Эта книга посвящается

Пьеру и Кайсе Балдини,

благодаря которым

мое пребывание в Тоскане

стало просто замечательным.

В процессе написания романа

я получила такой опыт,

такое понимание, какое могли мне

дать только местные жители

Пора прощаться с жизнью, это было ясно как божий день. Хьюго Лэнгли попытался беспристрастно оценить обстановку. Левое крыло бомбардировщика «бленхейм» горело, и пламя уже лизало стекло. Он оглянулся назад и вверх на штурманскую кабину. Лейтенант Фиппс, его штурман, лежал ничком на своих инструментах. Струйка крови, просочившаяся из-под летного шлема, стекала по левой стороне его лица. И пулеметчик Блэкберн тоже мертв, убит в стрелковом отсеке еще во время налета первой волны «мессершмитов». Хьюго не был уверен, цел ли он сам. Поскольку адреналин все еще кипел в крови, ему сложно было объективно определить свое состояние. Он посмотрел на брюки, заляпанные кровью, гадая, была ли она его собственной, или это кровь Фиппса.

— Проклятие! — выругался Хьюго.

Меньше всего ему хотелось, чтобы все закончилось так нелепо и так быстро. Как-никак он надеялся когда-нибудь унаследовать титул и Лэнгли-Холл и наслаждаться своим положением в округе уже в качестве сэра Хьюго Лэнгли, эсквайра. На мгновение мелькнула мысль о жене и сыне, но их образы почти не вызвали никаких эмоций. У жены все будет хорошо и без него. Она сможет жить в Холле с его стариком, пока не найдет нового мужа, а что она это сделает, он не сомневался. А сын, странный тихий мальчик, был слишком мал, чтобы помнить отца.

Они считали его героем, а он являлся всего лишь приманкой, жалкой подсадной уткой. Этот вылет на бомбардировку вообще не должен был состояться. Все знали, что «бленхейм» — устаревшая развалина, куда медленнее, чем самолеты противника. И что по пути к цели — железнодорожным коммуникациям Милана к северу от авиабазы под Римом — ему придется пролететь больше ста миль над захваченной немцами территорией.

Хьюго постарался подойти к ситуации рационально. «Бленхейм» не смог бы дотянуть до базы, даже если бы ему удалось заставить старую шарманку развернуться. Это само по себе маловероятно, если учесть, что двигатель горит и одно крыло вышло из строя. Однако оставаться в самолете и падать, поджариваясь в горящей кабине, как курица гриль, он не собирался. Через ветровое стекло Хьюго попытался разглядеть, что за местность внизу, но не увидел ровным счетом ничего. Вокруг — только черная как смоль ночь. Ни звезд. Ни луны. Ни огонька внизу.

Зато и самолеты противника не давали о себе знать. Видимо, как он и подозревал, фрицы решили, что с ним покончено и больше незачем тратить на него время, хотя, может быть, они за ним все-таки следили. Судя по последним вычислениям штурмана, самолет уже должен лететь над Тосканой. Возможно, даже севернее Пизы, и, скорее всего, все еще над контролируемой оккупантами территорией. Холмистые дикие земли. Есть шанс, что он сможет спрятаться и благополучно добраться до побережья, если ухитрится как-нибудь выпрыгнуть с парашютом и не поджечь при этом купол. Шанс, который стоил риска.

Он нащупал защелку, чтобы откинуть стеклянный фонарь кабины. Защелка легко открылась, но фонарь и с места не двинулся. На мгновение Хьюго охватил леденящий ужас: он оказался в ловушке, обреченный медленно зажариться или упасть на землю в огненном шаре, если баки взорвутся, — это уж что раньше получится. Изо всех сил он уперся руками в фонарь, отжимая его, и стеклянный купол, наконец, поддался и откинулся. Языки пламени мгновенно метнулись к нему.

— Ну, давай же, давай, — подгонял себя Хьюго. Затем оглянулся на Фиппса. — Прости, старик, но тебя я взять с собой не смогу.

Пальцы, скованные толстыми кожаными перчатками, едва повиновались, пока он снимал свой летный шлем с кислородной маской. Дышать сразу стало намного труднее, но на самом деле он летел не слишком высоко, так что это, должно быть, просто нервы. Хьюго сунул руки в лямки своего парашюта и попытался его закрепить. Казалось, время застыло и он двигается медленно, как черепаха но, в конце концов, Хьюго почувствовал, что ремень застегнут. Стараясь не поддаваться панике, он осторожно встал, и левую ногу тут же пронзила боль. Все-таки его зацепило. Что ж, шансов сбежать и спрятаться становилось меньше, но любой другой вариант был лучше, чем сгореть заживо или разбиться с самолетом.

Если удача ему улыбнется, он окажется на территории, больше не контролируемой немцами. Их отогнали на позиции, которые они называли «Готской линией», на оборонительный рубеж, шедший поперек всего полуострова по линии севернее Пизы, а итальянцы перестали оказывать им поддержку. Хьюго доводилось жить в Италии, и он сомневался, что обычные люди действительно были сплошь фанатичными сторонниками германцев или войны.

Осторожно, то двигаясь вперед, то останавливаясь, он пополз плашмя по крылу подальше от огня, продолжая цепляться за драгоценную жизнь, в то время как ветер пытался стряхнуть его в пропасть. Хьюго слегка колебался, опасаясь, что какой-нибудь из «мессеров» висит у «бленхейма» на хвосте, чтобы расстрелять пилота, если тот прыгнет с парашютом. Но настороженный слух не мог уловить характерного рева винтов вражеской машины, только мерный рокот правого двигателя его бомбардировщика — левый остановился. Хьюго постарался вспомнить единственный короткий инструктаж по прыжкам с парашютом. Как правильно прыгать и сколько секунд надо отсчитать, прежде чем дернуть за кольцо, чтобы купол парашюта не зацепился за самолет. Но мысли безнадежно путались.

Хьюго сделал глубокий вдох и скатился с крыла в темную бездну. Он позволил себе свободно падать несколько долгих секунд, а затем потянул за кольцо и ощутил рывок, когда парашют раскрылся. Казалось, спуск длится целую вечность. Где-то над головой раздался мощный взрыв — пламя добралось до топливного бака брошенного им самолета. Хьюго видел, как горящие обломки «бленхейма» летят мимо него. Но момент падения самолета на землю он не засек, лишь услышал грохот удара. И почти сразу за этим проступили темные силуэты возвышенностей — навстречу стремительно неслась земля.

Он снова попытался освежить в памяти короткие минуты тренировочного прыжка. Что там надо делать — сгруппироваться? Перекатиться? Кажется, он приземляется слишком быстро. А вдруг парашют раскрылся не полностью или успел обгореть? Хьюго посмотрел вверх и увидел едва различимый бледный круг, парящий над головой. Выглядит целым. Затем посмотрел вниз, пытаясь понять, что там под ним, на земле. Он мог кое-как рассмотреть очертания ландшафта, холмы — вершины некоторых были теперь вровень с ним. И деревья. Чертовски много деревьев! На востоке небо слабо светлело, приближался рассвет, и мрачные громады холмов выделялись резче на этом фоне.

Ни намека на крыши зданий, а тем более город. Что же, это хорошо. Вряд ли его сразу заметят и быстро поймают. Но он может оказаться в ловушке: если парашют застрянет в кроне дерева, придется беспомощно болтаться, пока его не найдут. Он чувствовал, как сердце колотится в груди. Ночь была такая тихая, что на миг ему даже почудилось, что стук этот будет слышен на много миль вокруг, встревожив любого, кто мог встать в такую рань. Но по мере приближения к земле он начал слышать и другие звуки: шуршание сухих листьев на ветру, скрип веток, лай собак где-то вдалеке. Да, оказалось, что люди почти рядом. И это наверняка крестьяне, которые встают с петухами.

Последние секунды спуска тянулись бесконечно. Хьюго чувствовал себя беззащитной, беспомощной мишенью и представлял немецких солдат, стоящих на земле у своих автомобилей и нацеливших на него винтовки в ожидании, когда он спустится прямо к ним в руки. Теперь он мог лучше разглядеть землю: слева от него виднелось нечто похожее на скалистый утес в окружении возвышенностей более мягких очертаний. И деревья — голые деревья, усеивающие вершины холмов, а внизу — еще больше деревьев, растущих почему-то правильными рядами. Но ни одного поля. Ни одного обещающего беспроблемную посадку местечка. Хьюго мрачно подумал, что разницы, в принципе, никакой. Он все равно не сумел бы направить парашют в нужную сторону.

Земля быстро приближалась. Он мог разглядеть ряды деревьев, тянущиеся перед ним по склону холма. Деревья эти были маленькими, аккуратными, еще не сбросившими листья и явно ухоженными. Нечто похожее на фруктовый сад, а между рядами — пространство, на которое можно было бы попробовать приземлиться, если бы он смог повернуть вдоль ряда. Хьюго глотнул холодного воздуха. Ветви хлестали его, сбивая с курса. Ступни коснулись земли, а затем ноги подогнулись, и он, то ли полетел, то ли поволочился вслед за парашютом.

— Отстегивай парашют, ты, идиот! — заорал он себе.

Он все еще возился с ремешком перемычки, когда его протащило лицом прямо по замерзшей земле, а затем парашют, видимо, за что-то зацепился. Хьюго лежал неподвижно, ощущая запах суглинистой почвы под щекой. Потом пошевелился и попытался встать, но жгучая боль в ноге ослепила его. Последнее, что он услышал, теряя сознание, была песенка какой-то пичужки, приветствующей рассвет.

Сколько я помнила своего отца — он всегда был старым. Старым, желчным, отстраненным и безразличным ко всему отшельником. На моей памяти его волосы неизменно были седыми, а лицо изборождено глубокими морщинами, из-за чего постоянно казалось, что отец хмурится, даже когда он думал о чем-то приятном, а это случалось нечасто. И еще отец прихрамывал при ходьбе.

Вот почему я была не слишком удивлена, получив телеграмму, сообщившую о его смерти. А вот что меня действительно поразило, так это то, что ему было всего шестьдесят четыре года!

Меня раздирали противоречивые эмоции, когда я свернула в знакомую аллею, ведущую к Лэнгли-Холлу. За городом вовсю хозяйничала весна. Цветущие примулы усеивали обочины. Первые колокольчики несмело проглядывали в подлеске. Конские каштаны, растущие по обеим сторонам дороги, похвалялись первой ярко-зеленой листвой. Я поняла, что невольно обшариваю ветки взглядом в поисках лаковых коричневых плодов, которым еще только предстоит появиться в этом году. Когда я была маленькой девочкой, деревенские мальчишки приходили сюда с палками, чтобы насшибать самых больших и крепких каштанов, таящихся в колючей зеленой кожуре. Потом шалопаи нанизывали плоды на веревочку и высушивали их, чтобы драться этим импровизированным оружием. Я помогала им отыскивать каштаны, но участвовать в битвах мне не разрешали. Отец моего общения с деревенскими детьми не одобрял, хотя жили мы, разумеется, не намного лучше их.

Черный дрозд запел над моей головой, и, если мне не показалось, издалека, из леса, ему ответила кукушка. Вспомнилось, как мы всегда старались услышать первое весеннее кукование. Кажется, про это даже в песенке пелось: «В апреле я начну считать…»

Над миром царила полнейшая тишина, и щебетание птичек едва нарушало ее. Я ощущала, как эхо моих шагов отражается от высокой стены, вдоль которой тянулась аллея. На мгновение мне показалось, что я — единственный человек в этой вселенной, — поразительное чувство после бесконечного шума и суеты Лондона. Неожиданно для себя я осознала, что точно не помню, сколько времени прошло с тех пор, как я последний раз была дома. Год? Больше года? Даже на Рождество я не приехала, потому что отец дал понять, что не желает видеть Адриана, которого не одобрял. А я была слишком упряма, чтобы ехать одной.

Конечно, Адриан сам по себе у отца нареканий не вызвал. Кто мог придраться к блестящему выпускнику юридического факультета Университетского колледжа Лондона, тому самому, который был принят в качестве ученика в одну из самых выдающихся палат в Темпле[1] и находился на пол пути к тому, чтобы стать полноправным барристером[2]? Отец был недоволен тем, что я жила с Адрианом. Человек старой закваски, он был приучен неукоснительно соблюдать правила. И ни за что не стал бы жить с женщиной, не скрепив отношения узами брака. Он ожидал, что в подобных обстоятельствах люди и сексом займутся только в первую брачную ночь. Именно так и жил этот достойный сын сквайров Лэнгли-Холла, подавая пример высокой нравственности крестьянам вокруг себя. Он выглядел причудливым анахронизмом во времена, когда мир наслаждался бесконечной вакханалией свободы слова, свободы одежды и свободы в любви.

— Вот ведь чушь, — произнесла я вслух, не будучи уверенной в том, кого я имею в виду — себя или отца.

Сама-то я наделала изрядных глупостей, а послушалась бы отцовских назиданий, так не оказалась бы в таком плачевном положении, как сейчас. Жаль, что он умер и так и не успел сказать: «А я тебя предупреждал». Это доставило бы ему немало удовольствия. Пара голубей взлетела из травы передо мной, их крылья издали звук, похожий на хлопанье развешенного на ветру белья, спугнувший мои мысли. До меня донеслись и другие звуки: ворчание трактора, работающего на дальнем поле, гудение пчел в кронах цветущих яблонь по другую сторону аллеи, ритмичное щелканье газонокосилки. Это были звуки моего далекого детства, и от них веяло безопасностью и надеждой.

Для апреля было необычно тепло и солнечно, и я пожалела, что надела добротное зимнее пальто. Это была единственная вещь черного цвета в моем гардеробе, а мне показалось весьма уместным появиться в своем родовом гнезде одетой во что-то траурное. Я вытерла испарину со лба. Надо было ехать от станции на такси. А ведь в старые добрые времена две мили вовсе не казались мне утомительной прогулкой. До одиннадцати лет я ходила из дома пешком в сельскую школу, а это на добрую милю дальше. Я вспомнила, как приезжала домой на каникулы из колледжа и спокойно справлялась с этим расстоянием даже с тяжелым чемоданом в руке. Видимо, я еще достаточно слаба. Оно и понятно: ведь если подумать, с момента моей выписки из больницы прошло совсем немного времени. Врачи сказали, что сломанные ребра срастутся. Но сколько времени будет заживать мое разбитое сердце — этого они не знали.

Высокая кирпичная стена, окружавшая поместье Лэнгли, свернула в рощу, и я невольно ускорилась, движимая воспоминаниями. Раньше, когда я возвращалась домой из школы, последние метры по двору я всегда пробегала. Вот и сейчас влететь бы вихрем на кухню, где моя мама обернулась бы от плиты, на которой готовила что-нибудь вкусное! Теплый запах выпечки окутал бы меня. Мама, в большом белом переднике, с раскрасневшимся лицом и перепачканная в муке, расставила бы руки и приняла меня в свои крепкие объятия.

«Как дела в школе? — спросила бы она. — Ты была хорошей девочкой и делала все, что велел учитель?»

«Я всегда хорошая девочка. И я всегда делаю то, что мне говорят, — ответила бы я, и в моем голосе прозвучала бы легкая нотка гордости. — И знаешь что? Я была единственной, кто смог сегодня поделить сложное число в столбик!»

«Это прекрасно!» — Она поцеловала бы меня в макушку, а потом мы обе обернулись бы навстречу моему отцу.

«Наша дочь была единственной, кто смог решить арифметическую задачу в школе сегодня», — гордо сказала бы мама.

«Ну, разумеется, — ответил бы он. — Это же деревенские дети».

И он прошел бы в гостиную, устроившись там с газетой. А мама взглянула бы на меня, и мы обменялись бы понимающими улыбками.

От воспоминаний о маме на глаза навернулись слезы. Столько лет прошло, но я все еще скучаю по ней. Если бы только она была жива, все пошло бы по-другому! Она бы знала, что делать и говорить. Она стала бы моим утешением. Я поспешно смахнула непрошеные слезы. Не позволю никому увидеть, как я плачу!

Я была погружена в эти воспоминания, когда стена внезапно закончилась, и я обнаружила, что стою у массивных кованых ворот, ведущих в Лэнгли-Холл. По другую их сторону тщательно выровненная дорога из гравия шла между ухоженными клумбами к дому. Полуденное солнце заставляло красный кирпич тюдоровского фасада мягко сиять, подмигивало бликами, запутавшись в оконных стеклах.

Ближняя часть здания — образчик тюдоровского стиля — была та самая собственность, которую сэр Эдвард Лэнгли получил от короля Генриха VIII за то, что помогал тому разорять и грабить монастыри. По правде говоря, здесь когда-то тоже был монастырь, пока мой предок не разрушил его, не выгнал монахов и не построил себе на этом месте новый прекрасный дом. Мне следовало догадаться, что расплата за подобные деяния, в конечном счете, настигнет нас.

Дом был намного больше, чем могло показаться отсюда. За последующие века Лэнгли пристроили к нему два прекрасных георгианских крыла, а в большой угловой башне и оранжерее в задней части поместья чувствовалось дыхание Викторианской эпохи. Я стояла неподвижно, глазея на Лэнгли-Холл, как турист, держась руками за кованую решетку ворот, словно я впервые увидела все это и была поражена красотой. Мое родовое гнездо. Дом семьи Лэнгли последние четыреста лет. И я даже не чувствовала никакой иронии в том, что сама лично никогда не жила в поместье, а только в тесной, темной и убогой сторожке привратника.

Вывеска на стене рядом с воротами гласила: «Школа для девочек в Лэнгли-Холл». Вместо того чтобы попытаться открыть створку ворот, я прошла через маленькую дверь в стене, и ноги сами понесли меня привычной дорогой. Я свернула вверх по узкой тропинке к домику и подергала ручку входной двери. Она была заперта. Даже не знаю, кого я ожидала там найти. Мой отец жил один после того, как я поступила в университет. А после смерти мамы (это случилось, когда мне было одиннадцать лет) мы с ним жили вдвоем.

Стоя у входной двери, я замечала облупившуюся краску, грязные стекла, крошечный газон, который нуждался в срочной стрижке, заброшенные клумбы, где виднелось лишь несколько нарциссов. Нет! Все неправильно! Я должна была отринуть свою глупую гордость и приехать к отцу. А вместо этого я оставила его умирать в одиночестве.

Я колебалась, не зная, что делать дальше. Школа в Лэнгли-Холле была закрыта на пасхальные каникулы, но там должен был кто-то оставаться, поскольку именно этот адрес был указан обратным в телеграмме, сообщившей, что отца обнаружили мертвым на территории школы. Я предположила, что ее послала директриса, мисс Ханивелл. В поместье она занимала несколько комнат, которые, по словам моего отца, были лучшими покоями в старые времена.

Я отвернулась от сторожки и заставила себя пройти по дороге, чтобы встретиться лицом к лицу со своим бывшим врагом, врагом в течение тех семи унизительных лет, что я провела в этой школе. После того как моего отца вынудили продать Лэнгли-Холл и тот был превращен в школу-пансионат для девочек, бывшему хозяину было позволено остаться в качестве преподавателя рисования и занять домик привратника. А когда умерла моя мать, мне предложили стипендию, чтобы я могла посещать школу как приходящая ученица. Учтивый жест, совершенный из милости. Отец был доволен, что я наконец начала общаться с правильными девушками и получала правильное образование. А вот я сама предпочла бы поступить в местную гимназию вместе с самыми умными ребятами из деревенской школы, но если мой отец что-то решил, спорить с ним было бесполезно.

И вот мне выдали бело-зеленую форму с полосатым шейным платком, панамой на лето, широкополой велюровой шляпой на зиму и пиджаком со школьным гербом — нашим старинным семейным гербом, принадлежавшим поместью с самой постройки, — и я окунулась в жизнь, которая стала для меня несчастьем.

Школу в Лэнгли-Холл нельзя было назвать идеальным образовательным учреждением. Здесь просто собирали дочерей людей высшего сословия и тех, кто мог заплатить за привилегию считаться высшим сословием, и готовили этих девушек к тому, чтобы удачно выйти замуж. Конечно, уже были шестидесятые, и никто не афишировал это напрямую. Просто от учениц ожидалось, что они приобретут полезные навыки, которые помогут им заполучить приличную работу — в рекламном бизнесе, в издательствах, на Би-би-си, возможно, в художественных галереях или в области дизайна одежды, — пока они не встретят правильного мужа с достаточной суммой денег.

Так что с самого начала я была чем-то вроде аномалии: мой отец обладал титулом, но он был учителем в школе. Я жила в сторожке и училась в школе, получая стипендию. И, что хуже всего, я была умной и бойкой. Я задавала вопросы преподавателям и требовала сложных задач на уроках математики. Некоторые из учителей любили меня и старались давать пищу моему живому уму. А те, кто был ленивым и глупым, считали гадкой и все портящей особой. Они отправляли меня к директрисе и заставляли под строгим надзором писать сто раз: «Я не должна перебивать своих учителей» или «Я не должна задавать вопросы своим учителям».

Похожее на череп лицо мисс Ханивелл с высокими скулами и вечно насмешливым выражением живо предстало передо мной. «Значит, вы полагаете, что знаете предмет лучше, чем мисс Сноуд, Джоанна?» или «Смею ли я вам напомнить, что вы находитесь здесь только по моей доброй воле и лишь потому, что ваш отец больше не может должным образом о вас заботиться?»

Последнее было чистой правдой. Мой отец в жизни ни разу не приготовил еду и не погладил рубашку. О нас обоих всегда заботилась моя мама и делала это прекрасно. Так что моя учеба в Лэнгли-Холле включала ужин с девочками и подготовку домашних заданий с ними же, а домой я уходила только на ночь. Я была благодарна хотя бы за эту маленькую милость. Необходимость делить со своими врагами еще и спальню стала бы для меня последней каплей.

Далеко не все девочки были настроены против меня. Я дружила с тихонями, такими же любительницами учебы, как я сама. Мы много читали, обменивались книгами и обсуждали прочитанное на прогулках в парке. Но существовала целая группа задававших тон девушек, которые всегда держались стайкой и вечно выискивали кого-нибудь послабее, чтобы задирать. Мне они постоянно давали понять, что я не принадлежу к их кругу.

«Извините, за этим столом нет места», — говорили они, когда я ходила с подносом в поисках столика, чтобы пообедать.

Мои спортивные туфли однажды загадочным образом исчезли. Волчья стая ухмылялась, когда меня наказали за потерю казенной обуви. В отличие от этих девиц я не брала частных уроков тенниса, и они высмеивали мои слабые попытки попасть по мячу. Они нарочито громко обсуждали, на каких горнолыжных курортах будут кататься зимой и когда же поедут — или не поедут — на виллы во Франции. Когда мы стали постарше, эти издевки все же прекратились, может, потому, что я никогда не позволяла девочкам думать, что они меня задевают, а может, из-за того, что их все больше и больше занимали мальчики и вечеринки. Так что теперь они громко рассказывали, на каких танцевальных вечеринках побывали и какие невероятные машины были подарены их мальчикам на восемнадцатилетие, на которых те могут заехать за девочками на танцы и подбить их умчаться в ночь.

Проблема заключалась в том, что все они были частью одной и той же социальной прослойки — где все связаны между собой родством или бизнесом. Я была для них одной из немногих чужаков. И мне приходилось терпеть это до самого конца шестого класса. Но мной двигали горячее желание учиться и амбициозные планы на жизнь. Я собиралась поступить в университет, стать юристом, добиться успеха, заработать много денег и выкупить Лэнгли-Холл. Я представляла себе, как беру отца за руку и веду его по дороге.

«Теперь это снова наше, — сказала бы я. — Дом снова принадлежит тебе, войди же в него как хозяин». А мисс Ханивелл я бы заявила: «Прошу прощения, но я хочу, чтобы вы убрались отсюда после окончания этого семестра». И улыбнулась бы.

Теперь мне остается улыбаться лишь своему наивному оптимизму. Мой отец мертв. Я — последняя из рода. Наша фамилия канет в Лету, и не будет никакого смысла возвращать Лэнгли-Холлу его былую славу.

Я глубоко вздохнула, поднялась по широкой лестнице к входной двери и нажала на кнопку звонка.

Я услышала отзвук колокола в фойе, и спустя достаточно продолжительное время дверь открылась и передо мной предстала мисс Ханивелл собственной персоной. Поскольку я ожидала увидеть носильщика или горничную, то невольно попятилась, когда узрела это лицо. Как всегда, оно представляло собой идеальную маску из слоев макияжа. Брови мисс Ханивелл были выщипаны и вытянуты в тонкие коричневые линии, а волосы, куда более седые, чем я помнила, идеально уложены. Но вот что меня удивило, так это ее наряд: брюки и рубашка с расстегнутым воротом. В годы моей учебы она постоянно носила сшитый на заказ костюм с золотой булавкой на лацкане — зимой и строгое льняное платье с ниткой жемчуга — летом.

Она тоже на миг показалась растерянной, но затем ее лицо расплылось в улыбке:

— Джоанна, дорогая моя! Я не ожидала увидеть тебя так скоро.

— Я выехала без промедления, как только узнала.

— Я была не уверена, что отправила телеграмму по нужному адресу. У твоего отца нашлось несколько твоих адресов, но мы решили, что именно адвокатская контора отыщет тебя в любом случае.

— Спасибо. Они позвонили мне сразу после получения телеграммы.

— Что ж, хорошо. Мне очень жаль, что пришлось сообщать тебе такую горестную весть. Входи. — Она отступила назад, чтобы я могла войти в отделанный черно-белым мрамором вестибюль. Внутри царила восхитительная прохлада.

Мисс Ханивелл заперла за мной входную дверь.

— Я уже должна быть в Италии, но у меня назначено несколько важных встреч с советом попечителей, и поэтому я застряла здесь, — сказала она, опережая меня, ее высокие каблуки постукивали по мраморному полу. — Но зато мы сможем насладиться прекрасными весенними деньками, да?

Она делала то, что всегда делают все англичане: как только возникает неловкость или излишние эмоции — обсуждай погоду. Самая безопасная тема.

— Ты собираешься поехать куда-нибудь в этом году? — спросила она.

— Пока у меня нет никаких планов, — ответила я, разумеется, даже не думая признаваться в своем нынешнем плачевном состоянии.

Мы подошли к двери ее кабинета. Я хорошо помнила, как когда-то стояла, уставившись на медную табличку у двери — «Мисс Ханивелл, директор» — и пытаясь отдышаться, прежде чем постучать и войти, чтобы услышать свой приговор. А теперь она просто открыла дверь и снова улыбнулась мне.

— Проходи, — сказала она. — Садись. Я сейчас узнаю, сможет ли Алиса принести нам чаю. Как видишь, здесь совсем пусто. Только символический штат. Все остальные на пасхальных каникулах. Это чистое везение, что я сама всегда обхожу территорию по утрам, иначе твоего отца могли не найти еще несколько дней.

Она подняла трубку стоящего на столе телефона и набрала номер. Я с нетерпением смотрела, как она барабанит по столу длинными красными ногтями, но наконец она произнесла:

— Алиса? Прекрасно, что вы все еще здесь. Ко мне приехала мисс Лэнгли, и мы хотели бы выпить чая. Да, в моем кабинете. Великолепно. — Она положила трубку и посмотрела на меня с такой улыбкой, как будто сделала что-то ужасно умное. — На чем мы остановились?

— Мой отец, — ответила я. — Вы упомянули, что нашли его.

— Так и было. Надо сказать, я была в шоке. Я гуляла с Берти, моим кокер-спаниелем, и он, убежав вперед, начал лаять. Ну, он мастер находить всякую гадость, мертвых птиц например, так что я крикнула ему, чтобы бросил найденное. Но когда я подошла ближе, то увидела, что это — человек, лежащий в траве лицом вниз. Я осторожно перевернула его, и это оказался твой отец. Мертвый и уже окоченевший. Поэтому я побежала обратно в дом и набрала 999. Служащие забрали его в морг, и я думаю, что там проведут вскрытие.

— Значит, вы не знаете, от чего он умер? — осторожно спросила я. — Он не был… ну, понимаете?… — Я не могла заставить себя произнести слово «убит».

Она ужаснулась:

— О нет! Ничего подобного, я уверена. На нем не было никаких следов насилия. Это совершенно точно смерть от естественных причин. Если бы он не был таким холодным и белым, можно было бы подумать, что он спит. Сердце, должно быть, прихватило. У него было слабое сердце?

— Я об этом ничего не слышала. Вы сами знаете, что мой отец был очень замкнутым человеком. Он никогда не обсуждал ничего, что имело хотя бы малейшее отношение к личным делам. И я вынуждена признаться, что какое-то время мы с ним даже не общались. Если бы у него и было слабое здоровье, он бы никогда никому не сказал.

— В последнее время я стала замечать, что он стал куда более необщителен, чем обычно, — сказала мисс Ханивелл. — Возможно, впал в депрессию. — Она сделала паузу. — Мне он всегда казался несчастным человеком. Он так и не оправился от потери своего статуса и имущества?

— А как вы полагаете? — спросила я, выйдя из себя от упоминания этих обстоятельств. — Как бы вы себя чувствовали, если бы вам пришлось жить в сторожке вашего бывшего поместья и смотреть, как школьницы бегают по комнатам, где вы выросли?

— Ему не нужно было здесь оставаться, — ответила она. — Он мог многого добиться. До войны он был талантливым художником. Очень многообещающим.

— Мой отец? Многообещающим художником?

— О да. — Она кивнула. — Кое-что из его трудов даже выставляется в Королевской академии. Но я сама никогда не видела ни одной его картины, кроме плакатов, которые он делал для школьных мероприятий, и декораций для наших пьес. Одаренный художник с прекрасным образованием, хотя, конечно, не выдающийся.

— Я понятия не имела, что он когда-то писал. Я знала, что он изучал живопись, но мне даже в голову не приходило, что он настоящий художник. Интересно, почему… — Я хотела спросить: «Интересно, почему он забросил свое увлечение?» — но сама ответила на свой вопрос, прежде чем произнести хотя бы слово: «Потому что его мир был разрушен».

— Не зря же считается, что художники — люди с характером, — сказала мисс Ханивелл. — Нервные. А он к тому же из знатной семьи. Слишком тесные родственные связи в кругу аристократии ведут к неуравновешенности.

— Вы хотите сказать, что он покончил с собой? — резким тоном спросила я. Злость на то, что она приписывала моему отцу психические проблемы, боролась у меня внутри с моим собственным чувством вины, которое угрожало захлестнуть меня.

Ее едва заметная улыбка была грустной.

— Если бы он хотел покончить с собой, то зачем ему было делать это посреди рощи? С таким же успехом он мог расстаться с жизнью и дома. Все равно там некому было бы остановить его. Кроме того, я еще раз повторю: не было ни малейших признаков насильственной смерти. Ни следов отравления, ни огнестрельных ран… — Она замолчала, глядя в окно на скворца, что сел на розовый куст. — Разве что мне показалось, что в последнее время он стал чаще употреблять спиртное. — Она снова повернулась ко мне. — Разумеется, я не имею в виду, что он присутствовал на рабочем месте нетрезвым или совершал еще что-то неподобающее, но садовник сообщил, что в мусоре прибавилось пустых бутылок, а мисс Притчард, любительница посплетничать, застукала его, когда он покупал произведенный без лицензии скотч.

Меня одолевало большое искушение спросить, что сама мисс Притчард делала в месте, где продают подобные напитки, но я мудро промолчала.

— Думаю, что мы узнаем причину от доктора, который проведет вскрытие, — сказала я. — Но разве теперь это так важно? Он умер. Ничто не может вернуть его.

— Мне очень жаль, моя дорогая, — произнесла она, и это прозвучало почти сердечно. — Должно быть, это стало большим шоком для тебя. Он ведь был не так уж стар.

— Шестьдесят четыре, — ответила я механически. — Вовсе не старый.

— Он очень гордился тобой.

Ее слова удивили меня:

— Гордился мной?

— О да. Он часто говорил о тебе. О том, как хорошо, что ты поступила в университет, и как удачно, что пройдет немного времени, и тебя пригласят в корпорацию.

Это было совершенно неожиданно. Мой отец противился моему желанию поступить в университет. Его отношение к женщинам не менялось с довоенной эпохи, с тех времен, когда он был сыном сэра Тоби Лэнгли из Лэнгли-Холла, а его жизнь состояла из домашних вечеринок, танцев и охоты на лис. Для девушек подбирали хорошую партию, и они становились хозяйками собственных прекрасных загородных домов. Он отказывался замечать, что в послевоенную эпоху такие девушки, как я, должны были сами искать себе место под солнцем и больше не могли рассчитывать на поддержку своих семей. Успешная карьера стала необходимостью.

Вот почему без всякой помощи с его стороны я сдала вступительные экзамены в Оксфорд и Кембридж, а в качестве резервного — в Университетский колледж Лондона. Я была расстроена и разочарована, когда не получила места ни в Оксфорде, ни в Кембридже, но хотя бы в УКЛ попасть удалось. Лучший из второго эшелона, по моему мнению. Мне даже в голову не приходило, что рекомендация директрисы помогла бы мне поступить в Оксбридж-ский колледж. Уверена, что мисс Ханивелл не польстила бы мне в своем рекомендательном письме, если бы вообще удосужилась написать его.

Государственная стипендия покрывала плату за мое обучение, и я работала летом в приморском отеле горничной, чтобы оплатить жилье и питание. В то время как мои ровесники хипповали, устраивали марши протеста, сидячие забастовки и скандировали: «Мир, а не война», я усердно работала. Так что учебу я закончила с верхним уровнем отличия второго класса[3] — не первого, как я мечтала, но тоже прекрасно. В будущем я надеялась стать барристером.

Мисс Ханивелл, похоже, читала мои мысли?

— Так ты работаешь в той адвокатской конторе, куда я посылала телеграмму?

— Совершенно верно. — Я не хотела рассказывать ей ни о том, что сейчас я там не работаю, ни о том, почему я была вынуждена уйти в отпуск. — Я прошла там подготовку и надеялась сдать экзамен в адвокатуру этим летом, но теперь придется перенести его на зиму. Пока меня не поставили в известность, понадобятся ли им мои услуги после полного прохождения квалификации.

— Интересная практика?

— Не особенно. Сплошные акты передачи прав, завещания и тому подобное, что всегда поручают новичкам.

— Мне следовало догадаться, что ты выберешь адвокатуру — это вполне в твоем духе, — сказала она, пристально глядя на меня своими черными маленькими, похожими на птичьи глазками. — Тебе всегда нравилось высказывать свои доводы по тому или иному вопросу, и ты могла быть при этом вполне убедительной.

Она замолчала, когда вошла пожилая служанка с чайным подносом. На нем были надлежащим образом расставлены фарфоровый заварочный чайник в цветочек, подходящие к нему молочник, сахарница, две чашки с блюдцами и тарелка с печеньем.

— Помочь вам разлить, мисс Ханивелл? — спросила женщина, но я заметила, что смотрит она при этом на меня. Когда наши взгляды встретились, она покраснела и отвернулась.

— Нет, спасибо, Алиса. Мы справимся сами, — проговорила мисс Ханивелл, отпуская ее плавным жестом. Сама же взяла серебряное ситечко и накрыла им чашку, чтобы налить чай.

— Ах, это лапсанг сушонг[4], - сказала она. — Алиса знает мой вкус. Ты будешь пить с лимоном или молоком?

Мне вовсе не нравился китайский чай, но я сказала «лимон, пожалуйста», потому что полагала это правильным ответом. Я научилась чувствовать, что именно люди хотели бы услышать. Я смотрела, как она наливает янтарную жидкость в хрупкие чашки китайского фарфора. Как цивилизованно все это выглядит. Жизнь, которая так отличалась от моей с ее толкотней в переполненном метро по утрам и дешевой индийской едой с доставкой на дом по вечерам, конечно, когда я могла себе ее позволить.

А в это время мой отец лежал мертвым на столе в морге.

Я решила, что выносила этот церемонный разговор достаточно долго. Бросив ломтик лимона в чай, я сделала глоток. Но чай был слишком горячим, чтобы его пить, так что я отставила чашку.

— Что касается отца, то я попросту не знаю, что делать дальше, — пожаловалась я. — Видимо, мне нужно договориться с викарием о похоронах…

— Сначала тебе придется посетить морг, — сказала она. — Они не выдадут тело для захоронения, пока не будет подписано свидетельство о смерти, а если будут делать вскрытие или возникнут какие-то вопросы, то это может занять несколько дней.

Она подвинула ко мне тарелку с печеньем. Я отказалась от мысли взять политое шоколадом, не желая, чтобы тот растаял на моих пальцах, и вместо этого выбрала украшенное заварным кремом. Я деликатно откусывала маленькие кусочки, пытаясь привести свои мысли в порядок. Я не рассчитывала задерживаться тут. По правде говоря, я вообще не успела ничего обдумать, просто поспешила сесть на ближайший поезд на Ватерлоо[5], зная, что мне нужно быть рядом с отцом, хотя ему уже было все равно.

— Могу ли я получить ключ от сторожки? — спросила я. — Кажется, мое возвращение в Лондон несколько откладывается.

— Разумеется, — кивнула мисс Ханивелл. — Тебе придется разбирать вещи своего отца, и ты как раз сможешь потихоньку начать это делать. — Она открыла ящик и, достав большой старинный ключ, протянула его мне с таким торжественным видом, будто подносила ключи от целого города. — И, Джоанна, — добавила она, — я не хочу тебя торопить, у тебя столько времени, сколько тебе понадобится на сборы, но я вынуждена напомнить, что твоему отцу разрешили пользоваться сторожкой только до тех пор, пока он работает в школе. Я наняла нового преподавателя физкультуры, по совместительству тренера по теннису. Он тоже мужчина, причем довольно привлекательный, и я, во избежание искушений, хотела бы поселить его подальше от девушек.

Она встретила мой взгляд и улыбнулась:

— Сама понимаешь, каково это — уследить за целой толпой девиц, у которых перед глазами постоянно маячит красивый молодой человек.

Я не нашлась, что ответить, и не знала, надо ли улыбаться в ответ. Все, чего мне хотелось, — сбежать из этой идеальной маленькой комнаты, подальше от самодовольной улыбки мисс Ханивелл.

— У тебя есть какие-нибудь виды на личную жизнь? — спросила она. — Свадебные колокольчики на горизонте уже зазвенели?

Я увидела, как ее взгляд задержался на моей левой руке.

— Нет, — ответила я. — Никаких свадебных колокольчиков.

— Ты все та же амбициозная карьеристка, как я погляжу. — Она снова улыбнулась. — Продолжая наш разговор, я была бы очень признательна, если бы ты забрала вещи отца до наступления летнего семестра.

Хьюго вздрогнул, очнувшись, когда что-то пощекотало его по щеке. Он рефлекторно отмахнулся и сообразил, что это всего лишь стебелек травы, шевелящийся от ветра. Он приподнялся, осматривая холодную сырую землю вокруг себя, ровные ряды оливковых деревьев, тянущиеся по склону холма. Еще не вполне рассвело, но он мог разглядеть, что небо над ним свинцово-серое и тяжелые облака предвещают дождь. Уже моросило тонкой туманной изморосью, покрывающей его каплями влаги.

Вдруг Хьюго что-то дернуло и потащило назад. Он чуть не вскрикнул от страха, но вовремя понял, что так и прицеплен к своему парашюту, который теперь бессильно полоскался на ветру, словно диковинная раненая птица. Он нащупал защелку на груди, пальцы едва слушались из-за перчаток но, в конце концов, та подалась. Хьюго стащил с себя лямки и попытался сесть. Голова тошнотворно кружилась, пока он осматривался, пытаясь заставить свой мозг подчиниться и решить, как ему следует действовать дальше.

Парашют раздулся, когда порыв ветра дернул его, точно стремясь утащить. Только не это! Хьюго ухватился за стропы и попытался встать на ноги, но его тут же подкосило от боли в ноге. Он подтащил к себе парашют, сматывая стропы, и постарался усмирить купол. На удивление, это оказалось не сложно, и он сумел уложить непослушный кусок шелка в сумку.

После того как парашют благополучно занял свое место, Хьюго сел, прижимая сумку к себе, оглядываясь и оценивая ситуацию. Склон холма вокруг был засажен рядами оливковых деревьев. Круглых маленьких деревьев с листьями не больше перышка. Шансов спрятаться среди них почти не было. Ближайший по-настоящему густой лес — хотя в это время года он был почти голым — находился на вершине холма в нескольких сотнях ярдов.

Невозможно было отсюда разобрать, была ли эта опушка краем большого леса или просто рощи, за которой окажется очередная ферма. Облака нависали над вершинами холмов, скрывая их, но, когда они, клубясь, расступились, Хьюго заметил за деревьями скалистый обрыв с развалинами чего-то похожего на старую крепость. На данный момент она выглядела самым надежным местом для того, чтобы спрятаться, по крайней мере, там он смог бы осмотреть свои раны и решить, что делать дальше.

Он повернулся и оглядел склон. Ряды оливковых деревьев заканчивались небольшой долиной, а с другой стороны тоже вздымался холм, на этот раз засаженный рядами чего-то, похожего на виноградные лозы, хотя сейчас они больше напоминали сплетения сухой коричневой проволоки. Над ними по хребту взбегала полоса черных кипарисов, словно часовых, пытающихся бдительно разглядеть что-то в тумане, который наползал на склон холма.

«Там, должно быть, дорога», — подумал он, вспоминая те времена, когда писал подобные пейзажи. На вершине холма, где ряд кипарисов обрывался, можно было разглядеть черепичные крыши небольшого поселения. Над крышами возвышалась квадратная башня храма, и, пока он рассматривал ее, церковный колокол пробил шесть часов.

Он смотрел на деревеньку среди холмов, задаваясь вопросом, какой прием получит, если пойдет в этом направлении. Когда-то он жил в Италии и, зная итальянцев, надеялся, что местные жители не слишком рады немцам. Но ведь немцы могли занять деревню. Идти туда значило подвергнуть себя риску, а на это он пойти не мог, по крайней мере, пока у него не окажется больше сведений.

Внезапный громкий звук заставил Хьюго подскочить, прежде чем он понял, что это петух, приветствующий рассвет. Потом тому ответил второй. Залаяла собака. Деревня оживала. Хьюго нужно было уйти, прежде чем его обнаружат. Он пополз вперед, опираясь на руки и здоровую ногу и волоча за собой парашютную сумку, которую не осмелился бросить, — она выдаст его в два счета. И, кроме того, парашют может пригодиться в качестве накидки: не ясно, найдет ли он убежище и что будет, если пойдет снег или дождь.

Хьюго размышлял: не получится ли двигаться быстрее, если встать и прыгать, опираясь на какую-нибудь палку или толстую ветку? «Костыль, — подумал он. — Мне нужна палка, чтобы сделать костыль или наложить шину — это поможет, если кость сломана».

Хьюго передвигался мучительно медленно. Казалось, оливковая роща будет тянуться вечно. Он постоянно оборачивался, чтобы не пропустить, если кто-то появится в поле зрения. Фырканье животного заставило его замереть, припав к земле. Осмотревшись, он заметил лошадь и телегу, выезжающую из деревни на горную дорогу. Хьюго услышал скрип колес, и лошадь снова фыркнула. Он наблюдал, как повозка передвигается между кипарисами, но дорога уходила в другую сторону, и он, вздохнув с облегчением, вернулся к своей утомительной задаче.

Мы с мисс Ханивелл расстались по-дружески. Она даже пригласила меня прийти выпить с ней бокал хереса вечерком, чтобы не сидеть в сторожке в одиночестве. Я вежливо поблагодарила, но что-то во мне так и порывалось закричать: «Ты, старая лицемерка! Разве ты не помнишь, как портила мне жизнь?!» По моим догадкам, она была возмущена тем фактом, что отец еще носит титул, но даже учитывая, что он лишился всего, она все равно обязана была называть его «сэр Хьюго». Уверена, что это ее бесило.

Я медленно пошла вверх по дорожке, вдыхая приторный запах цветущих по обеим сторонам гиацинтов и нарциссов и аромат свежескошенной травы, доносившийся оттуда, где работала газонокосилка. У входной двери сторожки я замешкалась, охваченная безотчетным нежеланием вторгаться в жизнь своего отца. Я редко приезжала домой после окончания школы. Наши разговоры с отцом были полны неловкости, а иногда переходили в споры, вспыхивающие, словно спички. Поэтому мы стали встречаться за обедом в каком-нибудь пабе. За то время, которое было нужно, чтобы съесть порцию отменного жаркого и кусок яблочного пирога, мы вполне успевали пообщаться без особых проблем.

Я вставила большой ключ в замок и повернула его. Дверь распахнулась с тем зловещим скрипом, который можно было слышать в радиоспектаклях, когда кто-то входил в дом с привидениями. Я шагнула внутрь и чуть не выскочила обратно из-за отвратительного запаха, который висел в воздухе, — запаха испорченной еды, въевшегося во всё табака и нестираной одежды.

Стало ясно, что отец вышел из дома сразу после завтрака. На столе лежали остатки вареного яйца, недоеденный тост, стояли пустая чашка и кувшин с молоком. Это зрелище вселило в меня чувство надежды. Если бы он хотел покончить с собой, то, конечно, не стал бы готовить себе завтрак.

Однако то, что молоко скисло, дало мне повод думать, что он умер не этим утром, а по меньшей мере день назад, и до того, как мисс Ханивелл выгуливала свою собаку вчера утром. За этим последовали причиняющие боль мысли: он просто шел и вдруг свалился замертво? Или лежал в траве и звал на помощь? И если бы отца кто-то услышал, можно было бы его спасти?

— О, папочка… — прошептала я. — Мне так жаль…

Я заплакала, глотая слезы. Всю жизнь я хотела, чтобы он любил меня. Думаю, так оно и было, но делал он это по-своему, не так, как мама. Я не помню, чтобы он хотя бы раз в жизни обнял меня. Когда я была маленькая, он сажал меня на колени и читал книжки, и это было наивысшей степенью нашей близости. Я думаю, что он и не знал, каково это — быть любящим отцом. Как и большинство мальчиков из высшего сословия, он, в семь лет отправленный в закрытую школу, научился скрывать свои чувства.

— Папа… — снова прошептала я, словно он мог меня слышать. — Я любила тебя. Если бы… — Я оставила фразу висеть в воздухе, недоговоренной.

Механическими движениями я убрала остатки его завтрака, бросила яичную скорлупу и тост в мусорное ведро и принялась мыть тарелку и чашку, чтобы этими нехитрыми действиями помочь себе успокоиться. Затем я убрала тостер и вытерла стол. Когда я закончила, кухня выглядела чистой и опрятной, как в те времена, когда была жива мама.

Но в те дни стены эти были теплыми, как дружеские объятия. Чистые занавески трепетали на открытом окне, а в воздухе разливались волшебные ароматы свежеиспеченных булочек, стейков, пирога с почками, сосисок в тесте и королевского бисквита… При одной только мысли об этих вкусностях рот мой наполнился слюной. Мама любила готовить и охотно заботилась о нас с отцом. Я сморгнула слезы, стыдясь себя и своей слабости.

После смерти мамы я ни разу не позволила себе заплакать. Что бы ни вытворяли со мной девчонки в школе, какой бы ужасной ни была мисс Ханивелл, я всегда отвечала им дерзостью и презрением. И так было всегда.

Воспоминание о маминых обедах заставило меня почувствовать голод. Я пропустила обед, а пара кусочков печенья с кремом его совсем не заменили. Я открыла кладовую и пришла в ужас от скудности припасов. Кусок сыра, немного увядшего картофеля, пара банок печеных бобов и супа. Видимо, в течение семестров отец ел в столовой вместе с остальным персоналом школы. А во время каникул, наверное, голодал в одиночестве.

Я отрезала ломтик хлеба и приготовила себе горячий бутерброд с сыром. Пока я ела, поневоле разглядывала кухню. Как безжизненно она выглядела! Неудивительно, что он впал в депрессию.

Ощущение сытости слегка меня взбодрило, и я встала, чтобы осмотреть остальную часть дома. Помимо кухни внизу располагались гостиная и крошечный кабинет — личная территория отца. На втором этаже были две маленькие спальни и ванная комната.

Пока я бродила по дому, мне пришло в голову, что все вещи теперь, по-видимому, мои. Я была единственным ребенком. Я сомневалась, что он оставил завещание, — в конце концов, ему нечего было оставить наследникам, кроме этих немногих вещей. Титул умрет вместе с ним, если только у отца не обнаружится где-нибудь троюродный или четвероюродный братец. Хотя кому нужен титул, к которому не прилагаются ни собственность, ни земля, ни деньги.

На то, чтобы осмотреть домик, времени ушло немного. Больше всего меня поразило то, что в комнатах не было ничего личного. Если бы вас привели в этот дом, вы бы никогда не смогли угадать, что за человек в нем жил. Когда мама была жива, в вазах стояли срезанные цветы, на столах лежали женские журналы и открытые книги с рецептами, на диване — незаконченный свитер, который она вязала, а на стенах в рамках висели мои детские фотографии. Но сейчас вокруг не было ни-че-го. Этот дом с тем же успехом могли населять призраки.

Я вошла в комнату, которая некогда была моей спальней. И снова пустота — здесь не было ничего моего: я забрала свои скудные пожитки, когда уехала. Я опустилась на кровать, внезапно почувствовав навалившуюся усталость. Эта комната когда-то была моим убежищем. Каждую ночь до самой своей смерти мама приходила сюда укладывать меня спать. После того как она оставила нас, я сворачивалась на этой кровати в клубок и с головой накрывалась одеялом, прячась от мира и злых девчонок, отсутствия любви и осознания, что больше некому меня уложить и пожелать добрых снов.

Я окинула комнату ищущим взглядом. Было ли здесь что-нибудь, что я хотела бы забрать? Пожалуй, нет. А в остальном доме? Я быстро прошлась по нему еще раз. В глаза бросилась пара хороших вещей, сохраненных отцом из Лэнгли-Холла: резное бюро атласного дерева с инкрустацией и крошечными ящиками с костяными ручками (я всегда им восхищалась) и дедушкины часы, которым было якобы более трехсот лет. А вот продавленный диван и истертое кожаное кресло, в котором он всегда сидел, когда смотрел телевизор, никуда не годились.

Наверху, в главной спальне, обнаружился элегантный комод с выпуклым фасадом. Здесь же стоял гардероб для джентльмена с ящиками внизу и полками с одной стороны и вешалкой для хранения рубашек и брюк — с другой. Это был прекрасный шкаф красного дерева, но я была потрясена контрастом элегантной мебели и висящей в ней жалкой одежды.

Кроме мебели мне показались интересными две картины на стенах: сцена охоты и изображение Лэнгли-Холла восемнадцатого века — в богатой раме, с фигурами людей в духе романов Джейн Остин, гуляющих по двору поместья. «Если бы я родилась в другом столетии, я могла бы встретить мистера Бингли[7], - подумала я, — и мне пришлось бы мило улыбаться».

Я сочла, что за некоторые вещи мне удастся выручить пару монет на аукционе. Правда, мне некуда было деть мебель, а картины мне не слишком понравились. Нужно было выяснить, когда они станут моими юридически. По работе я, разумеется, кое-что знала о наследовании. Если лицо не оставило после себя собственности, или акций, или других материальных активов, то в завещании не было необходимости. Но мне нужно получить свидетельство о смерти и подождать, пока коронер[8] не отдаст тело.

Я задалась вопросом, был ли у отца адвокат, который мог бы мне помочь. По идее, некая юридическая фирма отвечала за продажу Лэнгли-Холла и выплаты наследства в семье. Придется обыскать отцовский стол или, если там ничего не найдется, проверить, есть ли у него сейф в банке, который мне, правда, не разрешат открыть, пока у меня не будет свидетельства о смерти. Все это казалось ошеломляющим и сложным, и я никогда еще не чувствовала себя более одинокой. Осознать, что в мире у тебя никого не осталось, — это отрезвляющая мысль. Я знала, что моя мама была сиротой, а отец — единственным сыном единственного сына. У меня могли быть где-то дальние родственники, но я никогда их не встречала и ничего о них не знала.

«Что толку сидеть и хандрить», — сказала я себе. Вещи собирать я была пока совершенно не готова, так что надо бы пойти в деревню и спросить викария о похоронах. Может быть, он сам позвонит коронеру и узнает, когда выдадут тело.

Наметив хоть какой-то план действий, я сполоснула лицо, тщательно вымыла руки и пошла в деревню. Как это нередко случается в апреле, солнечная погода быстро сменилась хмарью, предвещавшей скорый дождь. С запада задул холодный ветер, и я поняла, как глупо было с моей стороны уйти без зонта: пока я доберусь до деревни, промокну насквозь. Прогулка длиной в милю, казалось, длилась целую вечность. Я жалась поближе к живой изгороди, пока вдруг не услышала приближающийся гул мотора, и собралась было поднять руку, чтобы проголосовать. Но мне не пришлось этого делать — автомобиль затормозил сам. Это был фургон доставки, он остановился прямо рядом со мной. Водитель наклонился и открыл пассажирскую дверь.

— Неужто это ты, Джоанна?! — воскликнул он. — Подбросить тебя?

Я смотрела на крупного, пышущего здоровьем мужчину, пытаясь вспомнить, кто это может быть. Пока я колебалась, он пояснил:

— Это я, Билли. Билли Овертон.

И в этот момент я увидела надпись на фургоне: «Пекарня Овертона. Лучший хлеб и выпечка». С благодарностью улыбнувшись ему, я поднялась в кабину и уселась рядом с ним.

Билли Овертон, — сказала я, — тебя не узнать.

Он усмехнулся:

— Да, должен признаться, что поднабрал несколько фунтов. А ведь был таким тощим, маленьким мальчиком, когда мы сидели рядом в школе.

— Был. И таким стеснительным, что слова из тебя не вытянешь.

Он засмеялся:

— Ты права. Но сейчас я, можно сказать, вылез из своей скорлупы. Пришлось. Ведь теперь мне постоянно приходится иметь дело с клиентами.

— Работаешь на своего отца? — спросила я, когда он отпустил сцепление и мы поехали дальше.

— Да, так получилось. Вошел в дело прямо после школы. Теперь мы открыли еще пару магазинов — один в Уитли, другой в Хэмблдоне, — и всё пошло отлично после того, как здесь построили большой жилой массив. Теперь папа специализируется на выпечке, и торговля идет «на ура».

— Молодец, — похвалила я.

— Ну а ты? — спросил он. — Ты чем занимаешься?

— Я адвокат. То есть стану им, когда сдам экзамен в адвокатуру в конце этого года.

— Юрист. Подумать только! — Он кивнул одобрительно. — Ну, мы всегда знали, что из тебя выйдет толк, Ты же была самая умная в классе.

— Так и ты не отставал, — сказала я. — Помнишь, как часто выигрывал конкурс на звание лучшего математика, который проводился каждую неделю?

— Я всегда имел склонность к счету, это верно, — согласился он. — Теперь это мне на руку, так как я сам веду всю бухгалтерию. Папа печет хлеб, а я стряпаю отчеты, как говорит моя жена. — И он снова громко рассмеялся.

— Так ты женат?

— Женат? Да у меня старшему уже три года! А еще один на подходе, стану отцом со дня на день. А ты? Ты тоже замужем?

— Нет. Я еще не нашла подходящего парня, — усмехнулась я.

— Так я и знал. Карьерой, значит, занимаешься.

— Ты женился на местной девушке? — спросила я, отвернувшись от него.

— На Полине Ходжкисс, — ответил он. — Помнишь такую?

— Но мы же ее все терпеть не могли! — выпалила я, прежде чем поняла, насколько это бестактно. — Помнишь, как она нахально хвасталась детской, которую ей обставил папа, и машиной, которую они купили?

— Она исправилась с возрастом, — сказал он, поворачиваясь, чтобы я видела его хулиганскую усмешку. — А иметь детскую и огород весьма полезно. Свежей клубникой для пирогов мы себя обеспечили. — Он сделал паузу, затем его лицо стало торжественным. — Ты приехала из-за отца? Говорят, он умер, и моя мама видела, как приезжала машина скорой помощи.

— Все верно, — кивнула я. — Его нашла директриса прямо на территории школы. Она думает, что у него случился сердечный приступ.

— Это кошмар, — сказал он. — Сочувствую тебе. Нет ничего хуже, чем потерять родителей. Я помню, как тяжело тебе пришлось, когда ты осталась без матери.

Я испуганно кивнула, понимая, что если сейчас открою рот, чтобы ответить, то заплачу.

— Мои родители всегда так жалели твоего отца, — продолжил он. — Им казалось неправильным, что он был вынужден продать дом после того, как ваша семья владела им поколениями и поколениями давала работу и доход всем живущим по соседству.

— Теперь такое повсеместно, — сказала я. — Большинство владельцев не может позволить себе содержать свои гигантские дома. Они похожи на больших белых слонов. Им вечно нужен ремонт, счета за отопление космические, а прислугу невозможно найти. — Я вздохнула. — Мне впору радоваться, что я не унаследовала Лэнгли-Холл, а то пришлось бы бесконечно долго возиться с наследством и мучиться, пытаясь продать его.

— Значит, тебя с этим местом больше ничего не связывает? — спросил он, когда мы свернули на деревенскую улицу. — Даже приезжать больше незачем?

Эта мысль поразила меня, как гром. Ничего не связывает с тем местом, где я выросла, где моя семья жила так долго? «Моих» мест больше нет. Я уставилась в окно, чтобы он не увидел отчаяния на моем лице.

— Где тебя высадить? — спросил он.

— У викария, пожалуй. Я должна организовать похороны.

— Если тебе понадобятся выпечка или бутерброды для поминок, просто сообщи мне, и я все сделаю. С доставкой на дом, так сказать. — Он улыбнулся.

— Спасибо. Ты очень добр. — Мой голос дрогнул.

Он вышел, чтобы помочь мне спуститься из фургона.

— Ты заночуешь в сторожке или вернешься в Лондон?

— Пока что останусь здесь, надо со всем разобраться.

— Тогда дай мне знать, если тебя надо будет подбросить обратно к Лэнгли-Холлу. Я пробуду здесь примерно около часа.

— Спасибо, Билли. Ты всегда был хорошим другом.

Он покраснел, заставив меня улыбнуться.

Только я отошла, как на другой стороне улицы остановилась машина. Окно опустилось, и раздался голос:

— Мисс Лэнгли!

Я обернулась и увидела доктора Фримена. Я подошла к нему.

— Мне очень жаль вашего отца, — сказал он. — Он был хорошим человеком.

— Это вас вызвали к нему вчера утром?

— Меня. Бедный хозяин. К тому времени как его нашли, он уже умер. Это был обширный сердечный приступ. Даже если кто-то оказался бы рядом, помочь ему было бы невозможно.

Это известие заставило меня почувствовать себя немного лучше. По крайней мере, отец не лежал там один, пытаясь позвать на помощь.

— Не знаете, будут ли делать вскрытие?

— В этом нет никакой необходимости, — ответил он. — Я предоставил свой отчет, где причиной смерти указал инфаркт миокарда — сердечный приступ. Не было обнаружено никаких следов насильственной смерти. Следовательно, нет и причин подвергать его последнему унижению.

— Спасибо, доктор. Значит, его тело можно забрать для захоронения?

— Можно. — Он вышел из машины. — А теперь прошу вас простить меня. Я опаздываю к обеду, и моя супруга будет очень недовольна. — Он участливо кивнул мне и направился к двери своего дома.

Я же пошла к церкви Святой Марии.

Сама церковь находилась в прекрасном старинном здании из серого камня, построенном в четырнадцатом веке. Викариат был не таким древним и куда менее привлекательным: сплошной красный кирпич викторианских времен. Я собиралась пойти по дорожке к викариату, но вместо этого по какому-то наитию повернула в другую сторону и, потянув тяжелую дубовую дверь, вошла в церковь.

Меня окутала прохладная тишина. Стены хранили тот замечательный запах, который присущ только старым церквям: запах легкой сырости, старинных молитвенников и сладковатого дыма сгоревших свечей. Я стояла, глядя на алтарь и окно с сохранившимся со старых времен витражом, изображающим Деву Марию с младенцем Иисусом на руках. Я очень любила это окно в детстве. Одеяние Марии было невероятно красивого синего цвета, и, когда солнце сияло сквозь стекло, на балконы хоров ложились светлые блики синего, золотого и белого цвета, и это было подобно волшебству.

Я смотрела на окно, пытаясь обрести то чувство покоя, что всегда приходило ко мне в этой церкви, но взгляд Девы Марии проходил словно сквозь меня. Пухлый ребенок под защитой ее рук и даже ее безмятежная улыбка выглядели как насмешка надо мной. «Посмотри, что у меня есть, — будто говорила она всем своим видом. — Разве он не совершенство?»

Я закрыла глаза и отвернулась.

Бродя по залу, я рассматривала стены, изучая памятники и мемориальные плиты целых поколений покойных Лэнгли. Ребенком я знала их всех: Эдвард Лэнгли, баронет Джозия Лэнгли, Элеонора Лэнгли, двадцать два года… И теперь я словно чувствовала их присутствие. «Не волнуйся, — неслышно говорили они. — Ты пройдешь и через это. Ты — Лэнгли. Ты сильная». «Да, хорошо вам так говорить, — подумала я. — У вас был дом, куда вы могли вернуться».

Шум позади заставил меня вздрогнуть от неожиданности.

— Значит, мне не показалось, что кто-то вошел в церковь, — произнес викарий. — Джоанна, моя дорогая. Я рад видеть вас ищущей утешения у Господа.

На самом деле я искала утешения у своих предков, но ничего не сказала и, помолившись вместе с ним, позволила увести себя в викариат, где его жена угостила меня чаем с большим куском фруктового пирога.

Они вышли из леса и обнаружили, что из тумана перед ними выступает почти отвесная стена — сначала поросший травой склон, а затем скалистый утес, увенчанный руинами неизвестного строения. Грубая лестница из древних, потертых каменных ступеней прорезала траву, а над ней — еще одна, еще более крутая, вела на скалы, к тем самым развалинам. Изначально это был торный путь, но теперь часть скал разрушилась, и ступеньки цеплялись за склоны над краем отвесного обрыва. У подножия лестницы стоял знак с надписью на итальянском: «Периколо! Ингрессо виетато!» — «Опасно! Проход воспрещен!»

— Кажется, монахов тут уже давно нет, — сказал Хьюго.

— Года два, наверное.

— Только два года?! — А Хьюго думал, что это старые руины.

— Союзники разбомбили его.

Он пришел в ужас:

— Мы разбомбили монастырь?!

Она кивнула:

— Так было нужно. Немцы захватили его, тут у них была смотровая площадка для разведки. Они привезли сюда большие пушки, чтобы стрелять по самолетам и следить за дорогой в долине.

— Понятно. Значит, монахи уже ушли?

— Да, немцы, когда пришли, выгнали их. Это была знаменитая часовня с красивыми картинами. Немцы всё разграбили и забрали картины. Чтоб им в аду гореть! Ремонтировать там уже нечего, а нам запрещено сюда ходить.

— Тогда вам лучше уйти. Не хочется, чтобы у вас были неприятности.

— Да кто нас увидит?! — Она развела руками.

Он всегда любовался тем, как выразительно итальянцы жестикулируют, подкрепляя движениями рук свои слова.

— В это время года сюда разве что за грибами кто-нибудь может случайно забрести, как я, или ловушку для кроликов поставить. — Она похлопала его по руке. — Не волнуйтесь. Я буду осторожна. Когда все кругом кишит немцами, человек учится быть незаметным, как тень. Надо идти. Ну что, попробуем подняться на гору?

— Если вы не возражаете, я встану на четвереньки, как ребенок, — сказал он. — Так спокойнее.

— Тогда давайте мне палку и свою сумку.

— В ней парашют.

— Парашют? Хороший шелк, должно быть… — Ее глаза загорелись. — Если вдруг он вам больше не понадобится, отдайте его мне, я сошью белье. У нас уже давно не было новой одежды.

Хьюго был удивлен, но кивнул:

— Ладно, договорились.

— Тогда начинайте подниматься впереди меня, — сказала она. — А я подстрахую, чтобы вы не упали.

«Как будто она сможет удержать меня, такая тощая малышка», — подумал Хьюго. Он опустился на колени и начал подниматься по лестнице. Ему приходилось переносить вес на раненую ногу через каждый шаг, и боль пронзала его, будто ножом. В какой-то момент Хьюго даже подумал, что сейчас его стошнит. Он остановился, тяжело дыша.

Когда первая лестница закончилась, дождь перешел в ливень, крупные капли стучали по кожаной летной куртке. Впереди вздымались разбитые ступени, невероятно крутые, потрескавшиеся и опасные. Он переползал с одной мокрой и скользкой ступеньки на другую, поминутно представляя себе, что вот он соскальзывает, вот уже ему не за что ухватиться. С одной стороны этой адской дорожки шли металлические перила, но он не мог дотянуться до них, чтобы воспользоваться этой опорой. Наконец Хьюго все же добрался до вершины и лежал, тяжело дыша, на мокрой скале. Женщина подошла к нему и встала рядом.

— Отлично, синьор. Идемте, еще буквально пара шагов, и мы найдем для вас сухое и безопасное место.

Она помогла ему подняться на ноги и снова заставила опереться рукой на ее плечи. Насколько же все это было непривычно для него, благородного англичанина, который держался от женщин подальше и обращался с ними с вежливой холодностью, а теперь вынужден искать опоры в незнакомой итальянке, которую буквально только что встретил!

Они маленькими медленными шажками миновали скользкие плиты переднего двора, теперь разбитые и вздыбленные взрывами. Она крепко держала его. Отсюда он мог видеть, что здания левее и ниже от него полностью разрушены. Трудно сказать, что там было раньше. Теперь эти стены выглядели частью самой скалы.

Побеги неведомых растений оплели упавшие глыбы, маленькое дерево росло между потрескавшимися каменными плитами, а виноградная лоза — теперь уже высохшая — расползлась по куче щебня. Но у здания, находившегося прямо перед ними, к которому его сопровождала женщина, стены все еще держались, хотя крыши не было. Три широкие полукруглые ступени вели к двери церкви, а сама покореженная дверь теперь висела на петле под неестественным углом, раскачиваясь на ветру. Крестьянка чуть отстранила его и заглянула внутрь.

— Ну, здесь не слишком уютно, но все же лучше, чем снаружи. — Она повернулась к Хьюго. — Хотя бы от ветра вы сможете защититься. А из упавших досок можно соорудить какой-нибудь навес.

Он прополз кое-как последние несколько футов до бывшей часовни. Даже тотальное разрушение не смогло стереть следы того, что некогда было домом Божиим. Стены были расписаны фресками, хотя теперь они были частично разбиты, частично смыты дождем и ветром. Обезглавленная статуя святого стояла в одном из углов. Сквозь груды пыли и щебня там и сям проглядывали черно-белые плиты мраморного пола. Он увидел, что «досками», на которые его провожатая указывала, оказались титанические балки рухнувшего потолка. «Да она оптимистка», — подумал Хьюго.

Вряд ли они смогли бы сдвинуть вдвоем с места хотя бы одну балку, даже если бы Хьюго был здоров и мог двигаться. Но в углу обнаружились скамьи и разбитый шкаф. Если он останется тут надолго, то при удачном стечении обстоятельств сможет сдвинуть несколько глыб и накрыть скамьями. Но сейчас Хьюго был не в силах рассуждать ни об этом, ни о том, где он достанет еду, ни о том, как в его состоянии он потом сможет пробраться через полстраны.

Как будто читая его мысли, девушка помогла Хьюго добраться до большого камня и сесть на него. Затем она вытащила из кармана несколько колючих плодов.

— Вот. Это каштаны. Съешьте их, это все же лучше, чем ничего. Я постараюсь принести вам еду получше.

— Нет, вам нельзя возвращаться. Это слишком рискованно. Я не хочу подвергать вашу семью опасности. Вы были очень добры, и я благодарю вас.

— Не за что. — Она одарила его милой грустной улыбкой. — Мой муж пропал без вести три года назад. Я надеюсь и молюсь, чтобы и о нем кто-то позаботился так же, как я о вас, если вдруг он попал в беду.

— Могу я узнать ваше имя? — спросил он.

— София. София Бартоли. А ваше?

— Я — Хьюго. Хьюго Лэнгли.

— Уго? Это итальянское имя. У вас есть итальянские предки?

— Нет, насколько мне известно. — Он вздрогнул от боли, пошевелившись.

— Можно я осмотрю вашу ногу? — попросила она, заметив его гримасу. — Давайте глянем, в каком она состоянии.

— О нет! Пожалуйста, не беспокойтесь. Я сам об этом позабочусь.

— Не будьте глупцом. Я настаиваю. Где рана? Вы можете закатать штанину?

— Она чуть выше колена. Но я и правда могу сам все сделать, когда вы уйдете. В моей парашютной сумке наверняка есть аптечка.

Он надеялся, что она поняла суть того, что он хотел сказать. Ему было сложно составлять правильные фразы, не зная всех нужных слов. На самом деле он сказал: «Предметы для того, чтобы чистить, лежат в сумке».

— Аллора[9]. Погодите. Дайте-ка глянуть. Думаю, штаны все же придется снять.

Хьюго вовсе не хотел снимать штаны перед незнакомой женщиной, но она уже задрала его кожанку и расстегивала ремень.

— Синьора, не надо. — Он попытался убрать ее руки.

Она засмеялась:

— Типичный англичанин. Быстрее истечет кровью, чем позволит женщине увидеть его в нижнем белье.

— И много вам попадалось англичан? — спросил он, уязвленный ее смехом.

— Ни одного, но все наслышаны, что они холодны, как рыбы. Не такие страстные, как наши люди.

— У нас не все холодные, как рыбы, уверяю вас. Просто мы воспитаны так, чтобы всегда вести себя прилично.

Она посмотрела на него и улыбнулась.

— Я почему-то думаю, что сейчас у вас никаких неприличных мыслей не возникнет, если я увижу вас без штанов. Давайте снимайте их. Мне еще домой возвращаться, а если я сильно задержусь, мои начнут волноваться.

Она помогла ему снять брюки, под которыми обнаружились длинные кальсоны. Над коленом они, превратившись в корку из ткани и засохшей крови, прилипли к коже.

— Езус Мария! — воскликнула София. Она опустилась на колени рядом с ним и попыталась потянуть ткань как можно осторожнее, чтобы заставить ее отстать от раны.

Он задохнулся от сильной боли.

— Извините, но это придется сделать, — сказала она. — У вас есть нож? Надо будет обрезать подштанники.

Он вытащил нож из сапога и помог разрезать нижнее белье над раной.

— Вода, — пробормотала она. — Мне нужна вода, чтобы смочить тряпку, а потом промыть рану, и тогда мы увидим, насколько все серьезно.

И, прежде чем он успел ответить, она выбежала из церкви, оставив его в одиночестве. Он ухватился за опрокинутую скамью, поставил ее с огромным усилием и сел, вытянув перед собой ногу. В полумраке было трудно понять, насколько тяжела его рана. Он порылся в парашютной сумке и в центральном кармане обнаружил крохотную аптечку. Там нашлись марля, бинт, жгут, йод и, к его великому облегчению, флакон с морфием и шприц. Он как раз достал марлю, когда София вернулась.

— Я раздобыла воду. — Вид у нее был победный. — А также нашла жестяную кружку и набрала воды из дождевой бочки, она как раз полная.

Увидев на его лице подозрение, София добавила:

— Не волнуйтесь. Я вымыла все, как смогла, и вытерла юбкой, она чистая. — Увидев то, что он выложил на скамейку, обрадовалась: — О, неплохо. Очень неплохо! А теперь дайте мне промыть вашу рану.

София смачивала корку вокруг раны, присохшая ткань постепенно отмокала, пока не отошла полностью.

Кровь успела пропитать марлю насквозь, пока они пытались справиться с бельем.

— Кровь все еще идет, — озабоченно произнесла девушка. — Надо попробовать ее остановить.

— А если пуля там? Разве не стоит посмотреть и, может, достать ее?

Она на удивление выразительно пожала плечами:

— Не будет никакой разницы, там пуля или нет, если вы истечете кровью. — Она взяла бинт, развернула его, сложила в несколько слоев и прижала к ране. Хьюго вскрикнул от боли. — Вот о чем я не подумала: кость может быть задета. Держите бинт, не нажимая слишком сильно.

Он сделал, как она ему сказала, но добавил:

— У меня есть морфий. Он поможет уменьшить боль.

Она кивнула одобрительно и подождала, пока он вводил себе дозу.

— Я схожу и принесу еще бинты и доску для шины. — Она посмотрела на него. — Будьте осторожны, когда станете надевать штаны. Ткань шерстяная, будет плохо, если она прилипнет к ране. Может, и не стоит их надевать на эту ногу, а лучше попробовать закутаться в парашют. Одеяло я тоже постараюсь принести.

— Синьора Бартоли, нет! — Он схватил ее за руку. — Я не хочу, чтобы вы отбирали что-то у своей семьи из-за меня. И рисковать ради меня тоже не стоит. Я, конечно, был бы признателен за еду и шину, но я все равно попытаюсь пойти дальше. Ну, встречу немцев… Подумаешь! Я все-таки пилот. Значит, буду считаться военнопленным и смогу рассчитывать на нормальное обращение.

Она посмотрела на него, затем покачала головой и усмехнулась:

— Вы правда думаете, что эти скоты поступят с вами справедливо? В соседней деревне они построили людей рядами и расстреляли их за помощь партизанам. Всех людей — младенцев, детей, старух… Бах! Бах! Бах! И все мертвы. Сейчас немцы напуганы. Они знают, что проигрывают. Они не в состоянии удержать фронт. Каждый день их оттесняют все дальше на север. И ответить за это придется вам. Нет, они не поступят с вами по чести. Нам просто нужно молиться, чтобы союзники пришли сюда как можно скорее. — Она положила руку ему на плечо. — Крепитесь. Я вернусь, как только смогу. Но не пытайтесь зажечь огонь. Дым вас выдаст. — София остановилась в дверях и, оглянувшись на него, произнесла: — Пусть Бог присмотрит за вами.

Затем она ушла.

Похороны состоялись во вторник, хмурый и дождливый. На выходных выдалась замечательная погода, и казалось, что она продержится несколько дней, но в понедельник, накануне похорон, снова стало пасмурно, а к вечеру начался дождь.

День похорон получился печальным и неожиданно хлопотным. Я и не думала, что кто-то придет попрощаться с отцом, но в церкви собралось немало местных жителей, которые заполонили скамьи, а потом стояли со мной вокруг могилы, и капли дождя стекали с их зонтов и падали на гроб. Было похоже, что небеса оплакивали моего отца, и лучших проводов для него я и придумать бы не смогла.

После похорон жена викария с помощью пекарни Билли Овертона устроила трогательные поминки в помещении церкви. Люди один за другим подходили ко мне, чтобы выразить соболезнования. Кого-то из них я знала, а кто-то был мне совершенно незнаком, но все они были связаны с Лэнгли-Холлом и моей семьей. «Моя мама состояла на службе в Холле, когда была девушкой, и она всегда рассказывала, как добр к ней был старый сквайр, когда у нее началась скарлатина» — подобные истории повторялись снова и снова, пока я не осознала, что все присутствующие скорбели об утрате Лэнгли-Холла не меньше, чем мой отец. Усадьба была для них образцом старого доброго уклада, означала прочность своего места в этой жизни. И это показалось мне очень трогательным.

Когда ручеек соболезнующих иссяк, ко мне подошел незнакомый молодой человек, одетый в хорошо сидящий черный костюм. Я заметила его еще у могилы. Правда, там он стоял в плаще от Барберри и большой черный зонт мешал разглядеть его лицо.

— Мисс Лэнгли? — У него были рыжие волосы и веснушки на носу, и он выглядел слишком молодо. — Я — Найджел Бартон. «Бартон и Холкрофт» — адвокаты вашей семьи, как вам, вероятно, известно.

— О, мистер Бартон. — Я пожала ему руку. — Как дела? Я рада вас видеть и как раз собиралась поинтересоваться, с кем мне связаться по поводу формальной стороны всех вопросов и узнать, оставил ли мой отец завещание.

— У нас нет его завещания, мисс Лэнгли. Вы просматривали его документы?

— Бегло осмотрела стол, но потом мне стало неудобно копаться в вещах, не зная, имею ли я на это право.

— Вы — его дочь. — Он улыбнулся мне. — Полагаю, что это дает вам все необходимые права. Может, вы заглянете завтра в офис в Годалминге, и мы решим, могу ли я быть вам полезен? — Он вручил мне свою карточку.

— Вы выглядите слишком молодо, чтобы быть партнером в юридической фирме, — брякнула я, прежде чем до меня дошло, что это не слишком тактично.

Найджел засмеялся.

— К сожалению, я пока еще не партнер, — произнес он. — Фамилия Бартон в названии фирмы появилась благодаря прадедушке. Мы были адвокатами вашей семьи последние пару сотен лет. А я лишь два года назад прошел квалификационную комиссию и до сих пор еще новичок даже среди других новичков.

— А я в этом году должна сдать экзамен на адвоката, — сказала я.

— Мне доводилось слышать, что вы изучаете право. Нам будет о чем поговорить. Вы позволите завтра пригласить вас на обед? «Голова кабана» вниз по улице от нашего офиса славится прекрасной кухней.

Я колебалась. Мужчина приглашает меня на обед? Я не была уверена, что готова к этому.

— Думаю, что в этом нет необходимости, это же не входит в ваши обязанности, — сказала я и увидела, как его лицо разочарованно вытянулось.

— Не входит, согласен, но зато это прекрасный повод для меня, чтобы съесть хороший обед вместо очередного бутерброда, — не сдавался он, и его улыбка была полна надежды.

«Почему бы и нет? — шептал мой внутренний голос. — Он выглядит совсем безобидным. И не приглашает тебя на вечеринку в ночной клуб. Даже на свидание не приглашает. Просто деловой обед!»

Я тоже постаралась улыбнуться:

— Спасибо, мистер Бартон. Это очень любезно с вашей стороны.

Он просиял, как будто я поднесла ему ценный дар.

— Тогда не буду вас больше задерживать. Множество людей еще хотят поговорить с вами. Значит, завтра, скажем, около половины двенадцатого.

Билли Овертон и доктор Фримен оба предложили отвезти меня домой, но тут из ниоткуда вынырнула мисс Ханивелл, и я поехала домой с ней.

— Это были очень приличные похороны, — выразила она свое мнение, когда мы покинули деревенскую улицу и свернули в тенистый переулок. — Наверное, весьма утешительно видеть, сколько людей пришло проводить твоего отца и какое уважение они выказали Лэнгли.

— Это очень удивительно и трогательно, — кивнула я. — Только мне бы хотелось, чтобы папа был жив и мог своими ушами услышать все те приятные слова, что были там сказаны.

— Жаль, что я немного опоздала, — сказала она. — Очередной разговор по телефону с родителями ученицы, которые находятся на Ближнем Востоке. Мне пришлось заверить их, что дочь будет на порядочном удалении от садовников и женихов.

Я усмехнулась:

— И как? Удалось вам их успокоить?

— Не уверена. Эти иностранные девочки растут настолько защищенными от всего, что на относительной свободе бросаются на первого же мужчину. — Повисла неловкая пауза. — Ты вернешься в Лондон, я так понимаю?

— Да, через несколько дней. Но, прежде чем освободить домик, я должна найти папино завещание и освободиться от его вещей.

— Думаю, он оставил не слишком много, — сказала она. — Я знаю, что он сохранил несколько хороших предметов мебели из Холла, но помимо… О, кстати, возможно, еще найдется пара сундуков с личными вещами, он как-то спрашивал, может ли хранить их на чердаке.

На следующий день я собралась было уйти, чтобы сесть на поезд до Годалминга, когда в дверь постучали. Там стояли двое здоровенных мужчин, держащих сундук.

— Где вам это оставить, мисс? — спросил один из них.

Видя мое удивление, другой добавил:

— Это с чердака. Мисс Ханивелл сказала, чтобы мы отнесли ваши вещи к вам.

— О, я поняла. Спасибо. Сюда, пожалуйста, — слегка растерянно ответила я и провела их в гостиную.

— Там есть еще несколько картин. Мы сейчас вернемся, — сообщил тот, кто заговорил первым.

— Я должна уйти, чтобы не опоздать на поезд, — сказала я. — Просто положите их в гостиной рядом с сундуком, хорошо?

И я ушла.

Я не знаю, как долго я сидела и смотрела на тонкий лист почтовой бумаги. Выросшая в уверенности, что я — единственный ребенок, я была потрясена, обнаружив в один день, что у меня могут найтись два брата в разных частях света. «Если второй выжил», — подумала я. Может, его отдали в добрую семью, чтобы мать могла забрать его, когда военные действия прекратятся? Как бы мне хотелось в это поверить!

Но понемногу у меня возникало желание узнать всё. Мой отец никогда не вспоминал о своем военном прошлом, но я слышала от матери, что он был очень храбрым пилотом ВВС, выполнял задачи в небе над оккупированной Европой, пока его не сбили и он чуть не погиб. Но я даже не предполагала, что это произошло в Италии. Кто вообще может думать об Италии как о месте, где падали бомбы?

В расстроенных чувствах я отложила письмо. Ах, если бы я узнала об этом до его смерти, я бы расспросила его! Теперь же мне придется выяснять все самой.

Я закончила осмотр обоих сундуков и не нашла ничего представляющего ценность для кого-либо, кроме Лэнгли. Ни одной фотографии первой жены или моего сводного брата, но были маленькие снимки молодого отца, смеющегося с друзьями в кафе. На обороте одного из них было написано: «Флоренция, 1935 год».

Я сдвинула сундуки на одну сторону комнаты и вернулась к разборке бельевых шкафов, кладовой, шкафа в ванной, собиранию кучи вещей для благотворительной организации и столь же большой груды мусора. Я обнаружила, что не чувствую ни малейшей ностальгии, выбрасывая предметы из своего детства, и хотела лишь поскорее справиться с этим делом и заняться поисками.

На следующий день, когда я вытаскивала сумки и коробки, предназначенные на выброс, подъехала машина, и из нее вышли Найджел и какой-то пожилой джентльмен.

— Это мистер Астон-Смит, — представил его адвокат. — Он оценщик. Позвольте ему взглянуть на вещи и оценить мебель.

Я проводила их внутрь сторожки, извиняясь за беспорядок. Я предъявила оценщику семейные портреты и несколько хороших предметов мебели. Мне очень хотелось показать Найджелу письмо, просто из желания поделиться хоть с кем-нибудь, но я не могла решиться.

Мистер Астон-Смит не заставил нас долго ждать. Он походил, бормоча и отмечая что-то в тетради, а спустя весьма короткое время вернулся ко мне.

— Боюсь, здесь не так уж много ценных вещей, — сказал он. — Стол отличный. Вы, вероятно, сможете выручить за него пятьсот фунтов на аукционе. Бюро наверху может стоить чуть поменьше. Часы дедушки также могут принести серьезные деньги. Шкаф — ну, дерево хорошее, но в наши дни никто не захочет покупать столь громоздкий предмет мебели.

— А картины?

— На стене? Копии. Не больше сотни за штуку.

— Я имела в виду другие картины. Работы моего отца.

— Они хороши, я вам скажу, — покивал головой он. — Но ваш отец не сделал себе имени, верно? На больших аукционах для произведений современного искусства все зависит от имени. Для снобов важнее ценность, а не качество. Но даже если их и купят, это будут сотни, а не тысячи.

— А семейные портреты?

— Тут мне почти нечего сообщить. Все они нуждаются в хорошей чистке, уверен, вы это заметили. Если хотите, я могу отдать их реставратору, с которым работаю, и мы сможем оценить их после того, как они будут очищены.

— Разве это не обойдется очень дорого? — Я осознавала, что сумма, которую я должна была унаследовать, не тянула на состояние, особенно если мне придется поделиться ею с недавно обнаруженным братом.

— Не думаю. Конечно, все зависит от объема восстановительных работ, которые необходимо провести. Но давайте начнем с простейшей очистки, а потом примем решение, надо или нет продолжать.

Я посмотрела на Найджела. Он подарил мне одну из своих ободряющих улыбок.

— Ладно, я согласна, — сказала я. — Заберите их, пожалуйста.

Когда они уже направлялись к выходу, я приняла решение.

— И я хочу сохранить стол, — произнесла я. — Но сейчас мне негде его поставить.

— Может быть, они позволят вам хранить его на чердаке школы, — предположил Найджел, — вместе с другими мелочами, которые вы захотите оставить.

— Отличная идея, — улыбнулась я. — Мисс Ханивелл может пойти на уступки, ведь мне надо поскорее освободить домик. Я спрошу у нее.

— Сколько вы еще рассчитываете находиться здесь? — спросил Найджел.

— Надеюсь уехать до конца недели.

Я заметила, как он сник.

— Понятно. Конечно же, вам нужно вернуться к работе.

Именно, конечно же, мне нужно вернуться к работе, хотя я не была уверена, что у меня еще есть работа. Тем не менее, я улыбнулась и кивнула.

— Я буду держать вас в курсе, — сказал он, — и сообщу, когда средства с различных счетов перейдут к вам.

— Думаю, вашему мастеру, — я посмотрела на мистера Астон-Смита, — следует подождать и не начинать работы по очистке, пока я не удостоверюсь, что вступила в наследство с соблюдением всех законов.

— Договорились, — кивнул оценщик. — Я возьму картины с собой, но подожду ваших инструкций. И сделаю то же самое с мебелью, которую вы хотите отправить на аукцион. Мы не станем продавать то, на что у вас нет прав.

— Не волнуйтесь, — сказал Найджел. — Я позабочусь обо всем. Возвращайтесь в Лондон. Я позвоню вам, какими бы ни были новости.

И они уехали, забрав с собой портреты, а я продолжила уборку. Закончив, я только собралась посидеть с чашечкой чая, как в дверь постучали. На сей раз за ней стоял крепкий, крупный мужчина. Он нахмурился, увидев меня.

— И что это за школа для девочек? — спросил он низким голосом с типичным заокеанским акцентом. — Когда Лэнгли-Холл был продан?

— Сразу после войны. — Я пожала плечами.

— Очень жаль. Я надеялся прогуляться по знакомым местам. Вы дочь привратника?

— Я Джоанна Лэнгли, — сухо ответила я. — Дочь сэра Хьюго Лэнгли.

Его брови поднялись:

— Кроме шуток, значит, старик снова женился? Скажите-ка на милость!

Только тут меня осенило, кто передо мной. Я смотрела на его лицо и не находила никакого сходства с моим отцом, который всегда имел утонченный вид, более приличествующий романтическому поэту. Этот же человек был сытым, пухлым и не особенно привлекательным.

— Вы — сын Хьюго? — спросила я.

— Именно так. Тедди Лэнгли когда-то. Теперь я Тедди Шульц. Из Кливленда, штат Огайо.

Я заставила себя протянуть руку.

— Я рада с вами познакомиться, Тедди. Еще пару дней назад я и понятия не имела, что у меня есть брат. Это стало большим шоком.

— Да уж. Я тоже был в шоке. Я имею в виду смерть старика. Клиент вернулся из Англии и показал мне газету с некрологом. «Это имеет к вам какое-то отношение?» — спросил он. Ну, я и счел за лучшее поспешить, раз уж я сын и наследник. Я предполагал, что поместье перейдет ко мне. Разве это не так устроено в английском законодательстве? Старший сын получает больше остальных?

Я не знала, что сказать. По правде говоря, я будто превратилась в Алису, падающую в кроличью нору и натыкающуюся на один неприятный сюрприз за другим. Озираясь, Тедди поинтересовался:

— Так кто же получил навар от продажи дома?

— Навар? — Я уставилась на него. — Все деньги от продажи пошли на оплату налогов, когда дедушка умер, а мой отец вступил в наследство. С тех пор мы жили в сторожке, а отец преподавал рисование в школе.

— Нет денег? Это очень плохо. Я всегда представлял себе своего отца живущим в роскоши в большом доме моего детства. — Он обвел взглядом домик. — Не в этом, разумеется. А что насчет мебели и прочего барахла? Всех этих жутких предметов старины, которые я помню. Я полагаю, что имею право на половину доли, как его сын.

Я испытывала к нему острую неприязнь.

— Вы наследуете титул, как мне сказали. Но тогда вам придется снова стать Тедди Лэнгли.

— Сэр Тедди. Ну, разве это не прелесть?! И что к этому прилагается?

— Ничего. — Я заставила себя быть доброй британкой. — Я разобрала вещи отца, и вы можете просмотреть старые фотоальбомы, может, есть какие-нибудь фотографии, которые вы хотели бы взять. И любые предметы мебели, разумеется.

— Ладно. — Его глаза блеснули.

Я пригласила его внутрь. Он посмотрел на вещи, ожидающие отправки в благотворительный магазин.

— Это все? — спросил он. — Так вы жили?

— Да.

— А деньги?

Снова я вынуждена была бороться с собой, чтобы оставаться честной.

— Я думаю, что он мог иметь до тысячи фунтов на разных счетах.

Он посмотрел недоверчиво.

— Тысяча фунтов? И это все? Оставь эту мелочь себе. Я прилично зарабатываю. Мой старик Шульц начал заниматься недвижимостью после войны, и я присоединился к нему сразу после колледжа. Занимаюсь стрип-моллами[13] в основном. Я за неделю делаю больше. Тебе эти гроши явно нужнее, чем мне.

— Спасибо, — кивнула я. — Мне они действительно нужны. Мне сейчас негде жить.

— Ты не замужем?

— Мне всего двадцать пять, и у меня еще будет достаточно времени для этого, а пока я учусь.

— На кого?

— Ha адвоката. В этом году сдаю экзамены.

— На адвоката? Они делают хорошие деньги.

— Когда и если я получу право практиковать, — сказала я. — Послушайте, не хотите ли чашку чая? Я только что заварила.

— Конечно. Почему бы и нет? Чашка чая… Мы его всю войну пили. Бомбы сбросят, и все говорят: «Все обошлось. Выпей чашку чая». — И он засмеялся.

Я подала ему чай и слегка подсохшее печенье. Думаю, оно ему не понравилось.

— Я дам вам адрес адвоката, который занимается имуществом отца, — сказала я. — Он собирался обратиться в американское посольство, чтобы найти вас. Но вы избавили его от этих хлопот. Он может сообщить подробности о получении титула.

Тедди встал, качая головой.

— Да что хорошего для меня в этом идиотском титуле, если к нему не прилагается собственность!

— Титул может помочь вам продать побольше недвижимости, — медовым голоском сказала я. Я хотела подать это как сарказм, но он решил, что я говорю серьезно, и разразился смехом, хлопая в ладоши.

— А в этом что-то есть, сестренка! Добавить немного класса в бизнес.

Он сделал паузу, делая глоток.

— Знаешь, я планировал приехать и удивить старика. Я собирался привезти жену и детей и показать ему, каким я стал. Он никогда даже не надеялся, что я чего-то добьюсь. Жаль, что он умер, так и не узнав.

Я подумала, что отец вовсе не был бы в таком восторге, как на это наивно надеялся Тедди. Я не знала, что такое стрип-моллы, но даже на слух звучало не слишком респектабельно. Тедди просто набивал свой кошелек.

— Смотри, вот моя карточка. Если ты когда-нибудь будешь в Штатах, обязательно заезжай, навести нас. Моей маме было бы интересно увидеть тебя, я уверен. И дети получат удовольствие от английской тети, говорящей так, как ты.

— Спасибо, вы очень добры, — поблагодарила я.

Он встал, направляясь к двери.

— И вы уверены, что не хотите ничего взять? — спросила я, обводя взглядом комнату. — Я собираюсь отдать все это на благотворительность.

Он все еще улыбался.

— Эти старые вещи? Конечно, нет. Распоряжайся ими как знаешь.

И мы расстались. Я смотрела, как он садится в машину и уезжает, удивляясь тому, что он был малышом, когда жил в Лэнгли-Холле, и поймала себя на странной радости оттого, что мой отец умер. Вряд ли он был бы счастлив увидеть, каким стал его сын.

После ухода Софии Хьюго еще долго прижимал бинт к ране, пока не почувствовал, что морфий начинает действовать. В помятой жестяной кружке оставалась пара глотков воды, и он выпил ее, испытывая благодарность, а потом вспомнил о каштанах, которые ему оставила София. Он содрал колючую кожуру и съел плоды. Конечно, до жареных каштанов, что он ел дома, им было далеко, но все-таки они были съедобными.

Начал накрапывать дождь, и Хьюго понял, что ему нужно придумать какое-то укрытие, прежде чем польет сильнее. Он использовал последний бинт, чтобы сделать повязку, и натянул штаны, несмотря на предостережение Софии. Не хватало еще, чтобы немцы застали его тут врасплох со спущенными штанами!

Хьюго встал, потянувшись к своему импровизированному костылю. Морфий подействовал, и он чувствовал только слабые отголоски боли, когда осторожно двинулся вперед. Первое, что он сделал, отойдя подальше, — облегчился. И после этого почувствовал себя достаточно хорошо, чтобы закурить, выудив пачку сигарет и зажигалку из кармана куртки. Усевшись на сломанную скамью, Хьюго неспешно затягивался, выдыхая дым с чувством удовлетворения. У него была почти полная пачка. Если экономить, то можно растянуть курево на несколько дней. Он выкурил сигарету до основания, а потом затоптал окурок. Теперь он был готов взяться за дело.

Хьюго постоял посреди часовни, оценивая ситуацию. Материала для стройки хватало с избытком. Вся крыша рухнула, но в дальнем углу был какой-то боковой придел, образующий отдельный укромный уголок с алтарем, все еще целым. Хьюго ковылял по часовне, стаскивая куски разбитых досок в угол. Он положил на пол нечто похожее на дверь шкафа, затем прислонил несколько досок наискось к одной стороне алтаря, чтобы создать укрытие, похожее на вигвам.

Затем Хьюго достал свой парашют. Он колебался, не в силах решить, накрыть ли водонепроницаемым куполом все свое сооружение, или накрыться самому уже внутри. Он выбрал последнее — под досками у него было больше шансов остаться незамеченным — и разложил парашют на полу. Согнувшись, Хьюго заполз под доски, лег и завернулся в купол.

Лежать было мучительно жестко, но тонкий парашютный шелк хотя бы удерживал тепло. Эх, и почему он не нашел минутки, чтобы натянуть толстый летный комбинезон? Его полагалось носить поверх основной формы, но пилоты находили комбинезоны неудобными и сковывающими движения. Да и на этих заданиях они не летали так высоко и долго, чтобы успеть замерзнуть.

Хьюго достал свой табельный револьвер и зарядил его, вынул нож и убедился, что может легко дотянуться до оружия в любой момент. Затем он сунул парашютную сумку и аптечку под голову и откинулся на эту импровизированную подушку. Теперь ничего не оставалось, кроме как ждать.

Должно быть, он заснул. Морфий сделал его сны безумными. Он видел себя стоящим на высокой горе, ниже которой плыли облака, а ангелы и бесы боролись за его душу. У бесов на лбу были вытатуированы свастики, и они пытались утащить его вниз под облака. Тогда один из ангелов взял его за руку, поднял, и они взлетели. «Держи меня крепче, чтобы я не упал!» — закричал он, глядя на ангела. «Ты не упадешь. Я уберегу тебя», — сказал ангел и превратился в Софию Бартоли.

Хьюго открыл глаза и обнаружил, что улыбается. Но его сердце замерло, когда он заметил женское лицо, смотрящее на него сквозь щель между деревянными досками. Это была не София, а какая-то другая женщина с короной на светлых волосах. Он резко сел, ударился головой о выступ алтаря и выругался. Потом выглянул.

Пока он спал, дождь прекратился, и солнечный свет затопил часовню. Косые лучи бледного зимнего солнца падали прямо на фреску, располагавшуюся на противоположной стене. Фреска была сильно повреждена и почти осыпалась, но та ее часть, где была изображена Дева Мария, уцелела. Неясно, держала ли она в руках младенца, — этот фрагмент был отбит. Но на ее лице сияла обращенная к нему улыбка, и Хьюго вдруг ощутил необычайное облегчение и радость, будто получил знак, что находится под защитой небес.

Во рту пересохло, и Хьюго почувствовал, что голова еще одурманена морфием. Он посмотрел на часы. Только одиннадцать утра. Впереди был длинный день. Он вылез из укрытия и сумел встать. Морфий, видимо, переставал действовать, так что боль снова пронзила его. Хьюго вскрикнул и тут же пришел в ужас от громкого шума где-то рядом, но потом с облегчением увидел, что это был всего лишь голубь, встрепенувшийся на зазубренной стене над ним. «Голуби, — подумал он. — Это хорошо, хоть какая-то еда на случай, если мне придется остаться здесь надолго. Но я не смогу ничего из него приготовить». Может быть, София заберет тушку домой, и…

«…Стоп, — сказал он себе. — Я не могу подвергать ее и ее семью опасности». Она же говорила, что за помощь партизанам была казнена целая деревня. Их, несомненно, постигла бы та же участь за помощь британскому пилоту. «Я должен уйти отсюда, — решил Хьюго. — Посижу тут, спрятавшись, несколько дней, пока рана не подживет и я не сделаю шину. А потом уйду на юг». Он взял помятую жестяную кружку и, придерживаясь за стену, захромал к выходу.

Куда ни кинь взгляд, открывалась одна и та же картина: холмы, покрытые густым лесом, исчезали в голубом тумане, а вдали за ними высились горы, их вершины уже были покрыты снегом. Ни малейшего намека на большой город поблизости, но вершины нескольких холмов украшали такие же обнесенные стенами деревни, как та, что была на холме прямо перед ним. Из груди Хьюго вырвался невольный вздох.

Теперь деревушка великолепно просматривалась, прозрачный после дождя свет придавал ей четкий, объемный вид. Дома цеплялись друг за друга, словно боясь, что могут сползти вниз по склону. Охваченный трепетом от прекрасного вида, Хьюго смотрел на селение, любуясь выцветшей охрой и зелеными ставнями домов, изящной колокольней, возвышающейся над терракотовыми черепицами крыш, осыпающимися от старости стенами, построенными для защиты от нападения. Дым из труб, казалось, застыл в неподвижном воздухе.

На соседних холмах аккуратные ряды оливковых садов и виноградных лоз отвоевывали участки у густого леса. Затем его взгляд переместился на запад. Там, где была взорвана часть скалы, он видел остатки дороги, спускающейся от монастыря по склону холма. Она могла бы вывести его через рощу туда, где сейчас виднелось шоссе, — далеко вниз, в долину. Спустя некоторое время Хьюго увидел колонну из трех военных грузовиков, идущую на север. На одном из них он разглядел свастику.

«Да, сейчас мне было бы сложно сбежать», — подумал Хьюго. Он был рад, что дорога на вершину совершенно разрушена. Ни одному немецкому водителю не придет в голову вести сюда грузовик. Успокоившись, Хьюго шагнул через порог и осторожно пробрался через потрескавшиеся и вздыбленные камни двора. Он обнаружил, что дождевая бочка, найденная Софией, полна воды, и осмелился сделать большой глоток, молясь, чтобы дождь не взбаламутил разную дрянь, которая могла таиться на дне. Затем Хьюго посмотрел на груды щебня, задаваясь вопросом, может ли там найтись что-нибудь полезное?

Он стоял рядом с развалинами здания, которое раньше, по всей вероятности, было кухней. Вокруг валялись обломки глиняной посуды, случайная ручка от чашки, осколки, причудливо повторяющие формы предметов, которыми они когда-то являлись. Но не было ничего целого, неразбитого. В нынешнем состоянии Хьюго не осмелился бы идти дальше, чтобы покопаться в руинах, но тут он заметил чуть обгоревшую подушку с вывалившейся набивкой. Разумеется, она была мокрой, но он с триумфом извлек ее из развалин и понес к своему убежищу, надеясь, что ее удастся подсушить.

Вернувшись, Хьюго испытал сильный приступ слабости. Едва он успел разложить набивку подушки на полу в пятне солнечного света, как почувствовал, что ему срочно надо лечь, до того, как он потеряет сознание. Ворча и ругаясь, он заполз в свое маленькое убежище, лег поудобнее и провалился в беспамятство.

Было самое начало июня, когда в один прекрасный день моя нога коснулась перрона на железнодорожном вокзале Флоренции. Дома, в Англии, было серо и целыми днями моросило. Люди жаловались на плохое лето, газеты пестрели сообщениями о том, что ранние посевы побиты градом. Здесь же небо было ярко-синим — таким же синим, каким мой отец рисовал его много лет назад. Охра и терракот стен, ярко-красная черепица крыш — все сияло в ярком свете. Я стояла, оглядываясь вокруг, жадно впитывая настроение людей, видела оживленные, открытые лица, а не склоненные вниз под порывами ветра головы, как в Лондоне. Купол собора Санта-Мария дель Фьоре парил в вышине над крышами. А за ним возвышались холмы, одетые лесом. Это было так чудесно, что у меня захватывало дух.

Я чувствовала себя невероятно свободной, словно бабочка, только что выбравшаяся из тесного кокона. Скарлет, к своей чести, не приняла меня за сумасшедшую, когда я объявила, что собираюсь ехать в Италию, чтобы узнать, что случилось с моим отцом во время войны.

— Вот это отличная идея. Хотя бы отойдешь от всей этой мерзости и от этого ублюдка Адриана. Дашь себе возможность перевернуть страницу. — И ни одного вопроса вроде: «А что там насчет твоих статей? Как ты думаешь, твоя контора позволит тебе вернуться? А что с твоим экзаменом на юриста? Когда ты собираешься этим заняться?»

Я сама задавала себе эти вопросы, но заставила себя прекратить сомневаться в правильности принятого решения. Я всю жизнь была хорошей девочкой, пыталась всем угодить, во всем преуспеть, все сделать правильно — и посмотрите, куда это меня завело?!

Сейчас у меня в кармане было немного денег (я напомнила себе, что этого было бы достаточно для первоначального взноса за квартиру), и я собиралась сделать нечто совершенно безрассудное и мне не свойственное. И это было прекрасно!

Я снова встретилась с Найджелом Бартоном в Лондоне, когда он приехал, чтобы сказать мне, что я вольна распоряжаться средствами с банковских счетов отца и что мастер, который чистит картины, думает, что их стоимость окажется выше, чем цена реставрации.

— Я дам вам знать, как только ваши вещи поступят на аукцион, — пообещал Найджел. — И когда мы уточним стоимость картин, вы сможете решить, хотите ли вы оставить их себе или отправить на аукцион.

— Спасибо. Это очень мило с вашей стороны.

— Я просто делаю свое дело, как говорил мой отец. — Он улыбнулся. — Теперь вы сможете вернуться к работе, но боюсь, что время от времени скорбь еще будет посещать вас. Это всегда так.

Я чувствовала, как слезы наворачиваются на глаза.

— Я даже не предполагала, что буду так скорбеть, — сказала я. — Отец был тяжелым человеком. От него скорее можно было ожидать недовольства тобой или критику в твой адрес, нежели проявления родственных чувств. Но все равно я скучаю по нему, и как бы мне хотелось узнать поближе его настоящего!..

Я подумывала, не стоит ли показать Найджелу письмо и рассказать о своих планах.

— И я буквально только что узнала, что он воевал в Италии, — все же сказала я. — Что он пережил авиакатастрофу, я знала всегда, но понятия не имела, где именно это случилось. И я решила, что поеду и взгляну на это место. Вдруг местные жители что-нибудь помнят о нем.

— О, хорошая идея, тем более что хотя и небольшие, но деньги у вас теперь есть, — сказал Найджел. — А где именно это случилось? В каком месте Италии?

— В Тоскане, — ответила я. — Деревня называлась Сан-Сальваторе. Точно не могу сказать, где именно она находится.

Он нахмурился:

— Сан-Сальваторе? Незнакомое название. Я был в самых известных туристических местах: Сиене, Кортоне, Флоренции, конечно. Вам знаком этот регион?

— Я никогда раньше не была за границей, не считая двухдневной поездки в Париж со школой, — призналась я.

Он просиял, становясь почти привлекательным.

— Вам там понравится. Особенно еда!

— Что, она так хороша?

— Просто невероятна! Все эти роскошные пряные соусы для пасты… Вы прибавите в весе, я гарантирую, хотя, уверен, вам не стоит об этом беспокоиться. Вы такая стройная!

«Стройная» — не то слово, сейчас меня можно было назвать тощей. Я сильно похудела за последние месяцы.

— Тогда жду не дождусь поездки, — произнесла я. — Моя мама была настоящим кулинаром, но с тех пор мне очень редко приходилось наслаждаться едой по-настоящему.

— И не забудьте про местные вина, — добавил Найджел. — Жаль, что никакого праздника с выходными не предвидится. Я бы составил вам компанию ненадолго.

— Я думаю, это займет всего несколько дней, — нерешительно сказала я, потому что он снова показался мне слишком нетерпеливым.

— Не торопитесь. Насладитесь всем этим сполна.

На указанной мне стороне площади между зелеными скамейками виднелся узкий переулок с чудесным прилавком для фруктов и овощей и чем-то похожим на винный магазин. Переулок заканчивался темным туннелем. Я колебалась, спрашивая себя, а не была ли это какая-то местная шутка, и бог знает, что я нашла бы на другом конце этого туннеля, если он вообще вел куда-нибудь. Может, это путь в темницу? Или погреб?

Но я все еще чувствовала на себе взгляды горожан и не собиралась доставлять им удовольствие подумать, что я боюсь. Я смело шагнула вперед. Пол туннеля был сделан из больших булыжников, стены высечены прямо в склоне холма. И после того, как туннель повернул, я увидела, что с одной стороны открываются просторы, а с другой находится что-то похожее на винные погреба. Я прошла через туннель без происшествий и направилась по дороге, которая круто спускалась в долину.

Деревня внезапно закончилась после нескольких рядов домов, и я выбрала путь, который вел вниз по склону. Он состоял из двух глубоких колей в засохшей грязи, выбитых тяжелыми тракторами и телегами. Между колеями маки поднимали встрепанные головы над травой. После того как дома кончились, я шла между стеной покрытых листьями лоз с одной стороны и огородами — с другой. Они были засажены фасолью с красными цветами, бобами, вьющимися над помидорами, и другими овощами, которых я не узнавала.

Я спустилась вниз по склону, и слева от меня обнаружилась одна из тех старинных ферм, которыми я восхищалась во время своего путешествия. Она была построена из выцветшего розоватого камня, ее терракотовая крыша горела густым багровым огнем на фоне пронзительно голубого неба. Над дверным проемом старая извилистая виноградная лоза оплетала крыльцо, давая благословенную тень, а рядом с ней стоял огромный глиняный горшок с розмарином, разросшимся и свисающим до самой земли. Входная дверь была открыта. Я подошла к ней, отыскивая звонок. Потом неуверенно постучала, но ответа не получила.

— Привет! Бонджорно! — позвала я.

Нет ответа.

Из глубины дома доносились женские голоса. Я медленно пошла по выстланному плиткой коридору, который вывел меня на большую солнечную кухню, где витали чудесные запахи свежего хлеба и каких-то трав, которых я не могла распознать. На крючках, вбитых в стену, сиял стройный ряд медных кастрюль. Рядом с ними свисали косы чеснока и пучки сушеных трав. В центре кухни стоял деревянный стол, на котором лежали нарезанные овощи и зелень, а у правой стены находилась огромная древняя печь с открытой заслонкой, где можно было бы одновременно выпекать десяток караваев хлеба.

А у куда как более современной газовой плиты рядом со мной стояла женщина. Первый же брошенный на нее взгляд заставил меня ахнуть и застыть на месте. Мне показалось, что я перенеслась назад во времени. Это была моя мама — то же крепкое телосложение, те же волосы, скрученные в пучок, — что помешивала что-то чудесное на плите, когда я возвращалась из школы домой.

Вот-вот она повернется ко мне, широко улыбнется и распахнет руки, чтобы обнять… Вместо этого из-под соснового стола вылезла собака и зарычала на меня. Женщина резко обернулась и ойкнула, пораженная.

— Тихо, Бруно, — велела она. — Лежать.

Собака повиновалась, все еще глядя на меня с подозрением.

— Скузи, синьора, — торопливо проговорила я. — Извините. Я постучала, но вы не услышали. — Похоже, я сказала, что «ударила дверь», потому что слова «стучать» не было в моем скудном словаре.

— Ничего страшного, — улыбнулась она. — Ты же нашла меня. Могу я чем-нибудь помочь?

— Мне нужна комната на ночь, — сказала я. — Мне сказали, что у вас есть место.

Я репетировала эти фразы по пути и сумела высказаться довольно гладко.

Она кивнула, просияв:

— Да. Конечно. У меня есть маленький домик в саду. Когда-то он был построен для животных. Теперь служит людям. Неплохо, да?

Я улыбнулась в ответ. Трудно было сказать, сколько ей лет. Может, даже за сорок, хотя ее лицо было на удивление гладким, а седины в густых темных волосах практически не было заметно. Поверх белой блузки с рукавами, закатанными выше локтя, на ней был надет большой сине-желтый фартук. Она вытерла им руки и подошла ко мне.

— Я — Паола Россини, — сказала она. — Добро пожаловать.

Я пожала протянутую руку:

— Рада познакомиться, синьора Россини. Я — Джоанна Лэнгли.

— Из Англии?

— Да.

Она кивнула в знак одобрения:

— Ты выглядишь как английская девушка. Они всегда такие высокие и элегантные. Ты изучаешь итальянский?

— Нет, я здесь в гостях. Я хочу отыскать места, где побывал мой отец, когда находился в Италии.

— Вот как. И он приезжал в Сан-Сальваторе?

В этот момент раздался громкий и пронзительный крик, и я вспомнила, что мы должны быть на кухне не одни, ведь я шла по коридору и слышала разговор. На стуле в углу сидела молодая женщина. Ее темные волосы рассыпались по плечам, и она с любопытством наблюдала за мной. На ее коленях лежал новорожденный малыш.

— Моя дочь Анджелина, — с гордостью в голосе представила синьора Россини. — И моя внучка Марселла. Ей всего три недели. Она родилась прежде времени, и мы боялись, что можем потерять ее, но с хорошим уходом и маминым молоком она пошла на поправку, да, Анджелина?

Девушка в углу кивнула, застенчиво улыбаясь мне.

— Муж Анджелины — стюард на корабле, — сказала синьора Россини. — Он в море и еще не видел свою маленькую дочь. Поэтому Анджелина вернулась к своей старой матери и может быть уверена, что о ней хорошо позаботятся.

Я не могла отвести глаз от этого крошечного совершенного человечка и отбросить мысли, к которым очень не хотела возвращаться. Через три месяца… «Стоп!» — приказала я себе.

— Поздравляю с рождением дочери, — сказала я, и это была одна из фраз, которые мы выучили на курсе итальянского языка.

Анджелина просияла.

— Ты замужем? — спросила она. — У тебя есть дети?

Я пыталась продолжать улыбаться.

— Пока нет. Я учусь, чтобы стать адвокатом.

— Ого, учишься на юриста!

Они переглянулись и покачали головой, впечатленные. Паола вдруг охнула, вспомнив, что бросила готовящееся на плите блюдо.

— Ун моменто[20]! — воскликнула она и, бросившись к плите, принялась усердно что-то помешивать.

— Что вы готовите? — спросила я. — Пахнет замечательно.

Она повернулась ко мне, скромно пожав плечами.

— Ничего особенного. Простой обед, который мы, тосканцы, любим. Мы называем его nanna аль помодоро[21]. Садись с нами обедать, хватит на всех.

— Я бы с удовольствием, если вы уверены, что я вас не обделю.

— Конечно уверены. — Она повернулась к дочери: — Уложи ребенка спать, Анджелина, и помешай еду еще раз, пока я показываю молодой англичанке ее комнату. Думаю, что она захочет умыться с дороги.

Анджелина встала и положила крошечный сверток в колыбель у стены. Малышка издала жалобный вопль.

— Пусть она покричит, — сказала Паола, — это хорошо для легких. — И повернулась ко мне:

— Идем, я все тебе покажу.

Я подняла сумку, которую поставила было на пол, и последовала за ней через черный ход. Пес Бруно побежал рядом со мной, решив, что если я нравлюсь его хозяйке, то со мной, пожалуй, все в порядке.

Каменная дорожка вела вниз по холму через сад, полный буйно разросшихся цветов и овощей. Розы цвели между фасолью и помидорами. Там были кусты лаванды и розмарина, которые издавали просто божественный аромат, когда я касалась их. В этой зелени утопали подножия старых фруктовых деревьев: ветви вишен и абрикосов ломились от спелых плодов, а яблони все еще были увешаны зелеными завязями. Путь закончился у старой каменной постройки с решетками на окошках, вовсе не избавившей меня от предубеждения. Паола обошла ее сбоку, достала большой ключ и открыла дверь.

— Проходи, пожалуйста, — пригласила она, отступая, чтобы пропустить меня вперед.

Обстановка была почти спартанской: железная кровать, белый комод, ряд крючков на стене для одежды и столик под окном. Пол выстлан той же красной плиткой, что кухня и коридор. На окне висел новенький белый тюль, а кровать была застелена белым постельным бельем и домотканым одеялом.

— Ва бене? — спросила она. — Все нормально?

— Си. — Я с энтузиазмом кивнула. — Да. А умывальник?

— Ах да, — сказала она и открыла старую дверь в крошечную ванную комнату. — У тебя есть свой водопровод. Вода неочищенная, так что пить ее не стоит. Но зато есть бойлер для душа. Смотри, он включается вот так. Нужно убедиться, что эта ручка поднята, — продемонстрировала она. — Будь осторожна. Он может нагреть воду чуть ли не до кипятка.

Штуковина на стене выглядела довольно подозрительно, и я решила прислушаться к предупреждению. В ванной комнате были раковина, унитаз и очень маленький душ. Но все это было безупречно чистым. Если здесь когда-то и жили коровы, то ничто этого не выдавало. Окно в ванной было открыто, и аромат старой жимолости доносился от древней стены снаружи. Неожиданно я всем нутром поняла, что в этом месте буду чувствовать себя как дома.

— Спасибо. Здесь хорошо, — проговорила я. — Сколько это будет стоить?

Она назвала стоимость. Я перевела в уме в фунты и пенсы и нашла цену очень разумной.

— Завтракать ты будешь с нами в большом доме, — сказала она. — А если захочешь и ужинать, то выйдет немного дороже. Просто скажи мне утром, и я приготовлю что-то специально на вечер.

— Спасибо. Так я приду к обеду, если все в порядке и все решено.

Внезапно я почувствовала себя утомленной, ее доброта была мне тяжела после нескольких месяцев одиночества.

— Я оставлю тебя обживаться, — проговорила она, — а сама пойду готовить. Приходи, когда будешь готова.

Она оставила дверь открытой, позволив несущему ароматы ветерку прогуливаться в домике. У меня был соблазн испробовать пугающий душ после ночи в поезде, но я не хотела заставлять Паолу ждать. Я выложила несколько вещей, умыла лицо и руки, надела свежую блузку и расчесала волосы. Затем я прикрыла дверь и по дорожке вернулась в большой дом.

Теперь стол был уставлен ярко расписанными керамическими тарелками и мисками. Блюдо с помидорами, кусок белого сыра, пара палочек салями, ваза с оливками и большой ломоть хрустящего хлеба. Паола жестом пригласила меня сесть, а затем подала мне тарелку супа. Он был слишком густым, чтобы называться супом, и издавал аромат чеснока и трав, которые я не узнала. Я проглотила первую ложку и почувствовала настоящий взрыв вкуса во рту. Как можно взять простые помидоры и лук и сделать так, чтобы они были такими потрясающими?

— Очень вкусно, — сказала я, надеясь, что дели-циозо[22] — это подходящее слово. — Великолепно!

Паола постояла возле меня, а затем, выдвинув стул во главе стола, села. Анджелина пришла, чтобы присоединиться к нам за обедом. Она снова взяла на руки дочку и, нисколько не стесняясь, расстегнула свою блузку и приложила ребенка к большой округлой груди, прежде чем взять свою ложку.

— Ну вот, теперь все в доме могут пообедать, — с удовлетворением заметила Паола.

— Как вы готовите этот суп? — спросила я.

Она засмеялась:

— Да очень просто! Этот суп считается частью нашей кучина повера[23] — кухни бедняков, простой еды для крестьян. И это лучший способ использовать вчерашний хлеб. Просто берешь черствый хлеб, заливаешь бульоном, а затем подготавливаешь чеснок, помидоры, немного моркови и сельдерея. Добавляешь их к хлебу и подаешь с оливковым маслом. Вот и готово!

Я съела все и даже вытерла свою миску еще теплым свежим хлебом. Паола взяла кувшин и спросила, может ли она наполнить мой стакан. Я кивнула в знак согласия и была поражена, обнаружив, что она наливает красное вино, а не воду, как я ожидала.

— Не будет ли мне многовато? — спросила я с опаской. — Я не привыкла пить посреди дня.

— Но это обычное вино. Совсем не крепкое. Мы даем его нашим детям. Это делает их сильными. А если хочешь, можешь разбавить водой. — Она подвинула мне графин, и я налила немного воды.

Теперь очередь дошла до закусок на доске. Я оценила салями и сыр, а помидоры были вкуснее и слаще, чем те, которые я ела дома.

— Как называется этот сыр? — спросила я. — Он совсем не похож ни на один из тех, что я пробовала.

— Это потому, что сыр из овечьего молока, а не из коровьего, как у вас в стране. Это сыр, который мы когда-то сделали с мужем. Мы называем его пекорино[24]. Хорош, не правда ли? Острый и такой ароматный!

— Правда. Очень хорош, — кивнула я.

— Бери еще. И попробуй это прошутто[25]. — Паола подложила еще еды на мою тарелку и, пока я ела, принялась расспрашивать, где я живу и кто мои родители. Я рассказала, что живу в Лондоне, а мать и отец умерли.

Она покачала головой с печальным видом:

— Больно терять любимого человека. Боюсь, эти раны неисцелимы. Мой дорогой Джанфранко умер в прошлом году.

— Мне очень жаль, — ответила я. — Он болел?

Она сердито покачала головой:

— Нет. Его грузовик сошел с дороги и сорвался со склона, когда он ехал на рынок. Была плохая погода. Сильный дождь и ветер. Но Джанфранко был хорошим водителем. Иногда я думаю…

— Мама, ты не должна говорить об этом, — перебила ее Анджелина. Я вопросительно посмотрела на нее. — Моя мама думает, что это проделки людей, которым не понравился мой отец. Он был слишком честен. Он не заплатил бы деньги за охрану и не продал бы свою землю.

— Это правда. Я часто думаю об этом. Все, что я знаю, так это то, что моего мужа забрали у меня. Слишком рано. Слишком молодым.

— Значит, теперь вам приходится в одиночку управлять фермой? — спросила я.

— Это было бы слишком для одинокой женщины, — сказала она. — Раньше у нас были овцы и козы, держали их ради сыра, а теперь мне пришлось продать их, ты живешь в их домике. Мой виноградник сдан в аренду другим фермерам. Я держу несколько оливковых деревьев для масла и выращиваю овощи в саду, как ты можешь видеть. Я отвожу их на рынок раз в неделю, а из фруктов делаю варенье. Этого достаточно, чтобы прожить.

Мы некоторое время ели в тишине. Я чувствовала, что вино ударило мне в голову, и от послеобеденной жары клонило в сон.

— Если вы не возражаете, я бы хотела немного поспать, — сказала я. — Я не спала всю ночь в поезде.

— Разумеется. — Паола тоже встала.

— А вы могли бы потом показать мне, как приготовить какие-нибудь из ваших блюд? — спросила я.

— С удовольствием. Ты любишь готовить?

— Я хотела бы научиться. Моя мама хорошо готовила, но я сама никогда не делала ничего сложнее яичницы.

— Она совсем не учила тебя? — спросила Паола.

— Нет. Она умерла, когда мне было одиннадцать.

Паола подошла ко мне с распростертыми объятиями. Я чувствовала запах чеснока, пота и слабый аромат розовой воды, но эта смесь не была неприятной.

— Ни одна девочка не должна расти без матери, — сказала она.

Я боролась со слезами.

Сочетание вина и усталости заставило меня проспать больше часа. Я проснулась разбитая, с тяжелой головой и, только ополоснув лицо холодной водой, почувствовала себя более или менее нормально. Когда я вернулась на кухню, то увидела, что Паола над чем-то трудится за большим столом. Она встретила меня с улыбкой:

— Ах, вот и девочка, которая хочет научиться готовить! Ты пришла в нужный момент. Видишь, я делаю пичи[26]. Это наша местная паста, приготовленная только из муки и воды. Без яиц. Хочешь мне помочь?

— О да, конечно. С удовольствием, — кивнула я.

Я вымыла руки в раковине, затем она показала мне весь процесс.

— Видишь, сначала мы насыпаем два вида муки. Мне нравится использовать манную крупу и муку, которую мы называем типо 00[27]. Вот так, неплохо. И затем мы делаем углубление в середине горки и начинаем понемногу лить воду, осторожно, потом смешиваем. И начинаем месить.

Я пыталась следовать за ее движениями, колдуя над своей горкой муки. Это было вовсе не так просто, как выглядело со стороны. Тесто липло к моим пальцам. Мука превратилась в липкую кашу.

— Добавь побольше муки. — Паола любезно помогала мне, пока передо мной на столе не появилось гладкое тесто.

— Теперь начинается настоящая работа. Мнем и разминаем. Самое малое десять минут.

Я снова повторяла ее действия. Это требовало усилий, но мне было приятно работать руками, создавать что-то самой. Я обнаружила, что расслабилась, и улыбнулась. Я рассматривала кухню, пока работала. Пучки трав сохли в углу, привязанные к полке, а вдоль одной из стен стояли большие керамические банки с оливковым маслом и другими припасами, которые я не могла опознать с того места, где стояла.

— Теперь мы должны дать тесту отдохнуть, — сказала Паола. — Присаживайся, попьем кофе с бискотти, пока ждем.

Она налила две чашки густого черного кофе и поставила передо мной тарелку с сухим печеньем. Я сидела рядом с ней и грызла эти сухарики.

— Нравится? — спросила она. — А бискотти вкуснее, когда макаешь их в Вин Санто[28]. Потом покажу.

— Просто замечательно, — сказала я, хотя не привыкла к столь крепкому кофе, который заставил меня серьезно встряхнуться.

— Ну вот, теперь мы закончим пичи. — Паола встала и сняла холстину с нашего теста. — Дай я покажу тебе, как мы это делаем.

Она оторвала кусок теста и положила его на посыпанный мукой стол. Затем скатала его руками — так мы лепили змей из глины, когда я была маленькой. Она катала эту змейку взад и вперед, пока та не стала равномерно тонкой, длинной и похожей на веревочку. Затем она выдала кусок и мне. Моя веревочка была не такой ровной и гладкой, но мне ужасно понравился сам процесс.

— Сегодня вечером у нас будет кроличье рагу, — сказала Паола, пока мы работали. — Кролики совсем распоясались, грызут наши овощи, так что я пригласила парней из деревни прийти и перестрелять их. Они любят охотиться, а я люблю есть кроликов. Потом я дала парням по кролику, чтобы они отнесли их домой своим мамам, и все остались довольны.

Мне пришлось очень сильно сосредоточиться, чтобы понять ее, не зная итальянского слова «кролик», но, как только она упомянула, что те воруют овощи в ее саду, я угадала, кого она имела в виду.

— Как готовить кроличье рагу?

— Тоже просто. Добавляешь панчетту[29], лук, шалфей и розмарин и, конечно, помидоры и чеснок и готовишь подольше, пока мясо не станет мягким. Я приготовила его еще рано утром.

Я решила, что пришло время поговорить о моем отце.

— Синьора Россини, я сказала вам, что приехала сюда, потому что мой отец был в этом месте во время войны. — Я сделала паузу. — Он был английским летчиком. Его самолет сбили. Вы слышали что-нибудь об этом? О британском летчике? Самолете, который упал поблизости?

Она улыбнулась мне виноватой улыбкой:

— Я не жила здесь во время войны. Мама отправила меня к моей тете на холмы из-за немцев. Я была совсем юная, а немцы… они думали, что это их право — взять любую девушку, которая им нравилась. Так же как они считали, что имеют право убивать, когда хотят. Они были настоящими скотами. Я даже описать не могу, как мы настрадались.

Я кивнула с пониманием, но все же спросила наудачу:

— Вы помните женщину по имени София Бартоли из этой деревни?

— София Бартоли? О да, конечно, я ее помню. Помню, например, как ее муж Гвидо привел ее домой прямо перед войной. Знаешь, она была не местная, поэтому жители в городе смотрели на нее с подозрением. Они не любят посторонних. И она была сиротой, без семьи. Я же тогда была всего лишь девочка и считала, что она очень красивая и добрая. Я слышала, что она потеряла мужа на войне в Северной Африке. Я вернулась в деревню, когда война закончилась, но она уже ушла. Я мало знаю об этом, но ничего хорошего не слышала. Она ушла, бросив своего маленького сына.

Ночь, ледяная, бесприютная, стала для Хьюго настоящей пыткой. Рану на ноге дергало, от нее расходились волны боли, пронизывающей тело каждый раз, когда он пытался пошевелиться. Одеяло почти совсем не защищало его от сырого холода, идущего от каменного пола. Он сделал небольшой глоток траппы, и несколько долгих мгновений она разливалась внутри, словно жидкий огонь. Хьюго сунул руку в нагрудный карман, достал сигареты и зажигалку, но быстро затушил сигарету, когда понял, что крохотный огонек тлеющего табака не смог рассеять непроглядную тьму. Но эти несколько затяжек хотя бы успокоили его истерзанные нервы.

Неудивительно, что Хьюго почувствовал радость, когда увидел первую полоску зари над горизонтом и услышал, как вдали петух приветствует рассвет. Он съел кусок поленты и сыр, оставив лук на потом, затем заставил себя выйти на улицу и найти место, чтобы справить телесные нужды. День занимался свежий и ясный, с запада по небу неслись редкие белые облачка. Морщась от каждого шага, он добрел до дождевой бочки, утолил жажду, умыл лицо и руки, зачерпнул жестяной кружкой воды с собой.

Среди обломков Хьюго нашел ложку и еще немного набивки для подушки. Эта маленькая удача подбодрила его. Когда он почувствовал, что сил немного прибавилось, то продолжил поиски. Вдруг где-нибудь под обломками крыши найдется и матрац.

Ему даже удалось донести воду в кружке до часовни, не расплескав ее по дороге. Хьюго снял штаны и оторвал лоскут от полотна, принесенного Софией, чтобы снова почистить рану. Та была в весьма неприглядном состоянии, и из нее сочилась темная кровь. Хьюго плеснул йода на свой доморощенный бинт и попытался промокнуть рану и убрать побольше крови. Жгло ужасно, и он невольно чертыхнулся, чувствуя на себе укоризненные взгляды Богородицы и нескольких изрядно ободранных святых, смотревших на него с высоты.

Затем он перевязал рану и приспособил принесенную Софией дощечку, чтобы сделать шину. Хьюго не слишком надеялся на то, что шина ему поможет, и действительно, нормально перенести вес на раненую ногу он так и не смог. Бегство на юг оставалось несбыточной затеей. «Мне просто нужно набраться терпения», — сказал он себе и со стыдом почувствовал в душе легкий огонек счастья при мысли, что сможет видеться с Софией еще как минимум несколько дней.

И в этот день она пришла тоже.

— Мне повезло, — сказала София, входя в часовню и сбрасывая платок с головы на плечи, — синьора Гуччи разболтала всем, что вчера я принесла ей грибов и обещала насобирать еще специально для нее. И что я такая милая и добрая юная синьора. Теперь если кто-нибудь увидит, как я поднимаюсь по холму в лес, то скажет: «Ах, это София, она идет за грибами для бедной старой синьоры. Какая добрая женщина!»

— Я надеюсь, вам удастся что-нибудь собрать, или они начнут что-то подозревать.

— Я тоже на это надеюсь. Последние дни стояла такая сырость, и это самая подходящая погода для грибов. И каштанов заодно наберу побольше. Тоже подспорье. В наших краях принято использовать каштановую муку, особенно если настоящей больше не достать.

Сегодня на руке Софии висела большая корзина.

— Лучше посмотрите, что я вам принесла: это фаджоли аль фьяско сото де ла сенере[30]!

Она протянула ему миску с чем-то похожим на белую пасту. Хьюго не понял ни слова на ее диалекте, за исключением разве что фаджоли — но эта еда была не похожа на бобы, скорее на овсянку. Правда, он не припоминал, чтобы видел овес во Флоренции, а тем более, чтобы кто-то ел там овсянку.

— Что это? — спросил он.

— Это белая фасоль, ее варят в воде, а затем томят на углях в печи всю ночь с оливковым маслом, розмарином, шалфеем и чесноком. Я кладу все в глиняную бутыль из-под кьянти и ставлю на угли. Тогда фасоль можно растолочь в пюре. Очень вкусно и сытно. Когда мяса и яиц не хватает, приходится часто готовить фасоль. — София дала ему специальную деревянную лопатку, чтобы он мог зачерпнуть себе пюре. Затем она снова полезла в корзину. — И вот вам кусок хлеба. Его испекла нам синьора Гуччи.

Фаджоли удалась на славу — нежная, без малейшего комочка, так что Хьюго решил, что туда добавили молоко или сливки. София смотрела, как он ест, с таким выражением материнской заботы на лице, будто он был ее ребенком, которого ей наконец-то удалось хорошо покормить. Когда Хьюго покончил с обедом, она удовлетворенно кивнула:

— Это поможет вам продержаться. Я тут принесла еще пару вещей. Вот — это одна из рубашек Гвидо, он надевал ее на полевые работы зимой. Она сделана из шерсти, в ней вам будет теплее.

— Я не могу взять рубашку Гвидо, — сказал он, даже не пытаясь взять вещь из ее рук.

— Возьмите, пожалуйста. Пока его нет, рубашку носить некому. А она ведь шерстяная, того и гляди, до нее доберется моль, и тогда ее останется только выбросить. А если… Когда он вернется ко мне, я буду только счастлива сшить ему новую рубашку из лучшей ткани, какую найду на рынке.

— Спасибо. — Он принял дар со всем почтением.

— И я подумала, что ночью в темноте тут, наверное, совсем неуютно, так что я прихватила с собой свечу. Придется, правда, растягивать удовольствие. У меня их осталось всего несколько, а электричества последнее время нет. Вам нужны спички?

— У меня есть зажигалка. — Он погладил свой карман.

— У вас есть сигареты?

— Да. Хотите сигарету? — Он сунул руку в карман.

Она покачала головой:

— Я не курю, спасибо. Но жаль, что я не могу никому рассказать о вас. Сигареты — самый ходовой товар тут. За пачку сигарет мне могут дать кролика или даже фазана. — Она помедлила и покачала головой. — Но, увы, было бы глупо кому-то показывать английские сигареты.

— Да, гораздо безопаснее пойти и поискать грибов, — сказал он.

— Вы правы. — Она встала. — Лучше мне не задерживаться. Мой сынишка чуть не расплакался утром, все просил, чтобы я взяла его с собой за грибами. Пришлось сказать, что я пойду слишком далеко. Он пугается каждый раз, когда я ухожу, бедняжка. На его глазах хватали людей из нашей деревни. И думает об отце, которого никогда не видел.

— Пожалуйста, будь осторожна, София, — произнес он. И сам не сразу понял, что назвал ее просто по имени.

Их глаза встретились.

— Не волнуйся обо мне. Я привыкла осторожничать.

— В вашей деревне сейчас есть немцы?

Она помотала головой. Пауза затянулась, а потом она сказала:

— Немецкая служебная машина приехала сегодня рано утром, потому что кто-то сообщил, что видел, как упал самолет. Мы рассказали им, что слышали взрыв, но была ночь, и мы ничего не видели. Потом они уехали.

Хьюго облегченно вздохнул.

— Они часто бывают в вашей деревне?

Она снова помотала головой:

— Последнее время они приходят не слишком часто, потому что с нас уже нечего взять и деревня на отшибе, далеко от хорошей дороги. Но невозможно угадать, когда они явятся в следующий раз. Я каждую ночь молюсь Мадонне, чтобы американцы пришли и вынудили их бежать на север. Арриведерчи[31], Уго. Храни тебя Бог. — В дверях она остановилась, закутала шалью голову и плечи, оглянулась на него и улыбнулась.

Он сидел неподвижно, как статуя, провожая ее взглядом. «Она еще совсем ребенок», — подумал он. Если София вышла замуж в восемнадцать лет, то сейчас ей должно быть немногим за двадцать, и все же она переносила эти тяготы и лишения с таким достоинством и мужеством!.. Не обвиняла Бога и не оплакивала пропавшего мужа. Просто продолжала жить — в том самом духе, в котором был воспитан и сам Хьюго. «Настоящий ребенок», — повторил он про себя. Слишком юная, чтобы тронуть сердце мужчины тридцати пяти лет.

Хьюго испуганно вздрогнул от шума, внезапно прервавшего его мысли, — голуби опустились на разбитую балку. «Нужно попробовать сделать ловушку», — подумал он. И вспомнил свое детство. В те дни в лесах Лэнгли то и дело появлялись браконьеры. Главный егерь играл с ними в бесконечную игру в кошки-мышки.

Хьюго думал, что это пустая трата времени, потому что в основном они охотились на кроликов. Но фазанов сквайра следовало беречь от охотников. Хьюго вспомнил, как делал обход владений в компании Эллисона, брюзжащего пожилого егеря. Старик не переставая ворчал о черни, бездельниках и о том, что он хотел бы с ними сделать, то и дело уничтожая ловушки, которые удавалось обнаружить. Им попадались грубые капканы со стальными зубьями, достаточно острыми, чтобы глубоко вонзиться в ногу животного. Силки же, сделанные местными парнями, представляли собой простые веревочные петли, которые захлестывались на лапах, когда зверь наступал внутрь кольца.

Хьюго пытался вспомнить, как они выглядели и как были устроены. Это было бессмысленно, потому что у него не было веревки, но, по крайней мере, эти мысли немного отвлекали его. Он подумал, как бы обрадовалась София, если бы он подарил ей парочку голубей.

Хьюго поднялся на ноги, что с привязанной шиной оказалось сделать куда труднее, поднял свой импровизированный костыль и побрел к двери. Легкие утренние облака сменились тяжелыми серыми, с запада надвигался плотный фронт туч. Когда он вышел во двор, ветер попытался закружить его и сбить с ног. Скоро пойдет дождь, это точно.

Хьюго снова попил воды из бочки и попытался высмотреть что-нибудь полезное среди обломков, но он не мог перелезть через валяющиеся повсюду камни и рухнувшую кладку и не мог даже наклониться, чтобы сдвинуть обломки и посмотреть, что лежит под ними. Рядом не нашлось ни веревки, ни хотя бы ниток, но ему удалось вытащить старый ящик. «Он может пригодиться», — подумал Хьюго, и в этот момент по камням застучали первые капли дождя.

Он был только на полпути к своему убежищу, когда гроза разразилась с такой силой, будто небеса разверзлись. Капли дождя забарабанили по коже его куртки. Хьюго попытался двигаться быстрее, но почувствовал, что теряет равновесие. Он схватился за какую-то балку и не дал себе упасть, пот, от усилий выступивший у него на лице, смешивался с дождем. К тому времени, когда Хьюго заполз в свое укрытие, он уже насквозь промок. Он лежал, дрожа от холода, ветер задувал в щели между досками. Парашютный шелк оказался вовсе не таким водонепроницаемым, как он надеялся. Пытаясь укрыться, Хьюго тянул на себя мокрую ткань.

Небеса разрезала чудовищная вспышка молнии, за которой тут же последовал громовой раскат. Первая его мысль была о Софии. Успела ли она дойти до деревни? Он лежал, свернувшись под парашютом, терзаясь мыслью, что в нее может попасть молния или она промокнет под ливнем и простудится. Хьюго проклинал свое собственное бессилие. Он — мужчина и поэтому просто обязан спасти Софию, отвести ее вместе с сыном в безопасное место подальше от войны.

— Черт бы побрал эту ногу, — выругался он вслух.

Гроза бушевала почти весь день. К вечеру ливень стал стихать, а временами и вовсе прекращался. Хьюго не хотел тратить свечу, поэтому воспользовался угасающим светом дня, чтобы разложить парашют на просушку, укрепив его на наружной стенке своего укрытия. При взгляде на стропы его осенило. «Идиот, — сказал он себе. — У тебя же полно веревок, из которых можно сделать силок». Завтра он соорудит просто идеальную ловушку и поймает голубя.

Хьюго съел последний кусок хлеба с луком, который был на удивление вкусным, а затем устроился в убежище, готовясь к долгой ночи. Одеяло не особо промокло, и он закутался получше. «Завтра я примусь за дело», — повторил он себе.

Хьюго понятия не имел, насколько все изменится к утру.

Мое сердце тревожно забилось. Она бросила маленького сына. Это и был «прекрасный мальчик»? Может быть, он все еще здесь? Я глубоко вздохнула и постаралась, прежде чем спросить, мысленно отрепетировать фразу:

— А этот сын Софии, он все еще в деревне?

— Да, конечно. — Паола кивнула, улыбнувшись. — Козимо принял его и воспитал как собственного сына.

— Козимо?

Улыбка исчезла с ее лица.

— Козимо ди Джорджио, самый богатый человек в нашем обществе. У него много земли. Он хотел купить мою оливковую рощу. Он хочет, чтобы ему принадлежали тут все оливковые деревья, а я не хочу продавать свои. Но здесь его уважают так же, как и боятся. Во время войны он был героем, партизаном — единственным, кто пережил устроенную немцами бойню. Ему пришлось лежать среди трупов, притворяясь мертвым, пока солдаты ходили мимо со штыками наперевес, добивая раненых. Ты можешь себе это представить?

— Значит, он усыновил ребенка Софии? — спросила я.

Она кивнула:

— Да, мальчику очень повезло. Гвидо и София были бедняками, как и все мы, а теперь Ренцо стал наследником Козимо. Однажды он будет богатым. Богатым и с большой властью в руках.

Я снова очень тщательно продумала фразу, которую хотела произнести:

— Если мне будет нужно встретиться с этим парнем, Ренцо, как мне поступить?

— Если ты придешь в деревню около шести или семи часов, то почти всех наших мужчин можно найти сидящими на площади. Они собираются по вечерам, пока их жены готовят еду. Уверена, они подскажут, где найти Козимо и Ренцо. Правда, с Козимо несколько лет назад приключилась беда — удар…

— Удар? — Это итальянское слово мне ни о чем не говорило.

— Когда кровь разливается и одна сторона тела перестает работать, — объяснила она. — Теперь он ходит с тростью, а Ренцо постоянно находится рядом, чтобы помочь в случае чего. — Она потянулась за полотенцем и накрыла миску, вытирая руки о передник.

— Пичи мы уже доделали? — спросила я. — Помочь вам еще чем-нибудь?

— Пока они готовятся — ничего не нужно. Иди и наслаждайся отдыхом, юная леди.

Я улыбнулась и кивнула:

— Наверное, я прогуляюсь и осмотрю город. Я хотела бы увидеть дом Софии Бартоли.

— Ну, его ты легко найдешь сама. Когда выйдешь на главную улицу, загляни в последний маленький переулок справа. Дом Софии в конце.

— Ее семья все еще живет там?

— Нет. Ее муж так и не вернулся с войны в Африке. Осталась только его старая бабушка, которая умерла вскоре после моего возвращения в Сан-Сальваторе.

Я кивнула в знак понимания.

— И может быть, у меня получится поговорить с мужчинами на площади, — сказала я. — Понятия не имею, найдется ли им что рассказать, но вдруг кто-то из них знал моего отца.

— Может, и так. — Это прозвучало не слишком обнадеживающе.

— А потом, с вашего позволения, я вернусь, чтобы пообедать с вами. Я с нетерпением жду возможности попробовать пичи и кролика.

— Хорошо. — Она кивнула в знак одобрения. — Конечно, приходи к нам. Анджелине будет приятно поговорить с молодой леди. Ей скучно со своей старой матерью. Уверена, ей интересно будет узнать, что сейчас носят в Англии и что за музыку там слушают. В душе она еще совсем подросток.

— Сколько ей лет? — спросила я.

— Почти двадцать, — ответила Паола. — Пора бы уже успокоиться и стать серьезной, как положено матери и жене, а не слушать популярную музыку и мечтать о танцульках.

«Почти двадцать», — подумала я. А мне и в мои двадцать пять лет все еще кажется, что я совсем молода и имею предостаточно времени, чтобы решить, что мне делать с моей жизнью.

Я вернулась в свою комнату и прихватила с собой сумочку и фотоаппарат. Шляпу тоже пришлось надеть — солнце после полудня пекло немилосердно.

Затем я отправилась по знакомой уже тропинке обратно в маленький городок. Туннель и переулок встретили меня прохладой, такой приятной после прогулки в гору под солнцем, пекущим мне спину. Я стояла в туннеле и смотрела из-под арки входа на окружающий пейзаж. Куда бы я ни бросила взгляд, всюду были оливковые деревья. Если они все принадлежали Козимо, то он и впрямь должен быть богачом.

А те старые руины, которые виднелись за лесом, — может быть, когда-то они были замком? Я подумала, что стоит его осмотреть, если я не откажусь от идеи совершить поход по оливковым рощам. Эта мысль заставила меня остановиться и подумать: как долго я планирую пробыть здесь? Если окажется, что никто в городе ничего не знает о моем отце, то какой смысл тут оставаться? Но я подумала о Паоле и ее светлой теплой кухне, и мысль, что здесь я смогу обрести свое исцеление, поразила меня.

Пьяцца[32] в это послеполуденное время была пустынна. Солнце играло на булыжниках и томилось на выцветшей желтой штукатурке городских зданий. Кроны платанов были пыльными, ветви их поникли в изнеможении от жары. Я поднялась по ступенькам и вошла в церковь. В воздухе струился запах ладана, и пылинки танцевали в лучах солнечного света, струящихся сквозь высокие узкие окна. Стены кругом украшали старинные картины и статуи святых.

Я невольно отшатнулась, наткнувшись на алтарь, под которым стоял стеклянный футляр со скелетом, одетым в епископские одежды и с короной на черепе. Наверное, местный святой. Выросшая в скромной англиканской обстановке, я находила католические церкви пугающими, будто в этих местах было что-то от черной магии. Когда из-за главного алтаря появился священник, я поспешно вышла.

Я прогулялась по единственной улице, ведущей от площади. Там обнаружилось еще несколько магазинов и домов, стоявших друг за другом на склоне холма. Кое-где от дороги отбегали переулки, некоторые из них были такими узкими, что я могла раскинуть руки и дотронуться до стен домов с обеих сторон. Ставни всюду были закрыты, спасая обитателей от дневной жары. У одних домов были балконы, украшенные геранью, у других стояли большие глиняные горшки и кувшины, как возле дома Паолы, все с цветами и травами, буйно разросшимися и спускавшимися через края до самой земли.

Улица была пустынна, только в одном месте ленивый кот грелся на солнце. Из домов доносился звон кастрюль и сковородок, там готовилась вечерняя трапеза, где-то плакали дети, где-то по радио передавали жалобную песню.

Когда дома закончились, впереди я увидела лишь небо и зелень. Я свернула в последний переулок справа и оказалась перед домом Софии. Он был больше соседних домов и выкрашен в желтый цвет, но краска выцвела и потрескалась. Двухэтажный дом с балконом, наверное, с обратной стороны открывается прекрасный вид на окрестности. Мне стало интересно, кто живет в нем сейчас, но вокруг царило запустение. Ни гераней, ни цветочных ящиков на окнах. Это зрелище было столь печальным, что я отвернулась.

Когда я добралась до самой высокой точки Сан-Сальваторе, дорога внезапно закончилась скромным парком с парой старых деревьев с раскидистыми кронами и скамьями под ними. На одной из них в тени сидела пожилая пара. Женщина была одета с ног до головы в черное, как старухи в поезде. Мужчина выглядел элегантно в своей накрахмаленной белой рубашке; лицо его украшали большие усы, порыжевшие от табака. Я была тронута, заметив, что они держатся за руки. Старики смотрели на меня с интересом. Я кивнула и поприветствовала их:

— Бонджорно.

— Буонасера[33], - ответили они с мягким упреком, потому что день уже официально перешел в вечер.

Я продолжила свой путь туда, где вокруг парапета проходила стена, рядом с которой был установлен большой крест. Я прочитала надпись: «Нашим храбрым сыновьям, погибшим в войне 1939–1945 годов». За оградой открывался великолепный вид: ряд за рядом тянулись лесистые холмы, на нескольких вершинах виднелись деревни, подобные этой. Прямо за стеной земля обрывалась в глубокую долину, где я могла разглядеть дорогу. Но из деревни было невозможно спуститься к ней. Очевидно, это было место, предназначавшееся в годы войны для обороны.

Я постояла там, фотографируя открывшийся чудесный вид, а когда повернулась, чтобы пойти назад, пожилая пара уже исчезла, заставив меня задуматься, были ли они настоящими или только привиделись. Правду сказать, вся эта деревенька казалась мне какой-то нереальной, как будто я находилась в прекрасном, но полном подспудной тревоги сне. Неужели еще вчера я была в дождливом Лондоне? Всего лишь год назад я съехалась с Адрианом? И мой отец недвусмысленно дал мне понять, что категорически не одобряет моего поступка. А потом… Я закрыла глаза, как будто это могло стереть болезненные воспоминания. «Сколько всего может случиться за такое короткое время, — подумала я. — Как быстро меняется жизнь!..»

А может быть, просто настало время для перемен. Я приехала в самое прекрасное место, остановилась у самой доброй женщины, и как бы там ни было, я собиралась получить от этого удовольствие.

Приняв такое решение, я не спеша вернулась в центр. Прошло каких-то полчаса, и все изменилось. Мир ожил. Мальчишки играли в футбол на улице, а маленькая девочка сидела на ступеньке и смотрела на них. Зеленщик таскал ящики с овощами, собираясь закрыть магазин на ночь. Стоя тесным кружком, болтали женщины, перебивая друг друга, выразительно жестикулируя, как это умеют делать только итальянцы. Из распахнутых настежь входных дверей лились соблазнительные ароматы и звуки радиоприемников или телевизоров. И когда я ступила на площадь, на ней царила глубокая тень и разливалась блаженная прохлада. Мужчины снова сидели у стола возле траттории и спорили так громко и яростно, что я струхнула: в любой момент может начаться драка.

Я скрылась в тени боковой улицы, мне не хотелось, чтобы они заметили меня в такой неподходящий момент. Потом один из них вскинул руки в жесте, означающем досаду, другой засмеялся, и они, кажется, расслабились. Разлив из графина, стоящего на столе, вино по стаканам, они выглядели вполне довольными.

Бродя по улочкам, я репетировала свою предстоящую речь. Я даже записала пару строк накануне в поезде, чтобы запомнить — на случай, если мой зачаточный итальянский внезапно испарится от волнения. Мне потребовалось сделать несколько глубоких вдохов, чтобы набраться смелости и пройти через площадь к ним. Они обернулись на звук моих приближающихся шагов.

— А, это вы, синьорина, — сказал один. — Нашли Паолу? Решили остановиться в ее хлеву?

— Да, спасибо, — ответила я. — Там очень мило, и она сама добрая.

— Паола хорошая женщина, — согласился его сосед. — Она будет отлично вас кормить. А вам не помешало бы подкормиться — кожа да кости.

Я не совсем поняла его, но заметила, что они критически осматривают меня. Видимо, я недостаточно упитанная, чтобы быть образцовой итальянкой.

— Я приехала, чтобы узнать что-нибудь о своем отце, — начала я. — Он был британским летчиком. Его самолет разбился недалеко от этого городка во время войны, но он выжил. Может быть, кто-нибудь из вас слышал о нем или даже встречался с ним?

Все они были среднего возраста, а кое-кто даже пожилым. И кто-нибудь наверняка оставался в деревне в то время. Но меня встретили равнодушные взгляды. Только один из них, почти старик, сказал:

— Был самолет, который упал на полях, помните? Пришли немцы и расспрашивали нас об этом, но мы ничего не знали.

— Я помню, что Марко был зол, потому что самолет сжег два хороших оливковых дерева, — согласился другой крестьянин. — Но в этом самолете не было выживших, я уверен. Он полностью сгорел.

Мне пришло в голову, что они, скорее всего, говорят о другом самолете, не папином. Может, его самолет разбился не в этом районе и он двигался на юг, чтобы сбежать с занятой немцами территории, и так попал в Сан-Сальваторе? Но было ясно, что никто из этих людей ничего не знает о британском летчике. Я решила сменить тему.

— А кто-нибудь из вас помнит женщину по имени София Бартоли?

Это имя вызвало разительные перемены. Взгляды, устремленные на меня, стали враждебными. Один из мужчин повернулся и сплюнул наземь.

— Эта женщина сделала что-то плохое? — спросила я.

— Она убежала с немцем, — наконец сказал один из сидящих. — Как раз перед тем, как союзники прогнали этих грязных германцев на север. Ее заметили, когда она выходила с ним посреди ночи, чтобы уехать в армейской машине.

— Она по своей воле поехала с ним? Вы уверены в этом?

— Конечно. Это был тот самый немец, что остановился у них в доме. Видный такой офицер. Моя жена разговаривала с бабушкой мужа Софии, так та знала, что она любезничала с ним. Ну, трудно не заметить, когда женщина неравнодушна к мужчине.

— Она, видать, думала, что в Германии ей будет лучше, чем здесь, где надо работать изо дня в день в полях, — пробормотал сидящий в конце стола. — Тем более если ее муж погиб.

Мужчины вокруг тоже заворчали себе под нос, соглашаясь.

— Она оставила тут ребенка? Мальчика?

Сидящие закивали.

— Да, Ренцо. Своего сына. Она бросила его.

— А Ренцо все еще живет в этом городе?

Один из них посмотрел в ту сторону, где улица шла на подъем.

— Да вон он, идет сюда со своим отцом.

Двое мужчин шли по площади рядом. Один из них — здоровенный как бык — был средних лет, крепко сложенный, с седыми вьющимися волосами и профилем римского цезаря. Несмотря на внушительный вид, он опирался на трость. Второй был высок, мускулист и удивительно красив. У него были крепкий подбородок, карие глаза и грива непослушных темных кудрей. Довершали портрет белая рубашка, небрежно расстегнутая и открывающая загорелую грудь, и облегающие брюки. Не будь он таким крепким, вполне сошел бы за поэта-романтика. В голове промелькнула мысль о том, что было бы крайне несправедливо, если бы самым привлекательным мужчиной, которого я когда-либо встречала, оказался мой брат, — но я напомнила себе, что с мужчинами в моей жизни покончено.

Я продолжала рассматривать его, пытаясь увидеть в нем хоть какой-то намек на семейное сходство. Но он не был похож на моего худощавого и светловолосого отца. Я как раз думала, что им сказать, когда один из сидящих мужчин крикнул:

— Эта молодая англичанка спрашивает о сыне Софии Бартоли!

Молодой человек, по моим предположениям — Ренцо, холодно посмотрел на меня.

— Я имею несчастье быть сыном этой женщины, — сказал он на удивительно хорошем английском языке. — Но я ничего не помню о ней. Что вы хотите знать?

— Вы говорите по-английски? — Я была удивлена, ему удалось меня впечатлить.

Мужчина кивнул:

— Я провел год в Лондоне, работая в ресторане.

— Официантом? — Я надеялась как-то растопить очевидную враждебность, которую ощущала прямо кожей.

— Я учился на шеф-повара, — покачал головой он. — Но у моего отца случился инсульт. Мне пришлось вернуться домой, чтобы помочь ему управлять делами. — Он повернулся, чтобы почтительно кивнуть старику.

Один из мужчин встал и подвинул тому стул.

— Вот, Козимо. Садитесь на мое место, — предложил он.

— Не стоит, — отказался пожилой мужчина. — Мы идем в тратторию поесть. Наш обед ждет нас.

Это и был Козимо, самый богатый человек в городе, который владел всеми оливковыми рощами, кроме деревьев Паолы. Он дотронулся до руки Ренцо и быстро произнес несколько слов на итальянском. Ренцо повернулся ко мне:

— Мой отец хочет знать, почему вы интересуетесь Софией Бартоли.

Я замялась, но ответила:

— Я уверена, что мой отец когда-то был с ней знаком.

Снова пожилой мужчина сказал что-то по-итальянски, и остальные ухмыльнулись. Ренцо выглядел смущенным, когда перевел:

— Мой отец говорит, что ее знал не один человек.

Пожилой мужчина продолжал смотреть на меня.

— Ты наверняка немка, — проговорил он по-английски с акцентом.

— Нет, я англичанка.

— А я думаю, ты немка, — настаивал он. — Небось выродок Софии Бартоли от этой немецкой мрази, явилась сюда, чтобы забрать ее землю и ее оливковую рощу.

— Вот и неправда! — воскликнула я возмущенно. — Мой отец был летчиком, британцем. Его самолет сбили. Он был тяжело ранен.

Я все еще посматривала на Ренцо, размышляя, не могли он быть тем «прекрасным мальчиком», который был спрятан там, где только София и мой отец могли его найти. Но мой отец написал «наш прекрасный мальчик», а не «твой». Это означало, что ребенок был их, а не ее. Хотя, может, он испытал настоящую привязанность к чужому маленькому мальчику.

— Скажите мне, — обратилась я к Ренцо, — вас где-то прятали во время войны?

— Прятали? Что вы имеете в виду?

— Прятали, чтобы защитить, там, где никто не мог вас найти?

— От немцев? — Он нахмурился и покачал головой. — Не помню ничего подобного. Да этого и не может быть. Я помню, у нас в доме останавливался немецкий офицер. Он был добр ко мне, у меня нет плохих воспоминаний о нем. Он угощал меня сластями.

— Сколько вам лет? — спросила я, понимая, что мои вопросы звучат слишком бестактно.

— Вы задаете слишком много вопросов. В этих местах женщины так с незнакомыми мужчинами не разговаривают, — сказал Ренцо. — Я не понимаю, какое это имеет отношение к вам, но мне тридцать два. И если хотите знать, я не женат. А вы?

Мое лицо поневоле залилось краской.

— Я тоже не замужем.

Он был слишком взрослым, чтобы быть ребенком моего отца. Я знала, что отец был сбит и ранен в конце войны, а этот мужчина родился в 1940-м или 1941 году.

— А у вас, случайно, не было младшего брата? — вновь спросила я.

— Это было невозможно. — Он бросил на меня презрительный взгляд. — Моего настоящего отца отправили в Африку еще до моего рождения, и он так и не вернулся. Если бы не Козимо, я остался бы нищим сиротой. Я всем ему обязан. — Он прикрыл своей рукой руку Козимо. — А теперь прошу меня извинить, мой отец хочет выпить за своим любимым столом.

И они вместе вошли в тратторию. Когда они оказались внутри, мужчина, сидевший ближе всего ко мне, сказал, приглушив голос:

— Этот человек, Козимо, очень влиятельный. У него здесь много земли и оливковый пресс. Не стоит переходить ему дорогу.

Один из молодых людей встал и жестом пригласил меня сесть за стол.

— Идите сюда, присаживайтесь, выпейте с нами, — сказал он. — Вот стул. Дай ей стакан, Массимо. И попробуйте наши местные оливки. Они лучшие.

Я колебалась. Может быть, стоило отказаться? Но вдруг я смогу узнать от них еще что-нибудь важное? Мужчина настаивал, и я села. Передо мной оказался бокал, наполненный темно-красным вином. Ко мне подвинули миску с оливками, буханку грубого хлеба и кувшин оливкового масла. Мужчина, который пригласил меня, худой человек с зачесанными назад волосами и слегка странным взглядом, оторвал мне ломоть хлеба и налил немного масла на мою тарелку.

— Это масло из плодов наших оливковых деревьев, — пояснил он. — Лучшее тосканское масло. Экстра виржин[34], чистое, как невинная девушка. Невинность — это просто прекрасно.

То, как он произнес все это в сочетании с его взглядом, заставило меня испытать неловкость, но потом он засмеялся, и я решила, что он просто поддразнивает меня.

— Видите, какой цвет у нашего оливкового масла? — спросил широкоплечий мужчина, сидящий напротив. — Ярко-зеленый. Как весенняя зелень. Это цвет тосканского оливкового масла. Самого лучшего. Наверняка оливки для него взяли с моих деревьев.

— С твоих деревьев? — придрался к нему один из мужчин, сидящих в дальнем конце стола. — Ты продал большую часть своего сада Козимо. Так что теперь это оливки с его деревьев.

— Неправда. Лучшие деревья я оставил себе.

— Я слышал, он сделал тебе предложение слишком хорошее, чтобы отказаться. Или у него что-то есть на тебя.

— Неправда. Ты врешь!

Голоса снова зазвучали резко, и я подумала, что они вполне могут подраться. Но затем пожилой мужчина произнес:

— Синьорина решит, что она попала в стаю диких зверей. Ведите себя прилично. Теперь ешьте, синьорина. Ешьте, пейте и наслаждайтесь.

Они с удовлетворением наблюдали, как я макаю хлеб в масло и ем.

— Вкусно, да? — спросили они. — Лучшие оливки в регионе.

— А могло быть еще лучше, — усмехнулся молодой колоритный мужчина, бросив на меня взгляд, который я не смогла истолковать.

Его сосед приложил палец к губам:

— Не стоит говорить такое, Джанни. Особенно когда кто-то может подслушать нас. Следи за своим языком или пожалеешь.

Почтенный старец с гривой седых волос продолжил разговор:

— Так скажите нам, синьорина: ваш отец, британский летчик, он еще жив? Он послал вас сюда, чтобы найти Софию Бартоли?

— Нет, синьор, — ответила я. — Он умер месяц назад. Я приехала сюда, потому что нашла среди его вещей запись с упоминанием ее имени. Он никогда не рассказывал о ней мне или моей матери, но меня разобрало любопытство. Теперь вижу, что зря я начала копаться в прошлом. Мой отец был бы огорчен, узнав о том, что она натворила. И все равно я довольна, что приехала сюда, потому что эти места прекрасны, мне стоило их увидеть.

— Теперь вы вернетесь в Англию? — спросил старик.

— Я бы хотела остаться еще на несколько дней. Мне очень нравится моя маленькая комната в доме синьоры Россини. Буду гулять и любоваться вашей великолепной местностью.

Мои планы встретили явное одобрение.

— Вы непременно должны взглянуть на моих овец, — произнес тот, которого называли Джанни. — Я пасу их на вершине горы, где самая лучшая трава. И я делаю собственный сыр пекорино. Я могу показать вам, как делается сыр.

— Ой, даже не глядите на него, синьорина, — сказал почтенный. — У него репутация бабника. Довериться ему — как пустить козла в огород.

— Это мне-то? — прижав руку к сердцу, вопросил Джанни. — Я просто стараюсь быть гостеприимным с юной иностранкой. Не забывайте, я — счастливо женатый мужчина.

— Женатый — да, безопасный — нет, — прокомментировал парень в дальнем конце стола, вызвав громкий смех.

Вид у Джанни был глуповатым.

— Надо хотя бы угостить молодую леди получше. Хлеба и оливок маловато. Давайте закажем брускетту[35].

— О нет, не стоит беспокоиться. — Я протестующе помахала рукой. — Я пойду ужинать к синьоре Россини.

— Она еще сто лет ужин не подаст, — сказал Джанни. — Пока солнце совсем не закатится. До того вы в обморок от голода упадете. — Он встал и ушел в темноту траттории. Затем он вернулся с довольным видом.

— Они принесут нам поднос. Вот увидите, брускетта здесь очень вкусная.

Я понятия не имела, что такое брускетта. Мои познания в итальянской кухне были ограничены спагетти болоньезе и равиоли, которые продавали в жестяных банках.

Вскоре худой молодой человек в фартуке поставил на наш стол блюдо. На нем были разложены толстые ломтики поджаренного хлеба с разными начинками. Джанни посмотрел на меня с большим интересом и сказал что-то едва слышно одному из мужчин. Тот ответил. Они обменялись улыбками. Переводить мне, однако, не стали.

— Теперь пробуйте брускетту, — сказал почтенный пожилой мужчина. — Каждый кусочек с разной начинкой из тех, которые мы здесь предпочитаем. Вот куриная печень, смешанная с анчоусом, это — тапенада[36], а тут — кусочки козьего сыра с фенхелем. Ешьте. Они все хороши.

Я отчетливо понимала, что мне придется вернуться к Паоле и ужинать у нее и ужин этот будет весьма плотным, но отказать им я не могла. Они настаивали на том, чтобы я попробовала все виды, каждый раз наблюдая за моим лицом с выражением предвкушения, поэтому мне приходилось широко улыбаться и кивать удовлетворенно после каждого снятия пробы. Впрочем, это было нетрудно, потому что каждое сочетание вкусов было по-настоящему изысканным.

Я выросла на простой английской кухне — стейк и пирог с почками, пастуший пирог, рыба с жареным картофелем, бараньи отбивные. А когда я была студенткой, мои самые смелые эксперименты по части кулинарии были весьма ограничены скромным бюджетом и включали китайские и индийские блюда (или, скорее, английские версии этих блюд). Поэтому я не была знакома ни с чесноком, ни с базиликом, ни с другими специями, придававшими вкус всему, что я пробовала.

Когда еда и вино совсем перестали в меня помещаться, я попыталась откланяться, убеждая их, что Паола ждет меня на ужин и опаздывать неприлично. Джанни, который порывался показать мне своих овец и настоял на брускетте, немедленно вскочил.

— Я исполню долг гостеприимного хозяина и провожу юную леди домой, — заявил он.

— О нет, спасибо. Здесь недалеко, и я знаю путь, тем более что еще не стемнело, — отнекивалась я, путаясь в итальянских словах из-за того, что выпила слишком много вина.

— Но меня это вовсе не затруднит, — настаивал Джанни. — Я тоже хожу домой через туннель. Идемте.

Он придержал меня за локоть и помог подняться на ноги. Мне как-то не слишком нравилась идея идти с ним по длинному темному туннелю, хотя я и не думала, что он что-нибудь попытается сделать в месте, крик из которого будет слышен за столом. К счастью, все решилось до того, как мне удалось сочинить веский повод для отказа.

— Не придумывай, Джанни, — раздался голос в конце стола. Я посмотрела на крупного мужчину в изношенной майке. — Я все равно иду мимо дома Паолы, а мне пора, иначе моя жена все уши мне прожужжит. Идемте, синьорина, со мной вы будете в безопасности. У меня десятеро детей, и я женат на мегере, с которой приходится быть паинькой.

За столом раздался добродушный смех, но седовласый сказал:

— Да, синьорина, с Альберто вам ничего не грозит.

Я поблагодарила их за гостеприимство и решила напоследок еще раз отметить невероятное качество их оливкового масла. Лица вокруг осветились широкими улыбками. Ну, хотя бы, что-то я сделала правильно.

— Итак, до завтра, синьорина. — Джанни все еще стоял рядом со мной. — В любое время, когда захотите посмотреть на моих овец и мой сыр, приходите и найдите меня, хорошо? Я могу рассказать вам много интересного, в том числе и о временах войны.

— Да что ты знаешь о войне? — разозлился один из парней. — Ты был ребенком. И здесь не было боев. А вот мы можем рассказать ей, на что была похожа война.

— Я был ребенком — да, но я выполнял поручения, передавал сообщения для партизан и многое видел, — возразил Джанни. — Думаю, вам это будет интересно, синьорина.

— Вечно ты лезешь со своими выдумками. — Альберто отодвинул его в сторону и взял меня за руку, чтобы вывести из толпы.

— Этот Джанни — просто индюк надутый, — поведал мне Альберто. — Смело можно делить все, что он скажет, надвое, синьорина. В военное время он и правда передавал сообщения, но они предназначались для торговцев с черного рынка, а не для партизан. Ни один партизан не доверил бы ему важных сведений. Он бы разболтал об этом кому не следует и выдал все немцам, если бы они допросили его.

Мы шли в тишине через площадь и туннель. Я подозревала, что говорить моему спутнику сейчас трудновато и наверняка он уже спрашивал себя, что ответить своей сварливой жене, когда та узнает, что его видели с молодой леди.

С другой стороны туннеля мы вышли в тающие розовые сумерки. Летучие мыши порхали вокруг и бесшумно падали вниз перед самым нашим носом, охотясь на комаров, которые гудели вокруг. Мы дошли до парадной двери Паолы.

— Мы пришли, синьорина, — сказал Альберто. — Желаю вам приятного аппетита к вашему ужину и добрых снов. — Он со старомодной галантностью поклонился, а затем пошел дальше по тропинке, ведущей в долину.

Посреди ночи Хьюго проснулся, стуча зубами. Его колотил озноб. Он сел и нащупал рубашку Гвидо, которую сунул в парашютную сумку, чтобы подложить под голову. Ему потребовалось время, чтобы вытащить ее, снять куртку и надеть рубашку. Она пахла сырой овечьей шерстью, но на самом деле была совсем сухой. Пока Хьюго возился, снова пытаясь натянуть куртку, дрожь одолела его окончательно. Он попытался свернуться калачиком, но с шиной на ноге это было невозможно.

В конце концов, озноб прекратился, оставив его измученным и мокрым от пота, и Хьюго провалился в кошмарные сны. Он летал, а вокруг сновали комары, которые пытались его укусить. Затем комары превратились в немецкие самолеты, крошечные гадкие самолеты, жужжащие вокруг головы, когда ему не удавалось сбить их.

— Убирайтесь! — крикнул он в темноту. — Оставьте меня в покое!

Тогда самолеты превратились в переливающихся летающих чудищ, и они оставили его и, прыгая по красноему небу, помчались туда, где София шла через оливковые рощи. И они напали на нее, хватая за шаль и платье, чтобы оторвать от земли.

— Нет! Не трогайте Софию! — закричал он, пытаясь встать и побежать к ней. Но его ноги превратились в желе и подломились под ним. Он беспомощно наблюдал, как чудища поднимают ее и уносят в темноту.

— София! — закричал он в отчаянии. — Не уходи. Не покидай меня!

— Соно кви. Я здесь, — раздался тихий голос совсем рядом с ним. Кто-то поглаживал его волосы.

Он с трудом открыл глаза. Был день, и через зазубренный край стены в часовню заглядывало бледное солнце. В голове все еще будто молотки били, и ему было трудно сосредоточиться, но постепенно он смог разглядеть лицо Софии, тонкое лицо доброй феи, с беспокойством смотрящее на него сверху вниз.

— Ты кричал, — сказала она.

— Правда? Это было во сне.

Она опустилась на колени рядом с ним.

— Какой горячий лоб! У тебя сильная лихорадка. Видимо, твоя рана воспалилась. Дай посмотреть.

Он был слишком слаб, чтобы остановить ее, когда она расстегнула на нем ремень и стянула с него брюки.

— Твоя одежда вся мокрая от пота, — проговорила она, досадливо мотнув головой. Осторожно она сняла с него импровизированную повязку и снова покачала головой, будто говоря: «Ай-яй-яй, да что же это такое!»

— Тебе нужен доктор. Рана выглядит очень плохо. — Она уставилась на его ногу, покусывая губу, как взволнованное дитя, пытаясь что-то решить. — Я думаю, что доктор Мартини хороший человек. Он был весьма добр к Ренцо, когда тот подхватил корь.

— Никакого доктора, — прервал ее Хьюго. — Это риск, на который мы идти не должны. Тем более что за ним могут проследить.

— Это верно. — Она кивнула, соглашаясь. — Но боюсь, если мы не приведем доктора, ты умрешь.

— Да будет так, — пробормотал он. — Я лучше умру, чем буду рисковать твоей жизнью.

Она взяла его за руку.

— Ты смелый человек, Уго. Надеюсь, твоя жена ценит то, какой ты хороший и добрый.

Даже сквозь лихорадку эта мысль заставила его улыбнуться. Вряд ли Бренда могла охарактеризовать его как храброго, хорошего или доброго. Но тогда, дома, он и был совсем другим человеком: высокомерным, эгоистичным, играющим в хозяина поместья.

— Я постараюсь помочь тебе всем, чем смогу, — сказала она. — Давай попробуем одно средство и посмотрим, поможет ли это убить заразу в ране.

Она взяла небольшую бутылку траппы.

— Хорошо, что ты не выпил ее всю.

Она оторвала лоскут от старого полотна и смочила его в граппе. Он закричал от боли, когда она промывала рану, затем устыдился самого себя и прикусил губу, чтобы не закричать снова.

— Я сделала, что могла, — проговорила София. — Снаружи выглядит чисто. Конечно, я не знаю, что творится внутри, может, пуля повредила какой-то кровеносный сосуд. Нам остается только надеяться на лучшее.

Хьюго наблюдал, как она сложила в несколько слоев кусок полотна, прижала к ране и перевязала.

— У тебя больше нет морфина? — спросила она.

— Увы, нет. У меня был только один шприц, и я его уже использовал.

— И больше никаких лекарств?

Он порылся в аптечке. Там нашлось несколько маленьких лейкопластырей, годящихся разве что для порезов на пальцах, и упаковка аспирина.

— Вот все, что тут есть.

— Аспирин. Температуру можно сбить. Это хорошо. Но смотри, сильно мерзнуть тебе тоже нельзя.

Она заглянула к нему под куртку.

— Рубашка совсем мокрая, но думаю, нам лучше не пытаться ее снять. Давай я быстро надену на тебя брюки, а потом заверну в одеяло и парашют. — И она приступила к делу, с большой осторожностью миновав рану, а затем натянула брюки до конца, приподняв его бедра. Потом она сходила за водой и удерживала ему голову, пока он пил и глотал четыре таблетки аспирина.

— Кстати, я принесла тебе бобового супа, — сказала она. — Тебе нужно хорошо питаться. Ты сможешь поесть хотя бы немного?

София сняла с миски крышку, помогла ему приподняться, опереться на нее и попыталась накормить. Хьюго сделал несколько глотков, а затем в изнеможении обмяк.

— Ты должен поесть. Тебе надо оставаться сильным, — настаивала она.

— Я не могу. Прости.

Она переложила его голову на подушку и встала.

— Я вернусь в деревню и посмотрю, есть ли в аптеке лекарства, которые я могу попросить, не вызвав подозрений. Спирт для раны — это не проблема. Я воспользуюсь граппой. Боюсь, сульфиты[37] без рецепта мне не продадут, но я все равно попытаюсь выпросить. Скажу им, что у Ренцо болит горло. Тем более, что он и впрямь слегка простужен. Ничего серьезного. И постараюсь вернуться сегодня вечером.

— Ты так добра ко мне, — пробормотал он. — Если эта глупая война когда-нибудь закончится и я доберусь до дома, я постараюсь сделать для тебя все. Я отправлю твоего сына в хорошую школу. Куплю тебе побольше коз. Все, что ты захочешь.

— Давай не будем говорить о будущем, — проговорила она, грустно улыбаясь. — Кто знает, что оно принесет. Все в руках Бога и святых Его.

Затем София закутала его поплотнее, как будто он был маленьким ребенком, подоткнув вокруг парашют.

— Постарайся поспать. — Она встала. — Увидимся. Я оставила тебе воду для питья и остатки супа, вдруг тебе удастся собраться с духом и поесть. Веди себя хорошо. — Она погрозила пальцем, заставив его улыбнуться.

— Ладно. Я попробую.

Когда София ушла, он подумал, что, быть может, это последний раз, когда они виделись.

Паола явно ждала меня. На ее лице читалось облегчение, когда она открыла мне дверь.

— О, синьорина Лэнгли, миа кара[38]. Вот и ты! Я уже решила, что с тобой что-то случилось. Я сказала Анджелине, что тебе, конечно, вряд ли хочется очутиться одной в темноте. Что тебя так задержало?

— Извините, синьора, — смутилась я. — Я беседовала с мужчинами, которые сидели на площади, и они настояли, чтобы я посидела с ними за бокалом вина. Затем они заказали брускетту, и отказаться было бы невежливо. Я сказала им, что собираюсь ужинать у вас дома, но они ответили, что вы не сядете есть до позднего вечера.

Паола засмеялась:

— Ничего страшного, деточка. Но за твою бедовую голову я все же волновалась. Никто в деревне не сделает тебе ничего плохого, но место незнакомое, и в темноте можно в каком-нибудь закоулке споткнуться и заработать себе пару шишек. А теперь идем. Ужин тебя заждался.

Я последовала за ней по коридору и оказалась в столовой, где на столе были красиво расставлены свечи. Анджелина уже была там, и ребенок спал в колыбели у ее ног.

— Вот видишь, мама, я же говорила, что с ней все будет в порядке, — сказала Анджелина. — Она все же из Лондона, а девушка из большого города знает, как позаботиться о себе и избежать неприятностей.

Я улыбнулась.

— Мне пришлось сказать «нет», когда человек по имени Джанни предложил проводить меня домой, — сказала я. — Я сочла его чересчур… дружелюбным.

Паола пожала плечами:

— А, этот болтун. На самом деле, никакого вреда от него нет, тем более для женщин. Если бы ты влюбилась в него, он бы за милю тебя обходил.

Анджелина тоже рассмеялась.

— Но в своих делах ему, похоже, нравится играть с огнем, — сказала она.

— Мы этого не знаем, — буркнула Паола. — Это всего лишь слухи.

— Так говорят в деревне, — не замолкала Анджелина. — Болтают, что он дружит с теми, кто связан с мафией. И что приторговывает краденым. А еще про этот его оливковый пресс…

— Оливковый пресс? — вмешалась я.

Анджелина кивнула:

— Единственный оливковый пресс, которым могут пользоваться жители, принадлежит Козимо. Вы встречались с Козимо?

— Встречалась. Он выглядел таким… — В моем словаре не было итальянского слова «напористый».

— Он могущественный, — сказала Паола. — Богатый и сильный. Опасный человек, и дорожку ему перебегать не стоит. Он владеет единственным оливковым прессом, и те, кто ему нравится, отжимают свои оливки в удобное им время. А если вы ему не нравитесь — например, отказываетесь продавать ему свои деревья, как я, — тогда ваша очередь давить оливки наступит в два часа ночи.

— Пресс работает круглосуточно?

— Конечно. В сезон сбора урожая, чем раньше после сбора оливки отжаты, тем лучше. Так что каждый старается попасть к прессу Козимо вовремя.

— Так чем же Джанни может разозлить Козимо? — спросила я.

— У него еще остались оливковые деревья неподалеку от старого монастыря. Козимо не любил Джанни и всегда записывал его на самое плохое время, а иногда и вообще заставлял ждать по несколько дней. Поэтому Джанни пытался договориться с несколькими местными фермерами, чтобы создать кооператив и построить собственный оливковый пресс. Я не знаю, как далеко он продвинулся с этой идеей, но, конечно, Козимо разозлился бы, если бы кто-то попытался создать ему конкуренцию.

— Джанни — дурак, — усмехнулась Анджелина. — Он любит поболтать о великих планах. Но если бы ему пришлось столкнуться с Козимо, он бежал бы, поджав хвост.

Пока мы разговаривали, Паола принесла тарелки и поставила их перед нами.

— Спаржа из сада, — сообщила она. — Сейчас сезон спаржи. Он такой короткий, что мы используем его на полную и едим спаржу чуть ли не каждый раз, как садимся за стол. — Она подвинула ко мне блюдо с грудой белых стеблей, затем полила их оливковым маслом и натерла сверху сыр пармезан, повозив по терке большим куском.

Я ела спаржу раньше — конечно, не часто, так как в Англии это деликатес, — но ничего подобного на вкус не могла даже припомнить. Каждый кусочек был наслаждением, острота сыра изумительно подчеркивала сладость овоща.

После того как мы покончили со спаржей, Анджелина убрала тарелки и вернулась с большой супницей. Когда Паола сняла крышку, райский аромат заполнил комнату. Она положила мне изрядную порцию, гораздо больше, чем мне бы хотелось, но отказаться было бы слишком неприлично.

— Вот и они — пичи, которые мы с тобой сделали сегодня днем, и кроличье рагу. Наслаждайся.

И мне понравилось. Каким-то загадочным образом я нашла в желудке место и смогла опустошить тарелку. Мясо явственно ощущалось сквозь соус, но травы и помидоры сделали его невероятно вкусным. Я решила узнать у Паолы все о травах до отъезда. Если бы у меня был сад! Я бы сама вырастила их.

После того как с основным блюдом было покончено, на столе очутились бискотти и маленькие стаканчики с густой янтарной жидкостью.

— Это Вин Санто, о котором я тебе говорила, — сказала Паола. — Святое вино.

— Настоящее освященное вино, прямо из церкви? — Я слегка опешила.

Она рассмеялась:

— Нет, мы просто его так называем. И оно не из церкви, разумеется. Я слышала много историй о том, как появилось это название. Одни говорят, что его готовили из сушеного винограда и раньше использовали для мессы. А другие болтают, что некогда жил святой монах, который брал оставшееся от причастия вино и лечил им больных. В наши дни это просто десерт. Смотри, как надо есть бискотти: макаешь и ешь.

Анджелина встала.

— Я устала, мама, и иду спать. Малышка не давала мне сомкнуть глаз большую часть прошлой ночи. Пожалуйста, Боже, пусть она сейчас поспит как следует!

Паола крепко обняла ее и поцеловала в обе щеки. Анджелина пожала мне руку, робко улыбнувшись.

— Расскажешь мне завтра о жизни в Лондоне? — спросила она. — О моде, музыке и кинозвездах. Я хочу знать все.

— Хорошо, — кивнула я с улыбкой.

Анджелина подняла маленькую колыбельку и вынесла ее из комнаты. После того как дочка ушла, Паола подсела ко мне поближе.

— Приятно снова видеть ее оживленной, — поделилась она. — Через какое-то время после рождения малышки моя дочь ко всему потеряла интерес. Она была очень больна. Докторам пришлось даже забрать у нее ребенка, иначе она бы умерла. Я думала, что потеряю ее, мою единственную девочку. Но теперь, слава Богу и Пресвятой Богородице, она на пути к выздоровлению. Она положила руку мне на плечо. — Ты потеряла свою бедную маму, так что знаешь, каково это — остаться без того, кого любишь. После смерти моего дорогого мужа я вряд ли смогла бы такое вынести. Это самая ужасная вещь в мире, когда мать теряет своего ребенка.

Я почувствовала, как слезы навернулись мне на глаза, и сглотнула, пытаясь подавить рыдание. Мне пришлось срочно хлебнуть вина, чтобы справиться с нахлынувшими чувствами. Я так хотела рассказать ей! Я бы рассказала ей, чтобы очутиться в мягких объятиях и убедиться, что меня поняли. Но в последний момент я остановилась. Даже этой милой и доброй женщине я не могла бы объяснить, каково мне было потерять своего ребенка.

— Не смотри так грустно, — сказала она, касаясь моей щеки. — Все хорошо. Испытания остаются позади, а мы живы, и значит, жизнь снова наладится.

На этой ободряющей ноте я пожелала ей спокойной ночи и отправилась спать.

Только когда я свернулась калачиком в постели, чувствуя прохладное прикосновение мягких простыней к моей щеке, я дала волю слезам. До этого момента я еще как-то сдерживалась, но тут почувствовала, что больше не могу.

Аспирин подействовал и немного сбил жар. Хьюго чувствовал слабость и беспомощность, но, вспомнив суровый наказ Софии, заставил себя поесть супа. Потом свалился, пытаясь отдышаться, на лбу выступила испарина.

«Что со мной теперь будет? — вот о чем он думал. — Что, если начнется гангрена и ногу придется ампутировать?»

Совершенно очевидно, что к союзникам мимо немцев ему не пробраться, и София была права: если враги натолкнутся на него в таком состоянии, они сочтут его досадной помехой и обузой, после чего попросту расстреляют. Хьюго осознал, что не стоит особенно надеяться на то, что удастся выжить. И спрашивал себя, не правильнее ли спуститься вниз, выйти на дорогу и ждать своей участи, вместо того чтобы вынуждать Софию рисковать.

Когда он попытался встать, голова закружилась, и его затошнило. Он понял, что не сможет и шагу ступить в таком состоянии. Тогда он вынул свой табельный револьвер и осмотрел, покрутив в руке. Он мог покончить со своей жизнью сейчас. Самый лучший, самый благородный выход.

Он ощущал тяжесть револьвера, воображая, как направит его в свой висок, придержит у самой головы и спустит курок. Раз — и все кончено! Но Хьюго колебался. Не из-за страха расстаться с жизнью, а потому, что не хотел, чтобы София нашла его с простреленной головой. А еще он не мог уйти, не попрощавшись.

«Если с ногой все станет совсем плохо, — сказал он себе, — если гангрена действительно начнется, я это сделаю. Но я предупрежу ее о своем решении и объясню, почему оно единственно верное». Затем он откинулся на подушку и погрузился в беспокойный, лихорадочный сон.

Анджелина была разбужена и отправлена за карабинерами[39]. Пришли двое мужчин во внушающей почтение полувоенного вида форме с красными после прогулки по холмам лицами. Им потребовалось некоторое время, чтобы извлечь тело, — оно закоченело и прочно застряло в колодце. Когда они положили его на гравий дорожки, от ужаса у меня перехватило дыхание. Это был Джанни, мужчина, предложивший проводить меня домой вчера вечером, но которому я отказала в пользу более надежного Альберто.

Два агента жандармерии узнали его мгновенно.

— Без сомнения, это Джанни, — пробурчал один. И они обменялись взглядами, которые я не смогла расшифровать.

Был вызван доктор, который констатировал, что Джанни сначала ударили тупым предметом по затылку, а затем сбросили в колодец вниз головой. Причиной смерти стало утопление.

Я поняла, что не могу справиться с колотящей меня дрожью. Слишком ужасное это было зрелище. Паола взглянула на меня и обняла за плечи.

— Бедная молодая леди в шоке. И она еще даже не завтракала. Давай, дорогая, я налью тебе кофе. Выпьешь, и тебе сразу станет лучше.

— А кто эта юная леди? — спросил один из полицейских.

— Она из Англии, — сказала Паола. — Днем раньше приехала сюда и остановилась в моем домике для гостей.

— Это и есть тот домик? — указал офицер на мою открытую дверь.

— Да, — подтвердила Паола.

— Совсем рядом с колодцем, — усмехнулся его напарник, довольно противный на вид, так и сверлящий меня своими маленькими поросячьими глазками.

— Вы спали там, синьорина? И когда этого человека убивали, совсем ничего не слышали?

— Да, ничего не слышала, — подтвердила я.

Он задал еще один вопрос. Но на этот раз смысл его итальянских слов от меня ускользнул.

— Простите, но я плохо говорю на вашем языке, — сказала я. — Может, я сумею понять, если вы будете говорить помедленнее.

— Я спросил, кто нашел тело, — повторил он.

Мой мозг отказывался работать в обычном режиме. Я не могла ясно мыслить даже по-английски, не говоря уже о том, чтобы составлять предложения по-итальянски.

— Мы с синьорой нашли его, — запинаясь, начала я с беспомощным жестом человека, вынужденного говорить на иностранном языке, но не имеющего словарного запаса. — Я хотела принять душ. Там не было воды. Я пошла к колодцу, но… — Мне потребовалось достаточно много времени, чтобы произнести эти слова, затем мой итальянский окончательно подвел меня.

— У нее не хватило сил, чтобы поднять крышку в одиночку, поэтому она пришла за мной, и мы вместе сняли крышку, — сказала Паола. — Мы одновременно увидели тело и закричали, видать, тоже хором. Испугались очень.

— Вы знаете этого мужчину? — спросил другой офицер.

— Да, я знаю его, — кивнула Паола, — так же, как и вы. Он жил в Сан-Сальваторе всю свою жизнь. Но эта молодая леди не знает. Я же говорила, она только что приехала сюда.

— И у вас есть какие-то предположения, почему Джанни ночью вдруг вздумал шататься вокруг вашего дома? — Противный карабинер произнес все это насмешливым тоном.

— Ну не затем же, чтобы за мной ухлестывать! — с жаром ответила Паола. — Откуда нам знать, что он тут потерял? Синьорина Лэнгли, моя дочь Анджелина и я хорошенько поужинали вместе, а потом пошли спать. Вот и весь наш вечер. А если бы я задумалась о том, как он оказался в колодце, то решила бы, что его ударили где-то по дороге из города. А мой колодец, видать, показался им удобным местом, чтобы спрятать труп, потому что стоит недалеко от дороги.

— Мы пока не можем делать никаких выводов, — заявил один из карабинеров. — Вам обеим придется прийти в участок и дать показания. Позже вас пригласят для дополнительной беседы. Поскольку налицо явные признаки убийства, скорее всего, из Лукки приедет муниципальный инспектор. Вы обе не должны покидать деревню без разрешения. Это ясно?

Я не разобрала всех слов, но понимание забрезжило, когда Паола произнесла:

— Я не собираюсь никуда уезжать, но эта молодая леди вскоре должна будет вернуться на родину. Ни к чему задерживать ее расследованием убийства, о котором она ничего не знает.

— Разберемся, когда увидим результаты допросов, — сказал толстяк. — Пока она останется здесь. Вам понятно?

Я кивнула. Подумав о предстоящем мне испытании, я совсем пала духом. Мужчины, сидящие в тот вечер за столом, несомненно, будут допрошены. Они могут сказать, что Джанни хотел проводить меня домой, но я отказалась, или что Джанни флиртовал со мной… Я отчетливо понимала, что даже на таких шатких данных при известной степени воображения реально построить несколько версий. А может, они просто воспользовались случаем увязать убийство с присутствием постороннего человека? Я почувствовала себя нехорошо.

А вот Паола, похоже, совсем не волновалась.

— Я оставлю вас, парни, заниматься вашими делами, надеюсь, вы заберете тело этого человека с моей земли, — сказала она. — А колодцем, я думаю, сейчас лучше не пользоваться, вода там грязная. Бедная синьорина Лэнгли вряд ли захочет принимать душ, пока не спустят эту воду. Приходи к нам, моя дорогая. У нас водопроводная вода, и ты сможешь полежать в ванне в свое удовольствие. — С этими словами она крепко обняла меня за плечи и увела с места преступления.

— Не позволяй им сбивать себя с толку, — велела Паола, закрывая за нами входную дверь. — С них станется запугивать людей. Они не местные. Карабинеры — это просто жандармерия, туда вечно набирают всяких неотесанных хамов. Многие из них родом с Сицилии, а мы знаем, что за люди там живут, не так ли? Бандиты. Мафиози. Но закон не позволяет им расследовать тяжкие преступления. К счастью, к нам, скорее всего, отправят старшего инспектора из Лукки, и все кончится хорошо. Но сначала дай я налью тебе кофе, и не мешает тебе хорошенько позавтракать, а там уж и ванну примешь.

Анджелина с ребенком на руках стояла в дверях кухни, наблюдая за происходящим издали. Когда девочка начала плакать, Анджелина принялась ее укачивать.

— Мама, эти ужасные люди еще не ушли? — спросила она. — Это правда, что кого-то убили? Мне не хотелось подходить ближе, от страха можно и молоко потерять, и тогда Марселлу нечем будет кормить.

— Это правда, миа кара, — ответила Паола. — Бедняга Джанни лишился жизни.

— А, Джанни… — Анджелина задумчиво кивнула, положив головку дочери на плечо и похлопав малышку по спинке. — Не сказала бы, что это полная неожиданность для нас, да?

— Всегда шокирует, когда кто-то умирает раньше срока, — сказала Паола. — Иди уложи малютку и будем завтракать. Наша бедная молодая леди дрожит, как будто на морозе постояла. — Она усадила меня за стол, словно я была беспомощным ребенком, поставила передо мной чашку кофе с молоком, хлеб, варенье и сыр. — Ешь. Тебе полегчает.

Я ощущала, что мой желудок скрутился узлом, и подумала, что не смогу проглотить ни кусочка, но Паола стояла над душой, и под ее взглядом мне пришлось сделать несколько глотков горячего кофе, а затем намазать абрикосовым джемом кусочек хлеба.

Хлеб явно был испечен этим утром. Он был еще теплым, а сливочное масло и свежий абрикосовый джем сочетались между собой так идеально, что я чуть не застонала от удовольствия. Какое ощущение, какие вкусы! Кто бы мог подумать, что хлеб и варенье могут оказать такой эффект! Так что я взяла еще ломтик хлеба, затем кусочек острого сыра и спустя совсем недолгое время снова почувствовала себя человеком, притом достаточно сильным, чтобы справиться даже с самым хамоватым карабинером.

Анджелина пришла, чтобы посидеть с нами, отрезала себе большой кусок хлеба и щедро намазала его сливочным маслом.

— Почему ты сказала, что тебя не шокировала смерть Джанни? — спросила я ее.

Она пожала плечами:

— Говорили, что Джанни занимался темными делишками. Не совсем законными. Может быть, сигареты возил с корабля, который приходит на побережье. Что-то в таком духе.

— Мы этого не знаем, — вмешалась Паола. — Это все слухи. В городе его и впрямь недолюбливали и не доверяли ему. А потом вся эта затея с прессом для оливок…

— Он хотел сброситься с другими, чтобы построить свой оливковый пресс, верно? — спросила я.

Она кивнула.

— И если бы такое случилось, Козимо точно бы не обрадовался. Но ничего бы у Джанни не вышло. Другие парни не захотели бы рисковать, бросая вызов Козимо. Думаю, что Джанни поплатился не за это.

Я пыталась понять сказанное, и не столько сами слова, сколько их значение. Что Джанни занимался делами, которые были не совсем законными. И что сбросить кого-то в колодец, чтобы утопить, — это типичный почерк гангстеров, желающих преподать кому-то урок. Но он также осмелился пойти против Козимо. Я вспомнила мужественное лицо последнего, силу, отраженную в его чертах, и какими холодными были его глаза, когда он, уставившись на меня, рубанул: «Я думаю, ты немка». Нет, не хотела бы я его разозлить.

Но у него был инсульт, который частично парализовал его, и, разумеется, сам он не смог бы поднять тяжеленную крышку колодца и перевалить в него тело. Но можно было поспорить, что у такого влиятельного человека, как Козимо, наверняка найдутся прихвостни, готовые безропотно выполнить любой приказ. И у него есть приемный сын, здоровый и крепкий. И мне не стоит об этом забывать.

— Завтра суббота, — сказала Паола. — Базарный день в Сан-Сальваторе. Вы обе поможете мне собрать все овощи и фрукты, которые созрели и которые можно будет завтра отвезти на рынок.

— Разве нам не нужно будет идти в полицейский участок подписывать бумаги? — спросила я.

— Ерунда. Подождут. — Паола выразила свое отношение презрительным жестом. — Мы знать не знаем, что там Джанни мог натворить, чтобы упокоиться во цвете лет. Нам полезнее будет заняться чем-нибудь, а что лучше утешает и успокаивает душу, чем работа среди божьего творения? — Она положила руку мне на плечо. — Давайте займемся делом прямо сейчас, пока солнце не начало палить, а потом и ванну принимать будет приятнее.

Мне бы хотелось сначала помыться, хотя впопыхах я натянула вчерашнюю одежду, но я не стала спорить с Паолой, ведь она была так добра ко мне. Я последовала за ней в сад.

— Давай посмотрим, — сказала она. — Помидоры — да, многие поспели, будет что собрать, но лучше сделаем это завтра в последний момент. А тут бобы. Их нужно есть молодыми, как раз такими, как сейчас. Фасоль начнет зреть через пару недель. — Паола остановилась, присматриваясь к высоким метелочкам каких-то листьев. — Спаржа. Я бы для себя побольше оставила, но урожай в этом году щедрый. Ладно. — Она продолжала идти вперед, двигаясь со скоростью и грацией, удивительными для такой крупной женщины. — О, смотри, Анджелина, цукини зацвели. Отлично!

Я наблюдала за тем, как она осматривает крупный желтый цветок.

— Что вы с ними делаете? — спросила я. — Вы умеете готовить цветы?

— Конечно. Цветы цукини съедобные. Мы их фаршируем, и это очень вкусно! Если хочешь, я приготовлю их сегодня вечером, и ты попробуешь. А потом еще долго будем с плетей кабачки собирать.

Я заметила какое-то растение, удивительно контрастирующее с окружающим порядком огорода Паолы. Оно было похоже на гигантский чертополох.

— Но вот это же явно несъедобное, — сказала я, указывая на колючку.

— В вашей стране разве не растут артишоки? — Паола была удивлена.

— Никогда не видела раньше ничего подобного.

— Тогда пожарю немножко для антипасто[40]. Ох, и вкусные же они! Тебе понравятся.

Наша маленькая инвентаризация продолжилась. Мы обнаружили, что вишня поспела и даже абрикосы начали созревать, а персики еще придется подождать.

— Соберем фрукты сегодня вечером после захода солнца, и спаржу тоже можно будет срезать, но помидоры и цветы — их придется собрать в последний момент. — Лицо Паолы осветила довольная улыбка. — Отлично! Завтра на ярмарке нам будет что предложить.

И мы пошли за ней обратно к дому.

Я вернулась к себе, чтобы взять мочалку и полотенце, с нетерпением предвкушая возможность всласть полежать в ванне. Роясь в сумке в поисках чистого белья, я вдруг заметила листок бумаги, торчащий между планками ставня на моем окне. Вчера его точно не было. Я подошла и не без усилия вытащила его. Это был конверт. Я села на кровать и открыла его. Когда я доставала письмо, три предмета упали на одеяло. Я осмотрела их один за другим. Оказалось, что это маленькая булавка с головкой в форме многолучевой звезды, тряпица с засохшими следами чего-то бурого и банкнота с надписью «рейхсмарка». Немецкая банкнота времен войны.

Я положила все это обратно на одеяло и попыталась прочесть письмо. Почерк был неразборчив, да и мои знания итальянского были весьма скудны. Я сходила за словарем и начала переводить медленно и старательно.

Я подобрала с одеяла три загадочные вещицы и держала их в руках, рассматривая и размышляя, что они могут означать. Немецкая банкнота — это понятно: немецкие деньги. Видимо, кому-то заплатили немецкими деньгами. Но остальное? Взяв задубевший обрывок ткани, я поднесла его к носу и понюхала, пытаясь разобрать запах краски, но тут же отдернула руку. Это была не краска. Запах характерный, слегка металлический, неужели — кровь?! Я поспешно собрала вещицы и запихала их в носок одной из моих запасных туфель, там они будут надежно спрятаны. Затем сложила письмо и сунула его обратно в конверт, который на всякий случай аккуратно припрятала между страницами словаря.

Я никому не могла обо всем рассказать, это ясно, как день. Даже Паоле. Нельзя подвергать ее такому риску. Теперь я поняла, что Джанни пытался проводить меня вчера вечером вовсе не потому, что надеялся на свидание. Он хотел мне что-то сообщить. Он знал правду о Софии. Должно быть, ему было что-то известно и о моем отце. И этого хватило, чтобы лишить человека жизни! Я смотрела сквозь решетку на окне на ослепительно яркое солнце. А вдруг за ним следили прошлой ночью? Что, если кто-то, прежде чем ударить Джанни по голове, видел, как тот проталкивает конверт через решетку и ставни моего окна? Значит, я в большой опасности. Запоздало я поняла, что надо было просто оставить конверт там, где я его нашла. Тогда любой, кто придет его искать, поймет, что я ничего не знаю о содержимом. Но, увы, теперь слишком поздно…

Самое разумное для меня сейчас — вернуться во Флоренцию и сесть на ближайший поезд до дома. Выехав из страны, я окажусь в безопасности. Но карабинеры сказали, что мне нельзя покидать регион без особого разрешения. Я не могла сесть на автобус, и любой, кто подвезет меня, может нарваться на неприятности, потому что способствовал моему побегу. Я — в ловушке! Единственное, что может меня спасти, постоянно быть на виду у Паолы. Она не допустит, чтобы со мной случилось дурное.

Схватив мочалку и полотенце, я пулей бросилась обратно в дом.

— Да, ванна тебе явно не помешает, — прокомментировала Паола, заметив, как я запыхалась. — Успокойся, деточка. Забудь о том, что ты видела, и об этих людях. Джанни и его ошибки не имеют к нам никакого отношения. Пусть Бог упокоит его душу, а также помилует его бедную жену, которая осталась одна. Теперь ей придется туго, как и мне. Следить за овцами и делать сыр ей не по плечу. Надо будет сходить и утешить ее, но не сегодня. Может, она еще правды-то не знает, бедняжка.

Паола провела меня по длинному, выложенному плиткой коридору в просторную ванную комнату с большой ванной на ножках у стены. Она включила воду и отрегулировала температуру.

— Вот и прекрасно, — удовлетворенно кивнула она, закончив. — Не спеши, получай удовольствие. Пусть все твои заботы уйдут с этой водой.

Пока ванна наполнялась, я почистила зубы. Ни за что не буду пользоваться водой из этого ужасного колодца, разве только для смыва в туалете! Я опустилась в теплую воду и, откинувшись назад, уставилась на высокий потолок, пытаясь расслабиться. Заметив, что в окно ванной тоже вставлена решетка, я испытала облегчение: хотя бы ненадолго я была в безопасности.

Вымывшись, я с облегчением обнаружила, что Паола и Анджелина работают в саду, собирая спелые бобы. Они были рядом на случай, если мне что-то понадобится. И заметят, если кто-то придет по тропе из города. Я оделась, сунула свой словарь в сумку и вышла, чтобы узнать, не нужна ли хозяйкам моя помощь.

— Пожалуй, остальное соберем вечером, когда станет попрохладнее, — заявила в ответ Паола. — А сейчас лучше сходим в участок, а то эти грубияны нас хватятся. Надо разделаться с этим поскорее.

Я зашла вслед за ними в дом. Паола сняла фартук, надела шляпу, и мы отправились в городок. Подойдя к площади, мы услышали гул голосов — там собрался народ. Когда нас заметили, мы оказались словно в осаде. Речь большинства была слишком быстрой для понимания, к тому же говорили на местном тосканском диалекте, но я улавливала смысл даже со своими скудными познаниями. Правда ли, что Джанни был убит? И его нашли в колодце Паолы, а она ничего не слышала? Криков о помощи не было? Кто мог сделать такое?

Последний вопрос заставил многих переглянуться.

— Джанни есть Джанни, — сказала одна женщина, наклоняясь поближе к Паоле, как будто не хотела, чтобы ее слова были услышаны за пределами нашей маленькой группки. — Он вполне мог нарваться на неприятности. Мой муж предупреждал этого остолопа, когда явился какой-то человек и искал его. Помнишь, я тебе говорила?

Люди вокруг закивали.

— Тогда у него и граппа на продажу появилась. А откуда она взялась? Явно же не отсюда.

Я заметила облегчение на их лицах. «Не отсюда». Его смерть не имела никакого отношения к кому-либо в Сан-Сальваторе.

— Мы должны пойти к карабинерам и дать показания, — сказала Паола.

— Удачи, — пожелал один из мужчин, державшийся рядом с нашим кругом. — Чтобы вы вошли в эту каталажку и вышли оттуда.

Окружающие засмеялись, но я заметила, что они опасливо косятся на желтое здание.

— Не пугай английскую синьорину, — проговорил кто-то. — Она не поверит, что ты шутишь.

— Скажите ей, что с ней все будет в порядке, если она оставит хорошую взятку, — посоветовал другой мужчина.

— Не болтай такое. — Женщина в черном повернулась и пихнула его. — Разве ты не должен присматривать за своим магазином, вместо того чтобы совать нос не в свое дело?

Мужчина ушел. Паола взяла меня под руку и повела к открытой двери здания карабинеров.

— Не обращай на него внимания. У него тоже рыльце в пуху, — усмехнулась она. — Такой же негодяй, как Джанни. Продавал нелегальную граппу в своем магазине. И божится, что понятия не имел, что она паленая.

Мы поднялись по трем ступенькам и вошли в холодное темное прокуренное помещение. Комната, в которой мы очутились, освещалась только через маленькое высокое оконце с решеткой. Я чувствовала себя так, будто уже оказалась в тюремной камере. Нервно взглянув на Паолу, я заметила, что она, похоже, совсем не волновалась.

— Итак, мы пришли, чтобы дать показания. Давайте быстрее покончим с этим. Завтра у меня много работы, рыночный день, — заявила она.

Один из офицеров, которого мы видели сегодня утром, сидел за столом.

— А, вы явились наконец. Прекрасно! Просто говорите правду, и все будет хорошо, — сказал он.

— Конечно, мы скажем правду потому, что больше нам нечего сказать, — не смолчала Паола. — Я не виновата, что какой-то мужлан решил расстаться с жизнью на территории моей собственности. Так, где бумага? Где ручка? Нам некогда!

Ей выдали лист бумаги, и офицер указал на стул, куда Паола могла сесть. Когда он протянул лист бумаги мне, я покачала головой:

— Я не могу писать по-итальянски и говорю тоже плохо.

Я подумала, что в этот момент было бы лучше, если бы они воспринимали меня как иностранку, которая ничего не понимает и потому не может иметь никакого отношения к тому, что происходило в Сан-Сальваторе.

— Хорошо. — Офицер взял ручку и посмотрел на меня, приготовившись записывать. — Как давно вы прибыли в Сан-Сальваторе?

— Я приехала только вчера. И никогда не бывала здесь раньше. И в Италии я тоже в первый раз. Я никого не знаю в городе. Мне сказали, что синьора Россини может сдать мне комнату. Вот почему я оказалась там.

— А почему вы приехали в Сан-Сальваторе? — спросил он, хмуро глядя на меня. — У нас нет здесь ни древней архитектуры, ни знаменитой церкви. Мы не Сиена или Флоренция.

Я пыталась наскоро придумать причину приезда, которая не затрагивала бы моего отца или войну, — невинную причину. Может, представиться студенткой, изучающей сельское хозяйство и пишущей работу об оливковых деревьях? Но потом я поняла, что рано или поздно кто-то скажет им, что я задавала вопросы о Софии Бартоли и моем отце. Лучше сразу сказать правду. Мне нечего скрывать, кроме письма, спрятанного в словаре.

— Мой отец был летчиком, он англичанин, — сказала я, и эти слова дались мне с легкостью, ведь я повторяла их уже несколько раз. — Его самолет был сбит недалеко от этой деревни. Недавно отец умер, и мне своими глазами захотелось посмотреть на это памятное для него место.

— Понимаю. — Услышанное, казалось, удовлетворило его. — Вернемся к убитому. Вы его знали?

— Я приехала сюда только вчера. — Я пожала плечами. — Кажется, он находился среди мужчин, которых я расспрашивала об отце и которые были так добры ко мне. Они угостили меня бокалом вина здесь, на площади. Потом я вернулась к ужину в дом синьоры Россини, плотно поела. За день я очень устала и рано уснула. Этим утром я хотела умыться, но воды не было. Тогда я попросила синьору выяснить, в чем дело, она помогла мне поднять крышку колодца, и мы увидели тело. Это все, что я знаю.

— Очень хорошо, синьорина, — кивнул он.

Я заметила, что выражение его лица несколько смягчилось. Я не была подозреваемой.

— Могу ли я уехать, если захочу?

Он покачал головой:

— Мы обязаны были сообщить об этом случае детективам в Лукке. Они отправят сюда инспектора, и он наверняка захочет, чтобы вы лично подтвердили сказанное вами. Это простая формальность, но, пока он не приедет, вы обязаны оставаться здесь.

— А когда он сможет приехать? — спросила я. — Мне нужно возвращаться в Англию.

Он выразительно пожал плечами:

— Завтра суббота, верно? Он вполне может приехать завтра, а может и в понедельник. Посмотрим.

Я пыталась успокоить себя: подождать всего пару дней — это не так уж и страшно, кроме того, рядом с Паолой я буду в безопасности. Затем моя рука нащупала взятую с собой сумочку. А если и правда кто-то видел, как Джанни проталкивает конверт через решетку? На что они готовы пойти, чтобы забрать его у меня? «Надо было запечатать конверт и оставить в своей комнате», — подумала я. Но потом поняла, что никто не сможет войти туда, разве что им удастся сломать тяжелую дверь.

Вслед за Паолой я вышла под ослепительное солнце.

— Все кончено, слава Мадонне, — облегченно вздохнула она. — Теперь у нас есть дела поважнее. Нам надо пойти в мясную лавку и купить немного телятины на ужин. Ты любишь телятину?

— Честно сказать, никогда ее не пробовала, — ответила я, даже не понимая, что означает это слово.

— Что ты ешь в Англии? — спросила Паола. — Одну жареную говядину?

— Нет, мы едим баранину, сосиски, рыбу. И картошку. Одну сплошную картошку вместо пасты.

Она посмотрела на меня сочувственно.

— Видно, поэтому ты вся — прямо кожа да кости. Тебе бы остаться тут подольше, чтобы я успела тебя подкормить. Кто же захочет жениться на такой худышке?

— Я не всегда была скелетом. Просто долго болела в этом году.

— Ах, вот почему ты выглядишь как ходячая мумия! Оставайся с нами, моя дорогая, и увидишь, что солнце и хорошая еда сотворят с тобой чудо.

Это было очень заманчивое предложение. Могла ли я придумать что-нибудь получше, чем остаться с Паолой под ее материнской опекой и учиться готовить? Если, конечно, попытаться забыть об убитом человеке, чья смерть была связана с моим появлением в Сан-Сальваторе. Он написал, что знал правду о Софии. Могло ли это означать, что кто-то еще в деревне тоже знал правду, но не хотел, чтобы она вылилась наружу? Я окинула взглядом площадь. Она опустела. Лишь несколько домохозяек обходили лавочки с корзинами, висящими на локте, да маленькие дети гоняли голубей, которые испуганно взлетали, делали в воздухе круг и снова опускались на мостовую.

На церковной башне зазвонил колокол. Я думала, что он просто пробьет часы, но звон продолжался. Паола перекрестилась.

— Ангелюс[41]. Значит, уже полдень. Идем, надо поспешить, пока магазины не закрылись на сиесту. Мясник, лентяй этакий, не откроет лавку самое малое до четырех часов. — И она бодро двинулась по улице.

Мне пришлось едва ли не бежать, чтобы поспевать за ней.

Мы купили несколько бледно-розовых маленьких отбивных из мяса, которое, по моим предположениям, и было той самой телятиной. Затем в соседней колбасной лавочке она выбрала несколько палок салями из сотен, разложенных на полках, и кусок белого сыра.

— Теперь можно пойти домой и поесть, — заявила Паола, удовлетворенно кивнув, — а потом поможешь мне фаршировать цветки цукини.

Мы вернулись на ферму.

— Сначала соберем цветки, а потом начиним их, — распорядилась она.

— Я зайду к себе, положу сумочку и приду помогать. — Взяв ключ, я прошла через огород к своему маленькому дому.

Дверь была заперта и не тронута. Я вздохнула с облегчением и, войдя внутрь, удостоверилась, что все три вещицы находятся в моей туфельке. Я оставила сумочку в доме и заперла дверь. Посмотрев на окно, я заметила отпечаток большого ботинка на мягкой земле под ним. Был ли он там сегодня утром?

Мне показалось, что нет, но я не была уверена, что вообще обратила бы на него внимание до происшествия. Может, это след Джанни, оставшийся с прошлой ночи? Но я вспомнила, что он был довольно прилично одет: голубая рубашка с расстегнутым воротом и узкие черные брюки. И никаких крестьянских или рабочих сапог. Это означало, что кто-то пытался заглянуть в это окно, пока нас не было.

Нога Хьюго постепенно заживала. Он еще не мог толком наступать на нее, но, по крайней мере, дергающая боль исчезла и температура больше не повышалась.

Утром он заставил себя встать и попрактиковаться в ходьбе с палкой. Солнце проникало сквозь разбитую каменную кладку, но когда он вышел наружу, то остановился и невольно ахнул, пораженный. Мир под его ногами лежал в море белого тумана. Над этим маревом высились только верхушка церковной колокольни и гребни других холмов вдалеке. Идеальный момент, как ему показалось, чтобы попытаться осмотреться — можно не сомневаться, что его нельзя увидеть снизу.

Земля замерзла, и Хьюго двигался осторожно, неуклюже хромая вокруг разрушенных построек в поисках чего-нибудь полезного. Он нашел кастрюлю, еще одну ложку и, к своему удовольствию, консервную банку с неизвестным содержимым. Он не мог понять, что в ней, потому что этикетка истлела, но находка побудила его продолжить поиски. Положив найденное в карман куртки, Хьюго поковылял дальше.

Он заметил ботинок, торчащий из-под куска разрушенной каменной кладки. Рядом может оказаться второй — выйдет пара. София могла бы их продать. Он напряг все свои силы, пытаясь отодвинуть обломок стены в сторону, а затем в ужасе отшатнулся: второй ботинок был все еще надет на ногу мертвого солдата. Он и забыл, что союзники бомбили находящиеся здесь немецкие пушки, а значит, под обломками наверняка похоронены и другие тела. Осознание этого погасило тот почти детский азарт, который он чувствовал, совершая свои маленькие открытия.

Хьюго принес новообретенные сокровища в свое логово и принялся сооружать ловушку для ловли голубей. Его план был достаточно прост: нужна палка, чтобы приподнять с одной стороны ящик, который он вытащил из-под обломков. К ней он привяжет кусок парашютной стропы. Когда голубь зайдет под ящик, чтобы склевать насыпанные крошки, останется только дернуть за веревку: палка выскочит — и ящик накроет птицу.

Он отрезал стропу от парашюта, а затем, держа нож в руке, вспомнил, что София мечтала о куске шелка, чтобы сшить белье. Она принесла ему постельные принадлежности, и парашют был ему больше не нужен, поэтому Хьюго разрезал его на пригодные для употребления отрезки ткани. Мысль о том, как обрадуется София подарку, вызвала на лице Хьюго улыбку.

Он установил ловушку, высыпал на землю засохшие крошки хлеба и спрятался в своем убежище. Теперь оставалось только ждать. Утро миновало. Хьюго старался не шевелиться. Дважды прилетал голубь и даже садился на балку рядом, но потом улетал. Наконец он приземлился рядом с ловушкой и вразвалку двинулся вперед, тихо воркуя.

Хьюго залюбовался было тем, как переливались перья голубя, но выкинул эти мысли из головы. Жаль убивать птицу, но Софии нужно мясо, а он мог его добыть. Голубь зашел под ящик и начал клевать крошки. В этот момент Хьюго дернул веревку. Палка вылетела. Ящик с грохотом ударился о землю, поймав голубя. Ловушка сработала именно так, как и предполагалось.

Хьюго подполз к ловушке и, приподняв ящик ровно настолько, чтобы просунуть внутрь руку, схватил голубя. Тот бил крыльями и вырывался, когда Хьюго тащил его, но он скрутил птице шею, и голубь затих. Еще мальчиком, живя дома, Хьюго знал, что на фермах вокруг забивают свиней и кур. Теперь как участник боевых вылетов он, конечно, убивал, когда сбрасывал бомбы на автоколонны и железнодорожные станции, но взрывы происходили где-то далеко внизу и будто не имели к нему лично никакого отношения. Глядя на теплую тушку, Хьюго осознал, что впервые убил кого-то голыми руками, и его потрясло, с какой легкостью можно отнять жизнь.

Но эта мысль была вытеснена мыслью о Софии, какие будут у нее глаза, когда она увидит, какой подарок он приготовил для нее. Это будет первый раз, когда он сможет дать ей что-нибудь взамен. А еще она точно обрадуется парашютному шелку, который ей сразу понравился. Двойной подарок! Хьюго чувствовал себя до нелепости счастливым.

Он лежал, изнемогая от усталости, и пытался вспомнить, что он дарил Бренде. Была ли та в восторге от подарков? В первые дни их романа Хьюго нарисовал ее портрет. И он ей понравился. А потом? И он смущенно осознал, что его подарки были безличными, такие делают, не особо задумываясь: дорогие духи, пара шелковых чулок… В том, что они отдалились друг от друга, его вины было ничуть не меньше, чем ее.

«После войны я буду дарить ей то, что хочет она. И маленькому Тедди тоже, — подумал он. — А София? — мелькнуло в голове. — Неужели мы больше никогда не увидимся?» «Что за бред, — ответил он себе. — Ты не можешь влюбиться в Софию. Она была удивительно добра, когда тебе требовалась помощь, но ты знаешь ее едва ли пару недель. И ты слаб и болен, а мужчины часто влюбляются в медсестер…»

Он отгонял мысли о Софии, пока она сама не пришла к нему той ночью. Лицо молодой женщины, когда он поднес ей свои дары, так светилось от радости, что Хьюго почувствовал, как его сердце тает. Оно слишком долго спало, а теперь снова стало сердцем молодого Хьюго, устремленного к миру, сраженного его красотой и полного надежд на будущее.

— Это же голубь, — удивилась она. — Как тебе удалось поймать его?

— Очень просто. Я устроил ловушку, голубь прилетел и купился на приманку. — Хьюго улыбнулся. — Будем надеяться, что у него есть братья и сестры.

— Я могу это мясо потушить или сварить хороший бульон, — сказала она. — Мой сын Ренцо в последнее время выглядит неважно. Боль в горле и кашель никак не проходят. Бульон пойдет ему на пользу. И тебе тоже.

— Нет. Оставь его Ренцо, — настаивал он, — бабушке и себе. Это подарок.

— Чепуха, — отмахнулась она. — Нам всем хватит!

Затем она перебрала куски парашюта.

— Такой мягкий! Просто шикарно! Я сошью из него отличную нижнюю юбку и панталоны. — Она прижала ткань к лицу, улыбаясь ему. — Очень жаль, что ты не увидишь, когда я закончу и надену их. — Ее взгляд был явно полон кокетства.

Он смущенно улыбнулся.

— А может быть, лучше… — задумалась София, — если я смогу обменять этот шелк на то, что нам нужно, например на оливковое масло. Я знаю, что у Бернар-дини есть несколько бутылей, спрятанных в подвале. Джина Бернардини любит хорошие вещи. — Она посмотрела на него. — Как думаешь?

— Они увидят, что это парашютный шелк, и догадаются, что я здесь.

— А если я скажу, что нашла парашют в лесу?

— Это будет означать, что где-то в этом районе прячется чужак, спустившийся с неба. Кто-нибудь может донести немцам, и они будут искать меня.

Она вздохнула:

— Ты прав. Это риск, на который я не могу пойти. — Затем ее лицо снова прояснилось. — Но когда немцы, наконец, уйдут и придут союзники, мы все равно будем торговать, поэтому я припрячу немного шелка на всякий случай.

Хьюго прикончил поленту с оливковым маслом, которую она принесла ему, и вернул ей ткань, в которую была завернута тарелка. Она сложила ее, затем подняла голову и спросила:

— Ты тоже все время думаешь о своей жене, как я думаю о нем, моем Гвидо?

— Нет, — ответил он. — Боюсь, что нет. Нечасто. Недостаточно часто.

— Ты счастлив в браке?

— Если честно, то нет. Мы слишком разные. Мы познакомились во Флоренции, когда были студентами. В Англии я, скорее всего, никогда бы не встретился с ней. Я родом из знатной семьи, а она была, ну, в общем, из среднего класса, можно и так сказать. Ее отец — служащий банка. Ничего плохого в этом нет, просто дома мы бы никогда не встретились. Но мы оба разделяли страсть к искусству. И она была так хороша со своими прелестными ножками! Она любила веселиться, танцевать и пить вино. Мы были иностранцами в чужой стране, и это сближало нас еще больше. — Он замолчал, чтобы убедиться, поняла ли его София, а затем продолжил: — Я-то думал, что мы проведем год во Флоренции, а потом расстанемся, но мы были молоды и неопытны. Когда Бренда объявила, что ждет ребенка, я поступил правильно — женился на ней. Какое-то время мы жили в Лондоне. Я рисовал и работал в художественной галерее. Родился ребенок. Все было замечательно.

— А потом? — спросила София. — Что-то пошло не так?

— А потом здоровье моего отца ухудшилось — во время Первой мировой он был отравлен газом. Он позвонил мне и сказал, что я нужен ему в Лэнгли-Холле, потому что он больше не может управлять имением. Поэтому я привез Бренду с сыном жить в наш большой дом в провинции. Она этим очень тяготилась. Слишком уж далеко от светского блеска, городской жизни и веселья. И она так и не поладила с моим отцом.

— Так что же будет, когда ты вернешься домой?

— Я не знаю, — сказал он. — Поживем — увидим.

— Она хотя бы любит искусство. Это хорошо, — задумчиво проговорила София. — Расскажи мне о своем творчестве и учебе. Мне очень интересно.

— Не сейчас. Тебе нужно выспаться. Иди домой.

— О, но мне нравится слушать об искусстве, — сказала она. — В этих местах творило столько великих художников: Микеланджело, Леонардо, Фра Анджелико, Боттичелли…

Хьюго был впечатлен. Он спрашивал себя, может ли какая-нибудь крестьянская девушка в Англии назвать имена английских художников?

— Ты знакома с живописью?

Она пожала плечами:

— Картины великих украшают наши храмы. Однажды перед войной я ездила во Флоренцию со школьной экскурсией. Я поверить не могла, что кто-то может рисовать так восхитительно. А скульптура? Ты видел Давида Микеланджело? Монахини сказали, что мы не должны смотреть на него, потому что он голый. Но он прекрасен, не так ли?

— Так ты все-таки посмотрела? — Хьюго засмеялся.

Она смущенно улыбнулась:

— Я лишь изучала великое искусство. Это не грех. Ты рисуешь обнаженные тела?

— Боюсь, что нет. — Он снова засмеялся. — Люди на моих пейзажах всегда одеты.

— Хотела бы я увидеть твои картины. Если бы я могла достать тебе краски и бумагу, ты смог бы нарисовать местный пейзаж. Он такой красивый, правда?

— Верно, — согласился он. — Но краски и бумага — это последнее, о чем стоит сейчас беспокоиться. — Он взял ее за руку, и она не противилась. — Тебе правда пора идти, — сказал он. — Ты заболеешь, если не будешь высыпаться.

— Бабушка говорит, что я совсем обленилась, потому что сплю до семи, — усмехнулась София. — Она-то всегда встает в пять. Привычка со старых времен. Ей восемьдесят один год, и она все еще рвется помогать в поле. Она уговаривала меня взять ее на уборку репы, уверяла, что чувствует себя бесполезной, сидя безвылазно дома и ничего не делая.

— Репа готова к уборке?

— Скоро будем убирать. Перед Рождеством. Вот будет хорошо, если я смогу обменять часть урожая на продукты, которые нам нужны на праздник. Это так странно. В прошлые годы мы всегда пекли что-нибудь. Теперь будет только каштановый торт, и то если нам повезет. Ни сухофруктов, ни сливок, ни масла и мяса тоже наверняка не будет. Скромная трапеза.

— Будем надеяться, что это последний такой праздник и немцы будут окончательно побеждены.

София перекрестилась.

— Твои слова да Богу в уши, — сказала она.

«Если подумать, этот след вполне объясним, — размышляла я. — Видимо, агенты жандармерии хотели найти улики на месте преступления. Может, проверяли мое окно на наличие отпечатков пальцев. Но если это не был официальный обыск, значит, кто-то наблюдал за домом и видел, как я ухожу».

Я обернулась и с облегчением услышала голос Паолы, просящей Анджелину принести ей миску. Я поспешила к ней, и она показала мне, как правильно выбирать цветки цукини и как их собирать, следя за тем, чтобы не повредить стебель. После этого Паола срезала несколько артишоков, выкопала редис и отобрала пару спелых помидоров. Затем она остановилась у грядки с травами и нарвала разных листьев, которые я не могла опознать, но, держа их в руках, чувствовала великолепный пряный запах. Наконец мы вернулись к дому, и я поймала себя на том, что оглядываюсь по сторонам, чтобы убедиться, что за нами никто не наблюдает. Пока мы шли, Паола болтала, рассказывая Анджелине о нашей встрече с карабинерами и о том, что говорили горожане.

— Вот видишь, я была права, — нахмурилась Анджелина. — Я же тебе говорила, что это потому, что Джанни связался с дурной компанией. Ему нравилось заигрывать с опасностью. Вот почему он был убит.

— Но зачем бросать его в мой колодец? Вот что я хотела бы знать! — возмутилась Паола. — Почему бы не расправиться с ним возле его дома? Тот куда дальше, и шансов остаться незамеченными среди деревьев куда больше. Почему им было не пойти за ним туда?

— Возможно, он заметил, что за ним следят. А может, отбивался, и им пришлось убить его поскорее. — Анджелина пожала плечами. — Давай займемся обедом, мама. Я проголодалась и уверена, что синьорина Джоанна тоже.

— Тогда накрывайте на стол и нарезайте хлеб, — сказала Паола, входя впереди нас на прохладную кухню. — Доставайте салями и сыр и помойте редиску.

Она повернулась ко мне со словами:

— Теперь смотри внимательно, как мы фаршируем цветки цукини, Джоанна, если хочешь научиться.

Она покрошила в миску кусок белого сыра, добавила чуточку измельченной травы, в которой я смогла опознать мяту, и натерла немного лимонной цедры. Затем с помощью ложки осторожно набила этой смесью каждый цветок. После этого Паола налила в кастрюлю оливкового масла, которое зачерпнула поварешкой из большого горшка, и зажгла под ней газ.

— Теперь тесто, — сказала она.

Разбила яйцо в муку, перемешала, добавила воды и взбила смесь. Затем взяла фаршированный цветок и обмакнула его в получившееся жидкое тесто. Когда масло в кастрюле зашипело, она опустила туда цветок и проделала то же с остальными, один за другим, переворачивая их, а затем вынимая, когда те становились румяными.

— Позже мы сделаем то же самое с артишоками, — пояснила она. — И съедим их сразу, пока они горячие и чудо как хороши.

Мы сидели за столом. Мне подвинули хлеб, передали нарезанные помидоры, обильно политые сладким уксусом. Я откусила первый кусочек цукини.

— Очень вкусно, — кивнула я, жалея, что мой словарь итальянских комплиментов так беден.

Некоторое время мы ели в тишине, пока крики малышки не заставили Анджелину встать и пойти к ней.

— На этот раз она проспала целых три часа между кормлениями. Это хорошие новости, а, мама? — сказала она, вернувшись с Марселлой на руках.

— Да, она становится все крепче, — откликнулась Паола. — Думаю, теперь мы можем с уверенностью сказать, что она в порядке.

Мы завершили наш обед абрикосами.

— Теперь самое время для сиесты, а потом мы соберем овощи и загрузим тележку на завтра, — решила Паола. — Ты, наверное, тоже устала, миа кара?

Мне стало тревожно оттого, что Паола и Анджелина уходят спать и оставляют меня одну.

— Не очень, — ответила я. — Думаю, я посижу в тени у крыльца и почитаю книгу.

— Как хочешь. А я вот посплю.

Я подошла к парадному крыльцу и села на скамейку в тени. Там было замечательно и так спокойно. Пчелы жужжали вокруг жасмина. Воробьи щебетали, купаясь в пыли. Вдали раздавался рев осла. Но я не смогла читать или хотя бы расслабиться. Я обнаружила, что вроде бы смотрю в книгу, но на самом деле мой взгляд прикован к дороге, ведущей из деревни.

Я пыталась понять, что произошло. Никто в Сан-Сальваторе, казалось, не встречал моего отца и даже не знал о нем. И все же Джанни пытался остаться со мной наедине и сказать что-то важное, то, что он скрывал до сих пор из страха за свою жизнь.

А потом был еще прекрасный мальчик, которого мой отец спрятал там, где только он и София могли его найти. Но единственным мальчиком в этой истории был Ренцо, и он не помнил, чтобы его прятали, и не помнил моего отца. И он был слишком взрослым, чтобы быть ребенком моего отца. Мне стало интересно, скрывала ли София беременность? Возможно ли это в такой маленькой деревне да еще с любопытными соседями? Ренцо, которому тогда было всего три года, мог не заметить, что его мать потолстела. Но другие женщины наверняка заметили бы.

И самый главный вопрос: если мой отец находился здесь достаточно долго, чтобы влюбиться и, возможно, стать отцом, где же он прятался? В доме Софии? Но Ренцо сказал, что у них жил немецкий солдат. И рано или поздно, но отца обязательно бы обнаружили. Так что прятаться в ее доме было бессмысленно. Самое логичное решение — покинуть это место как можно скорее. Если же София Бартоли сбежала с немцем и тем самым разбила сердце моего отца, то я не хотела даже слышать о ней.

— Но я уже дала показания, — проговорила я, постаравшись скрыть тревогу. На деле с моим простеньким итальянским у меня вышло разве что: «Я рассказала мужчине о том, что видела».

Инспектор развел руками.

— Простая формальность, — сказал он. — Вам придется пройти со мной в участок.

— Я присматриваю за прилавком по просьбе синьоры Россини, — ответила я, — и не могу уйти, пока она не вернется.

— Может, этот парень присмотрит за ним вместо вас? — Он указал на Ренцо.

— Этот парень — важный клиент. Он покупал овощи для завтрашнего праздника, — сказала я, чувствуя, как мое лицо вспыхнуло от смущения. — Мне неудобно просить его тратить на нас свое время. — Я говорила, словно спотыкаясь об итальянские слова: — И я не знаю, как отвечать на ваши вопросы, я плохо говорю по-итальянски. Я приехала в гости из Англии.

— Но вы разговаривали с этим человеком. Я видел это своими глазами. — Инспектор погрозил мне пальцем. Как и все здесь, он сопровождал свою речь выразительными жестами.

— Просто мы говорили по-английски. Он работал в Лондоне.

— Тогда пусть идет с вами и побудет вашим переводчиком, — сказал инспектор.

— У меня полно своих дел, требующих внимания, — холодно ответил Ренцо. — Мне некогда.

— Это не просьба, — отрезал инспектор. — Это приказ. Тем более что много времени мы у вас не отнимем.

— Что случилось? Что происходит? — К нам подлетела Паола, полная решимости немедленно вступить в бой.

— А, вот и хозяйка вернулась! — воскликнул инспектор. — Отлично. Пройдемте со мной.

— Это инспектор из Лукки, — объяснила я Паоле, кивая на мужчину. — Он хочет задать мне вопросы.

— Мы уже рассказали карабинерам все, что знаем, — стала возмущаться она. — Эта молодая леди здесь чужая. Она не сможет вам помочь, и я не хочу, чтобы она волновалась.

— Никаких волнений не будет, если она ответит на мои вопросы и скажет правду. Немедленно идемте со мной. Сегодня суббота, и я не меньше вас хочу поскорее во всем разобраться.

С этими словами он взял меня за локоть и повел через площадь к зданию муниципалитета. Я оглянулась на Ренцо. Тот закончил разговор с Паолой и последовал за нами, то и дело оборачиваясь и выкрикивая ей какие-то наставления.

Молодой карабинер был изгнан из-за своего стола простым взмахом руки. Инспектор занял его место.

— Останьтесь и ведите протокол, — велел он карабинеру, который собрался было улизнуть из комнаты. — Принесите стул для юной леди и садитесь за стол рядом со мной.

Молодой человек вернулся со стулом, а затем занял свое место рядом с инспектором, явно испытывая неловкость. Ренцо стула не предложили. Он стоял за моей спиной. Теперь я была не столько смущена, сколько напугана. Ренцо, казалось, смотрел на меня с презрением. Что, если он неправильно переведет мои ответы, чтобы выставить меня виновной в убийстве Джанни? Мое сердце билось, как птица в клетке.

— Итак, — начал инспектор, — ваше имя, адрес и цель визита.

Я посмотрела на Ренцо, желая показать, что недостаточно хорошо понимаю даже такие простые слова. Затем медленно произнесла свои имя и адрес.

— Я приехала сюда, потому что мой отец, англичанин, был летчиком. Во время войны его самолет сбили неподалеку отсюда, и я хотела увидеть эти места.

Ренцо перевел. Инспектор кивнул и снова спросил:

— Когда вы прибыли в этот город?

— Всего два дня назад. — Хотя мне самой казалось, что прошла уйма времени.

— Это вы обнаружили тело Джанни Мартинелли?

— Мы нашли тело вместе с синьорой Россини. Я сплю в маленьком домике в глубине ее сада. Вода поступает из колодца за домиком. Я хотела принять душ, но воды не было. Я нашла хозяйку и попросила ее помочь мне. Вместе мы подняли тяжелую крышку колодца и увидели тело. Мы обе испугались и закричали.

Инспектор выслушал перевод, а затем некоторое время наблюдал, как молодой полицейский записывает. Потом снова посмотрел на меня:

— Что вы сделали далее?

— Мы отправили дочь синьоры за карабинерами. Они пришли и вытащили тело из колодца. Это оказалось не так-то легко. Кто-то сунул его туда вверх ногами, чтобы голова оказалась в воде. Ужасно!

— Вы опознали этого человека, когда его вынули?

— Да. Я видела его накануне вечером.

— Вот как? Так вы были знакомы?

— Нет. Он просто находился среди местных мужчин, которые сидели у траттории на площади. Я подошла к ним и спросила, помнят ли они моего отца, но никто из них не вспомнил.

— И всё?

— Да, — кивнула я. — Это был единственный раз, когда я видела этого человека.

— А я слышал кое-что другое. — На лице инспектора появилась неприятная ухмылка. — Например, что Джанни весьма заинтересовался вами. И даже пытался флиртовать. А также предложил показать вам свою ферму.

Ренцо, когда переводил мне эти слова, выглядел смущенным.

— Мне он показался просто дружелюбным, — возразила я. — Я сказала мужчинам, что хотела бы увидеть окрестности, и этот человек, Джанни, предложил показать мне, как он делает сыр.

— Как он делает сыр? Вот как это теперь называется? — Инспектор посмотрел на молодого агента и усмехнулся.

Моя тревога понемногу перерастала в гнев.

— Инспектор, я сидела за столом с другими мужчинами. Они засмеялись и сказали, что от Джанни мне следует ждать подвоха, и я поняла, что мне не стоит ему доверять. Поэтому, когда он предложил проводить меня домой, я отказалась. К счастью, другой человек по имени Альберто сказал, что проводит меня, потому что все равно идет домой мимо фермы Паолы.

— Так это был последний раз, когда вы видели Джанни?

— Первый и последний раз.

Повисла долгая пауза, во время которой инспектор буравил меня взглядом.

— А скажите мне, синьорина Лэнгли, это обычное дело в вашей стране, что девушка подходит к столу, за которым сидят одни мужчины, и принимает у них бокал вина? Разве это приемлемое поведение?

— Во-первых, я не девушка, а женщина двадцати пяти лет и, кроме того, будущий адвокат, — парировала я. Мне показалось, что я увидела какую-то реакцию на слово «адвокат». — А во-вторых, я лишь хотела что-то узнать о своем отце, и не понимаю, что опасного в том, чтобы подойти к кому-то у всех на виду посреди городской площади. Я не отказалась от бокала вина, потому что в противном случае это было бы невежливо.

— А что потом?

— Потом я пошла домой. Я уже сказала вам, что человек по имени Альберто предложил проводить меня, потому что ему было со мной по пути. Я приняла его предложение, так как уже темнело. Он проводил меня до входной двери. Я поблагодарила его и пошла ужинать с синьорой Россини и ее дочерью. Потом я пошла спать. Это все, что я могу вам сообщить.

— И вы ничего не слышали после этого? Человека убили, сбросили в колодец рядом с вашим домом, а вы ничего не слышали? Я нахожу это не просто странным, а невероятным.

— Я выпила вина, — сказала я, — к которому не привычна, и поэтому спала куда крепче, чем обычно.

Инспектор издал странный звук, нечто среднее между кашлем и смехом.

— Вы знаете, что я думаю? — спросил он. — Я думаю, что Джанни был вами очарован. Молодая женщина из далекого города, со взглядами, может быть, более вольными, чем у местных девушек. Он наверняка был наслышан о лондонских девушках и их поведении. И решил взять быка за рога. Он проник в ваш дом той же ночью, чтобы увидеться с вами. И попытался навязаться вам. Сопротивляясь, вы ударили его камнем по голове и сбили с ног, а затем, испугавшись того, что совершили, сунули тело в колодец.

— Это абсурд, — сказала я, глядя на Ренцо, который все это переводил. — Мне ни за что не хватило бы сил свалить такого мужчину, как Джанни, с ног, если бы он на меня напал.

— Хорошо, скажем, вы оттолкнули его. Похвальное действие для честной молодой женщины. Он споткнулся, упал и ударился головой о камень. Не убийство, а самооборона. Это можно понять. Любое жюри присяжных согласится, что вы защищали свою честь.

Он снова сделал паузу.

— Но это неправда! — возмутилась я. — Как бы я смогла сбросить его тело в колодец? Я же сказала, что мне не удалось поднять крышку в одиночку.

— Значит, вы подговорили синьору вам помочь. — Он снова погрозил мне пальцем. — Вместе вы сбросили бедного парня в колодец, где он и утонул.

Я глубоко вздохнула, стараясь сохранить спокойствие, пока Ренцо переводил.

— Если бы я сделала, как вы говорите, и засунула его тело в колодец, то зачем мне было объявлять синьоре утром, что у меня нет воды для душа? Стала бы я снимать крышку и, найдя тело, звать карабинеров? Нет, я бы промолчала. Я бы тут же покинула городок, села на первый же поезд обратно в Англию, и к тому времени, когда кто-нибудь обнаружил тело, меня бы уже и след простыл.

Инспектор выслушал меня, так как от волнения я вдруг неожиданно для себя перешла на итальянский язык и даже начала размахивать руками. На лице Ренцо появилось странное выражение. Затем он произнес:

— Я не могу больше тратить время на этот спектакль, инспектор. Мне нужно возвращаться к делам. Вы меня извините, конечно, но совершенно очевидно, что эта молодая женщина не убивала Джанни.

— Тогда почему, — не сдавался инспектор, — были найдены ее отпечатки пальцев на большом камне возле колодца? Ответьте мне.

— Я могу ответить, — сказала я, не дожидаясь перевода Ренцо. — Этот камень лежал на крышке. Прежде чем попытаться поднять крышку, я сдвинула его.

— Ах, значит, вы все-таки говорите по-итальянски, — дошло, наконец, до инспектора.

— Недостаточно хорошо, чтобы сказать все, что хочу, — ответила я. — И я не могу ничего разобрать, когда люди говорят быстро.

— Мы продолжим этот разговор на следующей неделе, — заявил инспектор. — Я не уверен, что она невиновна. Мне также нужно будет допросить синьору Россини. Возможно, она была соучастницей преступления. Но я добьюсь от нее признания, если она виновата. Придется провести дополнительные проверки и найти еще свидетелей. Прочесать все в поисках улик и отпечатков пальцев. Но так уж и быть, я буду добр и в тюрьму в Лукке вас не заберу. Я разрешаю вам оставаться в этом городке, пока мы не докопаемся до истины. Но учтите: вам нельзя никуда уезжать, уяснили?

Я кивнула.

— Вот и прекрасно. А сейчас можете идти. — Он отмахнулся от нас.

Когда я вышла из темноты на яркий дневной свет, кто-то схватил меня за запястье. Я ахнула и вырвалась. Это был Ренцо. Он смотрел на меня с выражением ярости на лице.

— Где ты взяла это кольцо, воровка?! — вскричал он. — Ты ограбила мой дом?

Я посмотрела на свою руку.

— Это мой перстень! На нем — наш фамильный герб. Мой отец подарил его мне на двадцать первый день рождения.

— Вранье! — не унимался Ренцо. — Это фамильный герб моей семьи. Твой отец, должно быть, украл его, когда был здесь!

— Что за ересь! — закричала я, вкладывая в эти слова весь свой страх и злость. — Посмотри на герб, ты, идиот! Это грифон. Тот же самый герб высечен над главным входом в Лэнгли-Холл. Он принадлежит нашей семье с тысяча шестисотого года!

На его лице появилось сомнение.

— Но дома у меня точно такое же кольцо, — проговорил он. — Это мужской перстень, который был найден среди вещей моей матери. Козимо сказал мне, что перстень принадлежит семье моего настоящего отца, Бартолли. И добавил, что я должен гордиться тем, что мы когда-то принадлежали к знати.

— Козимо был не прав, — сказала я, понимая, что Козимо попросту не знал правду. Он не знал о моем отце. Но эта история взволновала меня. Она была железным доказательством того, что мой отец был здесь, что он был знаком с Софией. Я посмотрела в хмурое от замешательства лицо Ренцо.

— Я думаю, что мой отец подарил кольцо твоей матери в знак своей любви. Теперь мы можем быть уверены, что он был здесь и что он знал твою маму. Ты уверен, что не помнишь его? Англичанина со светло-каштановыми волосами и голубыми глазами, худощавого, как я?

Он помотал головой:

— Я никогда никого похожего не встречал. С чего ты взяла, что он знал мою мать? Что привело тебя сюда?

— Ну, кольцо — это достаточное доказательство, не так ли? И у меня есть письмо, которое он ей написал, — сказала я. — Любовное письмо. Он писал твоей матери, что, как только война закончится, он вернется и женится на ней. — Я на секунду остановилась, захлестнутая эмоциями. — Но письмо было возвращено нераспечатанным. Пометка на нем гласила: «Адресат не обнаружен». Все эти годы отец хранил его в шкатулке.

— Она ушла с немцами, — выдавил из себя Ренцо, — решила не дожидаться твоего отца.

Я кивнула, чувствуя, что сейчас разревусь. Мы стояли, глядя друг на друга, под палящими лучами солнца.

— Мы с твоим отцом оба были брошены, — хмуро произнес он.

Мы оба будто очнулись, услышав, что Паола зовет нас.

— Синьор Бартоли, у вас найдется тележка, чтобы забрать помидоры?

— Я пришлю за ними кого-нибудь из парней, — сказал Ренцо. — А вам заплачу сейчас. Только поставьте их подальше от солнца, пожалуйста.

Он достал кошелек и передал ей несколько банкнот. Паола просияла:

— Вы мой самый щедрый покупатель!

— Спасибо, что помог мне с переводом, — обратилась я к Ренцо. — Я не смогла бы выдержать этот допрос без тебя.

— Не волнуйся, — улыбнулся он. — Уверен, что инспектор понимает, что ты совершенно не виновата. Просто таким людям нравится чувствовать свою власть. Или лень работать. Вот он и цепляется за первого попавшегося подозреваемого. Но я поговорю с Козимо, и он сделает так, чтобы от тебя отстали. Мой отец имеет большое влияние в этих краях.

— Как ты думаешь, почему Джанни был убит? — Я не удержалась от вопроса.

Ренцо пожал плечами:

— Причиной могло стать всё, что угодно. Вот даже навскидку: связался с дурными людьми; сунул свой нос туда, куда не следовало. Может быть, подслушал что-то, что не должен был слышать, а потом, глядишь, и шантажом занялся. Не могу этого исключить.

Я приказала себе заткнуться, но мой болтливый язык не унимался:

— Говорят, что он хотел построить собственный оливковый пресс. Может, кто-то хотел помешать ему это сделать?

Ренцо покачал головой:

— Это одна из наполеоновских идей Джанни, которые никогда не воплощались в жизнь. Всем известно, что оливковый пресс Козимо — самый современный в области и очень качественный. Зачем кому-то строить другой? Особенно такому человеку, как Джанни, у которого руки растут не оттуда, откуда следует. В итоге все стояло бы сломанным больше времени, чем работало. И то, если бы нашелся дурак, захотевший вложить деньги в это дело. — Закончив свою речь, он легонько поклонился мне. — Я все-таки должен вернуться к своим делам, и так уже припозднился. Может быть, увидимся завтра на празднике? Ты просто обязана прийти! Думаю, тебе понравится. В Британии нигде такого не увидишь. — И он улыбнулся перед тем, как уйти.

Я смотрела ему вслед.

«Какой симпатичный мужчина», — подумала я. А потом напомнила себе, что он приемный сын Козимо. Вполне возможно, что он знает, кто убил Джанни. Если Козимо хотел помешать строительству оливкового пресса, нашлись бы желающие выполнить его приказ, в том числе и сын. Не стоит забывать, что Ренцо может быть причастен к убийству.

Я отошла к Паоле, стоящей за прилавком, а Ренцо остановился, чтобы присоединиться к компании мужчин на другой стороне площади. «Нет, пресс для оливок вряд ли стал причиной смерти Джанни», — решила я. Он пытался поговорить со мной наедине, хотел рассказать правду о войне, о Софии. Он сунул конверт в мое окно. И кто-то следил за ним и убил его. Здесь что-то произошло во время войны. Что-то связанное с кровью и немецкими деньгами.

Остаток дня я провела с Паолой за прилавком, потом помогла ей собрать в ящики то немногое, что мы не успели продать. Вид у нее был довольный.

— Почти все продано благодаря Козимо и Ренцо. Теперь нам не придется целую неделю есть один овощной суп.

Мы вместе пошли домой. Домой. Это было странно, но я и впрямь чувствовала себя как дома.

— Что за глупец этот инспектор! — ворчала Паола. — Надо же, какие полицейские попадаются в наших местах! Если им кажется, что дело слишком уж сложное или темное, то они не хотят впутываться, поэтому пытаются повесить преступление на невинных людей. Уверена, он давно понял, что Джанни был замешан в каких-нибудь незаконных гадостях, просто хочет держаться подальше от настоящих бандитов. Но не переживай, ничего у него не получится. Тебе скоро разрешат уехать, я обещаю. А пока я научу тебя готовить хорошую итальянскую пишу, чтобы твой муж, когда он у тебя появится, остался очень доволен.

Несмотря ни на что, эта идея заставила меня рассмеяться.

— Расскажите мне о войне, — попросила я с напускным равнодушием. — Здесь случались скандалы? Может, кто-то даже сотрудничал с немцами?

— Я же говорила, что меня здесь не было, — откликнулась она. — Я вернулась только после того, как немцы ушли. Но каких только ужасов не наслушалась! Об изнасилованных девочках, опустевших деревнях, где все до единого были убиты по подозрению за помощь партизанам.

— А что представляли собой эти партизаны? — спросила я.

— Отряды храбрых парней, которые, как могли, вредили захватчикам. Не какая-то организация, просто небольшие отряды, каждый сам по себе, и действовали там же, где и жили. Кто-то из них был фашистом, кто-то — коммунистом. Среди них были бывшие солдаты и просто хорошие люди, которые хотели помочь выиграть войну. Партизаны уничтожали грузовики и взрывали железнодорожные линии. Они совершили много смелых поступков, и многие поплатились за это своей жизнью.

— Значит, в этих местах тоже был отряд?

— Был. Пока кто-то не выдал их. Немцы всех накрыли. Козимо тогда был совсем молодым парнем и тоже состоял в отряде. Чудом уцелел. Немецкая пуля только зацепила его. И ему пришлось лежать среди тел, притворяясь мертвым, пока немцы ходили вокруг со штыками, добивая раненых. Он явился домой на следующий день, ополоумевший от горя и весь в крови. Жителям Сан-Сальваторе повезло, что их всех не казнили за пособничество, как это случалось в других городках.

— Знали ли жители Сан-Сальваторе, кто из них был партизаном? — спросила я. — Разве они не хранили это в тайне?

— Хранили. Но люди все равно знали. Партизаны же полагались на то, что фермеры спрячут их в случае, если за ними погонятся. И на то, что люди покормят их, если им доведется оказаться вдали от дома. А иногда они носили маленькую звездочку, чтобы люди сразу понимали, с кем имеют дело. Так что да, народ знал.

«Народ знал», — повторила я про себя. И один из тех, кто знал, выдал местных парней немцам. Зачем? Кто выиграл от этого? А может быть, немцы схватили кого-то и посулили свободу в обмен на эту информацию? Я подумала о компании мужчин, собирающихся за столом на площади, и ломала голову, как бы мне у них что-нибудь выведать.

Мы добрались до дома, сняли с тележки ящики, и Паола отправилась спать. Мне тоже хотелось спать, но напряжение не отпускало меня. Поэтому я осталась сидеть с Анджелиной, пока та нянчилась с дочкой.

— Хочешь обнять ее? — внезапно спросила она. — Держи! — И ребеночек очутился у меня на руках.

Крошечное теплое тельце было на удивление весьма увесистым. «Как она прекрасна!» — подумала я. Идеальный маленький человечек. Темные глазки смотрели на меня с интересом.

— Привет, — проворковала я. — Ты меня не узнаешь? — И мне показалось, что я заметила проблеск улыбки. — Она чудесная, — умилилась я.

— Прелесть, правда? Самая идеальная малышка на свете! — воскликнула Анджелина. — Она родилась недоношенной, мне сказали, что она может не выжить. Но я молилась. Святой Анне и Пресвятой Богородице, и они услышали меня. А теперь посмотри на нее! С каждым днем прибавляет в весе на моем хорошем молоке. Марио будет счастлив увидеть ее, когда вернется домой.

Я посмотрела на крошечную принцессу на своих руках, веки ее смыкались, она понемногу засыпала. «Я не смогла бы справиться одна», — подумалось мне. Чтобы вырастить ребенка, нужен Марио, который вернется домой и будет в восторге. И бабушка, которая позаботится и о матери, и о ребенке.

Похолодало, погода стала сырой и мрачной. Хьюго несколько дней просидел в своем убежище, пока вокруг неистовствовал дождь с мокрым снегом. Когда София пришла ночью, ее волосы прилипли ко лбу, а одежда была грязной.

— Не приходи, когда идет такой дождь. Я обойдусь, уверяю тебя, а то заработаешь воспаление легких, если будешь так мокнуть и мерзнуть, — умолял он.

— Я сильная, Уго. Я привыкла к тяжелой жизни. Не беспокойся обо мне, — сказала она.

— Но как ты объяснишь дома, почему промокла? Твоя бабушка начнет что-то подозревать.

— Бабушка больше не может подниматься по лестнице. Я сушу свои вещи в шкафу для белья. — Она одарила его озорной улыбкой. — Не волнуйся.

Но он не мог не волноваться. Однажды ночью гроза была такой сильной, что София не пришла. Гром грохотал прямо над головой. Молния то и дело вспарывала тучи над ним. Хьюго сидел относительно сухой под остатками парашюта, которые он развесил над собой, и мысли его метались. Вдруг она решила прийти и в нее попала молния? Что, если на нее упала ветка дерева?

Его мучил голод. Чем скорее силы возвращались к нему, тем больше еды ему требовалось. Хьюго столкнулся с отрезвляющей реальностью: если что-то случится с Софией, он умрет от голода. Можно попытаться поймать еще птиц. Но мысль о том, чтобы съесть сырую птицу, была настолько отвратительна, что он отмахнулся от нее. «Я должен упражняться в ходьбе, — подумал он. — Я должен привыкать снова пользоваться этой ногой. Утром попробую».

Но утром дождь лил сплошной стеной, и вскоре пол вокруг него стал походить на небольшое озеро. Он сжался в комок в своем углу, пока по алтарю над ним барабанил дождь, и все больше падал духом. «Посмотрим правде в глаза, — думал он. — Мои шансы на побег практически равны нулю. Немцы повсюду. Союзники не будут предпринимать наступление на север, в горы, до весны. И даже если бы я спустился с горы к дороге, я бы не смог убежать и спрятаться, оставаясь незамеченным».

Нет, Хьюго не мог просто так сдаться, ни морально, ни физически. Его долг как британского офицера — сделать все возможное, чтобы вернуться в свою эскадрилью. И до тех пор, пока он мог надеяться снова увидеть Софию, чувство долга и надежда продолжали его поддерживать.

К середине дня дождь прекратился. Солнце выглянуло, над огромной лужей на полу поднимался пар. Хьюго вылез из своего укрытия и разложил парашют на просушку. Овечья шкура и одеяло каким-то чудом лишь слегка подмокли. Затем он осторожно, по краю, обошел лужу и вышел из часовни, наслаждаясь теплыми лучами солнца. Облака цеплялись за вершины холмов, и было заметно, что снежные шапки на далеких горных пиках стали куда внушительнее.

Выйдя на пропитанный сыростью двор, он попытался заставить себя ходить, наступая на раненую ногу. Боль была адская, и если бы не шина, он бы точно упал. Да, это была не лучшая идея. Хьюго сунул свой костыль под мышку и кое-как преодолел путь до бочки с водой, где долго пил и умывался. «Ванна, — подумал он. — Как бы я хотел очутиться в ванне с горячей водой». Перед его мысленным взором предстала ванная комната в Лэнгли-Холле с ванной на лапах, полной горячей воды. «Я больше ничего не буду принимать как должное», — решил он.

Его размышления были прерваны ревом моторов, донесшимся с дороги внизу. Несколько армейских машин, маленьких, как детские игрушечные машинки, направлялись на север. Инстинктивно Хьюго нырнул за стену. Затем его ушей достиг еще один звук — низкий ровный гул двигателя самолета. Не немецкого самолета. И не британского. Затем он увидел, как самолет вынырнул с юга.

«Американский легкий бомбардировщик», — определил Хьюго. Самолет снижался, и вскоре стала видна американская звезда, на которой сияло солнце. Пилот пронесся прямо над немецкой колонной, и вниз упала бомба, потом другая. Хьюго даже на вершине холма чувствовал, как содрогается земля. Затем снова раздались взрывы — это огонь добрался до топливных баков. Над дорогой взвился огненный шар, и дым от него защекотал ноздри. Самолет улетел, а от конвоя остались только горящие остовы.

Осознание, что война вовсе не где-то далеко, она здесь, было резким, как холодный душ. Но в то же время Хьюго испытывал воодушевление от того, что союзники выслеживают немцев, уничтожая их, пока те убегают на север. Может быть, война и впрямь скоро закончится?

На обратном пути он заметил на полу перо убитого им голубя. Он наклонился, чтобы поднять его. Оно было красивого голубовато-серого цвета, с переливающимися краями. Он снова почувствовал острое сожаление, что убил такое прекрасное и безобидное существо.

Той ночью он перестелил свою постель и сел на нее, гадая, придет ли София. Он так проголодался, что не мог думать ни о чем другом, кроме еды. Он мечтал о ростбифе и йоркширском пудинге, отбивных из ягненка, стейке и пироге с почками. Хьюго вынул банку, найденную среди обломков, и прикинул, сможет ли открыть ее своим ножом. Он хотел отдать банку Софии, но она была так довольна голубем и шелком, что он припрятал этот сюрприз на потом. Он повертел банку в руке и отставил в сторону — он рискует повредить лезвие ножа. А вдруг там окажется что-то, что нельзя съесть, пока не приготовишь, — томатная паста, например. София наверняка придет сегодня вечером, может, и кусочек голубиного мяса принесет.

Но она не пришла. Большую часть ночи он просидел, прислушиваясь к каждому звуку, но не расслышал ничего, кроме легких вздохов ветра среди деревьев и травы. Две ночи без нее. Что-то, видимо, случилось. В голову лезли мысли одна тягостнее другой: немцы вернулись и забрали ее; в нее ударила молния во время грозы; она заболела и теперь лежит дома, медленно угасая.

Внезапно Хьюго обнаружил, что молится так, как никогда раньше не молился. «Мне все равно, что со мной случится, Господи, только защити ее!» А потом на всякий случай добавил молитву, обращенную к Деве Марии.

Должно быть, он задремал, потому что услышал, как его будто издалека окликают по имени. Он открыл глаза и увидел ее, стоящую в дверях на фоне яркого солнечного света.

— Езус Мария! — воскликнула она. — Да тут целое озеро! Тебе повезло, что ты не утонул. — И она подошла к нему. — Бедный, бедный мой Уго. Прости, что я оставила тебя одного так надолго. Той ночью, когда была гроза, я не смогла уйти.

— Я понимаю, — кивнул Хьюго. — Я и не хотел бы, чтобы ты рисковала и приходила в такую грозу.

— Я бы пришла, — сказала она, — но мой сын болен. У него была высокая температура. Он хотел спать со своей мамой, и он боится грома. Он не спал и цеплялся за меня всю ночь. А вчера жар усилился. Нам пришлось позвать доктора. Доктор говорит, что у него тонзиллит и ему придется удалить гланды.

Хьюго не понимал, что она имеет в виду, пока она не указала на свое горло.

— Ах вот оно что! Миндалины… — сказал он.

— Но мы не сможем добраться даже до ближайшей больницы. Транспорта нет. Поэтому доктор дал Ренцо несколько таблеток сульфатов в надежде, что ему станет лучше.

— Улучшение наступило?

Она кивнула:

— Он провел всю ночь со мной в обнимку, бедный ребенок, мокрый от пота. Сегодня утром он выглядел слабеньким, но лихорадка спала, слава святым.

— Ты наверняка обратилась к святому Блезу? — спросил Хьюго, пытаясь заставить ее улыбнуться, но она насупилась.

— Никогда не насмехайся над силой святых, Уго. Именно они ходатайствуют за нас перед Богом. И да, я молилась святому Блезу.

— Прости. Я не насмехался. Я просто хотел, чтобы ты улыбнулась, — сказал он. — Но тебе не стоило приходить при свете дня. Вчера на дороге внизу были немцы.

— Мы видели. Американцы бомбили их. Интересно, они попали, нет? И наши партизаны, они тоже устроили засаду на грузовик, полный немцев, и перерезали им всем глотки.

— И вас не пугает мысль, что немцы будут мстить за такие действия? — спросил он.

— А как они узнают, из какой деревни пришли партизаны? Они, скорее, решат, что это английские или американские солдаты проникают сюда под покровом темноты.

— И все же тебе не стоит рисковать, приходя сюда средь бела дня. Что, если тебя увидят?

— Даже если и увидят, — сказала она. — Бенито сказал, что он нашел свежие грибы после дождя, фунги ди боско — наши любимые. Я сказала, что сейчас же пойду и сама поищу, взяла свою корзину и ушла. Бабушка сидит с Ренцо, который сейчас спокойно спит. Если я принесу домой свежих грибов, какая это будет радость! Это значит, что у меня будет повод снова ходить в лес. Это еще одно маленькое чудо. Обычно в конце декабря грибов не бывает. Но дожди были не очень холодными, и морозов не было. Так что если я смогу найти грибы, вернусь домой героиней. И в следующий раз я приготовлю нам грибной суп. Но сначала… — Она полезла в корзину и поставила миску, накрытую толстой тканью, на скамейку перед ним. — Посмотри, что я принесла тебе сегодня! Я сварила отличный суп из нашей части голубя.

— Части? Ты поделила голубя? — Он недоверчиво уставился на нее, вспоминая, какой маленькой была мертвая птица в его руках.

— Я оставила хороший кусок, чтобы на бульон хватило, и дала остатки синьоре Гуччи в обмен на каплю масла и горсть муки. Теперь я смогу сделать пасту. Не хорошую пасту с яйцами, а только из муки, воды и масла. Но лучше что-то, чем ничего, а? Мы, итальянцы, не можем долго жить без нашей пасты.

Она засмеялась. Хьюго вспомнил о консервах.

— У меня есть еще одно маленькое сокровище для тебя. — Он выудил банку из вещей. — Я нашел ее среди обломков. Я не знаю, что внутри, но надеюсь, это какая-нибудь еда.

Она приняла этот дар с благоговением, как будто он оказывал ей большую честь.

— Спасибо, Уго. Надеюсь, когда мы ее откроем, нас будет ждать хороший сюрприз!

— Я потом схожу и посмотрю, может, там и другие есть, — сказал он. — Мне просто сложно передвигаться.

— Лучше не стоит. Ты должен позаботиться о том, чтобы не упасть и не пораниться снова. Может, к Новому году ты достаточно окрепнешь, чтобы сбежать и выйти к союзникам, когда они двинутся на север.

— Я на это надеюсь.

Она смотрела на него задумчивым взглядом, и он почувствовал, что она не хочет, чтобы он покинул ее. И ему тоже жаль было расставаться с ней.

— Я хотел бы нарисовать твой портрет, — внезапно сказал он.

Она ответила ему смущенной улыбкой.

— Мой?

— Да. Увы, у меня нет красок и холста. Но я сделаю набросок, чтобы, когда вернусь домой, вспомнить каждую деталь.

— У тебя есть бумага? — спросила она.

— У меня есть пустая пачка из-под сигарет. Я могу развернуть ее и рисовать на обороте.

— О, у тебя закончились сигареты? Какая жалость!

— Самое время бросить курить. От этого ровно никакой пользы. А теперь сядь на скамейку.

София послушно села, как он сказал, застенчиво глядя на него. Он достал свой карандаш и принялся рисовать. Она была явно смущена, но глаза ее блестели, выражая удовольствие от внимания, которое он уделял ей, и диковинной чести быть нарисованной.

— Расскажи мне о великих художниках. И о живописи тоже, — попросила она. — Мне хочется столько всего узнать!

— Лучше ты расскажи, чьи картины ты видела, когда ездила во Флоренцию до войны.

Она нахмурилась, вспоминая.

— Это был Микеланджело, разумеется. Вот настоящий мастер, да? Что в скульптуре, что в живописи. Его Давид как живой. Кажется, что он вот-вот зашевелится. И Леонардо. Его Мадонна — свет и красота…

— Тебе повезло жить здесь, — заметил Хьюго. — В Тоскане и Умбрии можно найти картины великих мастеров в обычных церквях. В Ареццо, Кортоне, Сиене и даже в небольших городах. Работы Перуджино и Джотто. Каждая работа — шедевр.

Он был удивлен выражением отчаяния, которое появилось на ее лице.

— Если они еще здесь, — сказала она. — Мы слышали, что немцы разграбили все что могли. Они забрали бы и фрески, если бы нашли способ сорвать их со стен.

— Мы победим и заставим их вернуть всё, — произнес Хьюго с куда большей уверенностью, чем чувствовал на самом деле.

Он закончил набросок и собирался спрятать его в нагрудный карман.

— Дай мне посмотреть, — попросила она.

— Не дам, это всего лишь грубый набросок.

— Но я хочу увидеть его. — Она попыталась выхватить картонку. Он перехватил ее запястье, не давая этого сделать. Они оба рассмеялись.

— Вот нахал, — сказала она. — Не хочешь доставить мне это маленькое удовольствие!

Их борьба пробудила в нем странные чувства. «Маленькое удовольствие», — подумал он, и в его голове мелькнуло совсем другое изображение Софии. Он поспешно отогнал запретные мысли.

— Ну ладно, ладно. Если ты так настаиваешь…

Она взяла у него картонку и с критическим видом рассматривала рисунок.

— Разве я такая?

— Да, такая.

— Но ты нарисовал меня такой миленькой.

— Нет, — сказал он, и ее улыбка разочарованно угасла. — Я нарисовал тебя красивой. Такой, какой я тебя вижу.

На следующий день меня разбудил громкий, непрестанный звон колоколов местной церкви, которым вторило отдаленное эхо колоколов соседних деревень, гуляющее по холмам.

Настал праздничный день — один из самых почитаемых в году, как сказала мне Паола. Корпус Кристи. Праздник Тела и Крови Христовых. День, когда достигшие подходящего возраста дети принимают первое причастие. Я встала и собралась пойти на ферму, чтобы умыться и почистить зубы. Перед уходом проверила дверь и окно — никаких следов больше не появилось.

Может быть, убийцы Джанни не видели, что он протолкнул конверт через решетку в мою комнату? Наверняка уже вся деревня знает, что я держусь как посторонний человек, которому ничего не известно. Я просто уеду домой, как только меня отпустят, и все закончится хорошо. По крайней мере, я на это надеюсь. А пока просто постараюсь держаться рядом с Паолой в течение всего дня.

Я вымылась, надела самое презентабельное платье из тех, что можно было привести в порядок без утюга, затем достала медальончик и обмотала веревочку вокруг своего запястья. Потом я зашла на кухню в поисках завтрака, но там было пусто. Паолы не было видно. Это меня встревожило. Она знала, что нам предстоит важный день, и должна была встать рано. Что-то случилось? Я понятия не имела, где ее спальня. Я никогда не была наверху в доме. И сейчас колебалась, набираясь смелости пойти туда и проверить.

Когда она появилась, я была на полпути вверх по лестнице. Она явно надела свой лучший воскресный наряд. Красная юбка и белая кружевная блузка составляли ее костюм, а черная шаль с бахромой на плечах дополняла его.

Увидев меня, Паола забеспокоилась:

— Тебе что-то нужно, девочка моя?

— Хотела просто убедиться, что с вами все в порядке и вы не проспали.

— Нет, конечно. Только не сегодня. Просто много времени ушло на сборы. Полюбуйся, это наш традиционный наряд. Уместно надеть его в такой день. Эти вещи принадлежали еще моей матери.

Я сказала, что она выглядит просто замечательно, и она улыбнулась.

— Ну что, ты готова пойти в церковь?

Как бы мне намекнуть на завтрак? В животе заурчало.

— Мы даже кофе не попьем? — спросила я.

— До мессы? О нет! Мы должны поститься до получения святого причастия. Обычно с полуночи. Разве в вашей церкви так не делают?

— Нет, — сказала я, сникнув при мысли о том, что поесть удастся еще не скоро.

Паола с осуждением покачала головой.

— Анджелина, давай скорее! — закричала она, глядя вверх. — Мы же не хотим оказаться на задних скамьях, где не видно, что происходит.

Появилась Анджелина, тоже очень нарядная: в платье простого покроя в цветочек и с платком на плечах. В одной руке она несла малышку, в другой — большую сумку. Ее дочка была одета в белую рубашечку, отделанную кружевом, на голове — маленький кружевной чепчик. Она спала и была похожа на очаровательную фарфоровую куколку.

— Давай я помогу тебе понести вещи, — предложила я, забирая у нее сумку.

— Спасибо. — Она улыбнулась мне. — Такой маленький человечек, а сколько всего нужно. Шаль на случай, если станет холодно. Запасное платье, если она вдруг срыгнет на это. И подгузники. Много подгузников.

Мы отправились в путь, неспешно шествуя по пыльной дорожке. Утро было ветреным и бодряще свежим. Паоле пришлось поплотнее запахнуть шаль.

— Не нравится мне это небо, — пробурчала она. — Я надеюсь, что дождя все же не будет. Метеоролог по радио обещал сегодня дождь, но что он знает? Он в маленькой комнате во Флоренции. Мы будем молиться святой Кларе, чтобы погода оставалась хорошей. Она всегда помогает с погодой.

— Скажите мне, синьора Россини, — сказала я, подняв запястье. — Что за святая на этом образке?

Она подняла мое запястье, чтобы получше разглядеть медальон.

— Я уверена, что это святая Рита. Она помогает в исцелении, особенно в лечении ран. Откуда ты это взяла?

— Нашла среди вещей моего отца.

— Твой отец был ранен?

— Да, и тяжело. Его самолет был сбит. Отцу удалось спрыгнуть с парашютом, но его нога была повреждена. Он чудом выжил, но всегда ходил прихрамывая. — Мне пришлось изобразить хромоту, не зная этого слова по-итальянски.

— Уверена, это святая исцелила его. — Паола выглядела довольной. — Должно быть, твой отец верил истинной верой.

— Я в этом не уверена. Я считаю, что кто-то подарил ему этот образок.

Она посмотрела на меня долгим пристальным взглядом.

— Ты думаешь, что это София Бартоли дала ему медальон?

— Да. Я в этом уверена.

— Она была доброй и хорошей женщиной. Вернее, я помню ее такой, — сказала она. — Какой позор, что она кончила так бесславно — предала свою деревню, сбежав с немцем.

«Что, если она поехала с ним не по доброй воле?» — подумала я. Но один из жителей сказал, что люди видели, как она садилась в машину с немцем среди ночи. Только они вдвоем. Без конвоиров, которые должны были ее стеречь, чтобы она не сбежала.

Приближалось Рождество. София сказала, что Козимо застрелил дикого кабана в лесу.

— Мы должны держать это в секрете, — поведала она, — потому что нам не разрешено иметь оружие, а если немцы найдут у нас кабана, его обязательно отберут. Они любят свинину. Но наши люди разделают зверюгу в лесу и принесут каждой семье в Сан-Сальваторе ее долю, чтобы у всех было немного мяса к празднику. И угадай, что я приготовлю? Это будет рагу из дикого кабана! В банке, которую ты мне дал, оказались томаты. Я так рада! А еще я испеку каштановый торт. Получится настоящий праздничный пир!

После того как она ушла, Хьюго вспомнил ее лицо, сияющее от радости. «Она находит счастье в такой малости», — подумал он и тут же обнаружил, что невольно сравнивает ее с Брендой, которую, казалось, ничто не могло тронуть. Он знал, что жена находила жизнь в Лэнгли-Холле очень скучной. Да и все графство тоже считала унылым. Но все же они проживали не посреди Сахары. Из Годалминга в Лондон ходил скорый поезд, и она, конечно же, ездила в столицу, ходила по магазинам и даже посещала клубы. Бренда много пила, любила разные коктейли, и он был уверен, что она употребляла кокаин. Она напоминала ему пойманную хищницу, томящуюся в клетке.

Хьюго изгнал ее образ из мыслей и вместо этого стал думать о Софии. Он хотел сделать ей какой-нибудь подарок на Рождество. Ему не удалось поймать другого голубя. С приходом настоящих холодов, особенно по ночам, когда подмораживало, птицы вообще стали попадаться на глаза очень редко. Ему было трудно согреться, даже когда он натягивал и собственную одежду, и одежду Гвидо и спал на овчине. Хьюго старался побольше двигаться днем и часами ковылял, копаясь в обломках. Бомбили на совесть. Мало что сохранилось, кроме стен часовни. Ему попадались страницы загадочных книг, настолько размытые дождем, что буквы были едва различимы. Он нашел почти целый молитвенник в потертом кожаном чехле.

Хьюго хотел было бросить его, но затем передумал. Ему показалось неправильным оставить такую вещь на верную погибель под дождем. Он поднял молитвенник и спрятал за пазуху летной куртки. Хьюго думал о том, какие еще ценные и редкие вещи пришлось бросить монахам, когда немцы изгнали их. София сказала, что немцы забрали картины из часовни. Он надеялся, что монахи успели прихватить с собой чаши и другие ценные вещи, потому что среди камней не было ничего такого. «Разве что еще несколько тел», — подумал он.

Хьюго возвращался назад, когда заметил, как на солнце сверкнуло что-то похожее на монетку. Он с трудом наклонился и поднял этот предмет, оказавшийся медальоном с изображением женщины в длинных одеяниях и с протянутыми руками, вокруг которой вились крохотные буквы каких-то слов. «Мадонна», — подумал он и понял, что теперь у него есть рождественский подарок для Софии.

Он вернулся в убежище и сидел, полируя медальон своей рубашкой, пока тот не засиял, почти как новый. Затем он пролистал страницы молитвенника. Последние листы были пустыми, бумага покрылась разводами. Он осторожно вырвал один из них и нарисовал маленькую рождественскую сценку для Софии: Святое семейство, пастухи и их овцы, вол и осел. Затем он добавил склон холма и Сан-Сальваторе на заднем плане. Хьюго остался вполне доволен результатом. Он сложил рисунок и, завернув в него медальон, спрятал в кожаный чехол молитвенника.

— Мне так жаль, что я не смогу зайти к тебе на Рождество, — посетовала София, когда навестила его в очередной раз. — Это будет просто невозможно. В Святую ночь мы все идем на полуночную мессу, а после почти до утра отмечаем наступление Рождества с соседями. А на следующий день вся деревня будет шастать туда-сюда. Праздновать, хотя, видит бог, праздновать сейчас нечего. Мне пришлось бы ждать, пока в рождественскую ночь все заснут, счастливые и сытые. Прости, что оставляю тебя одного, но я приду, как только смогу. И принесу тебе рагу из дикого кабана, хотя боюсь, что паста будет не очень вкусная, когда остынет. А вот этого тебе хватит, чтобы заморить червячка.

Она развернула тряпку, и он увидел, что она принесла ему большой кусок поленты, немного оливковой тапенады, маленький кусочек овечьего сыра и сушеные яблоки.

— Пусть это пока полежит, — сказала она. — А сейчас поешь супа.

Он съел суп, тронутый участливым выражением, с которым она следила за каждым его глотком.

— Ты когда-нибудь пробовала рисовать, София? Карандашом или красками? — внезапно спросил он.

— Я? Да, когда была ребенком. Одной из монахинь понравился мой рисунок с осликом, и она повесила его на стену. Но это была вершина моей творческой карьеры, — рассмеялась она.

У него возникло абсурдное желание увезти ее в Англию, устроить в своей мастерской в Лэнгли и научить рисовать, но он не позволил себе даже заикнуться об этой неосуществимой затее. Зачем думать о несбыточном? Зачем подавать ложную надежду? «Чтобы пройти через эти темные времена», — пришел ему в голову ответ.

— Когда война закончится, я вернусь в СанСальваторе, — сказал он, — привезу свой мольберт и краски и позволю тебе рисовать все, что захочешь. А дома повешу твои картины на стену.

Она улыбнулась:

— Это будет очередной осел. Это всё, что я умею рисовать.

— Но он, может быть, синим ослом. Ослом в горошек. Летающим ослом. Или много-много летающих ослов.

— Ты дурачишься, Уго. — Она засмеялась и игриво хлопнула его по руке. Но тут же ее лицо сделалось ужасно виноватым. — Прости. Мне не надо было так делать.

— Не извиняйся. Мне нравится, когда ты смеешься. Это заставляет меня чувствовать, что я еще жив и есть надежда.

— Я тоже, — сказала она. — Когда я думаю, что скоро увижу тебя, то тоже чувствую, что еще жива.

По какому-то наитию он взял ее за руку.

— Ты — единственная причина, по которой я жив, София, — произнес он. — И ради тебя я хочу остаться в живых.

— Не говори так! Твоя жена. Твой сын. Твоя семья. Вот причины.

— Нет. — Он покачал головой. — Если я не вернусь, они долго плакать не станут, поболтают о том, каким я был смелым, как отдал жизнь за свою страну, а затем будут жить так, как будто ничего не случилось. Не думаю, что дома хотя бы кто-то стал по-настоящему оплакивать меня.

— Я бы стала, — проговорила она. — Если бы ты умер, я бы оплакивала тебя по-настоящему.

И он заметил, что она не отдернула руку. По правде говоря, она сжимала его руку так же пылко, как он ее.

Шествие закончилось, стройные ряды людей рассыпались, и мы стояли, наблюдая, как горожане быстро расходятся кто куда. Я посмотрела на Паолу, решив, что мы тоже отправимся домой.

— Они пошли за едой для праздничного стола, — сказала она. — В этом году мы будем праздновать с семьей Донателли. Мария Донателли любезно пригласила нас, потому что мне было бы слишком долго возвращаться домой, собирать еду и опять идти в город. Мы подождем за их столом.

Я прошла за ней через площадь к столу, накрытому белой скатертью. «Фамилья Донателли» — было напечатано на карточке. Теперь я заметила, что каждая семья занимала отдельный стол. За каким из них — Козимо и Ренцо? Ни того ни другого не было видно. Должно быть, они находились среди тех, кто облачен в одеяния с капюшонами. Мужчины несли подносы с нарезанной ягнятиной и ставили их на столы перед ратушей. Наш стол постепенно заполнялся тарелками с пастой, ризотто, салатом, хлебом, блюдом с большим окороком. Я была представлена всем и сидела, окруженная галдящими представителями нескольких поколений.

Самой младшей была дочь Анджелины, а старшим — усохший маленький старичок без зубов, которому быстренько нарезали еду помельче. Все смеялись, перекрикивали друг друга, и за всеми прочими столами творилось то же самое. Гвалт над площадью стоял невероятный. Интересно, что могло бы случиться в Англии, чтобы люди вот так собрались вместе и искренне радовались. Я чувствовала себя неловко среди них, хотя ко мне отнеслись с достаточным расположением, разговаривая со мной, постоянно подкладывая еду и беспрестанно наполняя вином бокал.

Внезапно я почувствовала, что мне нужно уйти. Я извинилась и сбежала под предлогом поиска туалета. Очутившись в тени деревьев на краю площади, я заметила, что кто-то идет за мной. Я сделала шаг в сторону, чтобы уступить дорогу, но вместо этого шедший позади остановился и повернулся ко мне. Это был Ренцо. Он снова взял меня за запястье, поднял мою руку и сравнил со своей, на которой теперь было надето кольцо.

— Да, они идентичны, — сказал он. — Невероятно.

Мы смотрели на кольца, сличая их. Он хмурился, словно не мог поверить тому, что видел.

— И изнутри выгравированы буквы, — продолжил он. — Я только вчера их заметил — «HRL». Ты знаешь, что они могут означать?

— Да. Хьюго Родерик Лэнгли. Инициалы моего отца.

Ренцо покачал головой.

— Что ж, я вынужден согласиться, что это кольцо попало к нам от твоего отца, — произнес он. — Трудно поверить, что он был здесь и знал мою мать, но теперь у нас есть доказательства. И я должен извиниться перед тобой за свою грубость.

— Не нужно извиняться. Я рада, что хоть кто-то мне поверил.

Ренцо посмотрел на меня, я кивнула, и он усмехнулся:

— Мы понятия обо всем этом не имели. Когда мой отец узнает, он будет очень удивлен.

— Не говори ему, — быстро попросила я.

Он бросил на меня вопросительный взгляд.

— Почему?

— Потому что… — Я заколебалась. — Потому что неясно, что на самом деле произошло, и пока мы не узнаем, я бы хотела оставить это между нами.

Я все еще не решила, что делать и могу ли я доверять Ренцо. Понятно, что не все мужчины заслуживают доверия. Однако, стоя здесь, я вдруг осознала, что так ничего и не узнаю ни об отце, ни о Софии, если не расскажу Ренцо то, что мне известно.

— Я бы хотела тебе кое-что показать, — сказала я, протягивая ему руку. — Этот медальон на шнурке хранился среди вещей моего отца. Я уверена, что его подарила твоя мама. Отец не был религиозным и сам никогда не стал бы надевать подобное.

Ренцо снова взял меня за запястье, приблизив образок к своим глазам. А я неожиданно для себя вдруг почувствовала волнение от его прикосновения.

— Интересно… — пробормотал он, — что же это за святая?

— Паола сказала, что это святая Рита, — ответила я.

Он пожал плечами:

— Я плохо разбираюсь в святых. Старшее поколение считает, что для помощи в каждой беде найдется свой святой покровитель. Но, честно говоря, мне они не особенно помогли.

— У тебя были проблемы?

Ренцо снова пожал плечами:

— Кое-что выпало и на мою долю. Конечно, это лишь мелкие неудачи по сравнению с мировыми страданиями. Неудачи в любви, скажем так. — Он замялся, нахмурившись. — Не буду утомлять тебя подробностями, синьорина Лэнгли.

— Нет-нет, продолжай, пожалуйста. И называй меня Джоанна.

— Ладно, Джоанна. — Он собрался с мыслями. — Когда мне было восемнадцать, меня отправили оканчивать школу во Флоренцию. Возвратившись домой, я сказал отцу, что хочу стать шеф-поваром. Он нашел эту идею глупой, ведь мне придется унаследовать всю эту землю, процветающие виноградники. Он настаивал, чтобы я изучал сельское хозяйство, и я, вынужденный согласиться, окончил курс по виноградарству в университете. Потом я снова вернулся домой и здесь влюбился в одну девушку. Я думал, что Козимо будет счастлив, но моя избранница ему не понравилась. Дело в том, что она мечтала стать модельером и каким-то чудом сумела поступить учиться в Институт моды в Милане. Она уехала и, конечно, больше не возвращалась. Я слышал, она добилась известности. — Он замолчал и посмотрел на меня. — Не знаю, почему я рассказываю тебе историю своей жизни.

— Может быть, потому, что ты чувствуешь, что я набила те же самые шишки?

— Те же самые?

— Да. Мужчина, за которого я собиралась выйти замуж, бросил меня ради девушки, которая могла поспособствовать его карьере.

— Мне всегда говорили, что английские мужчины холодные и порядочные, — сказал он, но затем добавил: — Но не все англичане таковы, должен признать. Однажды, когда я работал в Англии, я познакомился с местной девушкой. Она была очень милая — веселая, теплая и совсем не зануда, как большинство других англичан. Я даже надеялся, что смогу остаться в Лондоне и жениться на ней. Но потом у Козимо случился инсульт, и мне пришлось покинуть ее и поспешить домой. Я чувствую, что это становится традицией — если я влюбился, то отношениям точно конец.

— Еще полно времени впереди, — заметила я.

— У тебя — может быть. Но мне уже исполнилось тридцать. В нашей стране это безнадежный случай. Старый холостяк, как мой отец.

Мы шли в тени по узкой улице, и я увидела, что мы приближаемся к маленькому парку.

— Я бы хотела, чтобы ты увидел еще кое-что, — сказала я. — Может, присядем на скамейку в парке и я тебе покажу? Вдруг ты сможешь помочь мне разобраться в этом.

Мы оставили дома позади. Ренцо последовал за мной по песчаной тропинке к скамейке в тени платана, где недавно сидела пожилая пара. Он сел рядом со мной, и я открыла сумочку. Я достала пачку из-под сигарет, на которой отец сделал набросок женского портрета. Ренцо ахнул, когда я передала рисунок ему:

— Да, это она! Моя мама. Прямо точь-в-точь как живая. Эта улыбка… Твой отец нарисовал ее?

— Конечно, это его рука.

— Он отлично схватил суть.

До нас не доносилось ни звука, кроме воркования голубя на дереве над нами и чириканья воробьев, купающихся в пыли. Мне показалось, что мы остались одни на свете.

— Я что-то не понимаю, — произнес он. — Твой отец подарил моей маме фамильное кольцо, которое наверняка было ему очень дорого. Он даже нарисовал ее портрет. Ясно, как божий день, что он испытывал к ней чувства. И она дала ему медальон. Должно быть, это означало, что чувства были взаимными. Так что же случилось? Что пошло не так? Он оставил ее и вернулся в Англию, и поэтому она предпочла немца, чтобы сохранить свою жизнь?

— Вот что я хотела тебе показать — письмо, о котором я тебе говорила. — Я вынула письмо, написанное моим отцом.

Ренцо осмотрел конверт.

— Да, адрес указан правильно, — кивнул он. — Это был дом, в котором я родился. И оно было прислано… после того, как она ушла. Не найдена по этому адресу. — Он вздохнул.

— Теперь прочти, что написал мой отец.

Ренцо открыл письмо. Он начал было читать, но оторвался и посмотрел на меня.

— Оно написано на хорошем итальянском.

— Отец до войны изучал живопись во Флоренции.

— Он был художником?

— Если и так, то я этого не застала. Он преподавал рисование в школе, но я не знала, что он писал и сам, пока после его смерти не обнаружила несколько по-настоящему прекрасных картин.

Он вернулся к чтению письма. Я услышала, как у него сбилось дыхание, когда он дошел до последней части.

— «Наш прекрасный мальчик»? — спросил он, глядя на меня.

— Интересно, не относится ли это к тебе, не тебя ли нужно было прятать от опасности?

Он покачал головой:

— Я же говорил тебе: меня никогда не прятали. Я жил с мамой и своей прабабушкой, пока мама не оставила нас. Затем я продолжал жить с бабулей, а вскоре после окончания войны она умерла. Именно тогда Козимо взял меня к себе. Он забрал землю моей матери, и ему удалось выкупить земли тех людей, которые были убиты на войне. Так он стал достаточно преуспевающим и сумел дать мне хорошее образование.

— Возможно ли, что у твоей мамы был еще один ребенок? Ребенок от моего отца?

— Как это могло случиться? — Он покачал головой. — Мы бы знали.

— Сколько тебе было лет? Три? Четыре? Вряд ли ребенок в таком возрасте заметит, что кто-то из взрослых располнел.

— Но бабушка заметила бы. Любая женщина в городе поняла бы. Ничто не ускользнет от женщин Сан-Сальваторе, смею тебя заверить. Они знают всё. А если бы она родила, где бы она это сделала?

— Это возвращает нас к вопросу о том, как получилось, что мой отец был здесь и все же никто не узнал об этом. Разве можно было спрятать его в вашем доме?

Ренцо нахмурился, задумавшись:

— Как по мне, то вполне возможно. У нас был большой чердак, на который нужно было карабкаться по лестнице. Моя мама залезала туда иногда, чтобы поискать вещи, которые могли бы нам пригодиться. Был в доме и погреб. Я не хотел ходить туда, потому что там водились крысы и было темно. Но вино и оливковое масло хранились там.

Я посмотрела на него с надеждой.

— Значит, кто-то мог бы спрятаться в вашем подвале?

— Но как туда смог бы попасть твой отец? Единственная дверь в дом ведет на улицу.

— А что позади?

— Окна и городская стена внизу. Кроме того, пришлось бы посвятить в это бабушку, а я помню ее как строгого, правильного и требовательного человека. Думаю, она не позволила бы какому-то подозрительному иностранцу прятаться в ее семейном доме. Она пошла бы прямо к священнику и призналась ему.

— Разве твоя мама не сделала бы то же самое? — спросила я. — Должно быть, она была набожной, иначе не дала бы моему отцу этот образок.

— Наверняка. Но священник клянется никогда не раскрывать тайн святой исповеди.

— Я подходила к отцу Филиппо, — сказала я, — спрашивала, не говорила ли ему твоя мать чего-то важного. Он отозвался о ней с теплотой, но не вспомнил никаких подробностей.

— Да, я слышал, что его разум угасает. Очень жаль. Такой хороший старик…

— Вопрос, стала бы она прятать пилота вражеской для немцев армии в своем доме, рискуя жизнью сына и бабушки?

— И не забудь, что у нас еще и немец жил. С которым она сбежала. Но, может быть, он появился в доме после того, как твой отец ушел. Как спасся твой отец? Может, прорвался какой-нибудь отряд союзников и забрал его, оставив мою маму.

— Да. Такое вполне возможно.

Мы смотрели друг на друга, силясь каждый по-своему вникнуть в смысл всего известного нам.

— Жаль, что я не могу тебе помочь, — наконец произнес Ренцо. — Честное слово, у меня почти не сохранилось воспоминаний о том времени. Я помню, как болел, и мама заботилась обо мне. Я помню немца в нашем доме — того, с которым она убежала. Я помню, как мы ели то кролика, то каштаны, то что-нибудь еще, что ей удавалось достать. Она уходила со своей корзиной из дома и пыталась найти в лесу хоть что-нибудь съедобное, потому что немцы забирали все, что у нас было. И теперь я уверен, что она и твой отец встретились и между ними вспыхнуло чувство. Но прекрасный мальчик… Понятия не имею, что он имел в виду. И я боюсь, что теперь мы никогда не узнаем. — Он посмотрел на меня, словно переваривая сказанное. — Если ребенок был и его спрятали, то он наверняка умер. Ничего хорошего ты здесь не отыщешь. Тебе надо ехать домой. Лучше покинь это место. У меня предчувствие, что тебе небезопасно здесь оставаться.

Поднявшийся холодный ветер попытался выхватить письмо из моих рук. Над холмами поднимались облака. Внезапно я почувствовала себя неловко, сидя здесь с ним, — мы вдвоем на скамейке, вокруг никого. Мне хотелось спросить его, что он имел в виду под словом «небезопасно». Знал ли он что-то или решил, что полиция, возможно, захочет свалить убийство на меня?

Я встала.

— Мне нужно вернуться. Паола хватится меня и забеспокоится.

— Да. — Ренцо тоже встал. — И я пойду, надо помочь Козимо. Он будет не рад, что я разговариваю с тобой. Он уверен, что от тебя здесь одни неприятности.

— Я не собиралась создавать никаких проблем. Я лишь хотела узнать правду. Но сейчас мне кажется, что ничего у меня не выйдет.

Мы вместе пошли в сторону площади.

— Как ты думаешь, скоро полиция отпустит меня? — спросила я.

Ренцо пожал плечами:

— Да кто их знает? Любому, кроме самого тупого идиота, было бы совершенно очевидно, что тебе незачем убивать Джанни, да и сил столкнуть его в колодец у тебя не хватило бы. К сожалению, некоторые из наших полицейских как раз те самые идиоты. Но не волнуйся. Я сделаю все, что смогу, для тебя, я обещаю. Недопустимо так обращаться с гостями.

Наши шаги эхом отражались от стен по обе стороны узкой улицы. Вдали мы слышали смех, кто-то начал играть на аккордеоне. Хор голосов подхватил песню.

— Кажется, им весело, — пробормотала я.

Он кивнул:

— В наших местах люди не ждут многого от жизни и умеют радоваться мелочам. Не то что в Лондоне, где нужно потратить кучу денег, чтобы хорошо провести время, и никто никогда не веселится. В ресторане, где я работал, было тихо, как в могиле. Люди разговаривали шепотом. Никто не смеялся.

— Это правда, — кивнула я. — Если бы кто-то громко заговорил или засмеялся, все бы уставились на него, как на ненормального.

— И все же ты живешь там.

— Я должна сдать экзамены на барристера.

— Бариста?[47] — переспросил Ренцо. — Ты хочешь работать буфетчицей и варить кофе?

Я рассмеялась:

— Нет. Так называется юрист, состоящий в одной из старинных юридических корпораций.

— Так много глупых совпадений в английском, слова одинаковые, а значения разные, — усмехнулся он. — В Лондоне я постоянно ломал себе голову над тем, что же в действительности имеют в виду люди. Так ты собираешься сдать экзамен, чтобы стать юристом?

Я кивнула.

— И когда я его сдам… то есть если сдам, то смогу заниматься юридической практикой где захочу. Но я еще не нашла место, где бы я чувствовала себя как дома.

— Даже там, где ты выросла?

Я покачала головой:

— Я никогда по-настоящему не чувствовала этой привязанности. Мой отец, сэр Хьюго Лэнгли, происходил из дворянской семьи. У них был красивый большой дом под названием Лэнгли-Холл и много земли до моего рождения, но отцу пришлось продать все из-за налогов на наследство. Так что мы жили в крошечном домике, а он работал учителем рисования в школе, которая заняла наше поместье.

— Трудно ему, наверное, приходилось, — проговорил Ренцо, — каждый день иметь перед глазами напоминание о том, что потерял.

— Да, думаю, что не легко. Моя мама была менее благородного происхождения, и ей доставляло удовольствие заботиться о нас. Но она умерла, когда мне было одиннадцать, и после этого жизнь стала совсем унылой. Я посещала школу, где остальные девочки были из богатых семей. Учеба их вовсе не интересовала. Они либо дразнили, либо презирали меня. Так что нет, возвращаться туда я совсем не хочу.

— Значит, мы оба выросли без матерей. Это так тяжело… Чего-то ты лишаешься навсегда, — сказал он. — Иногда я просыпался от сна, в котором моя мама целовала меня в щеку, как раньше.

— Твоя мама любила тебя, — сказала я. — Ты правда веришь, что она могла бросить тебя по своей воле без всякого принуждения?

Он остановился, невидящим взором глядя на веселье и поющих людей на площади перед нами.

— Это то, что мне рассказали, — произнес он. — То, во что все поверили. Но сейчас я в этом уже не уверен.

Мы дошли до переулка, в котором стоял дом Софии, и я уставилась на него. Заметив это, Ренцо предложил:

— Послушай, а не стоит ли нам зайти туда и посмотреть, есть ли там укрытие, где можно кого-нибудь надежно спрятать?

— Но разве все жители не празднуют на площади?

Он заговорщически улыбнулся:

— Вот именно! Лучшего момента и не придумаешь.

— Но мы не можем войти без разрешения. И разве дверь не заперта?

— Я в этом сомневаюсь, — сказал он. — Никто в Сан-Сальваторе не запирает свои дома. Любой незнакомец войдет в город именно по этой улице, и его заметят. И никто здесь не будет воровать у соседа. Это против наших правил. Ну же, давай попробуем. Если нас поймают, я скажу, что я показываю девушке из Англии, как я раньше жил. В этом же нет ничего предосудительного.

Мы поспешили по переулку, и Ренцо повернул ручку входной двери, деревянной, украшенной резьбой и довольно ветхой на вид. Дверь легко распахнулась.

— Эй? Салют! Есть здесь кто-нибудь? — Его голос вызвал эхо где-то наверху лестницы. Ответа не последовало. Он кивнул мне, как бы говоря, что все в порядке.

— Пойдем.

Сначала он провел меня по первому этажу. Окна строгого вида гостиной выходили в переулок. Она была обставлена тяжелой темной мебелью и показалась мне мрачной. На другую сторону выходила столовая с прекрасным видом на виноградники, сбегавшие в маленькую долину, и оливковые рощи, которые поднимались на холм. Я подошла к окну и выглянула наружу. Да, Ренцо был прав. Окно выходило на внутреннюю сторону городской стены — высокой и отвесной, перелезть ее было невозможно.

С гостиной соседствовала старинная кухня с большой чугунной печью и медными горшками, висящими в ряд. А напротив кухни находилась гостиная с удобными креслами и телевизором. Значит, и до СанСальваторе добралась вездесущая цивилизация.

— Раньше это была спальня моей матери, — сказал Ренцо. — Конечно, в те времена, которые я помню. Мы спали здесь, потому что так было теплее, а у нас не хватало дров, чтобы растопить печь наверху. Моя маленькая спальня была за ней.

И он показал мне крошечную кладовую, окна которой выходили в переулок. Он тут же потянул меня за собой, будто бы ему стало не по себе оттого, что он шпионил в чьем-то доме. Но я успела выглянуть в окно комнатки, которая раньше была его спальней. Это окно тоже смотрело на стену, но сверху часть стены была выщерблена, создавая впечатление, что здесь проще было перебраться через нее. Однако это была такая мелочь, на которую точно не имело смысла обращать внимание.

Мы поднялись наверх и заглянули в три спальни. Ренцо указал на квадратный люк в потолке, который, по его словам, вел на чердак. Возможно ли, что кто-то мог оставаться там незамеченным? Но Софии пришлось бы найти веское оправдание тому, что ей постоянно приходилось влезать туда. А если бы она понесла отцу еду, разве старая бабушка не заметила бы этого?

Мы спустились, и Ренцо открыл маленькую дверь, ведущую к лестнице из потемневших ступеней, спускающейся во мрак. Я заколебалась.

— Что-то мне вовсе не хочется идти туда, — пробормотала я. — Выглядит ужасно. Там есть свет?

— Понятия не имею. Не припомню, чтобы я вообще туда спускался.

Холодный запах сырости и плесени доносился до нас. Ренцо посмотрел на меня и кивнул:

— Да уж, просто отвратительное местечко. И чердак не лучше. И в том и в другом случае моя бабушка увидела бы, как мама куда-то несет еду. Я думаю, нам лучше уйти, пока нас не поймали.

Только он успел договорить, как раздался такой удар, будто в дом врезался грузовик, затем последовал ужасный грохот. Все кругом затряслось. Я услышала, как что-то упало и разбилось. В какой-то момент мне показалось, что стены вот-вот рухнут на нас. Я вцепилась в Ренцо.

— Что происходит?

— Всего лишь землетрясение, — сказал он.

Тряска прекратилась, и я осознала, что он обнимает меня.

— Всего лишь землетрясение? — возмутилась я. — Всего лишь?

Он засмеялся и отпустил меня со словами:

— В этих регионах Италии землетрясения — обыденное явление. Ладно. Толчки кончились. Мы в порядке. Давай вернемся к остальным.

Придя на площадь, мы обнаружили там полнейший хаос. Вино из кувшинов пролилось на белые скатерти. Дети плакали. Старухи молились и бормотали. Взрослые быстро ликвидировали беспорядок.

— Все закончилось, — обратился к толпе мужчина с седыми волосами, который развлекал меня беседой в день моего приезда. — Забудем об этом. Давайте снова веселиться.

— Мэр, — пояснил мне Ренцо. — Самый важный человек в этом городе. Его здесь уважают. Он правил городом во время войны, и ему хватило мудрости делать вид, что он радушно относится к немцам. Подозреваю, это спасло нас от большого горя.

Я с интересом посмотрела на старика. Значит, он поладил с немцами? Мог ли он предать своих людей, чтобы спасти свою шкуру? А если развить эту мысль — мог бы он выдать Софию, узнав, что она прячет британского летчика? Я не успела додумать, потому что Паола как раз подошла ко мне.

— Где ты была? Я так волновалась! А тут еще землетрясение.

— Прости, — виновато произнесла я. — Я была с Ренцо, он показывал мне дом, где жил со своей матерью во время войны.

Паола повернулась и уставилась на Ренцо.

— Понятно, — кивнула она. — Ну что ж. Главное, что никто не пострадал.

В этот момент имя Ренцо прозвучало — а точнее, было выкрикнуто — через площадь. Козимо жестами подзывал его.

— Где ты был, мальчик?! — крикнул он. — Блуждаешь и оставляешь своего старого отца на произвол судьбы?

— Отец, ты среди ста человек. Любой из них был бы рад помочь тебе, — ответил Ренцо.

— Во время землетрясения? А если бы мне понадобилось двигаться поскорее, чтобы убежать, тогда что?

— Я думаю, что во время землетрясения открытая площадь, пожалуй, самое безопасное место в городе, — ответил Ренцо.

— Значит, теперь ты решил проявить легкомыслие и неуважение по отношению к своему отцу, да? — Козимо подошел к Ренцо, глядя на него с упреком. — Это немецкая девушка так на тебя повлияла? Когда она появилась в нашем городе, я сразу понял, что от нее будут одни неприятности.

— Она не немка, отец. Она англичанка. И я никакого неуважения себе не позволял, просто сказал правду. И вообще, землетрясение прошло, и ты совершенно невредим, так что все хорошо. Давай вернемся к нашему празднику, ладно? — Он взял пожилого мужчину под руку и посмотрел на меня с едва заметной улыбкой.

Когда они уходили, я услышала, как Козимо проворчал:

— Чем раньше она уедет, тем лучше.

Я снова влилась в большую компанию Паолы. Женщины все еще обсуждали происшествие, вспоминая прошлые землетрясения, разрушенные деревни, людей, засыпанных заживо. Они быстро тараторили на местном диалекте, так что смысл сказанного от меня по большей части ускользал, но я кивала в знак согласия, как будто что-то понимала. Я было задумалась о том, как долго обычно продолжается праздник, но этот нам помогла завершить дочка Анджелины, которая начала плакать.

— Мама, я думаю, нужно отнести ее домой, — сказала Анджелина. — Здесь становится холодно, и я боюсь, что может пойти дождь.

— Ладно. — Паола поднялась на ноги. — Пойдем вместе. Я присмотрю за вами, удостоверюсь, что вы добрались до дома и все нормально, и пойду навещу Франческу. Она не пришла, понятное дело. С таким горем мне бы тоже не хотелось веселиться. Отнесу-ка я ей немного наших овощей да прихвачу бискотти, чтобы подбодрить ее, горемычную.

— Кто такая Франческа? — спросила я.

— Вдова Джанни. Бедняжка и так хлебнула горя в этом браке. Она, может, и рада избавиться от него, но как она теперь будет жить? Кто будет ухаживать за овцами и делать сыр, а? Это слишком тяжелая работа для одинокой женщины, и думаю, ей нечем платить какому-нибудь мужчине за работу, даже если она найдет здесь кого-то, кто не работает на Козимо.

Мы распрощались с людьми, сидящими за нашим столом. Меня никогда не обнимали и не целовали незнакомцы. Это было странное ощущение, но вовсе не неприятное — чувство, что я являюсь частью большой, теплой компании.

Мы втроем прогулялись по уже знакомой мне тропинке и оставили Анджелину на ферме кормить ребенка.

— Теперь я пойду к Франческе, — сказала Паола. — А тебе следует немного поспать. У нас был длинный день.

— О нет, — сказала я. — Я не устала. Хочешь, я схожу с тобой?

Широкая улыбка появилась на ее лице.

— О да. Я была бы очень рада. Я люблю компанию, а новое лицо, да еще такая приятная молодая леди, как ты, поднимет настроение Франческе в час скорби.

По правде говоря, желание пойти с ней не было продиктовано сочувствием. Я не хотела упускать возможность поговорить с вдовой Джанни. Может быть, он поделился с ней чем-то из того, что собирался мне рассказать. Паола собрала большую корзину с едой: фрукты и овощи из сада, свежий хлеб и остатки рагу.

— Ей сейчас не до готовки, бедной душеньке, — сказала она.

Мы пошли по дороге, удаляясь от деревни, затем свернули на холм справа от нас. Это был крутой подъем. Я предложила нести корзину и теперь жалела об этом. Я поняла, какая же я еще хилая. «Если мне придется тут задержаться, я обязательно буду помногу гулять», — решила я. И была шокирована, осознав, что вовсе не хочу уезжать, несмотря на неприятности с полицией. И не важно, что я ни капли не продвинулась в поисках истины, мне все равно нравилось быть здесь. Мне нравилось жить с Паолой и чувствовать, что я — часть ее семьи.

Дом Джанни находился на краю леса, который увенчивал холм. Это была скромная ферма, построенная из старого камня, с шиферной крышей, и, казалось, готовая рухнуть в любой момент. Цыплята бродили возле дома. Во дворе сидела на цепи собака. Она поднялась, рыча, когда мы приблизились.

— Франческа! — крикнула Паола своим громким голосом. — Это я, Паола Россини, пришла навестить тебя.

Дверь открылась, и показалась худенькая женщина в черном. Она выглядела так, как будто долгое время только и делала, что плакала. Но ей удалось выдавить из себя слабое подобие улыбки.

— Паола. Это хорошо, что вы пришли.

— Я запереживала, когда не увидела тебя на празднике.

— Как я могла прийти и веселиться, когда кто-то из людей, которые ели и пили там, убил моего мужа? — ответила Франческа.

— Ты этого не знаешь. Это вполне мог оказаться посторонний.

— Что за посторонний? Откуда постороннему известно о твоем колодце? Говорят, что Джанни застрял там головой вниз и утонул. Что за чудовище это сделало?

— Джанни мог нажить врагов, — сказала Паола. — Он не всегда с умом выбирал себе компанию.

— Джанни всегда держал нос по ветру, это правда, — согласилась Франческа. — Но он держался подальше от преступников, от мафии и банд. О нем ходило множество слухов, и все они были неправдой. Любил он пыли в глаза напустить, воротилу из себя изобразить. Чтобы люди подумали, что его жизнь полна интриг и опасностей. Но это было не так. Он был трусоват. Но что теперь об этом говорить? Думаю, они никогда до правды не докопаются. А что осталось мне? Без мужика в доме я не смогу ни присматривать за овцами, ни поднять тяжелые горшки, в которых зреет сыр. Придется все продать, если кто-нибудь купит. И обходиться цыплятами и несколькими оливковыми деревьями.

Только закончив эту тираду, она, казалось, заметила меня, стоящую в тени вишневого дерева.

— А это кто?

— Это молодая англичанка, которая остановилась у меня, — сказала Паола. — Она добрая девушка, помогла мне нести корзину в гору.

Я чувствовала, как темные глаза критически осматривают меня.

— Та, которая… — начала Франческа.

— Она самая, — подхватила Паола. — Мы вместе нашли тело твоего мужа.

— Должно быть, это был шок для нее.

— Шок для нас обеих. Я боялась, что мое сердце так и не начнет биться. Бедный человек. Какой жестокий конец!

— Вот правильно ты сказала, жестокий. Каким жестоким и злым должен быть тот, кто сделал такое. И за что? За то, что Джанни мог сказать что-то, не подумав? — Она замолчала, ее руки теребили передник, надетый поверх платья. — Лучше зайдите, выпейте со мной вина.

— Конечно, — кивнула Паола. Она знаком пригласила меня следовать за ней, и мы вошли в темноту дома. Внутри было тесно и по-спартански скромно, но безупречно чисто. Мы сидели на деревянной лавке в углу. Франческа взяла глиняный кувшин с полки и налила нам по стакану красного вина. Затем она выставила на стол тарелку с оливками и несколько ломтей грубого хлеба.

— Ваше здоровье, синьорина, — сказала она, рассматривая меня, как будто я существо с Марса.

«Может, я первая иностранка, которую она встретила», — подумала я, но потом напомнила себе, что она повидала немало немцев во время войны. Хотя, может быть, после этого она с подозрением относится ко всем иностранцам.

Две женщины заговорили. Они тараторили так быстро на своем тосканском диалекте, что я не понимала их и быстро утратила нить разговора. Я почувствовала, что не могу сосредоточиться, и смотрела мимо них в окно.

Отсюда был хороший вид на Сан-Сальваторе. Я нашла взглядом бывший дом Софии с облупившейся желтой краской. Потом я присмотрелась попристальнее. Окна, конечно, открывались на стену. Но отсюда было видно, что справа от дома за пределы стены спускалась лестница. Получается, что способ провести кого-то, чтобы спрятать, все-таки был. Мне немедленно захотелось рассказать Ренцо о своем открытии.

Наконец, к моему облегчению, Паола встала.

— Пора мне возвращаться к дочери и внучке, — сказала она.

— Вы пойдете вечером на танцы на площади? — спросила Франческа, глядя на меня и Паолу.

— Я свое оттанцевала уже. — Паола усмехнулась. — Но если юная леди захочет пойти, я возражать не стану.

— О, я думаю, не стоит мне идти туда одной и танцевать с незнакомцами, — возразила я. — Инспектор полиции и так считает, что я недостаточно скромна, из-за того, что выпила бокал вина с мужчинами.

— Почему с вами разговаривал инспектор из полиции? — спросила Франческа. — И какое ему дело до вашего характера?

Я вдруг поняла, что затронула весьма скользкую тему. Мне придется сказать ей, что инспектор пытался повесить на меня убийство ее мужа, потому что решил, что Джанни пытался приставать ко мне и я убила его в целях самообороны. Я попробовала объясниться.

— Он ни с кем особо не церемонился, — сказала я. — Пытался заставить меня признаться в убийстве вашего мужа, потому что я нашла тело.

— Курам на смех! — возмутилась она. — Эти полицейские — идиоты. С чего бы вам вдруг убивать человека, которого вы первый раз видите?

— Он был среди тех горожан за столом. Я перекинулась с ним несколькими словами. Я упомянула, что мне интересно посмотреть, как живут в деревне, и он предложил показать своих овец и то, как он делает сыр.

— Понятно. — Она все еще хмурилась. — А зачем вы приехали в Сан-Сальваторе, синьорина?

— Мой отец был летчиком, англичанином, самолет которого был сбит неподалеку.

— Во время войны?

— Да. Но подробностей я не знаю. И приехала, чтобы их узнать.

Она махнула рукой, показывая, что это ее не касается.

— В войну мы были детьми. И знали лишь, как выживать и прятаться.

— Да. Кажется, никто ничего не слышал о британском пилоте, который пережил авиакатастрофу.

— А немцы его забрали?

— Почему вы это спросили? — Я почувствовала, как учащается мой пульс. — Вы не знаете, правда это или нет?

— Кажется, Джанни упоминал об этом. Они пришли за ним, я в этом уверена.

— Был ли он один?

— Я понятия не имею. Я жила на ферме своего дяди в то время. Но сказанное вами заставило меня вспомнить слова Джанни. Тогда он был всего лишь мальчиком, но выполнял поручения и видел многое из того, чего не видели другие. Ему всегда нравилось шпионить за людьми, и посмотрите, куда это его завело. — Она зажала рукой рот и разрыдалась.

Паола подошла, чтобы утешить ее:

— Не унывай, Франческа. У тебя здесь есть друзья, и мы позаботимся о том, чтобы с тобой все было в порядке, — сказала она. — А сейчас нам пора идти. Но в любое время добро пожаловать в мой дом.

— Ты добрая женщина, Паола. Да хранят тебя святые!

Мы оставили ее, и она долго стояла в дверях, глядя нам вслед, пока мы спускались по склону.

Долгое время они лежали в полной темноте, пока движение вокруг них не прекратилось.

— С тобой все в порядке? — прошептал он.

— Вроде бы да. Только перепугалась. Ты спас нас. Что случилось? Мне показалось, что здание рухнуло прямо в ад.

— Бомба, наверное, разрушила фундамент.

Их голоса, казалось, эхом отразились в темноте.

— Думаешь, все закончилось? — спросила она. — Они улетели?

— Да, они улетели. — Он погладил ее по волосам, и она прижалась к нему.

— Как же я доберусь до дома, если не смогу найти свой фонарь?

— Мы найдем его. Не волнуйся.

Он сел, вытащил зажигалку, щелкнул ею и водил протянутой рукой с маленьким огоньком, оглядываясь по сторонам. Фонарь упал набок и откатился на несколько футов от них. Он достал его и зажег свечу.

— Почему они сбросили на нас бомбу? — спросила она, пока он возвращал свечу в вертикальное положение и держал над фитилем огонек зажигалки. — Почему они так поступили?

— Пилот, наверное, углядел свет твоего фонаря и решил, что это еще одна позиция противника, — предположил Хьюго.

— Моего маленького фонаря? Пилот счел, что это опасно? — Она пожала плечами.

— Ты бы удивилась, если бы узнала, насколько маленький свет можно увидеть с самолета, — сказал он и добавил: — Иногда летчик просто хочет развернуться и уйти на базу, поэтому он бросает последнюю бомбу туда, где, по его мнению, она не может причинить вреда — в лес или на поле.

— Ты тоже так делал?

— Я — летчик. Моя работа — управлять самолетом, а не сбрасывать бомбы. И я летал только на легких бомбардировщиках с очень небольшим количеством бомб. Приходилось быть бережливыми.

Он вставил зажженную свечу обратно в фонарь, затем поднял его, чтобы осмотреть повреждения. Тусклый свет отбрасывал длинные тени на недавно упавшую каменную кладку. Стены все еще стояли, хотя в них теперь зияли дыры. Плиты на полу сместились, а сам он накренился.

София встала.

— Надеюсь, пол еще достаточно твердый, чтобы ступать на него. — Она сделала несколько шагов, затем остановилась. — Езус Мария! — воскликнула она.

— Что случилось? — Он поднялся на ноги.

— Посмотри-ка сюда.

Он проковылял туда, куда она указывала. В полу напротив боковой стены часовни зияла дыра, и лестничный пролет спускался во тьму.

— Должно быть, это какой-то склеп, — пробормотал Хьюго. — Ты когда-нибудь бывала здесь?

— Нет. Я приходила сюда только один раз на праздник, — сказала она. — Мы почти никак не общались с монахами. Они ведь отреклись от обычной жизни.

— Пока немцы не выставили их вон, заставив вернуться в ту самую обычную жизнь, — добавил он.

— Может, нам спуститься туда и посмотреть, что там? — спросила София. — Вдруг внизу окажется сухо, и тебе найдется славный приют.

Хьюго не хотел спускаться в эту черноту. В лицо ему пахнуло холодным, плотным воздухом, и он почувствовал запах затхлой сырости.

— Думаю, надо подождать до рассвета, — сказал он. — Неясно, на чем там все держится, не хочется, чтобы потолок обвалился на голову.

— Я вернусь утром, если смогу уйти, — пообещала она. — Скажу домашним, что мне нужно проверить поле с репой. На этой неделе уже можно будет собрать урожай. Да и в день после праздника все будут спать допоздна.

— Ладно. — Хьюго обнаружил, что улыбается в предвкушении скорого свидания, хотя он отнюдь не разделял ее энтузиазма по поводу осмотра старого подвала. — Тогда иди домой, поспи хотя бы немного. Будь очень осторожна, когда пойдешь к двери. Пол может оказаться непрочным.

— Я аккуратно, — кивнула она. — И мне не терпится вернуться, чтобы обыскать этот подвал. Как ты думаешь, может там оказаться сокровищница?

— Сомневаюсь. Судя по всему, ваши монахи были довольно скромными людьми. Я не нашел золотых сосудов или рубиновых колец, когда обыскивал обломки снаружи. Их миски и тарелки были из обычной глины.

— Все равно, — ответила София, — ужасно любопытно, да?

— Да, — согласился он, радуясь, что у нее теперь есть что-то, чего она с нетерпением ждет. — Очень волнующе.

До конца ночи Хьюго спал очень беспокойно. Он боялся, что здание вот-вот развалится окончательно, и даже подумывал, не выйти ли ему наружу. Но сильный холодный ветер, завывающий за стенами руин, вовсе не делал эту перспективу радужной. Хьюго сел, отчаянно желая закурить. Вместо этого он нащупал бутылку и глотнул траппы. Она согрела его, но притупить тревогу не смогла. Он боролся со сном и был рад, когда над восточной стеной появилось первое зарево занимающегося дня.

Хьюго подождал, пока не станет совсем светло, затем, стараясь держаться у самой внешней стены, благополучно добрался до главного входа. Здесь он увидел, что бомба упала не прямо на разрушенное здание. Она ударила по склону холма, выбив кусок земли и скал так, что монастырь теперь оказался на краю пропасти. «Зато немецкие грузовики больше не смогут подъехать с дороги», — подумал он. Лестница вниз была целой и невредимой.

Хьюго умылся, вдоволь напился воды, а затем вернулся в часовню. Он долго стоял у входа в склеп. София была права — мысль обыскать подвал была соблазнительной, но в то же время лезть туда было страшновато. Оттуда тянуло холодным сквозняком, хотя Хьюго не мог себе представить, откуда сквозняк под землей.

Он стоял и смотрел, когда явилась София, запыхавшаяся и с раскрасневшимися щеками.

— Сегодня сильный ветер, — сказала она. — Трудно было идти в гору. Смотри, я сорвала тебе репу. Помоем ее, а потом ты сможешь ее съесть.

— Сырую репу? — Он поморщился.

— Конечно. Она же вкусная. Свеженькая, хрустящая. — Она положила принесенный корнеплод на упавшую балку. — Ты уже спускался туда?

— Нет, ждал тебя. Хотел совершить открытие вместе.

— Я прихватила еще одну свечку. Там будет очень темно. — Она взволнованно улыбнулась ему. — Ты готов? Мне так любопытно, что мы найдем.

— Вероятно, подвал, где монахи хранили свои старые молитвенники, хлам и ненужную мебель, — усмехнулся Хьюго.

— Ну, вот еще! Это же подземелье часовни. Там может быть гробница святого. Или святые мощи. Я видела голову святой Екатерины в соборе в Сиене.

— Только голову? А что случилось с телом? Она была обезглавлена?

— Нет, ее голову взяли после того, как она умерла, и положили в золотой ларец, украшенный хрусталем. Всякий может видеть, что головы чудесным образом не коснулось тление. По молитве у реликвии совершаются чудеса!

— Бедная святая Екатерина, — сказал он. — Я рад, что никогда не стану святым. Я бы не хотел, чтобы мою голову отрезали после смерти.

Его шутка заставила ее засмеяться. Она хотела было шлепнуть его с деланным возмущением, но близость минувшей ночи будто растаяла, и Софии сделалось неловко.

— Дай зажигалку, пожалуйста. — Она зажгла свечу. — Я пойду первая и посмотрю, все ли ступени целы.

— Осторожнее, — предупредил он, но она уже спускалась во тьму.

— Все в порядке, — донеслось до него. — Ступеньки не слишком крутые и достаточно крепкие. Держись за стену, когда будешь спускаться. Иди потихоньку.

Он следовал за ней шаг за шагом, чувствуя твердую холодность каменной стены под своей ладонью. Он услышал, как она ахнула, но так сосредоточился на том, чтобы не потерять равновесие и заставить свою поврежденную ногу удерживать вес, что смотрел лишь под ноги, пока не достиг пола. Он выдохнул облегченно, посмотрел вверх и увидел, что удивило ее.

Это была прекрасная маленькая часовня, крипта, с резным сводчатым потолком. Форма стен напоминала усыпальницу, — по-видимому, это была гробница давно умерших монахов. Внизу, у самых ступеней, лежало несколько толстых обломков каменной плиты. София высоко держала свечу, стараясь, чтобы свет достигал дальних углов. В противоположном конце обнаружился алтарь, на котором стояло высокое и очень реалистичное распятие. В нишах были святые, а на стенах висело несколько больших картин.

— Вот почему немцы так и не ограбили эту часовню, — сказала София, осветив свечой куски плиты вокруг ступеней. — Смотри. Эта плита прятала вход на лестницу сверху, а теперь она разбилась. Сюда могли подолгу не заходить. А может, у монахов был потайной ход из других зданий.

Она шла впереди, разглядывая стены.

— Ты только посмотри! — София поднесла свечу к одной из картин. — Разве это не прелесть? Здесь изображены три волхва, которые пришли навестить младенца Иисуса. — Она двинулась дальше. — А вот и святой Себастьян, бедняга.

От этой картины Хьюго отвел взгляд. Чувствовалась рука мастера, но изображение тела, привязанного к столбу и утыканного стрелами, было слишком натуралистичным.

— Должно быть, они очень старые, — сказала София.

— Да. Ренессанс. Интересно, подписаны ли они. Картина с волхвами похожа на работу Пьетро Перуджино.

— Разве это не удивительно? Работы мастеров прямо здесь, и мы единственные, кто знает о них.

— Да, — согласился он. — Удивительно.

В порыве эмоций София коснулась своей ладонью его руки, посмотрела на него и улыбнулась.

— Я рада, что мы вместе пережили это.

Он отчаянно хотел обнять ее и поцеловать, но вместо этого просто улыбнулся в ответ. Они продолжили идти вдоль стены, София изучала каждую гробницу и читала вслух латинские надписи, а он переводил их.

— Альберт Максим, настоятель с 1681 по 1696 год, — произнес он.

— Ты такой образованный человек, — восхитилась она. — Латынь знаешь.

— Даром, что ли, я целых семь лет ломал об нее язык в школе. Но ваша месса тоже на латыни. И ты говоришь по-итальянски, а это очень близкие языки.

Она пожала плечами:

— Я не особо понимаю, что говорит священник. И когда отец Филиппо отпускает мне грехи после исповеди, я понятия не имею, что он отвечает: что меня простили или что я сгорю в аду.

— Ты рассказала ему о том, что ходишь ко мне?

Она замялась:

— Нет. Только то, что я нашла тебя и помогла тебе — один раз. Но не о том, что я хожу к тебе каждый день и приношу еду. Потому что это ведь не грех, не так ли? Иисус сказал, чтобы мы кормили голодных и привечали гостей, вот я и делаю и то и другое.

— Совершенно верно. — Он двинулся дальше. — Посмотри сюда, — позвал он Софию, остановившись у маленькой двери, утопленной в стене. — Ты была права. Есть и другой путь в крипту. Эти лестницы, похоже, были замурованы целую вечность.

— Давай откроем. Посмотрим, куда она ведет. — Она потянулась к ручке вперед него, подергала, но дверь не поддалась.

— Заперто, — разочарованно протянула она. — А так интересно, что за ней!

— Куда бы она ни вела, теперь там только обломки, — сказал он и отошел.

София продолжала сверлить взглядом дверь, словно это могло ее открыть, затем вздохнула и тоже отошла, следуя за Хьюго. В тыльной части крипты находилась замысловатая резная каменная перегородка, а за ней — небольшой боковой придел с алтарем, накрытым алтарной тканью, и с аналоем перед ним. Над алтарем висела еще одна картина. София подняла свечу, и на этот раз ахнули они оба.

Это была небольшая картина в позолоченной раме. Тема была ожидаемой: младенец Иисус на руках своей матери. Но она была совсем не похожа на все те картины эпохи Возрождения, какие Хьюго доводилось видеть раньше. Вместо обычного для тех времен стилизованного ребенка с пропорциями уменьшенной копии взрослого, с невыразительным слишком зрелым лицом, на этой картине был изображен настоящий младенец. У него было круглое личико, окруженное облачком золотых кудряшек, сияющее от радости. Он тянул пухлые ручки к двум очаровательным херувимам, их крошечные крылья трепетали, и они парили вне его досягаемости, словно дразня его.

Первой заговорила София.

— О, какой прекрасный мальчик! — с восторгом произнесла она. — Разве он не самый красивый малыш, которого тебе доводилось видеть?

— Да. — Хьюго едва мог произнести это слово, так горло сдавило от переполняющих эмоций. — Это самое удивительное исполнение Мадонны и младенца, которое я когда-либо видел. Этот свет, эта реалистичность выглядят так современно! Знаешь, мне интересно, не может ли это быть Леонардо. Лицо Богородицы полно того же чудесного покоя, что и у «Мадонны в скалах»[48].

— Леонардо да Винчи? — прошептала София.

— Очень вероятно.

— Тогда мы должны спасти его. Мы обязаны сделать так, чтобы немцы никогда не нашли эту картину.

— Да, это необходимо сделать, — согласился он. — Ты можешь отнести его к себе домой и спрятать на чердаке?

Она пришла в ужас.

— Я не могу взять чужое. И что, если немцы решат обыскать деревню и картину найдут? Тогда она пропадет навсегда. Нет, лучше попытаться спрятать ее здесь. Кто захочет лезть сейчас сюда, в эти руины?

— Я тоже так думаю, — произнес он, задумчиво глядя на картину. — Мы можем попробовать снова как-то замуровать и скрыть ступени.

— Нет, тебе лучше здесь спрятаться. Здесь сухо и теплее, чем наверху, и ты будешь видеть лик прекрасного мальчика, который присмотрит за тобой, пока ты спишь. Ты всегда можешь услышать колокол, возвещающий приход немцев, и придумать хорошее место, чтобы спрятать картину. Пусть вон святым Себастьяном любуются.

Он засмеялся над ее словами.

— Да, мне он тоже показался ужасным.

— Так ты останешься здесь? — спросила она. — Тут тебе будет теплее, и пусть тебя хранят все эти святые и младенец Иисус.

— Я постараюсь спать здесь, — сказал он. — В последнее время ветер такой холодный.

— Я принесу тебе твои вещи.

— Не нужно. Я могу подняться и принести их по очереди. А одеяло сбросить вниз.

— Я не хочу, чтобы ты рисковал разбить себе голову. Лучше я это сделаю. Оставайся внизу и лови.

Она поставила свечу на одну из монашеских могил, подобрала свою длинную юбку и побежала вверх по лестнице.

Пока мы шли домой, я пристально разглядывала городок, лежащий перед нами на холме. Да, казалось, можно было спуститься вниз по стене недалеко от дома Софии. Ловкий человек мог вылезти из окна, пройти по вершине стены, а затем спуститься на виноградники и без особых усилий остаться незамеченным. Я вспомнила, как Ренцо говорил, что его мать ходила со своей корзиной в лес. Мой взгляд проследовал через виноградники, потом через оливковые рощи и уперся в лес, который шапкой накрыл вершину холма. Еще дальше возвышался над деревьями скалистый обрыв, увенчанный древними руинами. Я остановилась, чтобы присмотреться. От зданий осталась хаотичная груда обломков, и было трудно сказать, где заканчивалось рукотворное строение и начиналась собственно скала. Я подумала о Софии и ее корзине. Можно ли было спрятать кого-нибудь в руинах?

— Эти древние руины… Когда-то там был замок? — спросила я.

— Монастырь, — ответила Паола. — Помню, когда я была еще маленькая, там жили монахи. Какая там была прекрасная часовня!

— Когда ты была маленькая?! — выпалила я. — Монастырь существовал, когда ты была ребенком?

— О да. Пока его не разбомбили во время войны.

— Немцы разбомбили монастырь?!

— Нет, не немцы. Союзники. Я думаю, что американцы.

— Они бомбили монастырь? Это ужасно. Надеюсь, это было сделано по ошибке.

— Увы, нет. Немцы выгнали монахов и поставили там свои огромные пушки. Оттуда отлично видно и дорогу в долине, и пролетающие самолеты. Разумеется, союзникам пришлось выкурить их оттуда. Настоящее кощунство — разрушить такое священное место, но какой у них был выбор? Никакого. В те дни ты или убивал, или был убит сам.

Я смотрела туда, пытаясь представить на месте жалких руин некогда красивый монастырь. Вроде бы достаточно просто спрятать кого-нибудь там, но, конечно, среди этих камней человек был бы открыт всем ветрам. И все же я сделала пометку для себя проверить эту гипотезу. Но уже не сегодня. Паола остановилась и принюхалась.

— Надо поторопиться. Гроза не за горами, — сказала она и ускорила шаг. Мы были еще далеко от дома, когда услышали первый отдаленный раскат грома. Внезапно сильный порыв холодного ветра настиг нас. Захлестал ливень. За какую-то минуту мы промокли насквозь и домой пришли хоть отжимай.

— Ой, мама, — воскликнула Анджелина, когда встретила нас в коридоре. — Ты только посмотри на себя! Я так заволновалась, когда услышала гром!

— Мы просто слегка промокли, моя дорогая, и ничто не поможет нам лучше сухой одежды и стаканчика граппы.

Она положила руку мне на плечо.

— Иди и переоденься, Джоанна, твое платье мы повесим в ванной, так оно быстрее высохнет.

— Хорошо, — согласилась я, хотя оказаться вновь на улице не хотелось. Крупные капли дождя громко стучали по черепичной крыше. Я побежала через сад по тропинке, которая превратилась теперь в вереницу луж. Добравшись до маленького домика, я откинула защелку и с облегчением вздохнула. Но, закрыв за собой дверь, вдруг застыла — я ведь запирала ее, когда мы уходили рано утром. Конечно, я не могла об этом забыть… и да, ключ лежал в моей сумочке. Потом я вспомнила слова Ренцо о том, что никто в СанСальваторе не запирает входные двери. Должно быть, в доме Паолы висел запасной ключ и его легко было найти.

«Наверняка я разволновалась из-за ерунды», — подумала я. Может, Анджелине понадобилось что-то забрать из маленького дома — в большом гардеробе хранилось запасное постельное белье. А может, кто-то убедился, что мы все ушли на праздник, и воспользовался этим, чтобы без помех обыскать мою комнату. Может быть, карабинеры. А может быть, и нет. Я осторожно открыла ящик. Да, мою одежду очевидно перекладывали. Я достала свои запасные туфли и обнаружила, что вещицы, которые оставил мне Джанни, по-прежнему спрятаны в носке. Значит, тот, кто что-то искал, не слишком старался? Или он увидел спрятанные предметы, но не счел нужным перекладывать их, чтобы не вызывать подозрений? Тревожная мысль.

Я проверила другие свои вещи, но ничего не пропало. И разумеется, компрометирующее письмо вместе с паспортом и кошельком лежало в моей сумочке. Кто-то мог пронюхать, о чем Джанни хотел со мной поговорить. Но они должны знать, что' он не смог этого сделать, и что я сама не смогу понять значение этих предметов.

Я взяла несколько сухих вещей, завернула их в полотенце и побежала обратно на ферму.

В доме было тепло и сухо, а выпив рюмочку траппы, я почувствовала себя совсем хорошо. После такого празднества мы не были голодны и просто доели остатки супа с хлебом. Перед тем как лечь спать, я удостоверилась, что моя дверь надежно заперта. Я лежала в кровати, прислушиваясь к уходящей грозе, пока раскаты грома не угасли вдали.

Пес вскочил и залаял, когда я подошла к дому Франчески. Он выглядел так угрожающе, что я не осмеливалась подойти ближе. Неизвестно, насколько длинной была его цепь. Я надеялась, что хозяйка услышит шум и захочет посмотреть, что происходит. Наконец занавеска отодвинулась, в окне мелькнуло лицо, а затем входная дверь открылась.

— Да это же английская синьорина! — воскликнула она. — Вы пришли за корзиной Паолы? Она ей понадобится. И миску тоже не забудьте. Рагу было отличным. Пожалуйста, поблагодарите ее за доброту.

Ее акцент был настолько сильным, что я с трудом ее понимала.

— Зайдите, пожалуйста, — пригласила она.

Пес не сводил с меня настороженных глаз.

— Выпьете со мной кофе? — спросила Франческа.

Я не была большой поклонницей густого эспрессо, который здесь пили. Казалось, что молоко добавляли в кофе только на завтрак. В любое время после завтрака добавить в кофе молока означало проявить слабость.

— Спасибо. — По крайней мере, кофе даст мне повод остаться и поговорить.

Она усадила меня на табуретку за столом. Я сидела и смотрела, как она разливает напиток по крошечным чашкам.

— Синьора, — нерешительно начала я, — мне бы хотелось поговорить с вами о моем отце и войне. Я думаю, вы знаете больше, чем сказали вчера в присутствии синьоры Россини.

Она стушевалась.

— Я знаю только то, что рассказал мне мой муж. Он видел, как немцы уезжали с пленным. Джанни решил, что пленный — летчик-союзник. На нем была кожаная куртка, какие носят те, кто летает на самолетах.

— А ваш муж что-нибудь рассказывал о Софии Бартоли? — спросила я.

Теперь она по-настоящему удивилась:

— София Бартоли? Та, которая сбежала с немецким офицером? При чем тут она?

— Думаю, эта женщина помогла моему отцу спрятаться.

Она покачала головой:

— Я ничего не знаю об этом.

По дороге сюда я раздумывала, не подвергну ли я ее опасности, если покажу содержимое конверта. Я решила рискнуть.

— Ваш муж протолкнул письмо через решетку моего окна в ночь, когда был убит. Я решила, что это было предназначено мне. — Я передала ей записку.

Она прочитала, а затем криво усмехнулась, покачав головой.

— Глупец. Я говорила ему, чтобы он оставил все это в покое.

— Вы знаете, что он имел в виду, не так ли?

— Я знаю очень мало, — ответила она. — Только то, что он носил сообщения для местных партизан. И гордился этим. Тогда Джанни был всего лишь мальчишкой, но уже делал что-то, чтобы помочь выиграть войну. Однажды, будучи пьян, — а пил он часто, да упокоит Господь его душу, — он сказал мне, что если бы жители Сан-Сальваторе знали правду, все было бы по-другому.

— Какую правду?

— О войне. Он сказал, что однажды найдет способ раскрыть правду и, когда он это сделает, все изменится.

Говоря, она не смотрела на меня, делая вид, что занята предметами на столе: переставляла сахарницу и перекладывала ложку. Ей было явно неловко рассказывать мне об этом. И я была вынуждена настоять:

— Вы знаете, что он имел в виду?

— Не совсем. Если он напивался, его речь становилась бессвязной. В тот раз, когда он на следующий день протрезвел и я спросила его, о чем он говорил прошлой ночью, он ударил меня по лицу и велел, чтобы я занималась своими делами и не лезла туда, куда не просят. — Франческа замолчала, подняла глаза вверх, а потом с горечью закончила: — Мой муж часто бил меня. Он был не только глупым, но и жестоким.

— Мне жаль. Вы, должно быть, чувствуете облегчение оттого, что он ушел?

— Облегчение? — Она посмотрела на меня с недоумением. — Облегчение? В том, чтобы остаться в одиночестве и нищете? Как я могу заниматься хозяйством в одиночку? От него хоть какая-то польза была. Он делал хороший сыр.

От абсурдности услышанного я с трудом подавила неуместную улыбку.

— Значит, Джанни читал донесения во время войны и знал что-то важное, о чем другие не знали? — спросила я.

— Я в этом почти уверена, — сказала она.

Я открыла сумочку и, вынув три предмета, положила их на стол.

— Он когда-нибудь показывал вам эти вещи? Вы знаете, что они означают?

Она пригляделась:

— Ну, это звезда Общества Святого Георгия, ордена, в который входят самые уважаемые люди города.

— Она служила тайным знаком партизан во время войны?

— Может быть. Я была всего лишь маленькая девочка и ничего не знала об этом. Но это, — она взяла банкноту, — это, конечно, немецкие деньги. А тряпка? Грязный старый кусок ткани? Что он может означать?

— Я думаю, что это засохшая кровь, — произнесла я и увидела, как она торопливо отбросила тряпицу. — Возможно, Джанни пытался рассказать мне, что кто-то выдал информацию, которая привела к чьей-то гибели и была оплачена немецкими деньгами.

— О… — Она посмотрела на меня, переваривая услышанное. — Так вот на что он намекал — кто-то не был тем героем, за которого себя выдавал, и однажды ему придется хорошенько заплатить Джанни за молчание.

— Этот кто-то — Козимо? — спросила я, затаив дыхание. — Он имел в виду Козимо?

— Может, и так. — Она нервно оглянулась на окно, чтобы убедиться, что за ним никого нет. — Мы все наслышаны о его храбрости во время войны. Но и нажился он после неплохо. Но раз мой муж оказался настолько глуп, чтобы шантажировать Козимо, то немудрено, что ему пришлось заплатить за это своей жизнью. — Она вздохнула. — Говорила я ему оставить его в покое. Но разве он когда-нибудь меня слушал?

Я пыталась все это осмыслить. Говорят, что Козимо пережил расстрел партизан. Что, если он не пережил его, а организовал и получил хорошую мзду? Джанни мог решить, что сейчас самое время рассказать мне об этом, чтобы кто-нибудь, не имеющий отношения к деревне, тоже об этом узнал. А до моего приезда он шантажировал Козимо. Правильно сказала Франческа — глупец.

— Хотите оставить эти вещи себе? — спросила я.

— Нет. Заберите их. — Она подтолкнула предметы, ставшие уликами, обратно ко мне. — Уничтожьте их, если у вас есть хоть капля благоразумия. Все, что они могут, — привести к еще большему горю. С прошлым покончено, как и с моим мужем. И я бы хотела, чтобы вы поскорее уехали отсюда. Езжайте домой, в свою страну, и забудьте обо всем этом.

Больше говорить было не о чем. Я встала, поблагодарила за кофе и вышла. Пес приподнялся, мех на его загривке топорщился, но он не зарычал, когда я проходила мимо.

Я хотела спуститься с холма, но вместо этого повернула и пошла к лесу. Я не знала, что я надеялась найти. Если бы даже мой отец построил там маленькое укрытие, его бы давно нашли или оно само разрушилось. И местные жители сказали бы об этом. Если только… Я остановилась на опушке леса. Если только они все не знали, что случилось с моим отцом, и не сговорились хранить молчание. Тогда я бы просто уехала домой, так ничего и не узнав.

Я ступила под прохладную сень листвы. Приятно было оказаться среди деревьев — могучих дубов и цветущих каштанов. Меня приветствовал птичий хор. Голубь печально ворковал на ветке над моей головой. Я высматривала хотя бы намек на тропинку среди деревьев, пытаясь привести свои мысли в порядок. Козимо стал самым богатым человеком в городе после войны. Джанни, похоже, был настолько глуп, что воспользовался моим приездом и стал шантажировать его, поэтому Козимо так хотел, чтобы я уехала, не задавая лишних вопросов. А Ренцо? Ренцо — сын и наследник Козимо, и не исключено, что он в курсе того, что произошло во время войны, а также того, что случилось с Джанни. И мне уже известно, что он повинуется малейшему желанию отца, даже бросил учебу в Лондоне и кинулся на выручку, во всем тому потакая.

Лучший выход для меня — принять предложение Козимо и позволить Ренцо отвезти меня на вокзал как можно быстрее. Что бы ни случилось с моим отцом, никто не собирался делиться этой информацией со мной. Внезапно каким-то шестым чувством я ощутила, как лес затих, будто все живые существа разом насторожились. Я испугалась. Что, если за мной все время следят? Что, если кто-то все-таки подслушал наш разговор с Франческой Мартинелли и последовал за мной в лес? Как удобно: здесь мое тело не найдут как минимум несколько дней…

Я заспешила наугад через подлесок. Ветки хлестали и царапали лицо, юбка цеплялась за плети ежевики, но я не сбавляла темп, пока, задыхающаяся и раскрасневшаяся, не вышла в оливковые рощи. Радости моей не было предела, когда напротив, на склоне холма, я увидела ферму Паолы. Всю дорогу до дома я почти бежала.

Хьюго провел ночь в крипте. Он не очень хотел ночевать в компании мертвых монахов, распятия и разных святых, но все же ему было приятно наконец-то укрыться от ветра. Он устроил себе постель возле резной перегородки, зная, что сможет видеть младенца Иисуса через отверстия в каменном кружеве. Он лег и хорошенько выспался, впервые с тех пор, как покинул свою базу недалеко от Рима.

Еще больше он оценил преимущества своего нового убежища, когда очередная сильная буря разразилась посреди ночи. Ветер задувал вниз по лестнице, и он слышал грохот и стук — видимо, со стен снаружи стали падать куски ослабшей кладки. София не пришла в ту ночь. Утром он подкрепился репой (она оказалась на диво хороша) и остатками рождественского застолья.

При свете дня Хьюго поднялся по лестнице и осмотрел землю вокруг своего убежища. Сильный дождь смыл большую часть склона, и ступеньки теперь висели, едва цепляясь, над головокружительной высоты обрывом. Надо будет предупредить Софию, чтобы она не пыталась подняться при сильном ветре. Она была такая легкая и хрупкая, что ветер мог сдуть ее. Он ждал ее все утро, но она не пришла. Он следил за дорогой, выискивая любые признаки приближения войск союзников с юга. Но высокие горы на севере были теперь плотно и надежно укутаны снегом, и он понял, что София, скорее всего, была права — союзники не будут рисковать и не перейдут в наступление, пока не начнется весна.

Он спустился в свое могильное укрытие. Стемнело, когда он услышал звук шагов. Он встал, чтобы приветствовать Софию. Она спешно сбежала по ступенькам и приложила палец к губам.

— Твой нож или пистолет, — прошептала она. — Приготовь их. Я боюсь, что за мной следили.

Найдя и то и другое, он проверил, заряжено ли оружие.

— Лучше бить ножом, — прошептала она. — Выстрел может быть слышен издалека.

Он смотрел на нож в своей руке. Он никогда никого не убивал ножом и не мог представить, что сделает это сейчас. Он попытался вообразить, как хватает немецкого солдата сзади, тянет за волосы и спокойно перерезает ему горло. Сможет ли он это сделать?

София, должно быть, поняла, о чем он думал, потому что сказала:

— Дай его мне. Я резала свиней на ферме. Я не побоюсь убить немца. — Она забрала нож, а затем поднялась по лестнице.

Хьюго почувствовал себя трусом и поковылял за ней так быстро, насколько был способен. Солнце только что зашло, и небо сделалось кроваво-красным. С ножом в руке среди багровеющих от заката стен София выглядела как героиня трагедии.

Она повернулась к нему:

— Лучше скройся. Я спрячусь у входа и заманю его сюда. Посмотрим, кто это.

Она расположилась возле дверного проема. Он услышал звук шагов по площадке, и София вышла.

— Джанни! — В ее голосе сквозило удивление. — Что ты здесь делаешь?

— Это не ваше дело, синьора Бартоли. А что вы здесь делаете?

Хьюго осторожно выглянул и увидел тощего мальчика лет одиннадцати или двенадцати. Его голос еще не ломался, и смотрел он дерзко и одновременно испуганно.

— Если тебе хочется знать, я пришла посмотреть, не открыла ли последняя бомба еще какие-то припасы монахов. Я была здесь несколько раз и находила банки с консервами. Я подумала, что, может быть, теперь снова найдутся какие-то продукты.

— Я помогу вам искать, — сказал он. — Моя мама была бы рада банке чего-нибудь съедобного.

— Ты очень добрый мальчик, но, уверена, твоя мама не хотела бы, чтобы ты рисковал своей жизнью, приходя сюда. Последняя бомба снесла чуть ли не половину холма. А ты такой легкий, что тебя может сдуть.

— Я крепкий, — возразил он, — и смогу с этим справиться.

— Так что ты здесь делаешь? — спросила она. — Ты сюда на спор, что ли, забрался?

— Нет. Я думал, что смогу найти здесь ребят.

— Ребят?

— Да, ну вы знаете, местных партизан. Я слышал, как кто-то сказал, что они планируют что-то крупное. Может, напасть на дорогу, а тогда они могут быть где-то поблизости. Я хочу присоединиться к ним.

— Ты? Присоединиться к партизанам? Но ты совсем еще мальчик. Они тебя не возьмут.

— Но я могу быть полезным. Выполнять разные поручения.

— Джанни… — София положила руку ему на плечо. — Я наслышана о них, это безжалостные люди, которые идут на огромный риск. Им будет проще убить тебя и не беспокоиться, что ты их сдашь.

— Это же наши люди, наши соседи, они же на нашей стороне.

— Я бы не сказала так про всех. Некоторые отряды партизан состоят из коммунистов. Они хотят, чтобы немцы ушли, но еще они хотят, чтобы наше правительство было свергнуто и коммунисты стали править людьми.

— Но я говорю о мужчинах, живущих здесь. Мы их знаем.

— Я думаю, ты должен держаться от них подальше. Из подслушивания ничего хорошего не выйдет, — сказала София. — Но раз уж ты здесь, то пойдем, поможешь мне найти что-нибудь полезное, что может нам пригодиться.

Она ушла с мальчиком, и ее голос стих. Хьюго ждал с нетерпением, и, когда последние проблески дневного света понемногу исчезали, он снова услышал их шаги.

Голос Софии произнес:

— Иди домой, Джанни, пока совсем не стемнело. Жаль, что мы не нашли ничего съестного для твоей мамы. Передай, что я принесу ей немного репы, когда будет собран урожай.

— Вы не пойдете со мной? — спросил он, и теперь его голос звучал по-детски неуверенно.

— Пойду, конечно. Ты спускайся по ступенькам, только осторожно, а я догоню тебя внизу. Я оставила свою корзину в старой часовне, где молилась. Все-таки это дом Божий, хотя его стены и разрушены. Иди осторожнее.

София вернулась в часовню и подошла к Хьюго.

— Я должна идти с ним. В корзине есть еда. Но ты можешь оказаться в большой опасности. Партизаны…

— Я слышал, — кивнул он. — Они могут планировать здесь встречу.

— Я буду следить за тем, что происходит, — сказала она, — и, если что, постараюсь прийти и предупредить тебя. Но ты тоже будь настороже и приготовься спрятаться в случае чего. Если бы только ты мог открыть ту дверь, может, открылся бы путь к спасению.

— Я пытался, но она даже с места не сдвинулась.

— Тогда тебе лучше не оставаться внизу. Иначе окажешься в ловушке. За алтарем ты тоже можешь спрятаться, и оттуда хотя бы можно уйти.

— Да, — согласился он. — Но тебе сейчас тоже лучше уйти, или этот мальчик вернется за тобой.

— Береги себя, Уго. — Она поцеловала его в щеку и выбежала.

— Извини, Джанни, — услышал он ее голос. — Я не могу найти свою корзину в темноте. Попадаются сплошные обломки, а пол еле держится. Вернусь за ней утром.

После ухода Софии Хьюго застыл на месте, пытаясь собраться с мыслями. Он, британский офицер, имеющий хорошую военную подготовку, просто обязан придумать план спасения. В барабане револьвера имелось шесть патронов. Значит, можно уложить первых шестерых сунувшихся сюда врагов, если застать их врасплох. Но после этого они наверняка казнят всех жителей деревни. София должна найти человека с телегой и уговорить его помочь. Кольцо было отличным. Увесистая вещица из золота в двадцать два карата. Дорогая. Весьма заманчивое приобретение для простого фермера.

Затем его взгляд остановился на младенце Иисусе. Картину он тоже обязан защитить. Ни один немец не должен к ней прикоснуться. Он с трудом снял полотно со стены, удивившись, насколько тяжелым оно оказалось. Создавалось впечатление, что рама покрыта настоящим золотом, а вовсе не сусальным. Пока он держал картину близко к себе, ему показалось, будто малыш хочет по секрету сообщить ему что-то. Хьюго подмывало снять холст с рамы, свернуть его и засунуть в куртку или в сумку с парашютом. Но художественное образование не позволило ему совершить такую глупость. Старая краска растрескается, и картина будет испорчена. Не говоря уже о том, что она слишком большая и тяжелая, чтобы нести с собой. Ее надо спрятать до тех пор, пока немцев не отгонят на север.

Хьюго вернулся к маленькой двери в стене. Она была сделана из дубового массива, украшена резными панелями, с большой замочной скважиной под старый грубый ключ. Он взял нож и сначала попытался вскрыть замок — неудачно, затем вырезать часть двери, но тоже тщетно. Дерево было слишком толстым, и дверь плотно прилегала к камню. Хьюго не хотел выносить картину наверх, где ей угрожали ветер и дождь. В конце концов он спрятал ее за алтарь. Если тщательно не обыскивать, то ее будет не найти.

Он поднялся наверх, чтобы осмотреться. День был ветреным, с запада надвигались тучи, предвещающие ненастье и затяжные дожди. Хьюго внимательно всматривался в окружающий его мирный пейзаж, но на дороге не было никакого движения, а близлежащие поля лежали голые и пустые. «Заброшенная земля, — подумал он, — такая же, как и я сам». Взгляд его остановился на недавнем оползне, сбросившем часть склона на дорогу. «Смогу ли я добраться до дороги, если София приведет повозку с этой стороны?» — спрашивал он себя. Тихий голос в голове прошептал, что он должен бежать самостоятельно и больше не подвергать Софию опасности.

Хьюго вернулся к развалинам возле часовни, чтобы попробовать отыскать еще что-нибудь полезное — что-то, что можно использовать в качестве оружия, например. Но стены рухнули еще при первой бомбардировке, и последующий удар ничего не изменил. По правде говоря, уже нечего было разрушать. С трудом наклоняясь, он переворачивал куски каменной кладки, толком не зная, что надеется найти. Неожиданно его взгляд наткнулся на большое железное кольцо, торчащее из-под камней. Заинтригованный, он сдвинул камни и вытащил кольцо с несколькими прицепленными к нему ключами. Сердце забилось чаще. Неужели ему повезло и он нашел ключ от двери?!

Хьюго вернулся внутрь, двигаясь так быстро, насколько это было возможно, и даже не замечая боли в раненой ноге. Однако ему пришлось умерить свой пыл, когда он чуть не споткнулся, спускаясь по ступенькам в крипту. Последние метры пути он преодолел, держась за стену и будучи куда более осмотрительным. Один за другим Хьюго пробовал ключи, и наконец самый большой подошел. Он повернул его и услышал щелчок замка. Однако отпертая дверь не сдвинулась с места. Должно быть, ее заклинило, когда здание осело во время бомбежки. Хьюго изо всех сил уперся в дверь плечом, и вроде бы она слегка подалась, но и только. В отчаянии стиснув зубы, он сделал еще одну попытку. К счастью, дверь наконец приоткрылась, с громким скрежетом царапая каменный пол. Он торопливо щелкнул зажигалкой и, приглядевшись, огорченно вздохнул. Некогда существовавший здесь проход теперь был плотно завален обломками, до которых было не более пары футов. Свободного места едва хватило бы, чтобы мог втиснуться даже такой худощавый человек, как он сам. Дверь в никуда.

Хьюго едва успел подавить разочарование, как его осенила идея. Он протиснулся в полуоткрытую дверь и проверил завал на прочность. Тот лежал намертво. Тогда Хьюго осмотрел тыльную часть двери и одобрительно кивнул. Это может сработать — лучшее решение на данный момент.

Он снова выбрался наверх, хотя нога уже просто вопила о том, что пора уже и отдохнуть. Здесь было полно деревяшек: разбитые скамьи и подставки, расколотые алтарные столы и куски резных украшений, которые когда-то были частями главного алтаря.

Подыскав четыре относительно прямые и прочные дощечки, он занялся поиском и вытаскиванием из разбитых деревяшек подходящих гвоздей. Это была долгая и утомительная работа. Затем он понес добытые материалы вниз, прихватив удобный округлый кусок мрамора, который некогда, вероятно, был частью статуи святого.

Хьюго протиснулся в дверь, отметив про себя некоторую пользу от того, что он очень мало ел последний месяц и был ужасно худ. Затем он принялся за сборку грубого каркаса, в котором картина могла бы поместиться на тыльной части двери. Он никогда не был способным плотником — со множеством слуг, выполняющих подобную работу, в этом умении попросту не было нужды. Так что ругательства так и сыпались из его рта, когда он ржавыми гвоздями пытался приколотить доски к твердому массиву двери. Но в конце концов Хьюго сделал то, что задумал. Он поднял картину и вставил ее в получившийся деревянный короб.

— Ва бене[49], - сказал он вслух по-итальянски.

Теперь ему осталось приколотить короткие дощечки по диагонали на углы каркаса, чтобы удержать картину на месте. Даже если кто-нибудь откроет дверь, ему удастся увидеть только обрушенный проход. Картина будет в безопасности, пока немцы не отступят и София не вернется.

Хьюго устало поднимался по ступенькам, очень довольный собой. Эх, вот если бы он мог защитить остальные произведения искусства в крипте! Он с содроганием представлял, как немцы с восторгом срывают большие картины, снимают распятие, даже сбивают с постаментов святых и двигают надгробия. И тут его снова осенило: бывшая дверь в часовню, которая упала, когда взорвалась последняя бомба, может прекрасно подойти к отверстию, ведущему в крипту.

Он пробрался через шатающиеся обломки туда, где лежала дверь, а затем попытался протащить ее, большую и невероятно тяжелую, по полу. От неимоверных усилий его лоб покрылся испариной, к горлу подступила тошнота, а по ноге прокатывались волны боли всякий раз, когда он наклонялся к двери, чтобы возобновить движение. Вскоре Хьюго вынужден был признать свое поражение и понять, что без помощи Софии ему не справиться. Но он понятия не имел, когда она может прийти и насколько быстро им нужно будет уходить отсюда.

Он лег, держа револьвер и нож наготове. Близился вечер, София не пришла. Мысли о том, почему ей не удалось прийти, были мучительно тревожными. Она не нашла фермера с повозкой или немцы были в этом районе и наблюдали за ней? Но, может быть, ее сын снова напуган и не желает отпускать мать. Последнее его немного успокоило. Ему нужно набраться терпения и молиться, чтобы немцы не опознали ни в одном из убитых партизан жителя Сан-Сальваторе.

Наступила ночь. Хьюго был отчаянно голоден. Он сунул оставшийся кусок парашюта в сумку. Шелк может быть неплох для обмена, если вспомнить, с каким энтузиазмом отнеслась к нему София. Утром он раскидает по руинам все лишние вещи, чтобы не оставлять следов. Хьюго задремал, просыпаясь от малейшего звука. Но он, должно быть, все-таки заснул, потому что София оказалась рядом с ним совершенно внезапно. Он почувствовал, как ее мягкие волосы касаются его щеки. Он открыл глаза, не понимая, во сне это или наяву.

— Уго, мио каро, — прошептала она. Ее лицо было всего в нескольких дюймах от его лица.

Инстинктивно он притянул Софию к себе, почувствовав теплоту ее стройного тела. Затем он страстно поцеловал ее, испытывая неудержимое желание, которое мешалось с его страхами и тревогами. Она прижалась к нему и ответила на поцелуй. Пока его рука возилась с ее юбками, ощущала гладкую кожу ее бедра, стягивала панталоны, он чувствовал, как она расстегивает его брюки. Потом он перекатился на нее. Боль в ноге, немцы, война — все было забыто…

После всего они лежали в тишине, дыша в унисон.

— Уго, мне нужно подвинуться, — тихонько сказала она наконец. — Камешки в спину врезаются.

— В следующий раз все произойдет в большой красивой кровати на роскошной перине, — прошептал он ей на ухо, помогая сесть, — которая куда какудобнее.

— Ты веришь, что будет следующий раз?

— Верю. Мы уйдем, София. Ты и я. И если твой Гвидо действительно мертв…

Она приложила пальцы к его губам.

— Не продолжай. Кто сейчас может думать о будущем?

— А что насчет телеги? Ты нашла фермера?

— Еще нет. Я не могла уйти из деревни. Все так плохо, Уго! Немцы не собираются оставлять нас в покое. Один из них поселился в нашем доме. Он занял лучшую спальню наверху.

— В твоем доме? Это ужасно, София. Ради бога, возьми Ренцо, найди повозку, и мы немедленно уйдем.

— Я хотела пойти за ней вчера, но немец пристал с вопросом, куда я иду. Я сказала, что мне нужно сходить на поле, так как созрела репа и ее вот-вот пора будет собирать. А пока надо посмотреть, что там да как, и добыть повозку, чтобы отвезти урожай на рынок.

— Это было умно.

— Но он заявил, что пошлет одного из своих солдат, чтобы тот помог мне выкопать репу. — Она вздохнула. — Я попыталась отказаться, сославшись на то, что сама сильная и привычная к тяжелой работе. Но он сказал, что хочет помочь в качестве платы за жилье.

— Звучит так, будто он порядочный человек.

— Кто их знает? — София покачала головой. — Может, им было приказано глаз с нас не спускать. И мне не нравится, как он на меня смотрит. Я все время чувствовала его взгляд, пока поднималась по лестнице.

— Ты пошла на ужасный риск, придя сюда, — испугался он. — Что, если он устроит ночную проверку?

— Я забрала Ренцо к себе в спальню и заперла дверь, — ответила она. — И молюсь, чтобы сын не проснулся до моего возвращения.

Хьюго почувствовал бессильную ярость.

— Тогда немедленно иди домой! — воскликнул он.

— Я смогла принести тебе только немного поленты и холодных бобов, — виновато улыбнулась София. — Немец съел почти все приготовленное мной тушеное мясо. Я сказала ему, что у нас совсем не осталось еды, а он велел мне не беспокоиться и пообещал принести продуктов. А еще заявил, что немцы добры к тем, кто с ними сотрудничает. Я ответила, что у меня нет другого выбора, поскольку нужно обеспечить безопасность сыну и бабушке. А он улыбнулся и произнес: «У тебя нет причин бояться меня». Хотела бы я ему верить…

— Как ты думаешь, он пробудет в твоем доме весь день?

— Он знает, что я собираюсь идти на поле. Если он отправит со мной солдата, то, пока тот копает, я успею сходить за повозкой. И даже если он решит пойти со мной к старому фермеру, то все равно ничего не поймет. Вряд ли он говорит по-итальянски и, конечно же, не владеет тосканским диалектом. Я смогу договориться о повозке прямо у него под носом.

Хьюго обнял ее.

— Ты очень смелая, София, — проговорил он. — Я чувствую себя настолько беспомощным и бесполезным, застряв тут. Это я должен защищать тебя. А получается — ты рискуешь всем ради меня.

— И ради себя тоже. Я знаю, что должна увезти сына в безопасное место. — Она встала, поправляя юбки и укутываясь в шаль. — Будем надеяться, что завтра мне повезет с повозкой. Я доверху нагружу ее репой, ты спрячешься под ней, и скоро мы окажемся на свободе.

— Когда я тебя слушаю, все кажется таким простым и легким.

— Мы должны уповать на Божию помощь. Это все, что нам остается, — сказала она.

Хьюго поднялся и встал рядом с ней.

— Прежде чем ты уйдешь, нужно, чтобы мы вместе кое-что сделали. Видишь старую дверь? Мы можем закрыть ею проход в крипту и замаскировать его.

— А картина?

— Я спрятал ее, София. Идеальный тайник. За секретной дверью.

— Той самой дверью в стене?

— Да, у меня есть ключ. Я возьму его с собой и отдам тебе, когда опасность минует и ты сможешь вернуться домой.

— Ты такой умный, Уго! Наш прекрасный младенец будет в безопасном и сухом месте!

Вместе они подошли к большой двери и, встав плечом к плечу, поволокли ее через щебень к входу в крипту, который она надежно перекрыла. Довольные, они посмотрели друг на друга и обменялись улыбками заговорщиков.

— Иди, — сказал он. — Я забросаю ее камнями и досками, и никто никогда не догадается, что там что-то есть.

— Хорошо, — откликнулась она и, подойдя к нему, страстно и крепко поцеловала в губы.

— До завтра, аморе мио[50].

Часам к восьми ужин был готов.

— Давайте поедим на улице, — предложила Паола. — Сегодня такой прекрасный вечер!

И стол с белой скатертью был накрыт в саду под старой вишней. Вместо простых керамических стаканчиков Паола достала серебро и хрусталь.

Я заняла место с видом на улицу. Солнце садилось над западными холмами, и летучие мыши мелькали в розовых сумерках. Воздух был напоен ароматами жимолости и жасмина. Все казалось прекрасным, как в сказочном сне.

Анджелина вышла к нам, неся оливковое масло и тарелку с оливками. Оказалось, что Ренцо принес вино с виноградников своего отца, и мы начали с сухого белого. Паола поставила перед нами блюдо с кростини. Я стала пробовать все по очереди, как делала в свой первый вечер в Сан-Сальваторе на площади. Спаржа, завернутая в кусочки сырокопченой ветчины и сбрызнутая трюфельным маслом; тонкие ломтики фенхеля, который подарил мне еще один новый вкус; острый овечий сыр, сдобренный инжирным вареньем. Каждый кусочек, каждый новый вкус были чудесны, и, честно говоря, мне только этого уже и хватило бы для ужина.

Но потом подали ризотто от Ренцо — рис с грибами, приготовленный на густом бульоне и прямо-таки тающий во рту. Когда я, восхищенная, с признательностью кивнула Ренцо, тот сказал:

— В Лондоне я готовил ризотто с морепродуктами. Тебе стоит его попробовать. Рыбный бульон, мидии и креветки для ризотто просто идеальны. Жаль, что я не успею съездить на побережье и привезти нужные ингредиенты, чтобы приготовить его для тебя.

— Я даже представить себе не могу блюдо, которое может быть лучше, чем это, — улыбнулась я. — И это при том, что я не люблю рис с детства, когда в школе нас заставляли есть отвратительный рисовый пудинг.

Он рассмеялся:

— К сожалению, англичане понятия не имеют, сколько всего интересного можно сотворить из самых обычных продуктов. Дайте им простую или брюссельскую капусту, и они просто выварят ее до смерти.

— Вот когда-нибудь ты вернешься в Англию, откроешь свой собственный ресторан и покажешь им всем класс! — воскликнула я и увидела, как радость улетучилась с его лица.

— Может быть, — сказал он. — Но не думаю, что этот день настанет. Здоровье моего отца не улучшается, и, разумеется, без меня ему не обойтись. Семья на первом месте, не так ли?

Подобные суждения оставались для меня непостижимыми. Я никогда не собиралась ставить своего отца на первое место ни в одном планируемом сценарии моей жизни. Что, если этим я подвела его? Перед глазами снова предстало его тело, лежащее в траве. Ну почему, почему его смерть наступила так внезапно и неотвратимо?!

— Предлагаю развеять мрачные мысли, — произнес Ренцо, — с помощью другого хорошего вина. Это гордость нашего виноградника. В Англии единственное итальянское вино, которое вы знаете, это грубые сорта кьянти, которое поставляется в бутылках в оплетке. Но попробуй вино из нашего винограда лучших сортов, идеально выдержанное в дубовых бочках. Ты почувствуешь разницу.

Белое вино уже давало себя знать, и я помедлила, прежде чем выпить красного. «До домика, если что, идти пару шагов», — успокоила я себя. С первого же глотка вкус этого вина показался мне мягким и глубоким, как красный бархат.

— О! — сказала я, и Ренцо улыбнулся.

— Теперь ты прослывешь тонкой ценительницей вин у себя дома и будешь говорить своим друзьям: «Это вам не то дешевое кьянти, которое они привозят к нам в оплетенных соломкой бутылках», — сказал он.

— Я сомневаюсь, что смогу купить подобное в Англии, — усмехнулась я. — Оно очень дорогое.

— Ты права, в Англии его не купишь, — кивнул он. — Мы производим только несколько ящиков этого вина каждый год, и оно идет прямиком к нашим особым клиентам в Риме и Милане: звездам кино, гонщикам и миллионерам.

— Значит, я действительно удостоилась особой чести. — Мой взгляд встретился с его, и я почувствовала, как вдоль позвоночника пробежали искры. Я попыталась отшутиться. — Но не наливай мне много, иначе я не смогу найти дорогу в домик.

— Не волнуйся, Ренцо тебя проводит, — подала голос Паола.

Ее реплика немного отрезвила меня. Ренцо проводит меня обратно в маленький дом мимо колодца, в который Джанни сбросили вниз головой, при большой вероятности того, что Ренцо что-то знал об этом. Его подослали, чтобы напоить меня? А потом он войдет в мою комнату и найдет конверт, который Джанни просунул в окно через решетку?

— Что случилось? — спросил Ренцо, словно читая мои мысли.

— Просто мне стало грустно оттого, что завтра я покину всю эту красоту.

— И мне жаль, что ты уезжаешь, — проговорил он. — Может, ты еще вернешься, когда тут станет поспокойнее.

— Сомневаюсь, — сказала я. — Если я вернусь, инспектор может выдвинуть против меня новые обвинения.

Он засмеялся, но я почувствовала, что не слишком далека от истины. Я встала, чтобы помочь Паоле убрать посуду, но она замахала на меня руками, и я снова села.

— Для этого у меня есть дочь, — заявила она. — А ты — гостья. Поэтому сиди и болтай с Ренцо.

Когда Паола и Анджелина скрылись в доме, я улыбнулась:

— Похоже, Паола пытается заняться сватовством.

— У нее доброе сердце, — откликнулся он. — И в людях она разбирается неплохо.

Я нервно хихикнула, потому что слишком ощутимо было его присутствие через стол от меня — его белоснежная рубашка с небрежно расстегнутым воротничком, его непослушные черные кудри и глаза, горящие, будто в них зажгли огонь. Конечно же, это все коварное действие вина… но я так хотела, чтобы он обнял меня и поцеловал.

Эта глупая мысль была изгнана появлением Паолы, которая вернулась с большим блюдом баклажанов, начиненных пармезаном. Я думала, что и кусочка проглотить не смогу, но стоило мне только попробовать, и я не заметила, как прикончила всю тарелку. Такой насыщенный, такой сливочный сыр! А баклажан по вкусу чем-то напоминал очень хорошее мясо.

Мы закончили трапезу маленькими тарелочками панны котта — гладкой и белой, легко скользящей по горлу, и сдобрили ее стаканчиком лимончелло, местного ликера.

Мягкая, бархатная тьма опустилась на землю. Ночной воздух звенел от стрекотания сверчков и кваканья лягушек. Ренцо встал.

— Что же, мне пора домой, — сказал он. — Иначе отец меня хватится.

Он посмотрел на меня.

— Но сначала давай я провожу тебя до твоей комнаты.

— О нет, — сказала я, смеясь. — Мне надо помочь Паоле и Анджелине с мытьем посуды. Мы наверняка перепачкали целую гору.

— Тебе вовсе не обязательно это делать, — тут же отозвалась Паола. — Пусть молодой человек проводит тебя, раз уж вызвался добровольно. Ах, если бы красивый мужчина предложил проводить меня, я бы уж не отказалась! Увы, но мне больше не предлагают. — И она засмеялась.

У меня не оставалось выбора. Ренцо предложил свою руку. Я взяла его под локоть, беспокойно улыбнувшись.

— Честно говоря, Ренцо, я могу сама найти дорогу, — проговорила я. — Уверена, что Козимо там уже из угла в угол слоняется в нетерпении, ожидая тебя.

— Пусть слоняется, — сказал Ренцо. — Что такого в том, что я хочу немного побыть с тобой наедине?

Я посмотрела на него, и он слегка улыбнулся.

— Не знаю, как ты к этому отнесешься, — вымолвил он, — но меня странно тянет к тебе. Вероятно, ты напомнила мне девушку, с которой я познакомился в Лондоне и на которой мог бы жениться, если бы все пошло иначе. И знаешь что? Возможно, я не прав, но мне кажется, что я тебе тоже нравлюсь.

— Ну… можно и так сказать, — ответила я, стараясь не игнорировать предупреждающий сигнал, прозвучавший в голове: «Он — сын Козимо, помни об этом».

— А может, дело в нашей общей истории, — продолжил Ренцо, — и так наконец завершится история моей матери и твоего отца. Это судьба. Рок. И мы не в силах ничего изменить.

— Ты думаешь?

— Откуда мне знать? — сказал он, улыбаясь. — А вот то, что я очень хочу сейчас поцеловать тебя, это истинная правда. Ты ведь не против?

Он не стал ждать ответа, а привлек меня к себе, и его губы потянулись к моим. Я чувствовала, как бьется мое сердце и чувство опасности сплетается в одно целое с моим собственным желанием. Не знаю, к чему это могло привести, но земля под нашими ногами вдруг затряслась. Это продолжалось всего несколько секунд, но Ренцо крепко держал меня, пока дрожь не прекратилась.

— Это было очередное землетрясение? — испуганно спросила я.

— Просто толчок, — ответил он. — Не переживай.

— Мне показалось или я когда-то слышала песню со словами «Я чувствовала, как земля уходит у меня из-под ног»? — Я слегка пошатывалась, смеясь.

— Теперь ты знаешь, что так оно и бывает на самом деле, — сказал он.

— Джоанна? Ренцо? Вы в порядке? Это всего лишь маленькое землетрясение, — выглянула из открытой двери Паола.

— Все хорошо, — ответил Ренцо, отпуская меня. — Я, пожалуй, пойду, пока земля все же не ушла у нас из-под ног.

Он коснулся моей щеки:

— Увидимся утром. Спокойной ночи.

Я зашла в свою маленькую комнату, заперла дверь, разделась и легла на кровать, глядя в потолок. Может ли такое быть и возможно ли это вообще, что Ренцо и впрямь испытывает ко мне какие-то чувства?

Как только София ушла, Хьюго принялся таскать куски каменной кладки, самые большие и тяжелые, какие только мог сдвинуть, чтобы навалить их поверх старой двери. Когда взошло солнце, он все еще работал и был доволен своими достижениями — место над провалом выглядело точно так же, как весь остальной пол. Никто никогда не заподозрит, что внизу есть вход в крипту. Прекрасный мальчик теперь в безопасности.

Затем он приступил к следующей задаче: скрыть любые следы своего пребывания в часовне. Надев всю имеющуюся одежду, чтобы потом не замерзнуть, он принялся разбирать укрытие, раскидывая обломки досок по всей часовне. Потом взял одеяло, миску и ложку и разбросал их между обломков, а затем насыпал на них камней, чтобы все выглядело естественно. Закончив, Хьюго с удовлетворением огляделся: никто никогда не догадается, что он был здесь.

Все, что ему оставалось сейчас, — это ждать. Нет, он не надеялся, что София сможет достать повозку в тот же день. И ночью она тоже вряд ли приедет. Это было бы слишком подозрительно, и как она смогла бы что-то увидеть, если бы управляла повозкой в темноте без фонаря? Но завтра вряд ли кто-то удивится, если она отправится на рынок с грузом репы. Он съел последние крошки хлеба, выпил немного воды и стал мечтать о том, чтобы добраться до лагеря союзников на юге, где будет горячая еда, настоящая кровать и он и София с сыном окажутся в безопасности.

Когда наступила темнота, Хьюго взял овечью шкуру и, закутавшись в нее, задремал сидя. Ночь казалась вечной. Когда на востоке занялся рассвет, он встал и подумал, не спуститься ли ему по ступенькам, чтобы дождаться Софию в лесу? Но в итоге отказался от этой идеи, ведь София может пройти по другой стороне скалы вверх по дороге к пропасти, и ему каким-то образом придется спускаться вниз, чтобы встретить ее. Он не был уверен, что справится с этим, и решил на всякий случай обойти скалу и найти самый удобный путь.

Выйдя из часовни, он встал, моргая от яркого дневного света, и вдруг приметил движение среди деревьев. Сердце подпрыгнуло: София! Он помахал рукой, а в следующий миг увидел двух немецких солдат, направивших на него оружие. Один из них проворно поднялся по ступенькам.

— Ты англичанин? — спросил он.

Хьюго лихорадочно думал. Солгать? Его итальянский язык стал довольно беглым, он даже перенял тосканский диалект Софии. Но они захотят проверить его документы. Они обязательно обыщут его и найдут удостоверение и идентификационные жетоны.

— Да, — сказал он. — Английский пилот. Офицер. — Дай мне свое оружие, а затем подними руки.

У него не было альтернативы, кроме как подчиниться. Он передал револьвер. Про нож немец ничего не спросил.

— Сейчас ты пойдешь с нами. Шнель. Быстро.

— У меня сломана нога, — сказал он, задирая штанину, чтобы показать шину. — Нога капут. Не могу идти быстро.

Немцы посовещались. Даже с его скудными знаниями немецкого языка, который он когда-то немного подучил ради отпуска на лыжном курорте, Хьюго понял, что один из них хотел застрелить его на месте. Другой не соглашался, и речь, насколько мог разобрать Хьюго, шла о том, чтобы передать его их начальнику для допроса.

Немец, держащий Хьюго под прицелом, жестом велел ему двигаться. Хьюго стал медленно спускаться по лестнице, держась за перила и преодолевая ступеньку за ступенькой. У него в кармане лежал нож. И был мизерный шанс, что он сможет пустить его в ход. У подножия лестницы солдаты снова принялись спорить тихими голосами, и он понял только, что они по-прежнему не могут прийти к согласию.

— Держи руки на голове. Марш, — наконец рявкнул старший из них.

Они повели Хьюго под конвоем через ряды деревьев, и один из них тыкал ему в спину стволом своего оружия. У Хьюго разболелась нога, и он несколько раз спотыкался.

— Чтобы без фокусов, иначе мы тебя застрелим, — пригрозили ему.

На другой стороне рощи их ожидала открытая военная машина. Солдаты приказали ему сесть на заднее сиденье.

— Держи руки на голове. Не пытайся сбежать, Генрих только рад будет тебя застрелить, — сказал тот, кто говорил по-английски. Он забрался на сиденье водителя, а его напарник сел сзади рядом с Хьюго, ткнув ствол автомата ему в бок. Они ехали, трясясь, по колеям между оливковыми деревьями.

Шок от того, что его поймали, стал понемногу проходить, и мозг Хьюго начал работать. Он вглядывался в поля, пытаясь высмотреть что-нибудь похожее на повозку. Неужели они захватили Софию и заставили ее сказать, где он прячется? А может, ее маленький сын проснулся, начал плакать и тем самым случайно выдал отсутствие матери? Сердце Хьюго так громко стучало в груди, что ему было трудно дышать. Только бы она была в безопасности, остальное не имело значения.

Они не повернули вниз, в долину. Вместо этого поднялись по виноградникам и повернули к дороге, которую он видел с вершины холма, когда впервые здесь оказался, — к узкой грунтовой дороге с кипарисами, ведущей к деревне. Хьюго молился, чтобы не очутиться перед толпой жителей, которых согнали, чтобы вынудить признаться того, кто ему помогал. Или, что еще страшнее, не стать свидетелем того, как вся деревня будет расстреляна, перед тем как самому получить пулю в лоб.

Он вздохнул с облегчением, когда они свернули в сторону от деревни и направились на север вдоль хребта. Он осмотрел местность с обеих сторон. Ничего похожего на лошадь с телегой. Ни малейшего движения по полям. Если там, куда его везут, окажется воспитанный офицер, солдат старой школы, который будет обращаться с ним как с офицером и военнопленным, появится шанс остаться в живых. Он пытался думать о Лэнгли-Холле, отце, жене и сыне. Вместо этого перед глазами стояло только лицо Софии — такое милое и нежное, — и его сердце болезненно сжималось от мысли, что он больше никогда ее не увидит.

Через несколько миль они выехали на дорогу пошире, вымощенную булыжниками, деревьев на ее обочине не было. С севера дул резкий ветер. Впереди Хьюго мог разглядеть силуэт города.

Колонна немецких военных машин встала возле дороги. Машина, на которой везли Хьюго, тоже остановилась, и водители перекинулись парой слов. Пока они разговаривали, Хьюго заметил, что немцы беспокойно оглядываются. Он не мог обернуться, но понял причину их беспокойства — низкое гудение моторов приближающихся самолетов.

Очень быстро это гудение переросло в рев. Немецкие солдаты, которые стояли вокруг, бросились к своим машинам или убежали в поля, чтобы спрятаться среди виноградников. Первая волна прошла над ними, тени самолетов на полях напоминали черные кресты. Большие американские бомбардировщики. Раздался свистящий звук, и бомба ударила в голову колонны. Сразу взорвался бензобак одной из машин, и Хьюго почувствовал, как взрывная волна выбивает воздух из его легких. Вторая бомба упала прямо перед ними. Водитель их машины выругался и начал резко разворачиваться, заставив Хьюго и солдата, охранявшего его, потерять равновесие. Это была всего лишь доля секунды, но Хьюго решил использовать ее как шанс для спасения.

Однако в тот момент, когда он был готов выброситься из машины, над головой раздался оглушительный грохот авиамотора. Один из истребителей, сопровождающих бомбардировщики, оторвался от своих и на бреющем полете пошел над дорогой. Его пулемет выплюнул порцию свинца. Водителя ударила пуля, его подбросило, и он упал лицом на руль. Машина, лишившись управления, запетляла по дороге, как пьяная. Другая пуля досталась немцу, сидящему рядом с Хьюго. В конце концов, автомобиль врезался в горящий грузовик и перевернулся. Хьюго выбросило наземь. Он был в сознании и попытался отползти, но тут взорвался бензобак.

Хьюго провалился в темноту.

Проснувшись на следующее утро, я первым делом вспомнила, что сегодня уезжаю из Сан-Сальваторе. Ренцо отвезет меня на вокзал, и я больше никогда его не увижу. И мне пришло в голову, что я могла неправильно истолковать желание Козимо столь поспешно избавиться от меня. Вероятно, это был не страх, что я узнаю что-то тайное, а просто он понял, что я нравлюсь Ренцо.

Какое интересное совпадение — все, кого Ренцо полюбил, внезапно оказались вдали от него. А не Козимо ли это подстраивал? Вот о чем я себя спрашивала. Может, это он смог устроить чтобы местная девушка вдруг смогла поступить в школу модельеров, которая была для нее недоступна? И это он вернул Ренцо из Англии, когда случился инсульт. Само по себе это выглядело невинно и правильно, но на самом ли деле существовала острая необходимость держать его здесь и требовать помощи каждую минуту? Козимо, несомненно, был одним из тех людей, которые считают себя центром вселенной и замечают других только тогда, когда от них можно получить какую-нибудь выгоду.

Эта мысль привела к следующим размышлениям. Ренцо упоминал, что Козимо был влюблен, но девушка отвергла его. Может быть, той девушкой была София и, чтобы отомстить, он рассказал немцам о ней и моем отце? Это объяснило бы, почему Козимо так последовательно поддерживал плохое мнение о ней и почему хотел, чтобы я поскорее уехала.

Я пыталась разобраться в этих мыслях, пока шла на ферму, чтобы принять ванну, а затем позавтракать с Паолой и Анджелиной. За столом царило мрачное настроение. Паола выглядела так, как будто была готова разрыдаться в любой момент.

— И я еще не научила тебя готовить грибы, — сказала она. — Маленькие лесные грибочки, такие вкусные. И равиоли… мы не научились готовить равиоли.

Она взяла меня за руку.

— Обещай мне, что вернешься, кара Джоанна. Мы так душевно провели время…

— Надеюсь, что получится, — ответила я. — Пусть сначала вся эта история с Джанни поутихнет.

— Жаль, что ты училась на юриста не здесь, в Италии, — посетовала она. — Ты бы поставила этого инспектора на место, уж ему пришлось бы прислушаться к тебе и докопаться до правды.

— К сожалению, правда нам неизвестна.

— Что бы ни случилось, к тебе это никакого отношения не имеет, — твердо заявила она.

«Вот тут ты ошибаешься», — подумала я, но вслух ничего не сказала.

С завтраком было покончено.

— Ну что же, пора собираться, — сказала я.

Пошла в свою комнату и аккуратно сложила одежду в сумку. Скоро я вернусь в серый и дождливый Лондон, куплю готовый стейк и пирог с почками «У Сэйнсбери» на обед и задумаюсь о том, что ждет меня в будущем.

Не успела я закончить сборы, как раздался стук в дверь.

— Войдите, — откликнулась я и растерялась, когда вошел Ренцо, а не Паола.

— Ты готова? — спросил он. — Нам следует поторопиться, если мы хотим успеть осмотреть монастырь до поездки во Флоренцию. Отец настаивает, чтобы я увиделся с одним человеком по поводу нашего винограда до того, как этот парень отправится на сиесту.

— Мне осталось уложить всего несколько вещей, — сказала я. — Но я могу сделать это после того, как мы вернемся.

— Можешь уложить их сейчас. Как хочешь, — произнес он и сел на кровать.

Мне и в обычной ситуации было бы неловко оттого, что Ренцо сидит на моей кровати и наблюдает, как я заталкиваю в чемодан белье. А теперь, — зная то, что я знала, боясь того, чего я боялась, — это было почти невыносимо. Я взяла запасные туфли, в которых лежали «подарки» от Джанни, и запихала внутрь трусики и чулки. Ренцо ничего не сказал, когда я положила их к другим вещам. Я закончила, осмотрела еще раз комнату и закрыла сумку.

— Ну вот, — кивнула я. — Все уложено и готово к отъезду.

— Бене, — сказал он. — Хорошо. Тогда — вперед, навстречу приключениям!

Мы прошли сквозь виноградник между рядами лоз и свернули на дорожку, которая поднималась в гору между оливковыми рощами. Вдалеке мы услышали крик и увидели повозку, едущую по склону холма на другой дороге, — возница погонял лошадь, призывая ее двигаться быстрее. Ренцо уставился на него, нахмурившись.

— Повозка, — сказал он. — Что-то насчет повозки.

— Насчет чего?

— Какое-то воспоминание. Что-то о повозке. Какой-то человек подошел к нашей двери и сказал, что он пригнал повозку, но сначала хотел бы получить плату. Но мама уже ушла, и ему пришлось уехать.

— Как ты думаешь не собиралась ли она использовать эту повозку для побега? — спросила я, с надеждой глядя на него. — Вдруг она и мой отец собирались бежать вместе или она хотела нанять повозку, чтобы доставить моего отца в безопасное место?

Он пожал плечами.

— Кто знает? Ни одного свидетеля в живых не осталось, никто не может нам ничего рассказать. Это и расстраивает — сознание, что мы никогда ничего не узнаем.

Я кивнула в знак согласия. Мы шли в тишине.

— Ты хорошо спала прошлой ночью? — спросил он.

— Очень хорошо. — Я слегка улыбнулась ему.

Он тоже улыбнулся.

— Жаль, что землетрясение нам помешало. А сейчас уже нет времени. — Он помолчал и продолжил: — Интересно, смогу ли я когда-нибудь приехать в Лондон?

— Если Козимо согласится упустить тебя из виду надолго, — проговорила я, не задумываясь.

Он нахмурился:

— Я не пленник своего отца. Его подвижность серьезно ограничена, и мне приходится делать многое, что он раньше делал сам. Иногда я езжу во Флоренцию. И Рим. Так почему бы и не в Лондон? Мне кажется, что его вина недостаточно хорошо представлены в «Хэрродз».

— Действительно, почему бы и нет? — Я засмеялась. — И да, я бы хотела, чтобы ты зашел ко мне в гости.

— Тогда ты должна оставить мне свой адрес.

— Я еще не знаю, где буду жить. С недавних пор я обитаю на диване у подруги… — Я хотела добавить: «С тех пор, как вышла из больницы и мой парень решил жениться на другой», но вместо этого проговорила: — Мне пришлось съехать с моей последней квартиры. Но я недавно унаследовала от отца немного денег и надеюсь, что этого будет достаточно для первоначального взноса за какую-нибудь маленькую квартирку.

— В Лондоне?

— Да.

— Но ты же не любишь города, — сказал он. — Могу поспорить, ты их ненавидишь.

— Мне нужно где-то работать, да и жить в деревне было бы одиноко.

— Да, это понятно. — Он посмотрел мне в глаза, и у меня мелькнула мысль, что он собирается что-то сказать, но он отвернулся и свернул на холм.

— Какой долгий путь, — сказал он. — Трудно поверить, что мама каждый день ходила сюда в лес, да еще с корзиной. Какими же сильными были люди ее поколения!

Он был прав. Крутой подъем заставил меня попотеть, и мне было все труднее непринужденно болтать. Я порадовалась, когда тропинка юркнула в лес, растущий на вершине холма. Здесь было прохладно и тихо, под ногами мягко пружинила хвоя и пахло так сладко. Однако полоса деревьев была не очень широкой, и вскоре мы вышли на другую сторону леса, откуда увидели скалистую вершину, нависающую над нами. Скалы окружал забор со знаками «Опасно! Не подходить! Возможен оползень!» через каждые несколько футов.

Я посмотрела на Ренцо.

— Думаешь, у нас получится?

— Не попробуем — не узнаем, — ответил он. — А вон там мы можем пройти через забор. — Он привел меня к участку, где можно было протиснуться за ограждение.

Впереди нас ждали ступени, утопающие в траве. Маки буйно цвели среди других полевых цветов на фоне грозно высящейся над нами скалы. Картина эта была прекрасна, и мне пришла в голову мысль, что мой отец наверняка захотел бы нарисовать все это.

Первые ступеньки мы преодолели с легкостью. Но второй пролет шел вверх по скале почти отвесно. Ступени были в ужасном состоянии, а скала под лестницей осыпалась так, что она местами находилась почти над самым обрывом. Я судорожно сглотнула, всеми силами пытаясь не показать Ренцо, как мне страшно.

— Иди первой, а я сразу за тобой, чтобы подстраховать, — велел он.

В моей голове зазвенел тревожный колокольчик. А вдруг он планировал это с самого начала? Отвести англичанку туда, куда никто не ходит, и сбросить со скалы?

— Нет, иди первым ты. Я хочу видеть, какие ступени шатаются, а какие нет.

— О, ты хочешь, чтобы я нашел тут свою смерть, да? — Он повернулся ко мне, смеясь.

— Лучше ты, чем я, — ответила я в тон.

— Не похоже на настоящую любовь, да? — усмехнулся он. — А как же Ромео и Джульетта?

— Они были слишком молоды, чтобы что-нибудь понимать, — парировала я.

— Ну, хорошо. Я пойду первым. Держись правой стороны лестницы, — сказал он и стал подниматься.

С далеких гор дул ветерок. Слева от себя далеко внизу я могла разглядеть остатки старой дороги, ведущей к шоссе в долине. По нему катились крошечные грузовики и автомобили размером не больше игрушечных моделей от «Динки Тойз».

После того как Ренцо прошел три или четыре ступеньки, я последовала за ним, крепко держась за ржавые железные перила справа. Мы оба благополучно добрались до вершины и остановились на площадке, некогда бывшей внешним двором монастыря. Со всех сторон нас окружали лесистые холмы, гряда за грядой. Городишки, похожие на Сан-Сальваторе, тут и там храбро цеплялись за вершины. Старые крепости возвышались над лесами. Мне показалось, что отсюда можно увидеть край света.

— Ну, разве эта земля не прекрасна? — спросил Ренцо, обнимая меня за плечи.

Этот момент мог бы быть волшебным — вот он стоит рядом со мной, и наши мысли и чувства так похожи, но… я так и не могла полностью избавиться от напряжения.

— Давай не будем торчать здесь, на самом виду, — попросила я. — Нас могут увидеть, и тогда нам не поздоровится.

— Нас оштрафуют на несколько сотен лир за нарушение границ. И что? — Ренцо засмеялся. — Расслабься, Джоанна, наслаждайся красотами, пока можешь.

Эти слова, которые можно было истолковать двояко, заставили меня нервно взглянуть на него, но в лице Ренцо я не заметила ничего, кроме восторга, с которым он смотрел вокруг.

— А ты ведь не был бы счастлив, оставшись в Лондоне, — задумчиво произнесла я. — Тебе здесь нравится.

— Да, — сказал он. — Так и было бы. Но я все равно хочу продолжить свою карьеру. Если бы я вернулся домой, будучи искушенным в своей профессии, я бы открыл свой собственный ресторан. Я смог бы превратить наш маленький городок в рай для туристов.

— Но ты и так можешь это сделать, — сказал я. — Ты очень хорошо готовишь. Твоя еда изумительно вкусная.

— Но у меня нет сертификата, подтверждающего, что я обучался в кулинарной академии, вот в чем дело. Без этого листка бумаги я никто.

Я подумала о своем экзамене на барристера. «Без этого листка бумаги я никто». Как всегда.

— Давай осмотримся, — сказала я.

— Ступай осторожно, — предупредил Ренцо. — Мало того что эти булыжники неровные, так некоторые еще и шатаются. Лучше возьми меня за руку.

Его рука была теплая и крепкая. Понемногу я начала расслабляться. Мы пробрались к зданиям. Между растрескавшимися камнями пробивались маленькие деревца и кусты, а на куче щебня слева от нас росли деревья побольше. Вьюнок с ярко-синими цветами заплел большую часть обломков. Мы остановились, оглядываясь вокруг.

— Тут никто не смог бы спрятаться, — покачал головой Ренцо. — Должно быть, раньше здесь была часовня.

Справа поднимались четыре почти обрушенные стены. Истертые мраморные ступени вели к дыре, зияющей на месте входной двери. Мы вошли внутрь. У самого входа лежала прохладная густая тень, но на противоположную стену, где еще виднелись остатки росписи, падал солнечный свет. Там была изображена женщина, что все еще хранила загадочную улыбку. Облака. Ангелы. Я посмотрела под ноги, готовая шагнуть вперед, но пол был покрыт щебнем. Большие пятна света лежали на черепице и камнях.

— Мне кажется, вряд ли мой отец сумел бы найти здесь убежище, — сказала я.

— Но тут он мог хотя бы укрыться от ветра, — возразил Ренцо. — И попытаться построить себе небольшое укрытие из этих камней.

— Тогда где оно? — спросила я.

Он огляделся и пожал плечами.

— С тех пор как он был здесь, произошло не одно землетрясение. Все могло попросту обрушиться. Давай попробуем поискать.

Он снова взял меня за руку, и мы забрались на кучу обломков. Но ничего не было. Никаких брошенных жестянок или чего-то другого, указывающего на то, что когда-то здесь прятался англичанин.

— Что ж, нет смысла и дальше тут копаться. — вздохнула я. — Прятался он здесь или нет, но его нашли немцы. Он сбежал и вернулся в Англию. Не осталось никаких доказательств, что твоя мать когда-то ходила именно сюда.

— Может быть, мы просто всё неправильно поняли, — сказал Ренцо, — и он прятался в лесу, построил себе какой-нибудь шалаш из веток. Или она могла даже рискнуть и спрятать его в нашем подвале.

Я покачала головой:

— Тогда жители Сан-Сальваторе видели бы, как немцы его забирают. И вас, скорее всего, казнили бы за то, что вы укрывали англичанина.

— Это правда. Но все же хорошо, что мы пришли сюда и увидели все своими глазами. Увы, нам пора ехать во Флоренцию. Самое меньшее, что я могу сделать, это угостить тебя обедом в хорошем ресторане, прежде чем ты сядешь в поезд.

— Спасибо. — Я колебалась, не желая уходить, будто чувствовала присутствие своего отца. О, если бы мы были с ним хотя бы немного ближе…

Когда я сделала шаг, чтобы направиться к выходу, меня сбило с ног. Моей первой мыслью было, что какая-то из несущих балок сдвинулась под обломками. Но когда я поднялась на четвереньки, то почувствовала, что дрожит весь пол.

— Еще одно землетрясение! — закричал Ренцо. — Ты сможешь добраться до двери? Нам придется туго, если камни со стен посыплются прямо нам на головы.

Но ни стоять, ни идти было невозможно. Пол ходил ходуном, как живой. Я услышала, как камни срываются со стен и со стуком падают вокруг. Я присела, прикрывая голову и со страхом ожидая, когда же все кончится. Затем где-то в глубине раздался грохот и треск. И каким-то чудом тряска прекратилась. Я подняла голову и увидела, что Ренцо вскочил на ноги.

— Ничего себе, вот это толчки! — воскликнул он. — С тобой все в порядке?

— Вроде бы да. Но даже двинуться было невозможно, ужас, да?

Он кивнул со словами:

— Надеюсь, что в городе никто не пострадал. — А затем добавил: — И что лестница не упала и мы не оказались здесь в ловушке.

— Очень весело, — сказала я, и он засмеялся. Я встала и попыталась подойти к нему. Камешки осыпались под моими ногами. И вдруг я увидела нечто, заставившее меня остановиться.

— Ренцо! Сюда! Смотри!

Он подошел и посмотрел туда, куда я указывала. В полу возле правой стены теперь зияла дыра. И более того, под ней обнаружились ступени.

— Должно быть, это был склеп, — сказал Ренцо.

— Как ты думаешь, мой отец мог прятаться там?

— А почему же все это оказалось так запрятано?

— Ты сам сказал, что после его ухода были землетрясения.

— Да, все может быть. Хочешь спуститься и посмотреть? Правда, пол здесь держится на честном слове и может обрушиться при первом же толчке.

— Давай просто спустимся немного и посмотрим, что там, — сказала я. — Ты же куришь? У тебя есть спички?

— Да, в кармане. Я пойду, если ты пойдешь тоже.

Он подошел к провалу и начал спускаться по лестнице. На ступенях валялся щебень. Ренцо отпихнул обломки ногой, расчистив мне дорогу. Я следовала за ним — ступенька за ступенькой. Когда мы оказались почти в полной темноте, Ренцо чиркнул спичкой. Я слышала, как он сказал что-то, похожее на ругательство на итальянском языке.

Я, наконец, увидела, что его так поразило. Это была идеальная маленькая подземная часовня с резным алтарем, статуями святых в нишах и несколькими большими картинами на стенах.

— Ты только посмотри на них! — сказал Ренцо, поднося спичку к ближайшей картине. — Они великолепны. Как же нам повезло, что немецкие солдаты не нашли их! Они забирали все, до чего могли дотянуться их лапы.

Спичка погасла. Я подождала на полпути вниз по лестнице, пока он не зажег другую, а затем спустилась к нему. Пахло сыростью. Холодный сквозняк, странный и пугающий, обвивался вокруг лодыжек, будто хотел схватить нас. Я подошла поближе к Ренцо.

— Есть какие-нибудь признаки, что мой отец был здесь?

Он обошел помещение, тщательно осматриваясь.

— Здесь есть дверь. Может, за ней мы найдем какое-нибудь местечко, где мог прятаться твой отец.

Он повозился с дверью и сумел открыть ее примерно на фут.

— Похоже, проход за ней завален, — проговорил он.

— Дай я попробую, может, у меня получится туда пролезть. Я стройнее тебя.

— Только осторожнее.

Я протиснулась в дверь.

— Ты прав, — сказала я. — Проход засыпан, но что-то мешает открыть дверь. Подожди минуту. Зажги еще одну спичку и посвети мне.

Ренцо так и сделал. Я наклонилась, чтобы поднять предмет, лежащий у моих ног.

— Кажется, это картина, — сказала я. Я пыталась поднять ее изо всех сил, но она прочно застряла между дверью и огромной грудой щебня.

— Я не могу сдвинуть ее с места, — сообщила я. — Погоди, я попробую убрать парочку камней.

Но чем больше камней я убирала, тем больше сыпалось вниз, только ухудшая дело. Я рисковала устроить небольшую лавину и оказаться в капкане за этой дверью.

— Не получается…

Я попробовала еще раз высвободить картину резким рывком и чуть не упала, когда она внезапно подалась и очутилась в моих руках.

— Получилось! — торжествующе закричала я.

— Давай ее мне, — сказал Ренцо.

Я хотела было так и сделать, но внезапно меня охватил страх. А вдруг он только этого и ждал? Сейчас возьмет картину, закроет дверь, и меня никто никогда не найдет. «Это смешно», — сказала я себе. Когда-нибудь все равно придется снова доверять людям. Я просто должна была ему поверить, сделать шаг в неизвестность. Я передала Ренцо картину. И, протискиваясь обратно из-за двери, я услышала его восторженный вздох.

— Мы нашли его, Джоанна! Нашли их прекрасного мальчика.

Мы отнесли картину туда, где солнечный свет падал на ступеньки.

— О! — выдохнула я и потеряла дар речи. Сияющий ребенок, смеясь, протягивал свои пухлые маленькие ручки к парящим херувимам, — я никогда не видела ничего подобного.

— Значит, они были здесь, — наконец вымолвила я. — Могу поспорить, они спрятали эту картину, чтобы никто не мог ее найти до окончания войны. Они рассчитывали вернуться сюда потом, чтобы спасти ее.

— Да, — кивнул Ренцо. — Совершенно верно. Спрятали за дверью, которая никуда не ведет. В безопасное место, по их мнению. Только кто-то такой же стройный, как ты, мог пролезть туда.

— Безопасное, говоришь? — послышался голос сверху. Козимо стоял на верхней ступеньке, его крепкая фигура закрывала солнечный свет.

— Отец, как ты сюда попал?! — воскликнул Ренцо, пораженный.

— С трудом. Я подъехал поближе на «Лендровере» и поднялся по ступенькам. Просто хотел убедиться, что с вами всё с порядке после землетрясения. — Он говорил спокойно, ровно, но я затаила дыхание. — Принеси мне картину, мой мальчик.

— Она невероятная, отец! Здесь есть и другие картины, но эта — самая красивая из всех, что я когда-либо видел. — Ренцо поднялся на несколько ступеней, вынося картину на свет. — Посмотри. Разве она не великолепна? — Он повернул ее к Козимо.

— Это точно. Потом решим, что с ней делать. А теперь быстро иди сюда.

Я подняла голову и увидела, что в руке у Козимо зажат пистолет.

— К сожалению, юная леди не пережила землетрясение, — пробормотал он. — Ее же предупреждали, что не стоит лезть сюда. Здесь так опасно!

— Что ты несешь, отец? Убери пистолет! — испуганно воскликнул Ренцо. — Что происходит, зачем ты это делаешь?

— Она задает слишком много вопросов, — ответил Козимо, — и хочет правды о том, что произошло на войне. Почему она задает эти вопросы?

— Я уже говорила. Мне хочется разузнать правду о своем отце, — подала голос я.

— Я тебе не верю. Не было никакого английского летчика. София сбежала с немцем.

— Нет! Ее забрали, потому что ты ее предал! — крикнула я вверх.

Ренцо все еще стоял на полпути между мной и Козимо.

— Это неправда! Я любил ее, — резко ответил Козимо. — Но она отвергла меня, и я взял ее сына из-за моей любви к ней.

— А я думаю, что ты хотел забрать ее землю, — не сдавалась я. — Ты чувствовал себя виноватым и поэтому взял к себе Ренцо.

— Ты говоришь ерунду, — сказал Козимо. — Мальчик, быстро поднимайся ко мне!

— Нет, отец. Убери пистолет. Джоанна не знает ничего, что могло бы тебе навредить.

— Спроси его, кто убил Джанни Мартинелли! — крикнула я, прежде чем сообразила, что было бы умнее промолчать. Мой голос отозвался эхом. — Джанни был единственным, кто знал правду о том, что произошло.

— Какую правду? — потребовал ответа Ренцо.

Я посмотрела ему в глаза, пытаясь решить, стоит ли молчать, могу ли я доверять ему, защитит ли он меня от своего отца?

— Джанни передавал сообщения и следил за всеми, — продолжала я быстро и по-английски. — Он видел расстрел. Он видел, как Козимо предал партизан.

— Нет, это не может быть правдой. Этого не может быть! — не поверил Ренцо.

— Немедленно иди сюда, мальчик! — проревел Козимо. Он размахивал пистолетом.

— Я не позволю тебе ни в кого стрелять, отец! Ты с ума сошел?

— А я не собираюсь терять все, ради чего работал все эти годы.

Я услышала щелчок, затвор пистолета был взведен.

— Нет, — произнес Ренцо твердым голосом. — Были у меня подозрения на твой счет, но я молчал из преданности. Но не сейчас. Ты не причинишь ей вреда. — Он бросил картину и одним махом одолел последние ступени лестницы.

Я подняла картину, когда она съехала вниз. Прекрасный мальчик улыбнулся мне. Я подхватила холст и стала подниматься по ступенькам.

Над головой я услышала глухое ворчание и звериный утробный рык. Ренцо и Козимо боролись. Ренцо был выше ростом, но Козимо — крупнее и все еще очень силен, несмотря на перенесенный инсульт. Ренцо перехватил запястье отца, пытаясь заставить того выпустить пистолет. Раздался выстрел, и пуля срикошетила от стены. Голуби вспорхнули, встревоженные. Ренцо и Козимо боролись, пытаясь удержаться на наклонном полу, то и дело спотыкаясь о камни и балки. Козимо попытался ударить Ренцо о стену, глухо рыча. Тот взвыл от боли, но не отступил.

Я добралась до последней ступени и постаралась проскользнуть вдоль внешней стены к дверному проему. Желанная свобода была уже близко, когда раздался крик:

— Эй, привет! Там есть кто-нибудь? Джоанна?

Козимо на секунду прервал борьбу. Я выбежала из двери, пересекла двор и увидела Найджела Бартона, стоящего у подножия лестницы. Увидев меня, он просиял и замахал руками.

— Привет, Джоанна! — закричал он снизу. — Мне сказали, что вы здесь, поэтому я подумал, что приду и удивлю вас хорошими новостями. Но все ли в порядке? Мне показалось, что я слышал что-то похожее на выстрел. Но, конечно, это могло быть…

— Найджел, — перебила я, пытаясь, невзирая на страх, как можно быстрее сползти по шатким ступенькам. — Бегите обратно в деревню и позовите подмогу. Там мужчина с пистолетом. Бегите!

Найджел открыл рот от удивления.

— Вы уверены? Там правда вооруженный человек? Тогда спускайтесь, я уведу вас из этого ужасного места.

— Найджел, бегите! — крикнула я. — Не ждите меня!

В этот момент в дверях показался Козимо. Пистолет все еще был в его руке. Я оглянулась, ища глазами Ренцо, но того не было. Я застыла. Сердце стучало так сильно, что мне стало трудно дышать. Козимо подошел к краю, прицелился и выстрелил в Найджела, но промахнулся. Пуля срикошетила от камней. Найджел вскрикнул от ужаса и, спрыгнув с последней ступеньки, удрал в лес. Теперь Козимо навел пистолет на меня.

— На этот раз я не промахнусь! — прорычал он.

И тут в глубине земли раздался гул. Галька застучала по ступенькам, скатываясь вниз. Камень, на котором стоял мужчина, начал крениться. Козимо отшатнулся, пытаясь сойти с опасного места, но его больная нога подвернулась.

— Ренцо, помоги мне! — возвал он.

Вдруг, как в замедленной съемке, край площадки оторвался от склона. Козимо отчаянным усилием пытался зацепиться хотя бы за что-нибудь, но пальцы хватали воздух. Он вопил, падая с обрыва, а потом его тело с глухим стуком ударилось о скалу среди лавины камней и гальки.

В дверях появился Ренцо. По его лицу с одной стороны стекала кровь. Он побрел ко мне.

— Отец вырубил меня, — проговорил он. — Своего собственного сына. С тобой все в порядке?

Я кивнула, не в состоянии вымолвить ни слова.

— Он упал, — выдавила я наконец. — Камень рухнул, и Козимо упал…

Ренцо осторожно подошел к краю площадки. Тело его отца лежало далеко внизу, полузасыпанное камнями и дерном. Ренцо перекрестился.

— Он был плохим человеком, сейчас я в этом убедился, — произнес он. — Но при этом всегда любил меня и был лучшим из отцов. Пусть упокоится с миром.

— Ты не позволил ему убить меня, — сказала я. — Это было очень смело. Я поверить не могла, что он способен на такое, хотя догадывалась, что за ним водились темные делишки. Но я понятия не имела… Хотя нет, это неправда. Когда произошло убийство Джанни, я прямо почувствовала, что это его рук дело. Но партизаны на войне… он действительно оказался преступником. — Я осторожно взяла Ренцо за руку. — Мне жаль, что тебе пришлось пройти через такое. Козимо был твоим отцом, и ты любил его… Идем. Тебе надо вернуться в город, а раны… что же, понемногу заживут.

— Не забудь нашего прекрасного мальчика, — сказал Ренцо.

— Как будто я могла его забыть. — Я поняла, что все еще прижимаю к себе картину.

Ренцо помог мне спуститься по ступенькам, и мы побрели к долине, где увидели нескольких горожан, бегущих к нам.

— К нам примчался какой-то сумасшедший англичанин, — заговорил один из них. — Мы не поняли, о чем он кричал, но что-то про Джоанну и пистолет, поэтому мы пришли и… — Он осекся, увидев окровавленное лицо Ренцо. — Где этот безумец с пистолетом?

— Это был Козимо, — сказал Ренцо. — Он пытался убить синьорину Джоанну. Мы сцепились. Он ударил меня рукояткой пистолета и вырубил.

— Где он? Его надо остановить! — воскликнул один из мужчин.

— Он погиб. Упал с высоты. Склон холма рухнул и утянул его вниз.

Мужчины перекрестились. Я заметила, что никто из них не пожелал: «Пусть земля ему будет пухом». Затем все взгляды с любопытством обратились к тому, что нес Ренцо.

— Мы нашли это в крипте под монастырем. — Ренцо поднял картину, и они ахнули:

— Великолепно!

— Это работа старых мастеров, — сказал один из них.

— Я помню, что до войны в монастыре были прекрасные картины, — кивнул старший из них. — Мы думали, что все они стали добычей нацистов.

— В крипте есть и другие, — поведал Ренцо, — но эта самая прекрасная.

— Интересно, это поможет Сан-Сальваторе разбогатеть? — спросил один из компании.

— Как ты можешь так говорить?! — возмутился другой. — Это народное достояние. Ему самое место в музее во Флоренции.

— Флоренция? Почему не Лукка? Лукка тебе не так хороша, как Флоренция?

И они оживленно заспорили. Ренцо улыбнулся мне. Мы пошли в гору, возвращаясь в деревню.

Хьюго открыл глаза, когда что-то мягко коснулось его щеки. Над ним стояла молодая женщина с темными волосами и миловидным лицом.

— София… — прошептал он.

— Меня зовут Анна, — сказала она по-английски. — Наконец-то вы очнулись. Это хорошие новости.

— Где я? — Он окинул взглядом белый потолок и белую занавеску вокруг своей кровати.

— Вы находитесь в больнице недалеко от Рима.

— Как я сюда попал?

— Вы — везунчик. Вас нашли на дороге во время американского наступления на Флоренцию. Одному богу известно, как долго вы там пролежали. Сначала вас сочли покойником, но потом нащупали пульс и отправили в тыл, в полевой госпиталь. Сюда вас перевели спустя несколько дней, когда ваше состояние стабилизировалось. Вы были в коме в течение нескольких недель. Травма головы, коллапс легкого и настоящая каша из костей в ноге. Да, я бы сказала, вам крупно повезло, что вы живы.

Он попытался пошевелиться и обнаружил, что не может и пальцем двинуть.

— Мне нужно, чтобы кто-нибудь помог написать мне письмо.

Она коснулась его плеча.

— Всему свое время.

— А вы не скажете, союзники заняли район к северу от Лукки?

— Я не знаю точно, где именно теперь проходит линия фронта. Все, что мне известно, это то, что мы неуклонно продвигаемся вперед, а немцы вовсю отступают. Но может оказаться, что горные районы еще не освобождены. Там пока слишком много снега.

— Мне нужно знать, что с деревней Сан-Сальваторе, — сказал он. — Я хочу удостовериться, что она в безопасности.

— Я попробую разузнать. — Она улыбнулась ему. — Теперь отдыхайте. Попозже я принесу вам попить.

— Виски с содовой, пожалуйста, — усмехнулся он.

Она рассмеялась:

— Это если повезет.

Она вернулась спустя некоторое время.

— Деревня, о которой вы спрашивали, все еще находится на территории, где идут бои. Она расположена слишком близко к немецкой линии обороны.

— Значит, туда невозможно отправить письмо?

— Боюсь, что нет. Но все надеются, что война вот-вот закончится, по крайней мере в Италии. И если повезет и вы пойдете на поправку, то сможете уехать домой. Вы же постараетесь, а?

Он попытался улыбнуться.

На следующий день к нему подошел американский военный хирург.

— Я старался исправить все, насколько это было возможно, — сказал он, — но ваша нога в отвратительном состоянии. Я так понимаю, это старая рана, которая плохо зажила. Ее придется прооперировать, чтобы удалить осколки костей, и, может быть, сломать заново, чтобы кость срослась правильно. Конечно, лучше будет сделать это в британской больнице, а не здесь. То есть весь вопрос в том, как быстро придет корабль, который сможет доставить вас домой.

Прошли недели, а ответного письма от Софии не было. Хьюго говорил себе, что наверняка почта в Италии еще толком не работает. Может быть, письмо затерялось. Он дождется официального окончания войны, а затем снова напишет. Или, что еще лучше, поедет туда и сделает ей сюрприз.

Но затем к нему обратился адвокат семьи, мистер Бартон.

— Мне жаль встречаться при таких печальных обстоятельствах, — сказал он. — Я так понимаю, вы не будете оспаривать развод, о котором просит ваша жена?

— Не буду, — кивнул Хьюго.

— Тогда этот вопрос можно легко уладить. Но смерть вашего отца породила серьезную проблему — налог на наследство. Боюсь, что из-за размера и стоимости недвижимости он довольно значительный.

— Что вы имеете в виду под этим «довольно значительный»?

— Почти миллион фунтов.

— Миллион фунтов?! — Глаза Хьюго расширились. — Где я возьму такие деньги?

— Если вы не сможете найти их, я боюсь, что имущество придется продать.

— Но это чудовищно! И просто нечестно.

— Боюсь, что таков закон.

— Можно ли продать часть земли под застройку?

— Возможно. Хотя я сомневаюсь, что это принесет достаточно средств.

— Я попытаюсь заработать на этом хотя бы часть требуемой суммы, — отрезал Хьюго. — Я не продам дом, который принадлежал нашей семье почти четыреста лет. Я узнаю, смогу ли я взять кредит, чтобы построить здания на дальнем поле усадьбы. Людям понадобятся новые дома после войны.

Но ему пришлось столкнуться с отрезвляющей реальностью. Ни один банк не хотел и не мог одолжить ему денег на строительство домов, и никто не хотел покупать землю так далеко от железнодорожной станции. Полк был выведен из Лэнгли-Холла, оставив за собой разоренный дом и развороченный парк.

Неделю спустя, когда я неохотно собиралась ехать домой, чтобы присутствовать на аукционе, где должны были продать мою картину, к нам с Ренцо пришел служащий из почтового отделения.

— Мне позвонили из дома, где живет отец Филиппо, — сказал он. — Старик с каждой минутой угасает, но почему-то напоследок изъявил желание поговорить с синьором Бартоли и молодой леди из Англии.

Озадаченные, мы поехали на принадлежащем Ренцо «альфа ромео» в соседний городок. Дом призрения оказался симпатичным зданием современной постройки, стоящим чуть поодаль от центра города. Молодая монахиня с цветущим лицом провела нас в комнату отца Филиппо.

— Он очень слаб, — сказала она, — и болен. Его мысли могут быть путаными, но я надеюсь, что вы поможете ему обрести покой перед тем, как он покинет нас навсегда.

Действительно, старик, лежащий под белыми простынями, выглядел почти истаявшим. Его глаза были закрыты. Ренцо тихо позвал:

— Отец, это я, Ренцо Бартоли. Я пришел, как вы пожелали, и взял с собой юную леди из Англии.

Глаза старого священника открылись.

— Это хорошо, — тихо проговорил он. — Я хочу, чтобы вы услышали мое признание перед смертью — вы и юная леди, поскольку это касается и ее. Я несу ответственность за смерть вашей матери и англичанина. Я их предал, и все эти годы это было на моей совести.

— Как вы могли это сделать, отец? — мягко и недоверчиво спросил Ренцо.

— Я должен был выбрать меньшее из двух зол, — сказал тот, и его дыхание стало прерывистым. — Однажды ко мне пришел немецкий комендант. Он сказал, что, по имеющимся у него сведениям, кто-то из местных скрывает английского летчика. Если никто не признается, казнят нас всех — мужчин, женщин и детей. София рассказала мне на исповеди об англичанине. Я знаю, что тайна исповеди священна, но на весах… на весах было множество жизней против одной. Я рассказал коменданту все, что знал, но умолял пощадить Софию и забрать вместо нее меня. Он не согласился. Поэтому с самым тяжелым сердцем я отдал ему твою мать, Ренцо, чтобы другие могли выжить. С тех пор я так и не уверен, правильно ли поступил.

— Вы сделали то, что считали лучшим, отец, — сказал Ренцо. — Правильного ответа не существует.

— Это правда. Но все равно… Эта милая молодая женщина… Как я плакал о ней все эти годы и молился, чтобы она стала ангелом на небесах.

— Я уверен, что она им стала. — Голос Ренцо дрогнул.

— И молодая английская леди… Немцы забрали ее отца тоже. Простите меня.

— Но он сбежал, отец, — сказала я, — вернулся домой и снова женился, а я его дочь.

— Хотя бы ему это удалось. — Священник слабо улыбнулся. — Значит, что-то хорошее все-таки получилось. — Его глаза закрылись.

Ренцо наклонился и поцеловал священника в лоб.

— Идите с миром, отец. Вам больше не за что просить прощения.

Светлая улыбка появилась на лице отца Филиппо, а через несколько минут мы поняли, что он больше не дышит.

Деревню Сан-Сальваторе вы не найдете ни на одной карте. Она существует лишь в моем воображении, хотя и списана с тосканских городков на холмах, в которых я побывала.

Немецкая Готская линия к северу от Лукки существовала в действительности.

Пьеру-Раймондо и Кайсе Балдини, радушно принимавшим меня в Тоскане, за то что оказали мне любезность, прочитав мою книгу и внеся несколько дельных предложений.

Пенни и Роджеру Фонтейн, гостеприимным хозяевам из Линкольншира, которые нашли музей Второй мировой войны, где я осмотрела бомбардировщик «бленхейм», и привлекли экспертов по «бленхейму», ответивших на мои вопросы. Они даже посетили авиасалон, чтобы сфотографировать для меня настоящий, до сих пор летающий «бленхейм».

И, как всегда, я благодарю моих прекрасных агентов, Мэг Рули и Кристину Хогреб, всю команду Джейн Ротроузен и особенно Даниэль и коллектив «Лейк Юнион», которые все вместе подарили мне возможность написать роман моей мечты.

И наконец, спасибо Джону за его любовь и поддержку.