

Неужели Кармел украла интервью в надежде сделать свой материал? Скорее, она считала себя его хранительницей, потому что из того, что они узнали в редакции, никого в «Вестнике Внутренней Империи» не интересовали старые расследования.

Интервью брались у семей пропавших и у людей, которые могли видеть что-то в те вечера, когда исчезали женщины. Когда Рени добралась до дна и увидела имя, выписанное на этикетке папки черным маркером, ее рука замерла.

Габби Саттон.

Единственная выжившая жертва Бена Фишера. И она не просто выжила, но спаслась и опознала его.

Немного посидев, Рени глубоко вздохнула и открыла папку. На распечатке было много рукописных пометок, отсылок к гипотезе, уже выдвигавшейся раньше. Теперь, после обнаружения тела Кармел Кортес, гипотеза стоила внимания.

Возможно, был второй убийца.

В интервью с Габби Саттон определенно упоминался другой участник этого эпизода. Не ребенок, не Рени, а взрослый.

Почему эта информация не расследовалась дальше и не стала общеизвестной?

Рени открыла браузер телефона, поискала адрес Габби и обнаружила, что та до сих пор живет в Калифорнии. Она позвонила Дэниелу и разбудила его.

— Нам надо поговорить с Габби Саттон, — сказала она ему.

Габби немного отодвинула занавеску, открыв узкую щелку, чтобы увидеть, когда подъедет Рени Фишер, испытывая смятение оттого, что наконец встретится с той, кто спас ей жизнь той ночью в парке. Столько раз она прокручивала в памяти то нападение, пересматривая его по ходу лет. Ее собственный вопль ужаса, руки убийцы на ее шее, момент, когда она узнала в нем преподавателя, изумление на его лице, когда и он узнал ее. Этого она никогда не забудет. Момент замешательства, которого ей хватило, чтобы начать сопротивляться и пинаться. Она помнила, как потеряла сознание и очнулась. Рядом кричал ребенок.

«Папа, перестань! Ты ей делаешь больно!»

Тот же самый ребенок в милой пижамке прыгнул на спину отца, отчаянно пытаясь оторвать его от Габби. Она была словно клещ, которого не стряхнуть.

Даже сегодня Габби временами слышала детский крик. Обычно во сне, но временами и наяву он настигал ее, складываясь из чего-то знакомого. Пронзительный крик мог прорваться из гомона стаи чаек, садящихся на парковку универсама. Такие случаи почти всегда ломали любые планы Габби. Ей приходилось возвращаться домой, принимать снотворное и забираться в постель.

В ту ночь Бен Фишер пытался стряхнуть с себя ребенка, но девочка крепко вцепилась в него, обхватив маленькими ручками горло, и рыдала, умоляя его остановиться.

Габби слышала истории о том, что Рени Фишер была соучастницей, что ни одно из нападений не состоялось бы без нее. Габби не верила этому. Девочка спасла ее жизнь. И она больше никогда ее не видела. По крайней мере, лично. Она знала, что та стала агентом ФБР и довольно известным профайлером. И даже о том, что она недавно бросила полицейскую работу и стала художницей. Она едва не решилась купить одну из глиняных чаш на ее сайте, но побоялась, что Рени узнает знакомую фамилию.

Она так никогда и не поблагодарила ее за спасенную жизнь.

Сегодня ей выпала эта возможность.

Габби плохо помнила, что происходило после того, как она вырвалась от Бена Фишера. Наверное, из-за недостатка кислорода. Она уже умирала от удушья, когда его тяжесть исчезла, руки перестали сдавливать горло, и отец и дочь пропали. Потом появились чьи-то лица, спрашивающие, нужна ли помощь. Крики девочки привлекли других. Кто-то, сидя в машине, предлагал отвезти ее в больницу, но Габби побежала прочь, ничего не видя вокруг себя, по дорожке к своему общежитию, пытаясь кричать на бегу. Рот открывался, но почти беззвучно. Голосовые связки были повреждены.

Даже в тот момент она понимала, что сбежала от Убийцы Внутренней Империи. И еще она знала его в лицо и по имени. Потрясение было слишком велико.

Теперь она смотрела из своего дома, как из внедорожника выходят двое. Высокий мужчина в темном костюме и женщина с прямыми темными волосами, в джинсах и черной куртке. Той ночью в парке Габби тоже обратила внимание на мягкий блеск ее волос. Она помнила, как они падали на лицо девочки, когда та дергала отца за руки.

Казалось, это воспоминания какого-то другого человека, именно поэтому она сперва сказала, что не сможет с ними поговорить. Десятилетиями она пыталась избавиться от них. Годы терапии ничего не давали. Взглянуть в лицо случившемуся… нет. У нее это так и не получилось. Оставалось только продолжать жить.

Ей не нужны были эти напоминания, и она не хотела видеть их в своем доме. Но встречаться в общественном месте было бы не менее ужасно.

Дверной звонок прозвенел.

Она никому не говорила, что они приедут. И не собиралась ничего говорить мужу и детям. Теперь, когда они приехали, ей захотелось не отвечать на дверной звонок, упасть на колени и проползти под окном в глубь дома. Может, бежать до самого океана, целых тридцать миль. Соленая вода исцеляет.

Вместо этого она сделала глубокий вдох и широко распахнула дверь.

Гости стояли там под калифорнийским солнцем, а воздух был полон ароматом цветущих апельсинов, и цветы у дома напротив стали невероятно важными, заполнив поле зрения Габби и успокаивая ее, пока она смотрела на них.

Вероятно, она улыбнулась. Она совершенно точно пригласила их войти. И провела на кухню, где солнечный свет лился через световой люк, отражаясь от белого кафельного пола и белых шкафчиков. Так светло, так непохоже на мрак той ночи.

Она не сразу сообразила, что мужчина что-то сказал, но не поняла что. Он достал маленький цифровой диктофон и положил его на стол.

У женщины были такие длинные, темные и блестящие волосы. Не черные, не совсем черные, но они напомнили Габби крыло черного дрозда. Ее красота была неожиданной и почти случайной. Загар, настоящий загар, какой бывает у людей, живущих на открытом воздухе. Джоггеров, хайкеров, серферов. На серфера она не похожа. Габби плавала в океане, но больше не бегала и не ходила в походы. Никаких больше парков и троп.

Глаза у женщины были ярко-синие. Неожиданно. При таком цвете волос глаза обычно карие. Наверное, контактные линзы. Нет, непохоже. Она выглядела так, будто не знает, как выглядит со стороны. Габби понимала, как доходят до такого состояния.

— Вы не возражаете, если я буду записывать наш разговор? — спросил мужчина. Он ведь сказал, что его зовут Дэниел? Кажется, так..

— Не возражаю, — она натянуто улыбнулась. — Я предложила вам чего-нибудь попить?

Голос ее был ровным, но сердце колотилось, и она продолжала думать об океане. Сейчас он ревел в ее ушах. Она представила, как вбегает в него по пояс, расплескивая воду. А потом ныряет в воду и плывет.

— Спасибо, не стоит, — сказал мужчина.

Говорила ли женщина хоть что-то? Рени Фишер. Габби казалось, что стоит ей открыть рот, она завизжит: «Папа, стой! Ты ей делаешь больно!»

Вместо этого женщина повернулась к своему напарнику и сказала тихим и совершенно нормальным голосом:

— Вы не оставите нас вдвоем на несколько минут?

Потом она посмотрела сквозь стеклянную дверь на патио — зеленая колибри прилетела на поилку.

— Наверное, можно забрать и диктофон и выйти ненадолго.

Предложение ему не понравилось. Габби это ясно видела. Но женщина молча кивнула и взглянула на него, и он забрал диктофон и выскользнул за дверь. Вспугнутая колибри метнулась прочь.

Габби и женщина смотрели на Дэниела, который тоже отошел в сторону, расправив плечи, как бы демонстрируя свое отстранение от ситуации. Габби уже жалела, что он ушел, оставив ее наедине с женщиной, чьи волосы были, как крыло черного дрозда. Теперь ей придется смотреть на нее и говорить с ней.

— Может быть, чаю? — спросила Габби. Она, кажется, уже спрашивала? — Или кофе?

— Лучше воды.

— О. Да. Конечно. — Вода это просто.

Женщина даже помогла ей достать стаканы и налить из кувшина. Обе отпили по большому глотку.

— Купила эти стаканы в Палм-Спрингс, в антикварной лавке, — сказала Габби.

Ей нравились яркие вещи, и на этих стаканах были яркие веселые цветы.

— Просто прелесть.

Они поставили стаканы.

— Я очень много думала о вас все эти годы, — сказала наконец Габби. Теперь они неловко стояли у раковины. Может быть, Рени ждала, что ее пригласят сесть. — Могу я вас обнять? — спросила Габби.

Фраза была совершенно неожиданной, и обе они казались изумленными. Только что Габби хотелось бежать. А сейчас эти странные слова сорвались с ее губ. Но она видела, что Рени поняла. Между ними существовала связь, которой не должно существовать между людьми.

Рени широко развела руки, и Габби вошла в ее объятия. Руки были сильные и уверенные, уже совсем не руки ребенка. Волосы цвета птичьего крыла оказались именно такими шелковистыми, как казалось Габби. Ее собственные руки сомкнулись вокруг этой женщины, ее нового друга, и они приникли друг к другу почти на целую минуту, прежде чем разойтись. А когда Габби снова взглянула в синие глаза Рени, в них блестели слезы.

Габби наконец произнесла эти слова.

— Благодарю вас.

Она видела, что Рени сейчас так же трудно, как и ей. Может быть, даже труднее. Если бы ее не пожирали собственные страхи, она заметила бы это сразу. Рени тоже хотелось бежать. Не к океану, наверное, а куда-то еще, где палит солнце, сделавшее ее кожу темно-коричневой.

— Не за спасение моей жизни, — сказала Габби. — Ну да, и за это, но спасибо за то, что вы такая храбрая и сильная, спасибо, что поступили правильно, хотя сами боялись.

— У меня чувство, что я вас знаю. — Рени приложила руку к сердцу. — Вот тут. Словно вы жили тут почти всю мою жизнь. С того самого вечера.

— Думаю, что так и есть.

Детектив Дэниел отыскал шезлонг и тихо сидел в нем, так тихо, что колибри вернулась и устроила балет возле поилки. Это хорошие люди.

Габби не хотелось разрушать очарование, но муж должен был вернуться домой часа через два, а им надо было закончить дело.

— Вы хотели поговорить со мной, — сказала она. Десять минут назад она была не готова и думала, что никогда не будет готова, но сейчас ей не терпелось начать поскорее.

Дэниел вернулся, и они вместе уселись за стол. В кухне было по-прежнему ослепительно светло, но теперь этот блеск выглядел скорее обещанием, чем предупреждением.

— Я слышала о вашем отце, — сказала Габби. — О том, что произошло. Мне очень жаль.

Не жаль, что он умер, нет. О нет, черт возьми.

— Спасибо, — ответила Рени. Похоже, она поняла, что имела в виду Габби.

«Конечно, она его любила», — подумала Габби. После всего этого. И, как ни странно, Габби по-своему тоже. Он преподавал ей психологию. Нравился всем девушкам, все девушки на него западали. Вот так и было. Вот таким образом все и происходило.

После нападения, когда она прибежала в общежитие, ей никто не поверил. Некоторые даже обвиняли ее в провокации. Некоторые говорили, что она лжет, чтобы устроить ему неприятности. Но тогда она показала кровоподтеки на горле, и по общежитию пронесся ужас. Все знали об Убийце Внутренней Империи.

Профессора арестовали в его доме через несколько часов.

Габби всегда думала о Рени. Что случилось с ней, когда Габби убежала? Ее наказали? Какое наказание мог применить к ребенку такой человек? Была ли она дома, когда полиция пришла за ним?

Рени и Дэниел задали ей множество вопросов, которые ей уже задавали в прошлом. Но потом разговор поменял направление, они подняли тему присутствия другого человека.

— Я много изучал это дело, — сказал Дэниел, — и никогда не слышал об этой версии. Но мы нашли старые документы, принадлежавшие журналисту-расследователю. В своих заметках он утверждает, что говорил с вами и вы упомянули второго взрослого. Вы что-нибудь об этом помните?

Какие-то моменты она помнила так ясно, как будто прошло всего несколько часов. Но другие помнила смутно. А некоторые воспоминания просто исчезли. Например, она совершенно не помнила, как добежала из парка до общежития. Об этом в памяти ничего не осталось. Она полагала, что в мозгу образовался рубец вокруг того вечера и часть воспоминаний не вернется никогда.

— Я не помню.

— Это необычно, — сказала Рени. — Особенно при том, что никто больше об этом не упоминал. Ничего нет ни в одном из отчетов, которые мы прочли.

— А вы? — спросила Габби. — Вы кого-то помните?

— Я — нет. Но я ведь не все время была там.

Ей снова стало неловко. Габби потянулась через стол и ободряюще сжала руку Рени. Так странно касаться ее, ведь всего час назад она даже не хотела оставаться с ней в одной комнате.

— Мое дело было остановить вас и уйти, — сдавленным голосом проговорила Рени. — Я всегда возвращалась в машину, где мне полагалось спрятать голову и заткнуть уши. Но я услышала ваш крик.

— И вы вылезли из машины и побежали на помощь.

— Не уверена, что побежала. Я никогда не говорила об этом прежде, но были другие случаи, когда я слышала крики и не помогала.

Бедняжка. Она тоже страдает.

— Все хорошо, — сказал Дэниел. Габби видела, что он беспокоится за Рени.

Они поговорили еще, но Габби не могла сказать ничего нового. Она хотела им помочь, чем могла. Внести свой вклад. Она поняла, почему свидетели начинают что-то придумывать. Но она не стала бы этого делать.

— Полагаю, мы вас уже утомили. — Дэниел вынул визитную карточку и положил ее на стол. — Звоните, если вспомните что-нибудь. Иногда такие беседы оживляют воспоминания.

Этого она и боялась. Она не сказала ему, что помнит желтую, с утятами, пижамку Рени. Она никогда ее не забудет, но это совсем не то, что они хотят выяснить. Когда она собиралась завести своих детей, то вспомнила эту пижамку и едва не решила обойтись без них. Но она все же родила их, мальчика и девочку, и теперь они уже взрослые, живут отдельно, и их почти не затронуло то, что случилось с их матерью до их рождения.

Рени нашла ручку, перевернула карточку и написала номер.

— Мой мобильный, — сказала она. — Звоните мне по любому поводу. Не обязательно по этому делу. Может, посмотрели фильм. Прочитали книгу. Можем вместе выпить кофе или пообедать.

Они теперь как сестры.

— В смысле как подруга? — У Габби не было настоящих подруг. Одно из последствий нападения. Одно время она была популярной, веселой девушкой, с которой все хотели потусоваться. Но после этого… нет.

— Да.

Дэниел молчал, и у Габби создалось впечатление, что он удивлен. Она взяла карточку. Ей не хотелось, чтобы муж увидел Рени. Она пока сама не знала, захочет ли снова увидеться с Рени или Дэниелом или поговорить с ними. Скорее всего, после того как они уедут и пройдет какое-то время, все будет снова захоронено в очень неглубокой могиле.

— Я обнаружила, что мне очень помогает творчество, — сказала Рени. — Сейчас я занимаюсь керамикой.

— Я едва не купила кое-что в вашем интернет-магазине, — призналась Габби. — Но потом представила, как вы надписываете посылку и видите мое имя, и не закончила заказ.

— Я сделаю что-нибудь для вас. Специально. Какие цвета вам нравятся?

— Синий. Сине-зеленый. Как небо и океан. Это будет чудесно. — Она уже представила себе вазу на полке в гостиной.

Что она скажет мужу, если он спросит? Что купила в галерее. Никакой нужды упоминать Рени. После того, как муж повел себя в тот вечер, когда она узнала о смерти Бенджамина Фишера, он не заслуживает знать.

Габби попрощалась с ними и стояла у входной двери, когда они садились в машину и отъезжали. Через полчаса с работы вернулся муж. Он налил два бокала вина, и они уселись на патио. Прилетела колибри. Он рассказал ей о своем дне, но она не рассказала ему ничего.

В машине Дэниела, на пути обратно в Сан-Бернардино, Рени прокрутила в голове визит к Габби. Реакция на женщину, которую ее отец едва не убил, потрясла ее и немного испугала. Она боялась этой встречи, боялась глубокого стыда. Но вместо этого она ощутила связь, почти родственную, ее неодолимо потянуло к ней, грозя нарушить хрупкое душевное равновесие.

— Я не ожидала такого взаимопонимания, — сказала Рени.

Встреча с Габби разбудила в ней самой воспоминания о той ночи. Ее отец не разозлился. Честно говоря, она не помнила ни одного случая, когда он на нее злился, злился по-настоящему. Да, был тот случай с рисунком на камне, но даже тогда он не вышел из себя, возможно, просто из-за неспособности испытывать сильные эмоции. Когда они вернулись домой, он уложил ее в постель, как делал всегда, поцеловал на ночь и сказал, что любит ее.

— А мне это понятно, — сказал Дэниел. Они застряли в едва двигавшейся пробке, перед ними маячила вереница красных габаритных огней, однако он выглядел невозмутимым. Обычно поездка заняла бы меньше часа. Но не сегодня.

— Вы обе пострадали от одного человека, — сказал он. — Просто по-разному.

— Раньше я думала, что не могу припомнить подробности, потому что была тогда ребенком, а дети часто путают или забывают, — сказала она. — Но теперь мне кажется, что мы с Габби заблокировали многие воспоминания.

— И как вам теперь теория насчет второго взрослого, если она никого не помнит? Думаете, был кто-то еще?

— Есть убитая журналистка. Даже если там никого больше не было, возможно, кто-то пытается что-то скрыть. Думаю, нельзя, чтобы имя Габби попало в прессу, пусть и прошло тридцать лет. Сомневаюсь, что она в опасности, но кто-то может решить, что она что-то знает.

— Согласен. — Его телефон зазвонил, заиграв знакомую мелодию, которую она не смогла припомнить. Какая-то старая песня, возможно, Леонард Коэн.

Он ответил. По обрывкам диалога можно было догадаться, что речь шла о том, когда ждать Дэниела к ужину. Ее впечатлила способность Дэниела отложить в сторону находку тела матери, но она знала, что шок может наступить позже, когда ничего больше не отвлекает. Хорошо, что он не останется один сегодня вечером.

— Пицца, да? — спросил он. После паузы он ответил, что постарается побыстрее, и отключился.

— Когда вы последний раз ели? — спросил он Рени.

Чтобы вспомнить, потребовалось время. Еда, которую заказал Дэниел, когда они копались в коробках Кармел?

— Поедем ко мне, поужинаем.

— Я не голодна. — Ей хотелось поскорее вернуться в свою хижину.

— До управления, где стоит ваша машина, еще полчаса езды. Давайте по дороге заедем к нам. Позже дороги будут посвободнее. Это логично.

Ей совершенно не хотелось заезжать к кому-то домой и вести застольные беседы. Это нервировало. Ему уже второй раз звонили, напоминая об ужине. Она нарисовала себе традиционную семью. Людей, с которыми у нее не было ничего общего. От одной мысли, что придется терпеть такую ситуацию, без машины для побега, ей стало дурно.

— Высадите меня где-нибудь. Поймаю такси или «Убер».

— Да ладно. Мы сейчас пробуем новую диету, якобы суперздоровую. Уверен здоровая пища вам не помешает. Любите домашнюю пиццу?

— Да.

— Гарантирую, что эта вам не понравится. Потому что это будет непропеченная корка, а сверху что-нибудь вроде брюссельской капусты и тофу.

— Какой ужас.

— Так и есть.

— И вы хотите, чтобы я пришла и помогла вам съесть эту жуткую стряпню?

— Именно. Разделить страдания.

Теперь воображение рисовало молодую жену, дом без детей, возможно, с шумным псом.

Она была голодна. Даже вязкая корка и мягкий тофу казались аппетитными.

Дом был скромным одноэтажным оштукатуренным строением, к югу от трассы 210, на уютной улочке неподалеку от аэропорта. Перед домом две пальмы и множество разнообразных кактусов, которые мелькнули в свете фар, когда они повернули на крытую стоянку, откуда вошли в дом через боковую дверь, открывавшуюся прямо в кухню, без прихожей, где можно было бы перевести дух и подготовиться. Их встретил седовласый джентльмен в белом фартуке, и с кулинарной лопаткой в руке и накрытый на двоих стол. Молодой жены нигде не просматривалось.

— Ты не предупредил, что у нас гости.

Голос звучал хрипло — наверное, курильщик, хотя запаха она не учуяла. Должно быть, бросил. Не слишком гостеприимный прием укрепил ее в мысли, что первая реакция на приглашение была верной. Нечего ей здесь делать и не следует мешать жизнь с работой. Или это просто отговорки, а дело в другом? Аура этого места — уют, гостеприимное и безопасное тепло — ударила больнее, чем все остальное за последние дни. Она могла собраться и подготовиться к знакомым местам и запахам, к фотографиям жертв отца с мест преступлений и фото детских лет после ареста Бена. Это оказалось на удивление легко. Но такие моменты, как сейчас, когда должно было быть легко и просто, выбивали почву у нее из-под ног.

— Я только на минуту, — предупредила Рени мужчину, собираясь развернуться и выйти. — Сейчас вызову «Убер».

— Оставайтесь. — Дэниел поставил свою сумку с ноутбуком на стойку и бросил куртку на спинку стула.

— Это Рени Фишер, — сообщил он ворчуну.

Рени он сказал:

— А это мой отец, бывший частный детектив Бо Эллис.

Как выяснилось, Бо был гостеприимным ворчуном. Он уговорил Рени остаться, а Дэниел достал еще один прибор и бокал для вина и переложил часть салата из двух мисок в третью.

Пицца оказалась вовсе не такой плохой, как предсказывал Дэниел. Возможно, потому, что она питалась чем попало, и любая здоровая пища казалась уже деликатесом. Козий сыр и базилик, свежие томаты — это производило впечатление. И слава богу, разговор был совершенно нейтральным, хотя Бо, конечно, знал, кто она. Никаких упоминаний о ее отце или матери Дэниела. Как ни странно, после первоначальной паники она расслабилась и обнаружила, что чувствует себя здесь спокойно, и задумалась, было ли в ее жизни что-то похожее, хотя бы до ареста Бена Фишера? Разве не довлела над ними какая-то тень, когда она сидела за столом с родителями? Она старалась, чтобы ею были довольны, отец пытался всех развлекать, а матери было с ними скучно.

Когда они поели, Дэниел извинился.

— Посмотрю, не появилось ли чего нового в базе управления.

Она едва не забыла, что сегодня должны были прислать лабораторные результаты, подтверждающие, что тело в пустыне принадлежало его матери. Рени помогла Бо прибрать со стола.

— Пытаюсь приучить Дэниела правильно питаться, чтобы он не кончил, как я, — сказал он. — Детективы обычно едят что попало.

— Вы выглядите вполне здоровым.

— Теперь-то ничего, но у меня был инфаркт. Дэниел настоял, чтобы я переехал к нему. Упаковал меня и мои вещички и привез сюда. Он хороший человек. Странноватый, немного нервный. Я был довольно успешным частным детективом, а он однажды заявился ко мне и сказал, что ему нужна помощь, чтобы найти мать. Ему было одиннадцать.

— Смело.

— Верно. Я взял его под крыло, а потом усыновил. Это я-то, старый холостяк, который никогда не хотел детей. Самое правильное решение в моей жизни. С годами он немного успокоился, но все такой же упертый. Если вобьет что в голову, то это навсегда. Это не всегда бывает хорошо.

— Его мать?

— Да. Эта всепоглощающая страсть — найти ее. Я уверен, что поэтому и распался его брак. Он так и не смог переключиться.

Рени отчаянно искала доводы против того, что мать Дэниела убил ее отец. Все это становилось слишком реальным.

— Вы думаете, это был Убийца Внутренней Империи?

Несмотря на то что Бо знал, кто она, было гораздо легче говорить об отце в третьем лице, словно это некий миф, а не человек, которого она знала лично.

— Совершенно не уверен, в этом-то и беда. Дэниел так вцепился в дело вашего отца, что мог упустить более вероятных подозреваемых. Это я и имел в виду, когда сказал, что он слишком упертый.

Бо, видимо, не знал о последнем найденном теле. Но не ей рассказывать ему об этом.

— То есть он искал ее все эти годы? — спросила она.

— Ее исчезновение определило всю его жизнь. Из-за нее он стал детективом. Чтобы продолжать поиски.

Когда они навели порядок на кухне, Бо объявил, что ему пора укладываться.

— Не спать, — пояснил он. — Люблю смотреть что-нибудь успокаивающее по телевизору с комфортом.

— А что вы любите?

— Передачи про выпечку.

Как мило.

Бо ушел, и Рени засомневалась, что Дэниел вернется. Он долго не появлялся. Может, просто уснул. Вполне простительно после таких дней. Она уже собиралась вызвать «Убер», когда он появился в дверях кухни, мертвенно-бледный, со взмокшими волосами. Не говоря ни слова, он жестом позвал ее за собой.

В темном кабинете, куда из кухни вел короткий коридор, он указал ей на кресло перед столом и светящимся монитором. Она уселась, узнав логотип полицейского управления в углу экрана. Дэниел открыл последний отчет о вскрытии неопознанного трупа. Стоя рядом, облокотившись на спинку кресла, он указал на экран.

«Совпадение отпечатков».

Судя по всему, метод восстановления отпечатков Эванджелины сработал. В файле были несколько фотографий отпечатков пальцев, новые и старые. Внизу второй странице — фотография женщины и ее имя.

Потрясающий результат? Неизвестная оказалась не матерью Дэниела. Ее звали Ханна Берч.

— Я прогнал ее через базу данных пропавших. — Его голос звенел от напряжения. — Она исчезла через полгода после моей мамы. Примерно тот же район.

— Не понимаю. — Рени взглянула на него. — А как же платье? Ткань ведь совпала.

Несмотря на замешательство, она поняла, что ей дарована отсрочка. По крайней мере изданный момент ничто не связывало ее с тем, что случилось с его матерью.

— Не знаю, но совпадение отпечатков по двадцати точкам неоспоримо.

— Верно. — Ее мысли сменили направление. Почему жертву похоронили вместе с платьем его матери? Будь это готовая одежда, она могла бы убедить себя, что две женщины купили одинаковые платья. Но это была ручная работа. Так что другое платье либо сшито из той же ткани, что тоже возможно, либо это то самое платье.

— Может, они смогут извлечь ДНК из ткани, — сказала она. — Эванджелина говорила о новом методе моющего пылесоса.

— Я тоже об этом подумал. Но шансов на успех мало, и, честно говоря, я не уверен, что получу финансирование, но попытаюсь.

Она преисполнилась сочувствия к Дэниелу. Для него история так и не закончилась, по крайней мере пока.

— Мне очень жаль.

— Последние двадцать четыре часа я пытался принять смерть матери, хотя тут нет особой неожиданности. Я детектив и знаю, чем обычно кончаются такие дела. Видимо, позитив в том, что она все же может быть жива. — В его голосе не было убежденности. Рени тоже сомневалась, но кивнула в знак согласия.

— Бо ведь ничего не знает?

— Он знает о последнем теле, найденном в пустыне, но я еще не успел рассказать ему о платье, что, как оказалось, было к лучшему.

— Все же вам лучше поговорить с кем-нибудь об этом.

— Я говорю с вами.

Рени это польстило и в то же время смутило. Она сомневалась, что сможет кого-либо утешить.

— Мы знаем, что дети не всегда понимают все правильно, — тихо сказала она. — Моя реальность, реальность моего детства, по большей части была ложной. Мои воспоминания не верны. Но воспоминания взрослых тоже ненадежны. Как детективы, мы знаем, как сильно они меняются со временем. Эмоциональная память и логическая память. Но я до сих пор чувствую любовь, которую испытывала к отцу, к тому человеку, которым он на самом деле не был. И эта любовь реальна, сколько бы я ни отрицала ее.

Его мать исчезла так давно. Наверное, это будет трудно разыскать, но ей хотелось бы получить свидетельства о ней и показания соседей. Может быть, еще и финансовые документы. Может быть, она была в долгах? Выяснить, не менялось ли ее поведение.

— Ваша любовь к матери и ее любовь к вам вполне реальны, — сказала она. — Но когда взрослые смешивают свой опыт с невинными эмоциями детей, которым родители казались супергероями, все по-настоящему запутывается.

Глубоко вздохнув, он кивнул.

— Знаю, но не могу перестать искать ответы. Я совершенно не ожидал такого результата. Я все думаю о платье. Неужели Бенджамин Фишер хранил его, чтобы положить в могилу следующей жертвы?

— Насколько известно, отец не собирал трофеи.

Дэниел знал это. Но, возможно, у него был тайник, который так и не нашли. И все это предполагало, что мама Дэниела, возможно, в самом деле повстречала Бенджамина Фишера. Рени все же решила рассказать ему воспоминания о своей матери в платье.

— Возможно, это тоже ложная память, — предупредила она, закончив рассказ.

— На самом деле это, возможно, кое-что объясняет. Он сохранил платье моей мамы, ваша его надела, он раскапризничался, а затем похоронил его со следующей жертвой.

— Может быть. Мне очень жаль.

Ей все еще хотелось провести собственное расследование. И она это сделает. Когда они разберутся с убийством Кармел Кортес.

— Предположим, это ложная память, — сказал он. — Как еще платье моей матери могло оказаться в могиле другой жертвы Фишера?

— Может, ваша мама знала эту жертву. Может, они дружили.

— Я проверю это. Поищу связь. Поговорю с ее родственниками, если получится. Теперь, когда подключилось ФБР, они свяжутся с ними первыми.

— А сейчас, хотя это может показаться невозможным, вам нужно поспать, — сказала она. — Я вызову такси.

Он достал из кармана связку ключей. Звякнув, та легла перед ней на стол.

— Возьмите мою машину.

— Вы уверены?

— Я завтра поймаю такси до управления и встречу вас там, — сказал он.

— Я сама за вами заеду.

Она уехала.

День оказался богат на приятные и неприятные сюрпризы.

Вот он уже отдал ей ключи, и она садится в его внедорожник, собираясь заехать за ним утром. Это уже начинало походить на партнерство, а этого ей вряд ли хотелось. Еще немного, и он обернется Беном Фишером, а она попытается его пристрелить.

Ее разбудил телефонный звонок.

Вчера Рени добралась до своего домика в пустыне, приняла душ и рухнула в постель. Сейчас, еще не до конца проснувшись и не открывая глаз, она пробормотала в телефон: «Алло».

— Я видела сон, — сказала звонившая.

Рени не сразу узнала голос Габби Саттон, а узнав, села в постели и включила лампу.

— Возможно, это ничего не значит, но ваш визит взбудоражил мой мозг.

Она шептала, и Рени представила, что она прячется в ванной или на патио, чтобы не разбудить мужа.

— Мне приснился тот вечер, — сказала Габби. — Когда он напал. Там были вы. Вы были взрослая, но все остальное было так же. Я еще подумала, что это не по-настоящему, раз вы взрослая, а не ребенок. Знаете, как бывает во сне — наполовину реальность, наполовину чушь. Но все равно, там кто-то был. Еще один человек. Кто-то кричал и велел вам вернуться в машину.

Сны — не воспоминания. Во сне человек часто подсознательно пытается разобраться в чем-то, а Габби много в чем пришлось разбираться. Рени пыталась придумать, как повежливее посоветовать ей снова лечь и попытаться уснуть, когда та вдруг сказала нечто такое, от чего у Рени заколотилось сердце.

— Мужчина плакал. Говорил что-то о разбитом сердце. И еще он назвал вас «малютка Рен». Именно так. Во сне я еще не сразу поняла почему.

Рени была логически мыслящей девочкой, и ее саму это прозвище всегда раздражало.

— Не знаю, есть ли тут какой-то смысл… — сказала Габби, не подозревая, какое впечатление произвели ее слова.

Рени вылезла из постели и натянула толстовку поверх футболки, в которой спала, неуклюже перекладывая телефон из одной руки в другую.

— А еще, когда вы ушли, я задумалась, не грозит ли мне опасность, — продолжала Габби. — Как вы думаете, может, я зря беспокоюсь? Или есть риск для моей семьи? Мужу я не говорила, что вы приходили, но, может быть, стоит рассказать.

Это многое говорило об отношениях Габби с мужем, и Рени мысленно посочувствовала, что той не с кем было поделиться своими переживаниями.

— Пожалуй, имеет смысл рассказать ему. — Она также понимала эту потребность отгородиться.

— Я старалась изо всех сил, чтобы прошлое не вторглось в мою жизнь. — Габби пыталась представить все в благоприятном свете. Есть разные формы жестокости, и равнодушие к чужим страданиям — одна из них.

— Вторжение уже произошло, в тот вечер, — мягко ответила Рени. — Думаю, что всем в вашей семье стоит быть бдительными. Ничего особенного, просто иметь это в виду. Опасность может грозить вам только в том случае, если кто-то решит, что вы что-то знаете. Все эти годы никто вам не угрожал. Мы сохраним все в секрете, и ваше имя не попадет в прессу, — пообещала она. — Конечно, принимайте обычные меры предосторожности. Включайте сигнализацию. Не паркуйтесь в неосвещенных местах. Не ходите одна после наступления темноты.

— Я и так ничего этого не делаю, с тех самых пор.

Габби приоткрыла ей дверь в свой полный страхов мир. Рени не знала, как сама бы справилась в такой ситуации, но с недавних пор решила не поддаваться страху и не поворачиваться к нему спиной.

— Извините, что разбудила вас.

— Ничего страшного, не стесняйтесь звонить в любое время.

Закончив разговор, Рени босиком прошла по дому, по леденящему ноги бетонному полу, который тоже по-своему успокаивал ее. Холодный бетон. Она миновала свои полки с керамикой, чашами и кружками, высохшими и готовыми для обжига. Казалось, прошли месяцы с тех пор, как она их вылепила, хотя это было совсем недавно. В кухне она приготовила себе чай и выпила его в саду, сидя в железном кресле-качалке, которое нашла на блошином рынке. При желании в нем можно было раскачиваться, нажав на рычаг.

Раздумывая, могла ли Габби где-нибудь услышать это прозвище, она подобрала под себя ноги, натянув толстовку на голые колени и, обхватив ладонями кружку собственного изготовления, попыталась припомнить подробности того вечера, на этот раз с учетом того, что сообщила Габби. Бесполезно. Но над головой поблескивал Млечный Путь, вдалеке завывала стая койотов. И это тоже ободряло.

Чувствуя себя спокойнее просто оттого, что она дома, Рени глотнула чая и подумала было позвонить Дэниелу, но вместо этого послала ему эсэмеску, которую можно проигнорировать или проспать, — с просьбой позвонить, когда проснется.

Он позвонил немедля.

— Это что, какое-то приложение для засыпания, вой койотов вместо белого шума? — спросил он. — Я больше люблю звук дождя, койоты слегка отвлекают.

— Вам надо подольше побыть в пустыне. Это настоящие койоты.

— Уверен, что мне понравится, когда вокруг словно воют бесы из ада.

Она засмеялась и рассказала ему о звонке Габби.

— Не хочется говорить такое, — ответил он, — но сны ничего не значат. Вы обе цепляетесь за соломинки.

На его месте она подумала бы то же самое.

— Невозможно сказать, откуда взялась информация, являющаяся в состоянии сна, — продолжал он. — Могла увидеть что-то по телевизору перед сном, или нашего визита оказалось достаточно, чтобы сложилась новая история. Я склоняюсь к тому, что сны в основном наше подсознание, старающееся придать смысл пережитому за день. У меня никогда не было снов, воссоздающих реальность.

В общем, Рени и сама так думала.

— В другой ситуации я бы полностью согласилась. Но есть только один-единственный человек, который называет меня «Малютка Рен».

Морис, который всегда был рядом с ними. Дни рождения, праздники, всегда. Может, он был и рядом с Беном Фишером.

На следующее утро, когда Рени и Дэниел приехали к Морису, по улице все еще шатались зеваки. Тут были и местные жители, и журналисты, но в целом создавалось впечатление, что цирк уехал. Теперь репортеры уже не задерживаются надолго, как раньше, особенно если понимают, что эксклюзив не светит. Безумная гонка, чтобы выдать очередную сенсацию людям, возящим пальцами по экранам телефонов.

Рени позвонила в дверь.

Она с трудом могла допустить, что их любимый друг семьи и сосед мог быть вовлечен в события тридцатилетней давности. Но рассказанное Габби вкупе с открытием, что Морис часто навещал ее отца в тюрьме и скрывал это, представляло его в крайне неблагоприятном свете. И бросало новые серьезные подозрения на все, что она знала о своем детстве.

Они с Дэниелом уже договорились, что о причине их приезда расскажет она, в надежде, что Морис будет с ней откровеннее. Когда они вошли и расположились на кухне, как в прошлый раз, она сразу приступила к делу.

— Мы хотим еще раз поговорить о событиях того дня, когда моего отца арестовали.

Она никогда не думала, что ей придется сказать такое Морису, тем более сейчас. События принимали странный и по-новому неприятный поворот.

Как всегда гостеприимный, Морис поставил перед ними по чашке кофе. Руки его тряслись.

— Тридцать лет спустя?

— У нас появилась новая информация, которая может иметь отношение к делу, — объяснил Дэниел. — Мы просто хотим еще раз все проверить, убедиться, что нет противоречий.

— Я не помню даже, где я был на прошлой неделе, не говоря уже о такой давности.

— Ведь это был особенный вечер, — напомнил ему Дэниел. — Арестовали вашего соседа. Такие вещи обычно западают в память. Как исторические события.

Морис опустился в кресло. Волосы у него были влажные. Он часто принимал душ, и сейчас от него пахло афтершейвом. Запах, который она помнила с детства. Ее отец тоже им пользовался.

— Мы ходили на выставку, — сказал он. — Втроем. Ты тоже, — сказал он Рени. — Какой-то художник из Сан-Франциско, делавший скульптуры из войлока. Мы подумали, что можно будет взять тебя туда, но когда приехали, обнаружили, что большинство экспонатов — изображения половых органов.

— Выставку помню, но не скульптуры.

— Хоть так. Твоя мама, передовая богемная феминистка, каковой она была и осталась, считала, что ты вполне можешь на все это смотреть, но мне и твоему папе стало неудобно. Кажется, мы с тобой бродили по холлу, где были накрыты столы, пока твои родители ходили по выставке. Я, видимо, чуть перебрал. Потом мы все отправились домой. Был ранний вечер. Я часто думаю, как бы закончился тот вечер, если бы и ты могла смотреть выставку.

Возможно, сам не сознавая этого, он снова перекладывал вину на нее.

— Для тебя вечер закончился рано, — сказала она. — Ты потом еще куда-то пошел?

— Тогда я многое чего мог успеть за день, — ответил он. — Ноя просто пошел домой. Как я уже сказал, на выставке я слегка перебрал. Тогда я вообще часто напивался. Думал, так и буду всю жизнь. Пришлось бросить, когда с печенью начались проблемы.

Рени вспомнила.

— Ты пришел наутро после того, как отца забрали, — сказала она, пытаясь вызвать на откровенность, в то же время отчаянно надеясь, что найдется некое логичное объяснение, о котором она не подумала. — Мама была в истерике, но ты был таким спокойным и так много нам помогал. Ты отвечал на звонки, говорил с репортерами, принимал букеты в знак соболезнований.

Как ни странно, это были приятные воспоминания.

Его глаза наполнились слезами.

— Это было тяжелое время для всех нас.

— Нападение должно было произойти после возвращения с выставки, — сказал Дэниел, возвращая их к теме. — Вы помните что-нибудь странное о возвращении домой? Вы ехали вместе? Может быть, Бен вел себя необычно?

— Бен был за рулем. И я не заметил ничего странного.

— Он высадил вас у вашего дома?

— Думаю, он припарковался в проезде к своему дому, а я просто пошел через газон, но не помню точно. Кажется, Розалинда предложила зайти выпить, но я, по-моему, не зашел. Извините. Больше ничего не могу сообщить.

Оберегая Габби, Дэниел чуть изменил историю, без прямой лжи намекнув, что в парке был кто-то еще.

— Недавно появился еще один свидетель, который видел вас на месте преступления.

Кровь отхлынула от лица Мориса, и он непроизвольно схватился за горло.

— Это же нелепо. Ложь. И вы верите этому свидетелю? А где он или она был все эти годы? Полный бред.

Он повернулся к Рени и выглядел таким оскорбленным, что ей захотелось, как раньше, сделать ему что-нибудь приятное — нарисовать картинку или сказать что-нибудь смешное.

— Мы просто расследуем разные версии, — сказала Рени, чувствуя необходимость что-то добавить, — но, если ты действительно был там, лучше сознаться сейчас. Это поможет оправдаться. Возможно, тебя даже не обвинят в пособничестве, хотя это зависит от степени участия.

— И это ты указываешь на меня пальцем? — Вместо того чтобы успокоиться, он перешел в нападение. — Иногда мне кажется, что тебе просто хотелось внимания. Была ли ты там вообще? Твои рассказы о том, что ты помогала отцу, выплыли только после ареста. Твоя мама ничего об этом не знала. А если бы знала, то вмешалась.

Рени отшатнулась. Непохоже на Мориса — нападать на нее. Он повторил ее собственные сомнения, стараясь усилить их.

— Но я понимаю, — добавил он. — Такое может свести ребенка с ума.

Совсем недавно она говорила Дэниелу, что дети часто все понимают неверно. Неужели, наслушавшись о преступлениях, она сама поместила себя в центр событий? Но нет, Габби видела ее. И она спасла Габби жизнь. Как легко мы начинаем сомневаться в себе. Неверие в себя вещь жестокая и всепожирающая. Все ищут ответы. Но разрыв между желаемым и истиной иногда огромен. Ей так хотелось, чтобы Морис оказался невиновен, ведь невыносимо думать, что еще один человек, которого она любила, замешан в этом зверстве. И она искала компромисс между логикой и желанием приемлемого исхода.

— Речь сейчас не о Рени, — сказал Дэниел.

Она знала его не так долго, но видела, что он сдерживается, чтобы не повышать голос и не показывать свой гнев. Помня, что он знает о ее прошлом и просто удерживает ее в минуты неверия в себя, и уже не первый раз, наполнило ее благодарностью за поддержку в самом сердце тьмы.

— Она там была, — сказал Дэниел. — А если вы ей друг, то не пытались бы сейчас сбить ее с толку и запудрить мозги.

Морис опять слегка прослезился.

— Прости.

Рени уже была готова проявить снисхождение, желая поверить, что он не слишком сильно замешан, но следующие его слова охладили ее:

— Прости, малютка Рен.

У них не было ни фото, ни физических улик, но его участие в игре казалось бесспорным. Как минимум он был в парке, когда Габби сбежала. Тогда почему же Рени не запомнила его? Она ничего не помнила о том, что случилось после побега Габби. И еще более насущный вопрос: имеет ли Морис отношение к смерти Кармел Кортес?

На улице Дэниел позвонил в управление и дал распоряжение взять Мориса под наблюдение. Потом взглянул на Рени и сказал:

— Извини. Я знаю, что он твой друг.

— Спасибо. — Она была благодарна ему за чуткость.

— Как ты думаешь, что он сейчас делает?

— Звонит моей матери.

Морис смотрел из окна, как они уезжают. Как только машина скрылась из виду, он тяжело опустился в свое любимое пухлое кресло с пестрой обивкой, которое отыскал в антикварном магазине Лос-Анджелеса.

Он никогда не сомневался, что этот день настанет. Скорее, его удивляло, что этого не случилось тридцать лет назад. Но Бен Фишер, несмотря на все свои слабости, был верным другом. Он ни разу не упомянул Мориса. Морис сомневался, что повел бы себя столь благородно, будь арестован он. Может быть, но смотря ради кого. Он понимал, что любовь может вывернуть человека наизнанку и заставить сделать такое, чего иначе никогда не сделаешь. Только из любви, не ожидая ничего взамен.

Морис столько раз проигрывал в мыслях этот момент. Что делать. Что говорить. Но в этих мысленных репетициях никогда не участвовала Рени. Увидеть ее, сидящую в твоем доме, знать, через что она прошла… Он не мог признаться в ее присутствии. Возможно, без нее он и рассказал бы все этому парню, Дэниелу. Хотя и в этом он не был уверен.

В этот критический момент приходилось признать, что вся его жизнь состояла из уверток. Почему бы и не уйти так же? Не придется признаваться и уж точно не придется смотреть в глаза тем, кто доверял ему, в первую очередь Розалинде и Рени. А ведь есть еще братья и другие родственники, друзья и соседи.

Он уже принимал утром душ, но, однако, снова взмок от пота, животного пота, который выступает от ужаса.

Морис снова принял душ и даже вытерся свежим сухим полотенцем. Расточительно, но какого черта? Потом надел свою любимый костюм, сшитый на заказ в маленьком ателье в Палм-Спрингс. Костюм вылетел в копеечку, но того стоил. Надел галстук и лучшие вечерние туфли. Открыл сейф в кабинете, вынул оттуда коробку и завещание. Положив завещание на середину стола, открыл коробку, достал оттуда несколько предметов и разложил их как музейные экспонаты. Больно смотреть, честное слово. Потом достал из сейфа последний предмет — пистолет. Уже собрался сесть, но вдруг вспомнил. Колибри.

Он отложил пистолет, спустился вниз и открыл холодильник, где держал подслащенную воду. Наполнил красные поилки и немного задержался на дворе, наслаждаясь лучами солнца на лице.

Мелочи.

Вернувшись в кухню, откупорил бутылку экзотического крафтового пива. Он не слишком увлекался пивом. От пива его пучило. Но он всегда держал разные напитки для гостей. Наверху он сел за стол и, выпив холодное пиво, принялся заряжать пистолет.

У Розалинды был точно такой же, купленный одновременно в том же магазине. Они были людьми ответственными, взяли уроки стрельбы и вместе съездили на стрельбище. Розалинда оказалась ужасной мазилой. Он был немногим лучше, и они до слез хохотали, когда в бумажном силуэте не обнаружилось ни одной дырки, ни в сердце, ни в голове. Самое смешное, что они купили пистолеты для самообороны. Он сам не знал, от кого, но шныряющие повсюду журналисты могли кого угодно заставить нервничать. Теперь у оружия появилось новое и совершенно неожиданное назначение. Наверное, так и надо.

Следовало признать, что он предпочел бы покончить с жизнью при помощи лекарств. Просто уснуть и не проснуться. Но он не подготовился, и у него не было запаса рецептурных обезболивающих.

Он уселся за стол и посмотрел через комнату на одну из своих любимых картин работы местного молодого художника. Ему нравилось поддерживать талантливых ребят, а они отвечали ему любовью. Он сделал много полезного для общего блага, и многие удивятся, узнав о его смерти. Некоторые даже будут скучать.

Зазвонил мобильник. Удивительно. Он и не заметил, как сунул его в карман. Как это нелепо, учитывая обстоятельства. Но он достал телефон и увидел, что звонит Розалинда. Боже, он ведь любил ее. Вздохнув, он заглушил сигнал. А через несколько мгновений заглушил и себя.

Иногда человек достигает предела, когда потребность в сне уже нельзя игнорировать. Рени его достигла. Несколько часов спустя после визита к Морису она вернулась в пустыню и уже шла в спальню, когда позвонила мать.

— Я беспокоюсь за Мориса. Его машина у дома, но в доме нет света.

Видимо, Розалинда не знала об их сегодняшнем визите.

Это было само по себе странно, потому что Морис рассказывал Розалинде все.

— Пыталась ему позвонить, — продолжала она, — но он не берет трубку. Он всегда отвечает, когда видит, что это я. У меня есть ключи от его дома. Может, мне зайти?

Может быть, это ничего не значит, может, ушел куда-то или сбежал. «Его машина у дома».

— Нет. Звони «девять-один-один». — Рени схватила куртку. — Я еду.

Уже в пикапе, направляясь к Палм-Спрингс, она набрала номер Дэниела.

— Встретимся там, — ответил он.

Возле дома Мориса уже стояли скорая помощь и две полицейские машины. Она заметила и пустой внедорожник Дэниела. Розалинда стояла перед домом Мориса, растерянная, в пижаме и светлом халате, волосы растрепаны, лицо без косметики, все заботы о внешности оставлены ради заботы о друге.

— Все плохо, — всхлипнула она. — Какой ужас. Он мертв. Мертв.

У Рени перехватило дыхание и подкосились ноги. Пришла эсэмэска от Дэниела, подтверждавшая слова матери. «Не входите в дом».

Появилась соседка и принялась успокаивать Розалинду. Преодолев первое потрясение, Рени быстро пошла к дому, ориентируясь на голоса. Прошла через гостиную, поднялась по лестнице в главную спальню с примыкающим кабинетом. Там были Дэниел и медики со скорой в запачканных кровью перчатках. Кто-то делал фотографии, детектив рисовал план комнаты. Увидев ее, Дэниел поспешил навстречу и, положив руки на плечи, попытался развернуть ее и вывести. Она молча обошла его и остановилась.

О, Морис.

Милый, милый Морис.

Это ее вина.

В костюме и при галстуке, он сидел в офисном кресле, уронив голову на стол, у ног лужа крови. На нем были его любимые туфли. «Ты пощупай эту кожу! Такая мягкая!» Посреди стола лежало забрызганное кровью завещание. Но куда интереснее оказались аккуратно разложенные предметы. Ожерелья, трусики, серьги, лифчики, перехваченные резинками локоны волос.

Вот они, трофеи.

Нервный узел, отвечающий за биологические часы Рени, полностью отказал. Временами ей казалось, что с момента самоубийства Мориса прошли месяцы. В следующий миг — часы. Она уже даже не вспоминала о еде и сне. Какие-то добрые люди приносили еду в дом матери, но внутрь не входили. То ли побаивались, то ли проявляли деликатность. Приезжал Дэниел, иногда молча сидел с ними, иногда расспрашивал о Морисе.

Увы, мать Дэниела так и не нашли, но ФБР все еще вело поиски, и в пустыне продолжались раскопки. Шанс оставался.

Она сказала Дэниелу, что уходит. Надо было поддержать мать, только что потерявшую ближайшего друга, и позаботиться о себе. Кроме того, в ее неоднозначной ситуации лучше было отойти в сторону. Она была рада, что ее работа в убойном отделе, если это можно было назвать работой, кончилась. После смерти Мориса она жила в городе, дома у матери, спала в своей прежней комнате, и когда просыпалась среди ночи, не сразу понимала, где находится, а потом с болью сознавала, что в соседнем доме больше нет Мориса. Но Розалинда, кажется, справлялась, и сегодня вечером Рени собиралась попозже уехать. Оставаться здесь было ей не на пользу.

И снова, совсем как после ареста отца, помимо боли от потери Мориса, оставалось его участие в преступлениях. Он не оставил посмертной записки или другого письменного объяснения, и оставалось неясным, был ли он сообщником отца. Это было так непохоже на Мориса. Но она могла допустить, что он помогал закапывать тела и, возможно, хранил трофеи Бена.

Если бы только она допрашивала его чуть осторожнее. И не уехала сразу, а провела с ним вечер, поговорила. Но тогда у нее голова шла кругом, и она хотела покоя, хотя бы на несколько часов.

Первые дни после его смерти для них с матерью тянулись мучительно, они просто проживали их, минута шла за минутой. Где-то в этот период утраченного времени она позвонила Габби Саттон, зная, что та слышала новость. Как иногда бывает в разговорах на болезненные темы, они отвлеклись на керамику, и Рени снова пообещала что-нибудь сделать для нее.

Если верить календарю, прошло всего несколько дней после того, как Мориса нашли за его столом, хотя казалось, что прошли недели. На столе в кухне стояли несколько поилок для колибри, заказанных по интернету, потому что ни Рени, ни Розалинде не хотелось контактов с внешним миром и с ошивавшимися на улице репортерами. Рени стояла у выключенной плиты, помешивая деревянной ложкой сахарную воду в кастрюльке. Кафель холодил ее босые ноги, бриз струился сквозь двери патио, принося аромат апельсинового цвета со слабым оттенком гари. Выросшая здесь, Рени прежде не замечала вездесущий смог, накрывавший город. Пока она не перебралась в пустыню, она не осознавала, что этот особый запах, напоминавший ей о доме, на самом деле автомобильные выхлопы.

Она отложила ложку.

— Пожалуй, уже остыло.

Дом Мориса все еще был окружен желтой лентой как место преступления. Следователи, включая Дэниела, приходили и уходили, а Розалинда все беспокоилась о колибри Мориса. Со своего заднего двора они заметили пустые поилки и снующих между ними в поисках нектара колибри. Их внимание переключилось с трагедии на действие — появилась возможность сделать нечто безусловно позитивное.

Они не стали покупать фасованный нектар, а приготовили свой, из белого сахара, следуя примеру знатоков. Морис и ее отец всегда настаивали, что нужно делать его самим, беспокоясь о вредном красном красителе и плохо вымытых поилках, суетясь и волнуясь из-за прикормленных ими птиц.

Противоречие не могло не бросаться в глаза. Мужчины, охотившиеся на людей, трогательно заботились о самых крохотных птицах. Возможно, одно с другим не связано, или же их обоих утешало, что, даже отнимая жизни, они в то же время помогали выживать этим маленьким существам.

Все, что имело отношение к птицам, она усвоила из отцовского увлечения орнитологией. Отец рассказал ей абсолютно все о колибри еще до школы, и там она могла гордо и высокопарно фонтанировать информацией, к восторгу или скуке слушателей, в зависимости от публики. Она до сих пор помнила, что они машут крыльями с частотой от двенадцати до восьмидесяти раз в секунду, создавая то самое гудение, которое слышно человеку. Знала, что их пульс достигает тысячи двухсот ударов в минуту. Что у них самый быстрый обмен веществ из всех теплокровных существ. Большинство живет от трех до пяти лет, так что ни одну из птиц, прилетающих теперь к поилке Мориса, никогда не кормил Бен Фишер, хотя вполне возможно, что он кормил их родственников, потому что птицам свойственно возвращаться в те места, где они вылупились из яйца и оперились.

Чтобы наполнять красные поилки, не нужно двух человек, но они делали это вдвоем. Можно назвать это поиском взаимного утешения. Розалинда держала поилку над раковиной, а Рени медленно вливала туда прозрачную сладкую жидкость. Наливая, она думала о том, как в городе восприняли смерть Мориса. Все были потрясены и опечалены. И она тоже. Время расставит все по своим местам. Она хотела бы ненавидеть его, но не могла найти в себе этого чувства. Что это говорит о ней? Что она испорчена?

Мориса любили и уважали, и его многим будет не хватать. Некоторые отказывались верить, что он мог иметь что-то общее с убийствами. Даже после того, как обнаружилось, что из пистолета, который послужил орудием самоубийства, застрелили Кармел Кортес. Вероятно, она обнаружила его причастность к преступлениям, и он убил ее, чтобы заставить замолчать. Но почему Бен привел их прямо к могиле? Он наверняка знал. Должно быть, Морис рассказал ему. Может, Бен таким образом мстил за отношения, которые возникли у Мориса с Розалиндой? За то, что Морис практически занял его место?

Тем, кто любил Мориса, хотелось верить, что его подставили. У Рени тоже возникали такие мысли, она даже задумывалась, действительно ли его смерть была самоубийством. Но видео из дома, где жила Кармел, запечатлело Мориса, идущего к ее квартире. Консьерж опознал его по фото. А криминалисты, восстановив траекторию пули, доказали, что Морис застрелился.

Камеры системы безопасности в доме Мориса не зафиксировали никаких гостей, кроме Дэниела и Рени. Когда эта информация просочилась в прессу, Рени снова стала мишенью для подозрений. Даже присутствие Дэниела в качестве алиби не останавливало тех, кто выдумывал различные объяснения, чтобы спасти репутацию дорогого им человека.

Она привыкла, что ее считают злодейкой. Она уже выработала иммунитет, но ненавидела торчать в городе, среди вечно любопытных зевак и ненавистников. Она не хотела, чтобы из семейной трагедии Фишеров делали развлечение.

— Чертовы птицы, — сказала Розалинда, ставя наполненную поилку и беря пустую.

Розалинда имела в виду не самих колибри, а того, кого они воплощали. Напоминания находились среди самых обыденных и повсеместных вещей.

Наполнив все три поилки, они вынесли их наружу, на свой собственный задний двор и повесили на кронштейны, давным-давно установленные отцом. Они пытались переманить к себе птиц от Мориса и дать им привычный корм.

— Что ты собираешься делать с клеймом для керамики? — спросила Розалинда, пока они разглядывали только что повешенные поилки, гадая, как скоро птицы их обнаружат.

Клеймо стало уже известным. Но отныне оно каждый раз будет напоминать ей тот день, когда отец взял ее с собой, чтобы закопать жертву в пустыне.

— Я пока не решила.

— Никогда не сомневалась в Морисе, — сказала мать, явно не в силах перестать думать о нем. — Теперь я вижу, какой дурой была. Они с твоим отцом были так близки. Однако я любила Мориса. Я и сейчас его люблю.

— Я тоже.

Большинство людей не могут начать сначала. Это заблуждение. Пока память человека не стерта, начать все сызнова невозможно, можно только двигаться дальше. Даже если сжечь проклятый дом, он все равно останется в вашей памяти. Несколько раз за последние несколько дней Рени представляла, что поедет в пустыню и закрасит ту нацарапанную на камне птицу. Можно подобрать краску под цвет скалы, и никто ничего не заметит, как не было.

Но она-то будет знать, что птица там, под краской.

Это еще хуже. Знать, что она там, но не видеть. Она будет как пародия на ее жизнь. Два человека, которых она любила, отец и Морис, скрывавших свою сущность за одеждой и улыбками, за книгами о птицах. Слишком много было тайн. Как она говорила Дэниелу, дети создают свою собственную реальность. Так они преодолевают тьму.

— Что же мне делать с церемонией награждения? — волновалась мать.

Рени уже позабыла о мероприятии, затеянном в честь ее матери. Как дико волноваться или даже думать о нем сейчас. Рени бы на ее месте просто не пошла.

— Позвони координатору и предупреди, что ты не придешь. Они поймут.

Возможно, даже испытают облегчение оттого, что ее не надо будет чествовать. Лучший друг Розалинды и ее муж, два жестоких преступника.

— Пожалуй, я все же пойду. Я не сделала ничего плохого. Я это заслужила. Но хочу, чтобы и ты пошла со мной. Не уверена, что справлюсь одна.

Какая пытка для них обоих.

— Хорошо. — Нельзя допустить, чтобы мать терпела все это в одиночестве.

— Прошлой ночью я думала вот о чем, — сказала Розалинда. — Может, уедем куда-нибудь на день-другой? Подальше от журналистов и соседей.

Отличная идея. Выбраться из города, хотя бы на сутки. Но Рени хотела вернуться в пустыню.

— Может быть, в бабушкин домик.

У Розалинды сделалось несчастное лицо.

— Я не хочу оставаться без связи. Не могу быть вне досягаемости, если вдруг какой-нибудь молодой женщине понадобится приют.

Дом ее матери уже никогда больше не станет убежищем для пострадавших женщин, в этом Рени была уверена. Но пусть думает, что кто-то может позвонить. Пусть думает, что ее имя не вычеркнули из списков телефонов организации. Пройдет время, никто не будет звонить, и мать перестанет ждать. Возможно, переделает гостевую комнату под что-нибудь другое. Мастерскую для хобби? Или наконец уедет отсюда, от гор и полей ветро-электрогенераторов, в другой город. Хотя вряд ли.

— Я так давно не была там, — сказала Рени. — Надо посмотреть, все ли там в порядке. Когда ты ездила туда последний раз?

— Несколько лет назад. Но мне надо вернуться к вечеру субботы, на церемонию. Вообще-то я думала о каком-нибудь милом отеле, — сказала Розалинда. — Где-нибудь на берегу океана. Мы бы посидели на пляже, поглядели на закат, как прежде. Держу пари, что на пляже сотовая связь есть.

— Давай поедем в пустыню, — сказала Рени, уже загораясь этой идеей. — Там закаты куда лучше.

Хижина без бабушки будет грустной, но она подарит им чуточку покоя. И Рени внезапно понадобилось подтверждение, что ее жизнь с бабушкой была реальной. У нее возникло смутное воспоминание о матери в хижине, с ножницами в руке.

— Возьми свои ножницы, можешь подстричь меня, — сказала она, преодолевая смутное чувство тревоги. — Как захочешь.

Стрижка, похоже, решила дело.

— Смотри, — показала Рени. Маленький дружок уже отыскал поилку. Он узнал пурпурный цвет. Благодаря отцу она знала, что это колибри Коста, которых можно встретить в Палм-Спрингс круглый год.

Вскоре Рени уже отъезжала от дома, медленно пробираясь через толпу. Большинство вело себя уважительно и отступало в сторону, отводя глаза. Другие откровенно пялились, а одна женщина заскрежетала зубами и показала Рени средний палец.

Ничто из этого особенно ее не задевало. Просто формы поведения людей.

На следующий день Рени, одетая в джинсы и выцветшую футболку, закатав рукава, погрузила галлонные бутыли воды в кузов автомобиля матери, потом достала рюкзак, который привезла из своей хижины, где впервые за эти дни провела ночь. Забросив рюкзак в машину, она перепроверила припасы. Протеиновые батончики, куртка, вяленая говядина, шляпа, запасные темные очки, бандана, крем от солнца.

— Вижу, ты подготовилась по-настоящему.

Стоявшая за ней упершись руками в бедра Розалинда, в светлом шарфе, огромных очках, белых джинсах и рабочей рубашке из шамбре выглядела как знаменитость. Она надела кожаные сандалии, но Рени заметила в кузове пару кроссовок.

— Никогда не выезжаю в пустыню без всего необходимого по меньшей мере на несколько дней, — ответила она.

— Отпуск должен быть чем-то, что снимает стресс, а не вызывает его. Почему мы должны беспокоиться о выживании? Но я собираюсь получить свое вознаграждение. Хочу тебя как следует подстричь.

Рени перебросила волосы через плечо и пригладила их ладонью, с удивлением почувствовав слабую грусть при мысли, что вот-вот попрощается с ними. Казалось, что ей должно быть все равно. Но ее отец любил длинные волосы и хвостики. Это ее и тревожило. Лучше подстричься.

Захлопнув заднюю дверцу и зная, что мама будет рада уступить руль, она сказала:

— Я поведу.

Как у большинства новых моделей, в машине Розалинды стояла система зажигания без ключа. Как только ремень безопасности был застегнут, Рени бросила брелок в держатель для кружек, нажала кнопку пуска на приборной доске, и они тронулись. Работал кондиционер, играла музыка, за окном мелькали юкки и один вид сменялся другим. Почти два часа по хорошей дороге, потом пошла грунтовка, где они рисковали завязнуть в глубоком песке, более пригодная для машин с клиренсом повыше. Рени объезжала промоины, а мать цеплялась за ручку над дверцей и говорила что-то о том, что уже забыла, какая ужасная тут дорога. Верно. Здесь никто не ездил, и, видимо, дорогу ни разу не ровняли со времени смерти бабушки Берил.

Когда они добрались до своего участка, на них глянула заброшенная хижина, и Рени почувствовала угрызения совести, что не приехала раньше. Они вылезли, хлопнули дверцами и зашагали к дому. Температура стояла на отметке восемьдесят[11], ветер звенел музыкальной подвеской, висящей на стропилах широкой веранды.

— Окна не разбиты, — сказала Рени. В пустыне всегда беспокоишься об этом. То заберутся воры в поисках старых вещей, то поселятся скваттеры.

Мать отперла дверь и распахнула ее настежь толчком плеча.

— Это уже что-то.

Внутри было душно и жарко. Это был типичный домик поселенцев: бетонный пол, кирпичные стены и камин. Большая комната занимала большую часть дома, с одной стороны находилась маленькая спальня. В гостиной диван и масляная лампа.

Трудно поверить, что Рени провела здесь первые месяцы жизни. Конечно, этого она не помнила, но ей нравилось верить, что это спартанское жилище и было причиной ее горячей любви к пустыне.

Они открыли окна, подпирая деревянные рамы палочками, специально напиленными для этой цели. Внутрь ворвался свежий воздух. Когда хижина остыла, они разгрузили машину и сложили свои вещи на веранде, включая воду и рюкзак Рени. Розалинда подтащила к хижине маленький чемодан, оставив в песке колею от колесиков, и поставила его у двери.

Рени открыла кухонный кран, откуда, на удивление, полилась вода. Во многих домах в пустыне, где нет ни скважин, ни водопровода, есть наружные цистерны, которые заполняют пару раз в год. Она не знала, как долго вода остается в цистерне, прежде чем испарится. Навсегда? Маловероятно в летнюю жару. Потом она заметила бесплатный развлекательный журнал из Палм-Спрингс.

— А это откуда? — Может, в доме все-таки побывали скваттеры.

Глаза Розалинды расширились от изумления, а затем задумчиво сощурились.

— Не знаю.

Рени подняла журнал и перелистала его. Рекламировались выставки, одну из них спонсировал Морис.

— Морис не приезжал сюда?

— У него мог быть ключ, — сказала Розалинда.

Рени посмотрела на дату. Неделя, когда Морис посетил тюрьму.

— Мы с тобой приехали сюда, чтобы скрыться от всего. — Розалинда затрясла руками, словно отряхивая воду. — Давай не думать об этом. Я подстригу тебя, и мы будем смотреть на закат.

Пожалуй, лучше сразу покончить с этим, возможно, стрижка принесет облегчение. Рени достала из комода полотенце, раздумывая, что нужно сообщить Дэниелу о визите Мориса в хижину. Она нагнулась над раковиной, намочила волосы, обмотала голову полотенцем, потом вынесла наружу деревянное кресло и поставила на веранде так, чтобы сидеть лицом к долине. Она сняла полотенце, встряхнула волосами и села, пока мама искала ножницы в своем чемоданчике.

Розалинда встала позади Рени, расчесывая ее мокрые волосы.

— Здесь я подравнивала тебе волосы, — проговорила она. — Тебе и твоему отцу.

— Не помню. — Гребень скользил по коже головы. Издалека послышался звон музыкальной подвески.

Розалинда собрала ее волосы в хвост и скрепила их.

— Неправильно их выбрасывать, — сказала она. — Отдам в организацию, где делают парики для больных раком. «Волосы — детям».

Без промедления, не спрашивая, готова ли Рени и не передумала ли, она начала резать в опасной близости к затылку. Ножницы с трудом одолевали густые волосы с характерным звуком…

— Интересно, как трудно срезать «конский хвостик», — сказала Розалинда, закончив дело и передав Рени стянутые резинкой волосы.

Рени взглянула на пучок волос — перекличка с трофеями, так аккуратно разложенными на столе Мориса.

«Как на мне это платье?»

Сердце Рени заколотилось, во рту пересохло.

— И сколько хвостиков ты срезала за свою жизнь? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал нормально, радуясь, что мать стоит позади и не видит ее лица.

— Много, не сосчитать.

«Как на мне это платье?»

Слишком много хвостиков. Не сосчитать.

Рени не знала, сколько прошло времени, когда мать наконец объявила, что все готово. Секунды, минуты, а может, и часы. Она ощупала голову. Ровные края, до подбородка. Она передала свои волосы матери, и Розалинда положила их на крышку своего чемоданчика, потому что они еще не высохли. Так похожи на те, на столе Мориса…

Рени перебрала в уме темы для разговора, который происходил бы в нормальной ситуации.

— Я рада, что мы сюда поехали. — Она будто видела себя откуда-то издалека и произносила текст скверного сценария.

— Я тоже, — ответила Розалинда.

Волосы. Вода. Журнал. Ведь мать тут ни при чем, верно?

— Сыграем в скребл, — сказала Розалинда. — Помню, в шкафчике спальни была доска.

«Ты еще играешь в скребл?»

Они часто играли тут, все вместе.

— Посмотрю, — сказала Рени.

Появился предлог отойти и собраться с мыслями.

В доме она заметила свое отражение в овальном зеркале рядом с дверью. Та же стрижка, что мать делала ей в детстве, когда она заманивала несчастную Габби Саттон в лес. Совсем не странно, правда? Паж — фирменная мамина стрижка. По какой-то причине, возможно, потому, что так часто практиковалась на Рени, она достигла в ней совершенства.

В спальне, на верхней полке стенного шкафа, Рени нашла одинокую коробку. Верхняя крышка была приоткрыта. Она сняла коробку с полки, положила на кровать и открыла.

«Птицы пустыни».

Сердце будто остановилось — и забилось снова.

Теперь ее руки стали крупнее, но она узнала книгу на ощупь. Мягкую складку на обложке — не бумага, а нетолстый картон. Размер — довольно маленькая, поместится в кармане куртки или даже джинсов.

Книга практически раскрылась сама, и от нее поднялся запах. Что-то совершенно исключительно пустынное, отчего она едва не расплакалась. Креозотовый куст. Маленькая закладка у корешка на памятной ей странице с рисунком.

Сокол. Она произнесла это слово так давно, в тот самый день.

В книгу были вклеены большие сложенные карты, бумага стала хрупкой от стольких лет пребывания в невозможном зное Мохаве.

Она осторожно раскрыла одну.

На карта были отмечены ареалы обитания разных птиц, но она подозревала, что ее использовали для совершенно иной цели. Для верности она открыла еще пару карт. На всех были одинаковые точки разных цветов. Она, не видя ничего вокруг, попыталась вслепую нашарить стену.

«Ты еще играешь в скребл?»

Вот так ее отец помечал места могил. И вот зачем Морис приезжал сюда. Чтобы спрятать книгу. Бен, скорее всего, проинструктировал его, как это сделать, в тот последний день, когда Морис навестил его в тюрьме. Однако она не была спрятана. Не совсем спрятана.

«Ты еще играешь в скребл?»

Бен хотел, чтобы она нашла ее, возможно, потому, что было невозможно помнить расположение всех захоронений. Но тогда почему он просто не сказал ей, где книга, в тот день, когда прыгнул? Потому что она могла еще быть у Мориса или у матери? Или же книга была страховкой. Возможно, он придерживал информацию на случай, если все пойдет не так, как он планировал. А потом, он любил игры и мог получать удовольствие, воображая этот момент. Он отдавал ей ключи. Просто она была невнимательна.

— Рени? — позвала мать снаружи. — Нашла игру?

Игра.

— Д-да! — Не отрывая взгляда от книги, она перелистала ее снова и наткнулась на почерк матери на титульном листе.

Это был подарок.

«Моему дорогому Бену в память о множестве наших приключений».

Под надписью были цветные точки, рядом со списком женских имен.

Некоторые Рени узнала.

Она была совершенно уверена, что смотрит на ключ к цветовому коду на картах, обозначающему, где похоронена каждая женщина.

«Моему дорогому Бену в память о множестве наших приключений».

Имена пропавших женщин тоже были написаны почерком матери.

Тридцать два года назад

Стоя в спальне, Рени переворачивала страницы. Сколько точек. Тридцать? Больше?

Мать все знала. Возможно, даже руководила.

Она засунула книгу в задний карман джинсов и натянула на него край футболки. Чувствуя себя опустошенной и бесчувственной, она долго не могла сформулировать ни единой мысли.

— Рени? — снова окликнула мать снаружи.

Она оставила игру на кровати и вернулась в хижину. Внутри было темно, открытая дверь казалась порталом, ведущим в ослепительный свет, а за ней бешено, как набат, звенела подвеска. Она пыталась возродить детские воспоминания, точнее воспоминания о матери и ее роли в убийствах, но не могла. Они существовали, но вне досягаемости.

Подвеска все звенела.

И сердце ее оборвалось.

Но разум продолжал отвергать то, что было прямо перед нею. Снаружи мать поставила маленький деревянный столик между креслами. Откупорила две бутылки пива.

— Не хочу играть в скребл, — сказала Рени, падая в кресло и протягивая руку за пивом; отпила из бутылки, но сознание никак не желало переваривать ужас открытия, сделанного в спальне.

Солнце садилось, и это было прекрасно. Дóма в Палм-Спрингс колибри с пурпурными хохолками сейчас деликатно посасывают из поилок, повешенных ею с матерью, проект «Мать-и-дочь». Она вспомнила, как Розалинда прилетела забрать ее после срыва. Забрала ее к себе и заботилась о ней. Маленькая подбитая птичка, которой нужна была мамина помощь.

Бутылка внезапно опустела. Она не помнила, как прикончила ее. В своем оцепенении она вынуждала разум вернуться на несколько часов назад, к меньшим ужасам, чтобы не оставаться наедине с новыми и большими ужасами с участием матери. Слушая звон подвески, она устремила взгляд на горизонт, изо всех сил сосредоточившись на розовом закате, который все рос и ширился, начиная краснеть.

— Пойдем погуляем, — внезапно предложила Розалинда.

Да. Рени понравилось предложение. Последняя совместная прогулка.

Все эти цветные точки.

«Как их много».

Они шли плечом к плечу, их обувь поднимала облачка глиняной пыли. Большие пальцы Розалинды с красным педикюром посерели от пыли, и трещина на сердце Рени углублялась с каждым шагом. Она не могла сопротивляться реальности и внезапно поняла, как люди режут себя, потому что, казалось, только физическая боль способна остановить то, что она чувствовала.

Они дошли до места, где земля круто обрывалась, почти как утес. Внизу огромные валуны, выглаженные ветром и песком. Нигде нет острых граней, гладкие скалы. Заходящее солнце, розовое небо, запах креозота и мать рядом. Это заставило память заработать. Они приходили сюда. Вместе. Всей семьей.

На большом плоском камне, еще хранившем дневное тепло, они уселись бок о бок. Да, здесь было их волшебное место. Даже ее мама терпела это. Рени хотелось удержать этот миг, эту последнюю минуту, прежде чем мир снова перевернется.

— Какая красота, — сказала Рени, удержав всхлип в горле. Солнце озаряло дальние пики, окруженные темными горами, призрачными горами, горами, то появляющимися, то скрывающимися во тьме, словно из другого времени и места. Переменчивые, меняющиеся каждый миг и, наконец, меркнущие, и исчезающие, словно никогда и не существовали.

Пока она смотрела на горизонт, ее сознание начало оживать, заставляя ее смотреть на реальность своей жизни и на то, что случилось. Она же хороший профайлер. Неужели она всегда знала? В глубине души? И даже ее взрослый разум отказался это принять? Или же ее детский ум так замечательно переписал события, что она ничего не заподозрила?

«Молодец, Рени!»

Мать дотянулась и погладила ее по волосам. Ласковое прикосновение приобрело новый зловещий смысл. Подобные физические контакты всегда требовали от Розалинды усилия. Это Бен целовал ее и обнимал с непосредственным энтузиазмом.

— Вам с отцом всегда тут нравилось.

— А тебе нет.

— Пожалуй. Я терпела.

Зато это прекрасное место, чтобы избавляться от трупов.

Каким будет следующий шаг? Сказать матери, что надо ехать? Вернуться в Палм-Спрингс? Или остаться на ночь и попытаться выудить у нее побольше? Рени сомневалась, что сможет. Неужели мать не увидела, что она теперь все знает? Там, в хижине, все изменилось за секунды. Она вошла в спальню одним человеком, а вышла уже другим, издавая безмолвные вопли отрицания, которые мать, безусловно, должна была почувствовать.

И все же они сидели вдвоем, обняв колени, глядя на разворачивающееся на небе представление. Приключение матери и дочери.

— Может, не стоит оставаться на ночь, — выпалила Рени. — Думаю, ты была права. Здесь уже все не так.

Розалинда рассмеялась.

— Не жди от меня возражений.

Было бы лучше всего, если бы Розалинда завезла Рени в ее домик. Как только мать отправится в Палм-Спрингс, Рени позвонит Дэниелу, и он сможет вызвать мать под предлогом, что нужно расспросить ее о Морисе.

Во всем этом не было смысла, но когда в убийстве был смысл…

— Я все же люблю это место, — призналась Рени.

Розалинда потянулась и снова погладила Рени по голове, на этот раз заправив прядь за ухо. Она выглядела довольной своей работой.

Еще один приступ воспоминаний. Розалинда стоит в кухне, на ней красное платье, в руке ножницы и «конский хвост».

Солнце исчезло.

— Пойдем, — сказала мать, вставая. — Давай поедем домой.

Изумленная, Рени попытался подняться… и ощутила руки матери на своих плечах.

Здесь не за что было ухватиться, не за что держаться. Со странным чувством облегчения от такого не совсем неожиданного поворота событий, Рени полетела вниз. Так, должно быть, ощущал себя отец, когда прыгнул. Грациозный, почти поэтичный полет сквозь холодный воздух. Само падение длилось секунду или две. Удар, хруст, и боль стерла все из ее сознания.

Сперва были только боль и стон, который пришел вместе с нею. Тот, что стирает личность и давит тело терзающей мукой. Но постепенно Рени начала осознавать себя и поняла, что лежит на спине, руки и ноги выкручены. «Совсем как отец».

Они оба улетели, но ему удался побег, а ей нет. В отличие от него, крови почти не было. Это могло означать внутреннее кровоизлияние. Скрытая темная рана, высасывающая из нее жизнь.

Пока мозг силился оценить травмы, ее ощущения себя и ситуации начали разрастаться из крошечной точки, расширяясь, и она услышала ветер, почувствовала жар, излучаемый скалами, ощутила землю под собой и кровь во рту. Она прикусила язык, когда ударилась, или это что-то более фатальное?

Рени попыталась пошевелиться, охнула и замерла, едва дыша.

На нее упала тень.

Вот оно. Занавес опускается. Но потом она услышала тихий голос матери, и на мгновение ощутила облегчение. Она не одна. Кто-то, кто ее любит, сейчас рядом с нею.

А потом вспомнила.

Вода и журнал, указывающие, что недавно в доме кто-то был.

Книга о птицах.

Толчок.

Мать потянула вывернутую ногу Рени, пробуя выпрямить ее. Рени вскрикнула, и мать перестала.

— Кажется, у тебя перелом, милая моя.

Рени сощурилась, глядя в кровавый туман. Она прошептала сквозь стиснутые зубы:

— Разве не так было задумано?

— Как ты можешь такое говорить? — Розалинда выглядела встревоженной.

Может, она раскаялась в своем поступке.

— Позови помощь, — выдохнула Рени.

— Сейчас, милая. Сейчас. Не пытайся двигаться.

Вместо того, чтобы бежать за помощью, она принялась ходить медленными кругами. Потом нагнулась и подобрала что-то. Рени чуть повернула голову, достаточно, чтобы узнать в руке матери свой телефон.

— Хочу воспользоваться этой возможностью, чтобы кое-что разъяснить, — сказала Розалинда, тыкая пальцем в телефон. — Все это делал твой отец. Я совершила ошибку, рассказав ему, что иногда фантазирую, как убиваю кого-то. Любого, кого попало. Просто посмотреть, каково это. Ну, разве все мы не думаем о таких вещах, пусть большинство это и отрицает? А он рассказал, что помог твоей бабушке убить твоего дедушку. Я не уверена, что это правда. Подозреваю, что он старался произвести на меня впечатление. Это было до того, как мы поженились, а ты знаешь, какие они, парни. Вечно притворяются, пока не заполучат тебя. А потом возвращаются к прежним нудным привычкам.

Она устроилась на земле рядом с Рени, сдвинув колени, словно позируя для фото. Претенциозный светлый шарф на голове раздувался, словно жил своей жизнью, как угорь в синем море.

— Ну ты знаешь, какой он был. Довольно фальшивый. — Она взяла руку Рени и прижала палец к кнопке. Когда палец не сработал, она попробовала большой палец и, оставшись довольна результатом, положила обмякшую руку Рени на место и начала прокручивать экран.

— Когда мы уже были женаты, я припомнила его блеф и предложила доказать, что он действительно может кого-то убить. Потом я была занята другими вещами, в том числе тобой, и позабыла о нашем разговоре. Но я совершенно ясно помню вечер, когда это случилось. Мы были с Морисом на гала-концерте, а твой отец оставался с тобой. Я вернулась поздно, ты была в постели, а у него на лице была ухмылка, какой я никогда прежде не видела. Глаза такие живые, весь прямо наэлектризован. Честно говоря, я решила, что он что-то принял, но оказалось, что это убийство так его завело. Он ничего не сказал мне сразу, только после лучшего секса из всех, что у нас были. Прости, я знаю, дети не хотят ничего слышать о сексуальной жизни своих родителей, но в убийствах был сексуальный компонент. Мы лежали в кровати, я восхищалась его выносливостью, а он сказал, что ему пришла мысль использовать тебя как наживку. Мне это не понравилось, но он уверял, что ты ничего не видела, что тебе ужасно понравилось и ты думала, что это отличная игра.

Рени действительно нравилось. Они с отцом вместе делали нечто особенное. И она понимала, что мать имела в виду, когда говорила, как он оживал потом. Видеть его таким было здорово.

Глядя в телефон, Розалинда остановила прокрутку.

— О, это плохо… Какая жалость, что ты связалась с Габби Саттон. Мне так хотелось все решить, а тут продолжение. Я так хотела продолжать жить, чтобы это не висело над моей головой.

Страх за Габби заставил Рени заговорить.

— Не втягивай ее сюда. Она ничего не знает.

— Но может. Я там была в тот вечер. После нападения я пыталась уговорить ее сесть в машину, как добрая самаритянка, но она убежала.

Ее мать была в машине, и Морис. А Рени смогла все это вытеснить из памяти.

Розалинда молча читала, затем оторвалась от телефона и вернулась к своему рассказу. Казалось, она хотела, чтобы Рени узнала, как все было, будто гордилась этим. Теперь, когда Мориса не стало, ей не с кем было поделиться.

— Он сказал мне, что мертвая девушка лежит в багажнике, и хотел, чтобы я посмотрела на нее. Мы пошли в гараж, и она была там, закатанная в пластик. Когда я спросила его, что он собирается делать с телом, он сказал: «Отвезу в пустыню». Он сказал, что там ее никто не найдет, кроме койотов.

Она глубоко вздохнула.

— Я подумывала пойти в полицию. Правда. Это была чья-то дочь. Но я тоже чувствовала ответственность за то, что он сделал. И надо было сохранять репутацию. Я не могла признать себя соучастницей и не хотела, чтобы мир узнал, что я была женой убийцы. Так что мы встали рано утром и все втроем поехали в домик твоей бабушки. Ты оставалась внутри с нею, пока твой отец и я избавлялись от тела. Конечно, его мама ничего об этом не знала. Просто думала, что мы приехали походить по пустыне.

Она снова взглянула в телефон.

— Я хотела просто бросить ее где-нибудь, но это он предложил узнаваемые места. Не знаю почему. Может быть, считал, что так будет уважительнее. Может, думал, что нам когда-нибудь понадобится знать. Может, полагал, что в случае чего сможет меня припугнуть. Но так или иначе, мы выбрали красивое место. И, скажу тебе, рыть яму в пустыне нелегко. Я сказала, что оставлять пластик нельзя. Только тело. Так намного естественнее.

Она засунула телефон в карман рубашки.

— Это было весело. Извини, но это действительно было здорово. Прошли дни, потом недели. Мы читали в газете о пропавшей девушке, смотрели местные новости. Поглядывали друг на друга и хихикали. Но время прошло, и восторг погас, а люди перестали об этом говорить. Нам стало скучно, нас потянуло возобновить этот ажиотаж. Мы решили сделать это снова. Но никто из нас не хотел повредить тебе, милая. Это ведь именно я сказала ему, что надо прекратить тебя брать.

Боль лишила Рени способности к осмысленной реакции, но ей удалось спросить:

— Ты когда-нибудь сама убивала? — По какой-то причине она все еще хотела, чтобы Бен оказался менее виновен, хотя и знала, что это не так.

— Нет.

Вполне возможно, ложь.

— Морис?

— Он думал, что защищает нас, и действительно защищал. У Кармел Кортес могла быть информация, которая позволит выставить нас виновными. — Она показала на себя, потом на Рени. — Он много лет помогал нам. Тебе. Бену. Мне. Он не знал о степени нашей одержимости. Он любил тебя и любил нас. Знал только, что ты иногда просилась сыграть в игру, и мы делали это, чтобы порадовать тебя.

По крайней мере частичная ложь. Рени плотно зажмурила глаза, когда ее накрыла новая волна боли, потом заставила себя снова открыть их. Темнело.

— Я сказала ему, что он должен помочь нам защитить тебя.

— Ты его убила?

— Конечно, нет. Он был моим другом. Морис был тем, кого твой папа называл птичка-помощник.

Она имела в виду птиц, которые не размножаются, а вместо этого помогают другим в стае растить потомство.

— Это жестоко.

— Ты же знаешь отца. Ему во всем нужно было найти аналогии с птицами. При всем этом Бен был хорошим отцом.

— Как ты можешь говорить такое?

— Он заботился о тебе, когда я не могла. Он тебя хоть раз ударил? Шлепнул? Сексуально домогался? Нет.

— Он сделал меня наживкой.

— Тебе нравилось.

Она была слишком слаба, чтобы как следует разозлиться, и лишь прошептала:

— Я была слишком мала, чтобы понять, что происходит…

— Именно. После ареста твоего отца мне не хватало этого всего, но есть причина, почему среди убийц больше мужчин, чем женщин. У нас не хватает сил, чтобы избавиться от тела.

— У тебя был Морис.

— Временами он бывал несговорчив.

Возможно ли, что это ее мать была одержима? И это она вовлекла отца? Двое убийц с одинаковой манией — невероятное совпадение. Но такого человека, как отец, доброго и покладистого, можно было втянуть в эту практически секту, секту на двоих. Троих, если включить Мориса.

— Я здесь умру, — проговорила Рени, не чувствуя ничего, кроме безропотного облегчения.

— О, дорогая. Я не допущу, чтобы с тобой случилось что-то плохое.

Это она хотела убедить Рени, что приведет помощь, или ушла в глубокое отрицание собственных действий?

Розалинда посмотрела на небо.

— Скоро стемнеет. Принести тебе что-нибудь, пока я не ушла?

Навыки выживания вспыхнули в Рени, и она проявила практичность.

— Воды.

— Я принесу. А когда вернусь в город, вызову помощь и расскажу им, где ты.

Снова ложь.

— Не надо.

«Ш-ш. Все будет хорошо. Просто закрой глаза и поспи, а когда проснешься, кто-нибудь уже будет здесь».

Похоже на слова, которые, как Рени теперь вспомнила, говорила ей мать в парке, в машине.

— А когда вернусь в город, то свяжусь с твоей подружкой Габби и узнаю, не встретится ли она со мной, ну, то есть с тобой, чтобы я передала ей подарок, который ты собиралась для нее сделать.

Рени заставила свое сознание вернуться в настоящее. Как она, раненая, может это остановить?

— Может, мы даже встретимся в парке. Память — смешная штука. Меня беспокоит, что она может припомнить после разговора с тобой. Она помнила Мориса, может в конце концов вспомнить и меня.

— Не надо, — попросила Рени, ища доводы, чтобы убедить мать в неразумности такого поступка. — Ты попадешься.

Розалинда направилась к выходу из каньона. Шагая, она ответила через плечо:

— Тут круто. Спасателям придется быть осторожными. Я непременно скажу им.

Она помедлила и обернулась.

На секунду Рени показалось, что сердце матери дрогнуло.

Но нет.

У нее нет сердца. И, как ни странно, Рени приободрилась, когда наконец смогла признать это. Так много вещей никогда не имели смысла. Их натянутые вымученные отношения. То, что мать никогда не подозревала отца в убийствах, хотя они делили одну постель. Можно было задаться вопросом, почему Рени, полицейская, так и не увидела этого. Но все бихевиористы знают: идею, знание, любовь, ненависть, сформировавшиеся в детстве, очень трудно перенаправить, потому что они очень глубоко укоренены и воспринимаются как норма.

— Тебя очень любили, — сказала Розалинда с ясной улыбкой. — Отец обожал тебя. Я обожала тебя, но ты безраздельно владела его сердцем. Хочу, чтобы ты это знала.

«Обожал тебя». Прошедшее время. С этими последними словами она ушла и скрылась за громоздящимися валунами.

Никто никого не дурачил. Обе знали, что она не вернется и никаких спасателей не будет. А Габби Саттон грозит серьезная опасность.

Розалинда почувствовала, что что-то не так, в ту секунду, когда Рени вышла к ней на террасу. Бедная девочка старалась это скрыть, но от матери не скроешь. У нее не осталось выбора, но Розалинда была рада, что оставила дочь в пустыне, которую та так любила.

О многом Розалинда сказала правду. Она действительно любила дочь. Она просто не могла допустить, чтобы мир узнал ее вторую натуру. Существовало две Розалинды: одну уважали за благотворительную деятельность, а другую немного слишком тянуло к убийству.

Многие бы удивились, узнав, что она никогда ничего не сделала ни одной из девушек, которые жили в ее доме. Это было немыслимо. Эти девушки нуждались в ней и будут нуждаться. Помогать людям, выручать их, спасать их жизни — это доставляет радость. Ей нравилось заботиться о слабых и беспомощных. Это позволяло ей нравиться самой себе, но вот материнство — это не ее. Материнство несло обещание исполненного предназначения, обещание некоего благословенного события, которое сделает тебя завершенным, цельным. Но в реальности это не цельность, а дыра, — дыра, через которую вытечешь весь без остатка.

Весь этот бред, подумать только. «Я не знала ничего о любви, пока не родила ребенка. Я не понимала, что такое настоящее самоотречение, пока не родила ребенка. Я не подозревала, что могу любить кого-то так, как люблю Джимми, или Фанни, или Маргарет».

Ложь, ложь, ложь.

Никто не вынуждал ее обзаводиться ребенком. Да, Бенджамин хотел детей. Она знала это еще до замужества. Иметь ребенка казалось чем-то естественным. Сперва любовь, затем брак, и вот уже Розалинда толкает детскую коляску. Ей промыли мозги фальшивыми образами прелести материнства. Все журналы и телешоу показывают женщин с детьми.

Из тебя выполз ребенок, и ты вдруг должна стать святой. Матерям нельзя ругаться, напиваться или трахаться. Матерям нельзя быть креативными, буйными или соблазнительными.

Розалинда даже и не задумывалась о послеродовой депрессии. Она знала о ней, как знают о возможности родовых травм. Такие вещи происходят с другими, и волноваться из-за таких редкостей во время беременности никому и ни в чем не поможет. Неизвестно, изменилось бы что-нибудь, если бы она заранее озаботилась послеродовой депрессией. Неизвестно даже, в этом ли была проблема. Она верила в депрессии и гормональный дисбаланс. Но корнем всего этого, проклятым корнем, о котором абсолютно никто ничего не говорил, было то, что ребенок, рождаясь, забирает твою душу. Никто не хотел говорить об этом. Но так и было. Ее дух, ее вкус к жизни вытекли через родовой канал. Она решила, что именно потому некоторые съедают послед. Ей надо было съесть свой. Одно время ей снились сны об этом. Съедала сырым и чувствовала, как просыпается к жизни. Иногда ей снилось, что она в больнице, ищет свой послед, бродит по коридорам, ищет в темных комнатах склянки с ярлыками. Находит склянку со своим именем. Но в конце, как это обычно бывает в таких снах, так и не может исполнить свою миссию. Открывает крышку, вдыхает запах формальдегида и отшатывается.

Через два дня после рождения Рени они принесли ее домой. Маленькое красное постороннее нечто, корчащееся, вопящее и писающее.

Розалинда не могла даже смотреть на нее.

Поначалу Бенджамин старался убедить ее кормить ребенка грудью, но она боялась, что дитя высосет из нее последние капли жизни.

Розалинда целыми днями лежала в кровати, уставившись в стену, запоминая каждый дефект покраски. Единственными связными мыслями были фантазии о том, как она избавится от ребенка. Может, забывает ее на заднем сиденье. Или направляет машину в океан, а сама выпрыгивает в последнюю минуту, чтобы доплыть до берега. Она воображала последствия и сочувствие.

Она не говорила ничего Бенджамину, но он, должно быть, понял, потому что однажды в доме появилась его мать. Они с Бенджамином упаковали сумку, и час спустя ребенок исчез. За следующие несколько дней Бенджамин убрал все ее вещи и больше о ней не упоминалось.

Розалинда выбралась из кровати и понемногу начала заниматься собой. Чистить зубы. Мыть голову. Они с Бенджамином, как прежде, начали гулять. Однажды кто-то спросил, где ее ребенок, и она завизжала: «У меня нет ребенка! Я что, похожа на такую, у которой есть ребенок? Я сильная независимая женщина! Не рабыня ребенка!»

Бенджамин увез ее домой.

Она долго плакала.

Он был психологом и думал, что сможет решить ее проблемы, но он не понимал, что у нее нет проблем. Ребенок был проблемой.

Он уговорил ее съездить повидаться с другом. Психиатром, который выписал ей лекарства. Она постепенно возвращалась. Уже не та Розалинда, что прежде, но по крайней мере ее тень.

Через несколько месяцев появилась его мать с девочкой, которая уже могла сама садиться. И уже не такой розовой или красной, как прежде, уже не чудовищем, которое следовало придушить. Она смогла смотреть на ребенка без ощущения, что видит какое-то бледно-розовое подобие своей жалкой души. С помощью Бенджамина она стала видеть в ребенке человека.

— Дети — для нас, — говорил он ей. — Они обогащают нашу жизнь. Мы им ничего не должны. Они здесь для нас, а не наоборот.

— Мы их и съесть можем, если захотим? — задумчиво сказала она. То ли в шутку, то ли нет. — Если не знаем, что приготовить на ужин.

Он засмеялся.

— Я бы не советовал. Когда-нибудь ты будешь рада, что она с тобой. Это мое предсказание. А сейчас? Не переживай, что не любишь ее.

Она приняла этот образ мыслей.

Когда она почувствовала, что больше не отвечает за каждое дыхание ребенка, ей стало легче. А когда Бенджамин придумал игру, она начала наслаждаться материнством. Из минуса оно превратилось в плюс, и это вернуло ее из забвения. Она уже не была собой прежней. Материнство навсегда унесло ту Розалинду. Но она стала лучше. Умной и озорной, но и артистичной, доброй и уважаемой в городе.

Смешно, если подумать. Людям, направляющимся в пустыню, всегда советуют известить других о своих планах. Рени, собираясь в поход в глухие места, посылала матери эсэмэску, сообщая, куда направляется и когда вернется.

Много лет Рени удивлялась своей матери. Как могла Розалинда не замечать, что делает Бен? Эйфория, наступавшая после убийства, одежда, кровь, особенный запах пота, часто сопровождающий акт убийства. Как можно это не заметить? Рени как следователя, ставило это в тупик. Она даже изучала поведение людей в аналогичных случаях. Родственников, людей, часто деливших постель с убийцей, утверждавших, что ничего не знали, хотя должны были быть знаки. Знаки есть всегда.

До сегодняшнего дня она считала, что отец просто не проявлял никаких признаков. Каким-то образом. Эта версия выглядела натянутой, но это было единственное, что она могла предположить.

И, как она теперь знала, неверной.

Мать знала.

Мать была соучастницей. Мать пачкала кровью платье, вдыхала тот самый запах, и сама испытывала эйфорию от убийства. Глубину их падения было сложно осмыслить. Они вовлекли ребенка, сделали ее частью этого. Другие семьи отправлялись на природу. Семья Рени отправлялась убивать. Вместе живем, вместе убиваем.

Последняя мысль намекала, что сознание Рени ведет себя неадекватно, не выделяя главное. Сейчас нужно сосредоточиться на том, как выжить. Вернуться к цивилизации. Рассказать миру то, что она узнала. Чудовище — в этот миг было легче думать о Розалинде не как о матери, а как о звере, — должно быть разоблачено и остановлено.

Она заставила себя бросить самокопание и вернуться в мир, чтобы оценить обстановку. Бриллиантовое покрывало звезд над головой, прекрасное и волшебное зрелище. Полумесяц на горизонте.

Ей удалось опереться о камень. Сидеть было больнее, чем лежать, но оставаться тут нельзя. Это пустыня: температура быстро падала, и скоро опустится ниже пятидесяти. А потом, когда поднимется солнце, а вместе с ним и температура, она не протянет долго без воды. Опасно оставаться здесь, и не менее опасно ждать помощи, которая может и не прийти.

Она сдвинулась и вообразила, как раздробленные кости смещаются в мешке ее кожи. Но ей было не хуже, чем час назад, что означало — ее первоначальное заключение о внутреннем кровотечении можно отбросить. Или, если она истекает кровью, то медленно.

Болевой порогу нее был средний, и он требовал от нее неподвижности. Придется победить это желание. Когда она упала, то слышала хруст. Что-то сломалось. Непонятно только, что именно. Ребра? Одна лодыжка распухла. Может, растянута, а может, хуже. Дышалось нормально, хотя и прерывисто, как она надеялась, из-за боли.

План заключался в том, чтобы всползти на крутой склон — маленькую гору — и доползти до дома. Оставалось надеяться, что мать не подумала увезти запасы, оставленные на террасе.

Попытка перекатиться на колени вызвала ослепляющую боль. Она замерла и стала ждать, когда приступ отступит; каждый удар сердца вгонял боль дальше.

Движение может привести и наверняка приведет к новым травмам, но выбора не было. Альтернатива — умереть здесь. Вполне приемлемо, если бы не было срочных дел, например, не допустить, чтобы мать снова убила. И не дать ей связаться с Габби.

Время шло рывками, а телефона у нее не было, но она предположила, что потребовалось не меньше двадцати минут, чтобы вползти на склон. Когда она достигла верха, то поглядела в сторону дома и различила его темный силуэт. Она поползла туда.

Галлоны воды и ее рюкзак все еще стояли на террасе там, где она их оставила. Чемодан матери исчез. Она откопала маленький фонарик и, зажав его в зубах, наполнила флягу из бутыли. Проверила рюкзак. Защитный крем, очки, шляпа, батончики, вяленая говядина. Все, что ей нужно. Нужно учесть вес, сколько она сможет тащить. Конечно, не галлон воды. В конце концов она взяла только свою флягу и одну галлонную бутыль, вылив из нее половину. Теперь надо идти в темноте, под светом луны и звезд.

До этого момента она держалась на руках и коленях. Пора попробовать встать на ноги.

Она подползла к одному из деревянных кресел. У нее вырвался всхлип. Только один. Это было все, что она могла себе позволить. Помогая одной рукой, она медленно подтянулась, тяжело налегая на стену, часто дыша от пронизывающей боли. Приняв вертикальное положение, она вошла в дом, сдернула с кровати одеяло и завернулась в него. Трость бабушки с гладко вытертой рукоятью стояла в углу возле двери. Она взяла ее, чтобы опираться.

Она прикинула, что было около десяти вечера, когда она отправилась в путь с рюкзаком на спине. Она сжимала трость изо всех сил, и каждый шаг пронизывал молнией муки.

До трассы десять миль. Если двигаться со скоростью полмили в час, она доберется туда к завтрашнему вечеру. Когда она дойдет туда, если дойдет, можно попробовать остановить машину.

Все мысли сосредоточились на том, как поставить одну ногу перед другой. Вроде самогипноза, медитация, схожая с той, которой она научилась, лепя горшки на гончарном круге. Иногда она опускалась на колени и накрывалась одеялом. Иногда недолго дремала, но быстро просыпалась.

Ночь уходила, и вставать на ноги было все труднее. На равнине было не на что опереться, кроме трости. Она упала и лежала на земле, не желая двигать ничем, даже дышать, боясь потревожить изломанное тело. Наконец она встала и пошла по едва заметной заброшенной дороге. В какой-то момент ложный рассвет вызвал прилив радости, но она тут же напомнила себе, что день принесет жару. Потом пришел настоящий рассвет, и запели птицы. Она ощутила себя уже не такой одинокой.

Пройденное расстояние? Без понятия.

Верное направление? Почти наверняка.

После рассвета Рени задержалась, чтобы нанести крем на лицо и руки. Одеяло становилось тентом, когда ей удавалось набросить его на голову. В полузабытьи ей показалось, что она видит что-то вдалеке, посреди дороги, там, откуда пришла. Поморгав, она попыталась вглядеться. Животное. Оно сделало несколько шагов, село, сделало еще несколько.

Койот?

Двигается не так.

Кролик?

И на кролика не похоже.

Собака? Да. Может быть.

Когда животное подобралось достаточно близко, она убедилась — и в самом деле небольшая собака, фунтов двадцать, шерсть свалялась. Дикая? Непохоже, раз подошла так близко, однако голод делает ручными многих диких тварей.

Порывшись в сумке, Рени нашла остаток говядины и бросила собаке.

Мясо исчезло в один глоток.

Хотя фляга была почти пустой, она налила воды в маленькую крышку, поставила на землю и отошла. Собака подползла и вылакала воду. Она отдала ей то, что оставалось в галлонной бутыли, каждый наклон вызывал волны боли и головокружения.

— Ты откуда?

Шерсть так свалялась, что даже не определить породу. Помесь пуделя?

Она продолжила путь и вскоре достигла состояния, когда больше не могла оторвать ноги от земли. Вместо этого она волочила их, поднимая пыль и песок, так что он оседал на губах и забивался между зубов. В отупении она протянула руку к рюкзаку, собираясь достать гигиеническую помаду. Рюкзак исчез, позабытый где-то по дороге.

Она оглянулась. Пустыня тянулась на мили. Никаких следов ее вещей, но пес все еще тащится за ней. Повернулась в другую сторону. Все то же самое.

Делать нечего — только идти.

Или упасть.

Рени очнулась на земле, охваченная болью. Откуда-то из настоящей жизни или сна донесся тихий шорох. Тень скользнула над нею, и она разглядела кружащую птицу. Звук от крыльев.

Птица настоящая. Может быть.

После самоубийства Мориса Дэниел намеренно оставил Рени в покое, но сейчас, сидя дома в свой первый за несколько недель выходной, поддался порыву узнать, как у нее дела, отчасти потому, что чувствовал себя ответственным за вовлечение ее обратно в кошмар, хотя без нее и ее дружбы с Морисом они никогда не узнали бы о причастности Мориса к убийствам Внутренней Империи.

Звонок Рени ушел на голосовую почту, поэтому он набрал Розалинду. Та ответила и сказала, что дочь снова уехала в пустыню. Ничего удивительного, именно этого он и боялся.

— Надеюсь, вы не будете беспокоить ее, — сказала Розалинда.

Конечно нет. Только сначала надо поговорить и удостовериться, что с ней все в порядке. Насколько это возможно в такой жуткой ситуации.

До Рени было сорок пять минут езды при отсутствии пробок и закрытия трассы 62, что время от времени случалось после наводнений, землетрясений и песчаных бурь, этих зловредных стен из песка и пыли, налетавших как густые облака, делая поездки и даже дыхание почти невозможными.

Он дозаправил свой внедорожник на маленькой пустынной заправке, где продавались кактусы и суккуленты. Он выбрал один для Рени. В кабину взял немного еды, заплатил за покупки и поехал дальше мимо разнообразивших пейзаж полей белых ветряков, создающих сюрреалистическую смесь технологии и природы. Спустя двадцать минут он уже ехал по костоломной грунтовке к домику Рени.

Ее пикап стоял у дома.

Он постучал. Ответа не было.

Подергал двери и окна.

Все прочно заперто.

Она могла уехать куда-нибудь с кем-то, но за время их краткого знакомства она ни разу не упоминала никаких друзей или партнеров. На нее столько всего свалилось после того дня, когда он впервые появился и стал давить на нее, чтобы она приняла участие в поисках. Сколько может вынести разум, прежде чем произойдет надлом? И самое главное — не угрожает ли ей опасность от самой себя? Это и тревожило больше всего. Ее психическое состояние. Оставаться в одиночестве посреди пустыни сейчас казалось наихудшим вариантом.

Приняв решение, он достал из машины набор инструментов, отжал замок входной двери и отворил ее. Чисто по привычке он мысленно подобрался, готовясь к трупному запаху. Но в доме пахло только глиной.

Он прошел по дому, увидел ее палатку возле двери, отметил опрятность прибранной кровати, зашел в маленькую ванную, где все казалось лежащим на своих местах. То же самое с кухней. Ни недоеденной пищи, ни мобильника, кошелька или сумки на столе. Ничто не намекало на насилие или внезапные события. И все же его сердце тревожно зачастило, и вскоре он ощутил, как его засасывает назад в то утро, когда он обнаружил, что его мама исчезла. Она была, и теперь ее нет. И он понял, что Рени стала важна для него. Осознание причины своей избыточной реакции помогло взять ее под контроль, по крайней мере частично.

Он обошел домик снаружи. Небольшой, построен из серых шлакоблоков на бетонной плите. Большое окно выходило на котловину. Обойдя дом, на что не потребовалось много времени, он снова запер дверь и подумал, не позвонить ли Габби Саттон. Может, Рени отправилась к ней? Пока он взвешивал разумность такого шага, ему позвонил Гас Уотерс, коронер.

— Помнишь тот старый университетский проект, который мы обсуждали? — спросил Гас. — Пришлось повозиться, но удалось получить разрешение передать тебе основные исходные данные. Хорошо, что я все проверил, потому что, как выясняется, дал тебе неверную информацию. Такое бывает, когда защищают личность участника. В общем, я только что загрузил соответствующие материалы в твою базу данных.

Дэниел поблагодарил его, принес свой ноутбук из машины и сел в металлическое кресло перед домом Рени. Пользуясь хотспотом телефона, зашел в VPN и нашел файл, о котором говорил Гас.

Он кликнул иконку на экране и с удивлением увидел два комплекта снимков мозга, от разных людей. Ему показалось, что он узнал те, что видел в морге. Просветы в передней лобной доле коры, участке, отвечающем за нравственность. На его неискушенный взгляд второй мозг показался тоже не совсем нормальным, но просветы не казались такими серьезными, как на снимках из морга.

Один из комплектов принадлежал Бену Фишеру. На втором стояла фамилия, которую он поначалу не узнал. Потом его словно ударило.

Перед ним была девичья фамилия Розалинды Фишер.

Они оба принимали участие в исследовании. Может быть, даже познакомились там. А необычные снимки мозга принадлежали не Бенджамину. Они принадлежали матери Рени.

Габби получила от Рени эсэмэску. Она писала, что привезла ей керамику, и спрашивала, можно ли встретиться в парке в Риверсайде, в том самом городке, где Габби училась в колледже, а Бен Фишер преподавал психологию. Не только этот парк, а вообще все парки для нее были невыносимы. Она не ходила в парки. Когда Габби заартачилась, Рени напомнила ей совет ее психотерапевта: «Иногда оказаться лицом к липу с тем, чего боитесь, лишает это силы». Просто деревья и дорожки для бега трусцой. Просто симпатичный парк.

И она доверилась Рени.

Несколько дней назад она была в ужасе от возможной встречи с ней и едва не отказалась. Но после разговора с Рени возникло чувство, что они знают друг друга целую вечность. В каком-то смысле так и было. Они пережили одинаковую травму. Пусть Габби жила как тень, но обе они выжили. Так что возвращение в городок, где на нее напали, может стать следующим шагом. Если Рени думает, что это поможет, Габби готова вытолкнуть себя из зоны комфорта.

Но она не была готова рассказать мужу, что происходит. Вместо этого она надела красное платье и черные колготки и сказала, что встречается с подругой. Муж никогда не задавал лишних вопросов, и это означало, что ей никогда не приходилось слишком много лгать. Сегодня он явно испытал облегчение оттого, что у нее достаточно энергии, чтобы выйти из дома.

Но храбрость вещь смешная. Отвернешься — она может заколебаться и исчезнуть. Несколько раз по дороге в Риверсайд ей приходилось останавливаться, если она видела место для отдыха. Если попадался знак заправки или кофейни, она сворачивала туда. Несколько раз она порывалась позвонить Рени, чтобы та ее поддержала, но всякий раз удерживалась. Ей хотелось быть храброй. Она не хотела ни на кого опираться. Ей хотелось стать больше похожей на Рени.

В городке она доехала по навигатору до зеленой зоны и беговых дорожек. Приехала чуть раньше времени. Сердце колотилось, она списала это на кофе. Припарковавшись на пустой площадке, убедилась, что дверцы заперты, потом постаралась успокоить дыхание, ежеминутно взглядывая на часы в телефоне.

Наконец она что-то услышала?

В зеркале заднего вида появилась большая белая машина и остановилась рядом. Сидящая за рулем женщина опустила стекло со стороны пассажира и перегнулась через сиденье. Габби какое-то время боролась с желанием оставить свое стекло поднятым и в итоге ткнула кнопку — и ощутила, как ее накрывает пугающее дежавю. Она стряхнула его.

— Я мама Рени, — сказала женщина. — Розалинда Фишер.

Конечно. Розалинда Фишер. Жена Бенджамина Фишера. Что может быть сюрреалистичнее? Габби сразу узнала бы ее, не будь так взвинчена. Розалинда известна тем, что принимает у себя жертв насилия и помогает им. Когда Габби впервые узнала о работе Розалинды, то подумала, что она пытается искупить то, что совершил муж.

— Прошу прощения, дорогая, — сказала Розалинда, — но у Рени срочное дело, неотложное. Она не хотела, чтобы вы дожидались тут.

Габби нахмурилась на такое отсутствие логики. Зачем она только связалась с этими людьми?

— Она могла бы прислать эсэмэску.

— Она хотела, но вы уже выехали, а мне все равно нужно было в эти места, и я вызвалась отвезти подарок.

Выйдя из машины, она подошла к дверце автомобиля Габби. Она была одета с небрежной элегантностью, в стиле, популярном в Палм-Спрингс у женщин ее возраста. Белые джинсы и сандалии, звенящие крупные украшения.

— Рени просто замечательно помогает арт-терапия, — сказала Розалинда. — Иначе даже не знаю, что бы с ней сейчас было. Она мне рассказала о подарке, который сделала специально для вас.

Габби знала, что керамика делается долго, а они с Рени познакомились всего несколько дней назад. Вряд ли достаточно времени. Но если ей решили сказать, что подарок изготовлен именно для нее, она не станет проявлять неблагодарность.

— Он в багажнике, довольно тяжелый. — Розалинда с извиняющимся видом улыбнулась.

— Хорошо.

Габби вышла из своей машины, вдвоем они подошли к багажнику, и Розалинда распахнула его.

— О, коробка, похоже, съехала, — сказала Розалинда. — Сможете дотянуться?

Новая волна тревоги накатила на Габби, но она нагнулась внутрь и увидела, что в багажнике действительно лежит картонная коробка. Стоя на обеих ногах, она не смогла дотянуться до нее, и нагнулась глубже, поставив колено одной ноги на дно багажника, а второй стоя на бетоне.

Невероятно — опорную ногу выбили из-под нее, а потом толкнули в багажник. Прежде чем она смогла отреагировать или осознать, что случилось, Габби ощутила вспышку боли в спине, между лопатками. За болью последовал чавкающий звук. Она извернулась и увидела над собой окровавленный нож, а за ним — перекошенное лицо Розалинды Фишер. Габби завизжала, когда нож опустился и снова вонзился в нее, теперь в шею.

Звук. Кажется, подъезжает машина.

Крышка багажника захлопнулась.

Раздались шаги, хлопнула дверь машины. Автомобиль, рыча, ожил и задрожал под Габби, сдал назад, а затем рванул вперед. Габби прижала руку к шее, пытаясь замедлить поток крови, думая лишь о выживании.

В багажниках есть аварийные выходы.

Она разглядела мерцающий рычаг над головой. Скользкими, липкими руками дернула его. Ничего не произошло. Она дернула снова. После нескольких слабых попыток она вспомнила о телефоне и пошарила в карманах платья.

Она оставила его в машине.

Розалинда направлялась домой с Габби в багажнике. Она планировала поставить машину в гараж и проверить, жива ли женщина. Если да, то заклеить ей рот, связать запястья и надеяться, что она дотянет до пустыни. Розалинде ни за что не вытащить труп из машины без посторонней помощи, Габби Саттон придется выбираться самой. Потом Розалинда убьет ее. Но сейчас Розалинде надо было сосредоточиться и подготовиться к торжественному ужину в честь вручения ей премии за общественную работу.

Дэниел позвонил в дверь. Был субботний вечер, и он примчался прямиком от Рени к дому Розалинды. Он старался, чтобы неожиданная новая информация о Розалинде не туманила ему голову, старался не видеть дурной умысел там, где его нет. Если даже тесты точны, они все равно ничего не значат без злодейских поступков. Исследования показывают, что даже самые тревожные результаты могут компенсироваться благополучным детством. А он ничего не знал о Розалинде; он интересовался только Бенджамином и немного Рени. Кроме того, мозг все равно остается загадочной страной. Завтрашние теории вполне могут опрокинуть вчерашние. Он просто хотел отыскать Розалинду, взглянуть ей в глаза, поговорить с ней и выяснить, где еще может быть Рени.

— Ее нет дома.

Обернувшись, он увидел Джоша Перкинса, стоявшего во дворе Фишеров. Журналисты по-прежнему караулили дом, и его друг был одним из множества, рассчитывавших на сенсацию.

— Ты видел Розалинду? — спросил Дэниел.

— С утра была дома, — сказал Джош. — Уехала, вернулась на пару часов, потом снова уехала. Согласно календарю «Палм-Спрингс газетт», сегодня ей вручают награду за общественную деятельность в Конференц-центре Института искусств Палм-Спринг.

— Спасибо. — Дэниел направился к своему внедорожнику.

Джош пристроился сзади.

— А для меня что-нибудь есть?

— Сейчас нет, но скоро может быть.

Спустя полчаса Дэниел подъехал к Конференц-центру. Улица была широкой и кончалась тупиком. Рядом начинался пустырь, заросший кактусами и вездесущим креозотовым кустарником. Знойный день догорал, готовый смениться прекрасной ночью пустыни. На стоянке он снова попытался позвонить Рени. Но, как и прежде, попал сразу на голосовую почту.

— Перезвоните мне сразу.

Голос выдавал беспокойство, которое он все еще пытался побороть.

Он был одет неподходяще для торжества, но обычно возил с собой смену одежды на крайний случай. Чтобы не дожидаться конца, выйдя из машины, он повязал галстук и надел черный пиджак. Во дворе центра у него спросили фамилию. Вместо ответа он предъявил жетон.

— Я ищу почетную гостью. Розалинду Фишер.

Ему назвали номер столика. Дэниел захлопнул футляр с жетоном. Ужин оказался в самом разгаре, ярко освещенный современными люстрами зал гудел. Он заметил номер в металлическом зажиме посередине стола у самой сцены. Ему кто-то помахал оттуда рукой. Он надеялся, что это Рени, приглашенная на ужин, но это оказалась ее мать. Она отодвинула стул и встала, видимо, обрадованная его появлением.

Боль стала другом Рени. Она оставалась тем единственным, что поддерживало ее в сознании и движении, пробивая разрядом все тело при каждом шаге, от пятки до макушки.

После неопределенного периода времени, бесконечного и мимолетного одновременно, день начал угасать. Если наступит полная темнота, а она все еще не доберется до дороги, — что тогда? Она выложилась полностью. Уже собираясь лечь, она увидела вдалеке дрожащие огни и несколько раз моргнула, чтобы сфокусировать взгляд. Это было солнце, отражавшееся в проносящихся машинах.

У нее снова появилась цель.

«Добраться до дороги».

До дороги оказалось дальше, чем казалось, и когда Рени выбралась на асфальт, было уже почти совсем темно. Здесь, не видя ни единой машины, она уперлась тростью в желтую осевую и зашаркала к западу, где небо еще бледно светилось розовым, а дорога, сворачиваясь и разворачиваясь, поворачивая и выпрямляясь, убегала вдаль между плывущих в мареве ближних и дальних гор, напоминая, что пустыня переживет их всех и примет мертвых, убитых и похороненных.

Линии под ее шаркающими ногами были до смешного длинными. Длина полуприцепа. Как это возможно? Такие длинные. Ужасно длинные. Она была так поглощена длиной разметки, что не услышала приближающейся машины. Позади раздался гудок, нарушив ее сосредоточенность.

Отшатнувшись, она сделала несколько неверных шагов к краю дороги. Трость вонзилась в мягкую землю, и Рени упала ничком сразу за широкой белой полосой, а боль была такой знакомой и нескончаемой, что хуже уже невозможно. Перекатившись на спину, она медленно подняла ослабевшие руки вверх, словно разрывая финишную ленту марафона.

Машина пронеслась мимо.

Воздушная волна взметнула волосы и хлестнула ее по лицу. Взвизгнули тормоза, и машина остановилась. Она вывернула шею.

Дверцы отворились, и к ней зашагали люди. Снизу она увидела ботинки, босые ноги, ковбойские сапоги и цветастое платье. Модные наряды. Молодежь. Когда они приблизились, она увидела, что им чуть больше двадцати.

Два парня и девушка, у всех длинные темные волосы. Они говорили между собой, словно она не могла их слышать.

— И что нам теперь делать?

— Кажется, она ранена.

Фонарь вспыхнул внезапно и жестоко ослепил ее. Она сощурилась и выставила руку вперед ладонью.

— У нее лицо в крови.

— Позвонить в полицию?

— На моем телефоне ни одной черточки.

— Мы не может просто бросить ее тут.

— Я не хочу брать ее в машину. Может, она убийца.

Молодец. Не следует об этом забывать.

— Оставим ей немного воды и еды и свалим.

— Нет.

Это девушка.

— Мы не успеем на концерт.

— Помнишь, мы говорили о вещах, о которых сожалеем, что не сделали? — спросила девушка. — Вот одна из них. Я хочу поступить сейчас правильно и не вспоминать потом об этом с сожалением лет через двадцать. Я ее тут не оставлю.

— Это моя машина, — ответил один из парней.

— Тогда езжайте без меня. Будем голосовать. Может, еще успею на концерт, а может, и нет.

— Ты же певица.

— Без нее я не поеду.

Один из парней наконец обратился к Рени:

— Вам нужна помощь? Или вы специально здесь лежите? Если хотите, чтобы вас оставили в покое, мы уедем.

— Она тут не специально, — раздраженно сказала девушка. — Взгляни на нее.

— Думаешь, она бездомная?

— Или из тех психов, что живут в пустыне и несколько раз в год ходят пешком в город за припасами, — предположил второй.

— Уберите этот свет от моего лица, — прохрипела Рени; во рту так пересохло, что она едва могла говорить.

Какое нереальное столкновение миров. Хипстеры и то, во что она превратилась. Черепаха, выползшая из пустыни. Казалось, она скиталась тут всю жизнь.

— Какой сегодня день? — спросила она.

— Суббота.

Чуть больше двадцати четырех часов назад мать оставила ее умереть.

— Мы едем из Лас-Вегаса в Пайониртаун. — Парень пояснил, что они играют на разогреве у группы, о которой она никогда не слышала. По его тону она поняла, что это должно ее впечатлить.

— Помогите встать.

Никто не двинулся.

— Давайте, — сказала девушка.

Двое парней подхватили ее под руки.

— Похоже, она обоссалась.

Вполне возможно.

— Ей нужно в неотложку, — сказала девушка.

Рени не собиралась с нею спорить.

Они разместили ее на заднем сиденье. Боль стала константой бытия, и Рени даже не охнула, когда ее усадили и она ощутила, как в ее теле что-то сдвинулось. Девушка обошла машину и скользнула внутрь, пока Рени и двое парней усаживались впереди. Один из них спросил:

— Это ваша собака?

Она взглянула в окно. Пес со свалявшейся шерстью сидел рядом с машиной и смотрел на них. Она была слишком измотана, чтобы объяснять, поэтому просто кивнула.

Собака устроилась впереди. Водитель простонал:

— От него воняет хуже, чем от нее.

Дверцы захлопнулись, шины провернулись в песке и гравии, они выехали на двухполосную дорогу и, включив дальний свет, понеслись на запад. Громко играла музыка.

Девушка щелкнула крышкой банки какого-то напитка и предложила ей.

Рени не могла прочесть надпись в тусклом свете.

— Энергетик, — сказала девушка и добавила, обращаясь к парням: — Дайте собаке воды.

Подойдет любая жидкость. Рени выпила все.

С переднего сиденья доносилось хлюпанье.

— Я с ним встречалась. — Девушка показала на водителя. — Больше не встречаюсь. Возьмите брауни.

Она протянула контейнер. Рени нащупала печенье пальцами, покрытыми грязью и запекшейся кровью.

— В них травка. Может помочь.

Типичная Калифорния.

Рени откусила. Потом еще. Когда доела, опустила голову на сиденье. Своей цели она не забыла. С закрытыми глазами она властно произнесла, возвращаясь в свою прежнюю фэбээровскую личность:

— Кто-нибудь, отыщите Габби Саттон из Йорба-Линда, позвоните ей и дайте мне телефон.

— Я нашел Джерома Саттона. — Он прочитал адрес.

Муж Габби.

— Позвоните ему.

С переднего сиденья ей передали телефон. Она поднесла его к уху, надеясь услышать голос Габби. Ответил мужчина.

— Мне нужно поговорить с Габби, — сказала Рени, не открывая глаз.

— Ее нет.

— Когда она вернется?

— Она уехала, собиралась попить с кем-то кофе. — В голосе звучало беспокойство. — Должна была вернуться несколько часов назад.

— С кем она встречалась?

— А с кем я говорю? — Понятная осторожность.

— Рени Фишер.

Он издал странный звук.

— Я проверил ее ежедневник. Она поехала в Риверсайд на встречу с вами.

Через две минуты после приезда Дэниел стал гостем за столиком Розалинды. Он ехал в надежде поговорить с нею наедине. Вместо этого на сцену вышел мэр, и церемония началась. Список похвал был длинным, и гости начали нетерпеливо ерзать в креслах. Наконец, Розалинде вручили награду — кусок хрусталя с выгравированной надписью. В белом брючном костюме, в красных туфлях на высоком каблуке, она улыбнулась камерам и высоко подняла свой приз.

Тридцать лет она принимала молодых женщин. Разве кто-то из них пропал? Или он идет по слабому следу тестов, проделанных сумасшедшим ученым, которого даже уже нет в живых? Ничто в собственных расследованиях Дэниела не указывало на участие Розалинды. А если она была замешана, почему Бен ничего не сказал?

Его размышления прервала внезапная перемена общего настроения, люди вокруг начали оборачиваться на какую-то суету в дальнем конце зала.

Официанты пытались остановить кого-то у входа. Дэниел узнал Рени лишь тогда, когда она высвободилась и двинулась по проходу. Первой реакцией было облегчение, что она не пропала. И не погибла. Но облегчение быстро сменилось тревогой. Она пострадала, и, возможно, серьезно.

И у нее были короткие волосы. Почему у нее короткие волосы? Неуместный вопрос, учитывая все происходящее. Но он бы не сразу узнал ее сейчас и с длинными волосами. Она выглядела, как будто выбралась из могилы. На лице и одежде засохла грязь и что-то похожее на запекшуюся кровь. И двигалась она не своим обычным широким шагом. Шаги были медленными и осторожными, все внимание сосредоточено на сцене.

Розалинда замолчала, ее лицо застыло, будто кто-то нажал на паузу в неудачный момент. Дэниел вдруг понял, что звуки отсутствуют. Оглушительный шум плохо спроектированного зала стих. Сзади доносилось позвякивание столового серебра о тарелки, персонал еще продолжал заниматься своими делами, не поднимая голов. Наконец тишина подсказала — что-то не так, и работа прекратилась.

Секунду казалось, что в зале только два живых и дышащих человека. Рени и Розалинда. Все прочие казались вырезанными силуэтами, указателями или людьми, размывшимися, оказавшимися не в фокусе, когда энергия и эмоции матери и дочери столкнулись.

Рени с трудом поднялась на сцену.

Дэниел выхватил телефон и вызвал скорую.

— Я рада… что могу здесь присутствовать, — сказала Рени шепотом, замиравшим на каждом вдохе. Она была выше матери, и ей пришлось нагнуться к микрофону. — Боялась… боялась, что не получится.

Она взяла кусок хрусталя и прочла:

— Розалинда Фишер. Награда за общественную деятельность.

Едва Дэниел оторвался от разговора с оператором 911 и стал пробираться к сцене.

— Дело в том… — Глаза Рени долго оставались закрытыми, и пару раз она цеплялась за подиум, чтобы не упасть. И в то же время она казалась невероятно сильной. — Моя мать намного более многогранная личность, чем вы думаете… и я… Я хочу признать это публично здесь сегодня. — Она остановилась, вдохнула и продолжила: — На этой награде должно быть написано… «Убийца Внутренней Империи»…

Публика ахнула, как один человек, и все сомнения Дэниела насчет Розалинды исчезли. С этими словами Рени швырнула награду на сцену. Она разлетелась, брызнули осколки. Люди завопили.

Розалинда и глазом не моргнула.

— Бедное дитя, — сказала она. — Бедное дитя.

Ее спокойствие перед лицом подобных диких обвинений лишний раз свидетельствовало о том, как важна для нее Рени. Даже здесь, в свой час славы, она не сводила глаз с дочери, думала о ней больше, чем о себе. По крайней мере, она пыталась представить дело таким образом. И Дэниел знал, что в этом зале ни один человек не сомневался, что Рени не в своем уме.

Из дальнего конца зала снова послышался шум, и люди облегченно заговорили, когда внутрь вошли трое полицейских в форме.

Рени, словно только что заметив людей вокруг, огляделась, ища, за что зацепиться, и ее взгляд остановился на Дэниеле, который пробрался к сцене. Он видел, что ее решимость поколебалась, подтачиваемая сомнениями, на лице появилось смятение.

«Неужели я ошиблась? Что, если все не так?»

Он тихо произнес имя Рени, глядя ей прямо в глаза, словно они были одни.

— Ты все делаешь правильно, — сказал он. — Не сомневайся в себе.

Где она была, через что прошла? И как с этим связана Розалинда? Дэниелу хотелось спросить, но зал погрузился в хаос. Одни очнулись от оцепенения, протискивались в двери. Другие продолжали глазеть. Снаружи взвыла сирена скорой, потом стало тихо. Двери распахнулись, и появилась команда скорой помощи, неся тяжелые ящики.

Дэниел помог Рени спуститься по лестнице. Ее трясло, дыхание было прерывистым и учащенным, словно каждый вдох причинял боль.

Несмотря на суматоху, Рени споро уложили на каталку. Дэниел шел рядом, пока ее выкатывали из здания. На стоянке она попросила остановиться и сказала несколько слов молодой женщине, которая стояла рядом с машиной, облепленной стикерами. С переднего сиденья на них смотрела грязная собака. Дэниел задумался, кто это может быть и какое имеет отношение к Рени, но тут заметил спешащую прочь Розалинду.

Рени только что публично назвала свою мать Убийцей Внутренней Империи. Одного этого обвинения недостаточно для ареста, но он не собирался выпускать ее из поля зрения.

— Увидимся в больнице, — сказал он Рени и бросился бежать.

— Я поеду за скорой, — объяснила Розалинда, когда Дэниел перехватил ее.

Розалинда Фишер постепенно раскрывалась перед ним, слой за слоем. Теперь, зная, по крайней мере, часть правды, он мог распознать то, что прежде ускользало от взгляда. Убивала она или нет на самом деле, перед ним стояла социопатка. И она вовсе не собиралась ехать в больницу.

Он протянул руку за ключами.

— Я поведу.

Фокус был в том, чтобы не выдать свои намерения. Он решил испробовать тот тип убеждения, на который могут отозваться личности вроде нее, сделать ее мученицей и героиней собственной истории. Такой она всегда и была в своем сознании. Даже ее социальная работа говорила об этом.

— У вас сегодня и без того тяжелый день.

— Вам бы, пожалуй, пошла борода. — С рассеянно-раздраженным видом она протянула ему брелок. Он сунул его в карман.

В субботний вечер движение было напряженным. Дэниел поехал в объезд, через жилые улицы. Там было больше знаков «стоп», но меньше светофоров. Он не хотел слишком давить и спугнуть ее, но задал вопрос, который задал был любой разумный человек.

— Что это было?

— От Рени можно ждать чего угодно. — Розалинда вздохнула, и даже это проявление материнского смирения и заботы сейчас казалось зловещим. — Она живет в своей реальности. Увы, я не всегда могу ей помочь.

— Иногда, сколько ни старайся, все впустую, — сказал Дэниел с подобающим сочувствием. — Некоторым уже не поможешь.

Разговор прервал какой-то звук, но он не мог определить, где его источник. Где-то далеко? Рядом?

Рядом.

Постукивание.

Из багажника.

Осознание реальности происходящего пришло как удар в солнечное сплетение. Он не ожидал, что нужные доказательства найдутся так близко. Розалинда тем временем включила радио и прибавила громкость, чтобы скрыть шум.

Он резко затормозил посреди дороги, взвизгнув резиной, и рывком распахнул дверцу. Гремела музыка, какая-то рок-баллада из девяностых, делая происходящее еще более абсурдным.

— Выходите! — скомандовал он Розалинде. — Быстро!

Он хотел, чтобы она отошла от машины подальше и не пыталась скрыться.

Она вышла.

Дэниел нажал на кнопку багажника. Крышка откинулась, и он обежал машину. Внутри, свернувшись на боку, лежала женщина со связанными запястьями и заклеенным липкой лентой ртом, рядом лопата. Она казалась мертвой, видимо, ненадолго пришла в сознание и подала сигнал. Но поразило его не это, а ее одежда.

Красное цветастое платье.

Он застыл. Колени обмякли, налетел приступ головокружения. Сквозь бурю эмоций он протянул трясущуюся руку, чтобы пощупать ткань.

Крышка багажника со стуком опустилась на его голову и толкнула вперед. Что-то мелькнуло у лица. Он выпрямился как раз вовремя, чтобы увидеть Розалинду и лопату в ее руках, стремительно опускающуюся ему на голову. В ушах зазвенело. Оглушенный, он покачнулся, пытаясь сохранить равновесие, и упал, ударившись головой об асфальт. Моргая, чтобы сфокусировать взгляд, он сумел расстегнуть кобуру. Музыка все гремела, и, не дав ему вытащить оружие, Розалинда бросилась на него сверху, схватила за куртку и ударила головой о мостовую.

Словно боксер, которого привели в чувство перед следующим раундом, Рени открыла дверцу машины, не дожидаясь, пока та полностью остановится. Впереди, прямо посреди улицы стоял седан ее матери с открытым багажником и дверцами.

Увидев, что Дэниел уезжает с Розалиндой, она отказалась от медицинской помощи и попросила ребят из группы ехать за ними.

Сейчас она поставила ногу на мостовую и извлекла себя из машины.

— Позвоните 911 и уезжайте.

Она не хотела, чтобы ее новые друзья подвергались опасности.

Парень за рулем помедлил, но включил заднюю передачу, и Рени двинулась навстречу жуткой сцене: мать колотила Дэниела головой об асфальт. Собственную боль Рени заглушил свежий выброс адреналина и страх за жизнь Дэниела. Из машины гремела музыка, отчего происходящее казалось постановкой для социальных сетей или перформансом.

— Прекрати! — закричала она. — Ты делаешь ему больно!

Знакомые слова, непрошеные слова из давних кошмарных воспоминаний.

Розалинда удивленно подняла голову и встала на ноги. Лицо Дэниела заливала кровь. Много крови. Он не шевелился. Рени подошла ближе и, увидев тело в багажнике, всхлипнула. Габби Саттон. Мертва? Похоже. А Дэниел? Тоже мертв?

— Все кончено, — выговорила Рени. — Такое не скроешь.

Розалинда кивнула.

— Пора перестать делать вид, что все прекрасно. Родители всегда защищают детей, но тебя надо изолировать, ты опасна для окружающих. Прости, милая, но придется рассказать, что ты заманила Габби в парк и убила своего напарника. Так больше не может продолжаться.

Она была убедительна. Ужасно убедительна. Рени ощутила, что вокруг сгущается знакомый туман, заставляя ее поддаваться манипуляциям Розалинды.

— Ничего подобного, — неуверенно проговорила Рени. Вслед за туманом в сознании снова подобралась боль. После напряжения нескольких последних минут тело снова начинало отказывать. Куда легче принять то, что говорит мать. Она ослаблена, дезориентирована. Может, это и правда. Может быть, все это так и есть.

— Я понимаю, все это сложно и запутанно, но ты можешь мне доверять, — продолжала Розалинда. — Как раньше. Я же твоя мама. Позволь мне позаботиться о тебе. Иди сюда. Садись в машину. Я отвезу тебя в больницу.

Издалека донеслись сирены.

Встревоженная, Розалинда сунула лопату в руки Рени, обежала машину и уселась на водительское место.

Но автомобиль не завелся. Видимо, брелок остался у Дэниела, а он лежал слишком далеко, чтобы сработало зажигание.

Рени посмотрела на Габби, на Дэниела, на лопату в руках. Когда приедет полиция, все будет совершенно очевидно. Рени виновна.

«Не сомневайся в себе».

Время словно прыгнуло вперед: Розалинда уже выскочила из машины, на этот раз с пистолетом в руке, глаза полны ужаса. Видимо, она начала понимать, что на сей раз обаяние и ложь не помогут ей выкрутиться.

Рени узнала этот пистолет. Розалинда и Морис купили одинаковые пистолеты. Они даже брали уроки стрельбы.

Дрожащей рукой Розалинда прицелилась в Дэниела. Убить всех свидетелей — видимо, в этом и заключались ее стратегия и мотив, начиная с убийства Кармел Кортес.

Рени сыграла на желании матери выглядеть невиновной.

— Пистолет идентифицируют, — быстро сказала она. — Он уже мертв. Не оставляй новые улики. Поехали. Нам надо спешить. Нам обоим. В пустыню.

Она сунула лопату в багажник рядом с телом Габби Саттон и захлопнула крышку.

— Я знаю, ты думаешь, что осталась одна, но я с тобой, — сказала она, подыскивая слова, которые Розалинда хочет услышать в этом состоянии отчаянного страха. Убедят, что Рени нужна ей, как были нужны Бен и Морис. — Я помогу тебе зарыть тело. Как папа. И Морис. Поехали в пустыню.

— О, милая. — Розалинда с облегчением развела руки для объятия. — Дай мне тебя обнять.

Внутренне содрогнувшись, Рени без колебаний обошла Дэниела, прикрыв его собой, и приняла объятья матери. Настал момент схватиться за пистолет и выдернуть его из руки Розалинды, но в глазах у Рени внезапно помутилось. Мать сделала какое-то движение, ее рука исчезла, и пистолет уперся в живот Рени.

Проморгавшись, Рени разглядела, что мать отодвинулась и, глядя ей в глаза, наконец сказала правду:

— Ты высосала из меня жизнь, птичка моя.

Грохнул выстрел, оглушительный при такой близости. Рени ждала, что почувствует, как хлынула кровь из живота, как свинец жжет внутренности. Но не почувствовала ничего. Предсмертное бесчувствие?

Розалинда нахмурилась. Ее пистолет стукнулся об асфальт. Губы раздвинулись, а на лбу возник темный аккуратный кружок. С костяным стуком она упала на колени и повалилась назад. Рени взглянула на Дэниела. Он лежал на спине с закрытыми глазами, в руке пистолет, рядом выброшенная гильза.

— Не мертв, — слабо прошептал он.

Из динамиков автомобиля загремел припев.

Полчаса спустя улица была перекрыта, генераторы гнали ток в прожекторы, криминалисты расставляли пластиковые номерки возле улик, рядом скорая ждала, когда можно будет увезти раненых. Тело Розалинды Фишер упаковали в мешок и погрузили в фургон коронера.

Дэниел сдал пистолет и сидел на бампере скорой, завернувшись в одеяло, с забинтованной головой, вокруг суетились медики. Вне зависимости от обстоятельств, в случае применения оружия оно оформляется как улика, а полицейского отправляют в короткий административный отпуск на время внутреннего расследования.

Габби и Рени лежали на каталках, санитары крепили капельницы для транспортировки. Габби не приходила в сознание, но то, что она выжила и смогла подать сигнал о помощи, вселяло в Дэниела надежду на благополучный исход. Неподалеку двое полицейских брали показания у ребят с собакой, которые вернулись, когда все кончилось.

Когда Рени провозили на каталке мимо него, она подняла руку, и каталка остановилась.

— Прости, — сказал Дэниел, имея в виду ее мать. — У меня не было выбора:

Называть имя Розалинды не стоило. Он видел, что Рени поняла.

— Посмотри… в моем заднем кармане. — Она слегка повернулась, и он увидел маленькую книжку, торчащую из кармана джинсов, и вытащил ее.

Книга о птицах. Она что, бредит?

— Карты, — пробормотала она с закрытыми глазами. — Смотри… карты…

Он пролистал страницы, нашел карты, развернул одну — и едва не задохнулся. Везде точки, куда больше, чем на грубом наброске Бена Фишера.

— Посмотри на титульную страницу, — сказала Рени.

Он пролистал назад — и увидел список имен и дат, выписанных мелким аккуратным почерком. Многие он помнил — имена пропавших женщин, считавшихся жертвами Убийцы Внутренней Империи.

— Почерк Розалинды, — слабо выговорила Рени. — Она участвовала.

С колотившимся сердцем он просмотрел список в поисках имени матери, не нашел, просмотрел заново. Нет. Он начал перелистывать страницы, сперва быстро, потом медленнее, надеясь, надеясь…

Но не нашел ничего…

Значила ли книжка, что родители Рени убивали вместе? Возможно, Розалинда командовала, а Бен Фишер только исполнял приказы? Или они были наравне? Непонятно, насколько глубоко был замешан Морис. Возможно, им двигала несчастная любовь к кому-то из Фишеров, или к ним обоим. Как бы там ни было, Бен и Розалинда войдут в историю как одни из самых одиозных супругов-убийц. Фанаты убийц поместят их в первую десятку, рядом с такими мерзавцами, как Джеральд и Чарлин Галлего, Рэй и Фей Коупленд, Фред и Розмари Уэст.

Главный вопрос: что будет с Рени? До сих пор ей удавалось черпать в своем темном прошлом силы, чтобы двигаться вперед. Может быть, удастся и дальше. Может быть, узнав правду о матери, она избавится от этих странных навязчивых ощущений, преследовавших ее всю жизнь. От постоянного чувства, что что-то не так. Дэниел сам испытывал их в достаточной мере, чтобы понимать их призрачную природу. Возможно, для нее это закончится. Возможно, беспокойство, охватывающее среди ночи, отступит или уйдет навсегда.

Однако его собственные поиски пока не закончились. Его мать так и не нашлась.

Трещина в тазовой кости, сломанное ребро, вывихнутый голеностоп.

Ребро и голеностоп Рени чувствовала, но трещина оказалась сюрпризом. Врачей впечатлила ее воля к жизни, звучали слова «потрясающе» и «жизнестойкость». Она же просто делала то, что должна.

Консилиум решил, что операция не нужна. Благодаря расположению и размерам, трещина должна срастись сама по себе без всяких осложнений. Придется пролежать несколько дней в постели, затем предположительно двенадцать недель до полного выздоровления. Доктора славятся тем, что дают пациенту самые оптимистические сроки. Она накинула еще пару недель. Главными были слова «полное выздоровление».

Дэниел и Габби тоже должны были восстановиться. Дэниел уже несколько раз навещал ее в палате, волоча за собой штатив с капельницей: бледное лицо в синяках, распухшая губа, швы над глазом, голова забинтована. В четвертый раз он пришел без капельницы и в уличном костюме.

— Меня выписывают, — объявил он, кружа по палате, разглядывая открытки и цветы от незнакомых людей. Обнаружив коробку шоколадных конфет, он спросил, не хочет ли она конфету.

Она покачала головой.

— Угощайся. Это от мужа Габби. Он прикатывал ее сюда в кресле ненадолго.

Пока муж суетился вокруг, Габби рассказала, как Розалинде удалось заманить ее в парк. Несмотря на все, что случилось, нападение сблизило пару. Рени была рада, что Габби получила поддержку дома.

Дэниел осторожно опустился в кресло, поморщившись от боли.

— Прости за мать, — сказал он снова. Должно быть, для него это было нелегкое бремя. — Я облажался.

— Ты спас мне жизнь.

— Я мог остановить ее раньше. Но я открыл багажник, увидел красное платье, как у мамы, и отвлекся. Забыл обо всем. Где Розалинда, что она делает. Все могло бы быть иначе.

То, что он способен сожалеть, что оборвал жизнь, даже такую, как жизнь Розалинды Фишер, говорило о нем многое.

— Мы не суперлюди, — ответила Рени.

Он бросил на нее ироничный взгляд.

— Да? Здесь считают, что ты одна из них.

— Я просто пустынная крыса.

Дальше будет нелегко. Оплакивать то, чего по-настоящему никогда не имела, фальшивую жизнь, которую придумала ей Розалинда. Но в то же время у нее появилась надежда.

Кто-то постучал по открытой двери.

Это была девочка из тех, кто спас ее на шоссе, из рок-группы. Оказалось, у нее есть имя. Индио. Она заговорщицки улыбнулась, вошла и вытащила из-под свитера маленького пса, который увязался за Рени в пустыне.

Он вовсе не уродливый. Это было первой мыслью Рени. Теперь, когда его черно-коричневую шерсть подстригли и отмыли, он был даже красивым, только очень тощим.

— Сводила его к ветеринару, и там его подстригли. Оказалось, у него есть чип. Ему три года, и его зовут Эдвард.

Эдвард — вполне подходящее царственное имя.

— Хозяин умер пол года назад. — Она сделала грустное лицо.

— С тех пор, наверно, и бродяжничал, — сказала Рени.

— Ветеринар так и сказал. Бедняга. — Индио погладила его. — Я не могу сейчас взять собаку, потому что осенью возвращаюсь в колледж, но хотела предложить вам, прежде чем отдать его в приют, где не усыпляют, или предложу в соцсетях.

— Дай-ка его сюда, — Рени похлопала по кровати. Она не очень представляла, как будет заботиться о собаке, когда еще не в состоянии заботиться о себе, но что-нибудь придумается. — Я его забираю.

В дальней части пустыни, знаменитой самыми мрачными небесами, шагали Рени и Дэниел. Дэниел нес складные кресла и рюкзак, еще не вполне оправившаяся Рени прижимала к груди стопку одеял, а Эдвард семенил следом. Несколько часов назад она закончила чашу для Габби и выдавила на донышке свою новую коммерческую марку, «Дезерт дог поттери», с рисунком собаки, очень похожей на Эдварда.

Последние несколько недель Дэниел координировал с ФБР операции по обнаружению жертв. Помимо руководства операцией, большая часть его работы включала контакты с семьями пропавших, когда обнаруживались тела. По картам из орнитологической книжки уже удалось найти двадцать захоронений.

Рени знала, что он до сих пор не может примириться с неопределенностью собственного дела. Ей хотелось бы помочь. Может быть, для этого она и затеяла сегодняшний поход. Он особо не рвался в пустыню, но первозданная тьма и простор неба от горизонта до горизонта подействуют на любого. Она надеялась, что это даст ему ощущение покоя, хотя бы на пару часов.

Поставив кресла бок о бок, они уселись и запихали телефоны поглубже в карманы, чтобы не пробивался свет. Правильные ночные наблюдения требовали полной темноты, а человеческому глазу требуется около получаса, чтобы адаптироваться после даже самого слабого освещения.

Так легко забыть, что Земля на самом деле существует в галактике Млечного Пути, сиявшей над ними. Какая безумная мысль.

— Видишь фигуру в центре того скопления? — Рени показала, хотя не видела даже своей руки. — Она называется Летний Треугольник. Три яркие звезды. Это Вега, Альтаир и Денеб в созвездии Лебедя.

На многих такое нагоняет скуку, она понимала, что навязывает свое увлечение. Но она решила, что у нее есть оправдание.

В мире продолжало твориться зло, и зло не обошло их обоих, но природа несет утешение. Дурное нельзя стереть и позабыть. Просто нельзя. Убийства. Зло. Но и она, и Дэниел лишь крохи во вселенной. Звездная пыль. Некоторых это подавляет, но ее успокаивало. Знать, что, когда всех злодеев отправят в тюрьму, погребут жертв, найдут тела, когда она оплачет их всех, останется это. Прочное, вечное. Даже если она решит вернуться к работе на предложенное Дэниелом место, пустыня всегда будет ждать. Он сказал, что, если она не вернется, готов периодически привлекать ее консультантом.

Они завернулись в одеяла. Эдвард устроился у нее на коленях, и они долго сидели в молчании. Им удавалось делать это, не испытывая неловкости. Наконец она заговорила о его матери.

— Мне очень жаль, что ты не нашел ее.

Особенно удручало то, что он приносил успокоение другим, но не мог получить его сам.

— Не буду врать, это тяжело. — Казалось, в темноте ему легче было говорить. — Я потратил всю жизнь на ее поиски, — продолжал он. — Это разрушило мой брак. Эта одержимость. Остановиться? Наверное, надо, но не уверен, что смогу. Как ни странно, мне трудно представить, кем я стану, если брошу поиски. Этот поиск — моя сущность. Из-за мамы я стал детективом.

— Можешь представить себя кем-нибудь, кроме детектива убойного отдела?

— Нет.

Ответ был честным, но она расслышала в его голосе сожаление об утраченном выборе и неиспользованных возможностях.

— Понимаю. Теперь это ты.

Ее голос дрогнул от наплыва чувств при мысли об их судьбах, таких разных, но все-таки схожих. Как и он, она чувствовала себя тенью, тянущейся за чужой жизнью. Она пыталась найти, исправить и загладить чужие грехи, в то же время пытаясь отделить себя от совершивших их людей.

Недавно она кое-что поняла. Нечто, ускользавшее от нее с того дня, когда арестовали отца и ее мир распался. Это была жизнь Бена и Розалинды, а не ее. Она никогда не принадлежала ей. Ее просто увлекло течением.

Она видела томограммы мозга своих родителей и, естественно, заинтересовалась, как выглядит ее собственный. Но пока не планировала проходить обследование. Она понемногу училась доверять себе и недавно узнала, что ее прежний напарник арестован за взятки от преступников. Превращение его лица в лицо отца могло быть проявлением подсознательного недоверия. Чистый инстинкт и никакой логики. Прах отца хранился в банковской ячейке, она пока не решила, что с ним делать. Не хотелось хранить его дома, но и выбрасывать в мусор тоже. Участок бабушки она пожертвовала «Мохаве дезерт лэнд траст», некоммерческой организации, приобретавшей и охранявшей землю, дом Розалинды тоже скоро должен быть выставлен на торги.

— Честно говоря, я не знаю, как ты с этим справляешься, — сказал Дэниел. — Как ты живешь день за днем…

— Справляюсь, глядя вверх и по сторонам. Так и нахожу помощь. Природа никогда не подводит.

В отличие от Дэниела, Рени сейчас переживала нечто вроде утверждения, что открыла правду о своей матери. В самой глубине глубин своего сердца она всегда знала, что мир повернут к ней и ее семье не так, как к другим. Что-то было не так, даже после ареста Бенджамина.

— Ты чувствуешь? — спросил Дэниел.

— Угу.

Земля дрогнула. Чуть-чуть. Как бы предупреждая о надвигающемся. Не сегодня, но, может быть, завтра, на следующей неделе или в будущем году.

— Опасаешься, что тряхнет по-настоящему? — спросил он.

— Я больше опасаюсь дурных людей, чем сильных землетрясений.

— Я тоже. О! Смотри, — ахнул он. — Два часа.

— Метеорный поток Персеиды.

Любопытство и способность восхищаться теперь были им необходимы. Когда они исчезают, это беда. Благоговейный восторг — нельзя недооценивать его важность для человека.

— Одна из самых прекрасных вещей, какие я видел в жизни, — сказал он.

Рени улыбнулась про себя во тьме. Возможно, в конце концов он полюбит пустыню.

Энн Фрейзер — автор отмеченных New York Times и USA Today серий бестселлеров о Джуд Фонтейн и Элиз Сэндберг. Ее удостоенные премий книги, продающиеся миллионными тиражами, охватывают жанры саспенса, криминальной прозы, триллера, романтического приключения, паранормального романа и мемуаров. Роман «Читающий по телу» назван лучшим оригинальным романом в мягкой обложке 2017 года Международной ассоциацией авторов триллера. Он также удостоен премии RITA в жанре романтического саспенса и премии Дафны дю Морье в жанре паранормального любовного романа. Ее триллеры попадали в списки бестселлеров USA Today и входили в подборки книжных клубов «Гильдия Mystery», «Литературная гильдия» и «Книга месяца». Мемуары «Плодовый сад» были выбором осеннего сезона журнала О, The Oprah Magazine; рекомендованы организацией One Book, One Community, получили рейтинг B+ обзоре Entertainment Weekly, и стали одной из «Лучших книг библиотекаря 2011 года». Посетите ее вебсайт www.annefrasier.com

90 по Фаренгейту — около 32 градусов по Цельсию.

Популярный в США сайт объявлений.

От англ. Wren — мелкая птичка, крапивник.

Традиционно в американских тюрьмах, когда выводили из камеры приговоренного к смерти, объявляли «мертвец идет».

Около 1 524 метров.

Федеральный закон, принятый в США в 1862 году и разрешавший передавать гражданам за небольшую плату незанятые участки на востоке страны.

Пятнадцать градусов по Цельсию.

Около 10 градусов по Цельсию.

Посттравматическое стрессовое расстройство.

Практика бесплатного оказания профессиональных юридических услуг малоимущим в качестве социальной помощи.

27 градусов тепла по Цельсию.