Tara Reade

LEFT OUT: WHEN THE TRUTH DOESN’T FIT IN

Печатается с разрешения автора

Copyright © Tara Reade, 2021

© Мира Тэрада, перевод на русский язык, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Моей дочери, напарнице в охоте за радугой[1], Микаэле Розали, которая приносит мне столько радости и вдохновенной любви.

Моей матери Жанетт, которая бесконечно меня любила, придавая мне сил и мужества, и о которой я могу сказать словами одного из ее любимых авторов, Эрики Йонг: «Моя мама хотела, чтобы я была ее крыльями и летала так, как она сама никогда не осмеливалась. Я люблю ее за это».

Практика благодарности – это то, чем я занимаюсь каждый день либо в медитативной молитве, либо в размышлениях.

Есть много людей, которым я хочу выразить свою благодарность.

Моя семья. Моя дочь Микаэла, которая справилась с огненным штормом и поддержала меня. Шарм и котята, которые каждый день напоминают мне, что безусловная любовь существует. Мой брат Майкл, спокойной ночи, милый принц. Мой брат Коллин и его милая семья – Дэни, Пайпер, Грейсон и Вайолет – чей привычный уклад жизни был нарушен. Мой брат Брент, его жена Кэти и их дети. Анетт, которая была рядом и плакала вместе со мной. Мейв, которая все знала и помогла мне нарушить молчание. Венди Дейл, Джина и Джена Киндшер, которые всегда рядом со мной и Шармом. Луи, Дэвид и Джули, Хайди, Лаура, Джо, Айлин и Кэл и вся их банда. А также Тара Сатфен, которая указала мне путь. Теперь я должна ему следовать. Дон, благодаря которому моя история была услышана. Кейт, ты на минутку вернула мне маму. Линда Лакасс, которая была таким хорошим другом на протяжении десятилетий, Авалон Клэр и Ангус.

Смелые журналисты Кэти Халпер, Райан Грим, Рич Макхью, Мегин Келли, Кристал Болл, Эми Гудман, Натан Робинсон, Джозеф Вульфсон и другие. Джозеф Бэкхольм, который понял мою боль в 2003 году. Алекс и Вера, а также Ли, которые выслушали мою историю о том, что случилось в 2012 году, и разделили мое горе. Мой адвокат Дэниел Хорнал, попавший в эту передрягу. Донни, который во многом помогает (и не только с прической и макияжем). Спасибо команде медиакомпании TVGuestpert – Джеки Джордан, Стефани и Лоре – за то, что донесли мои слова до всего мира.

Благодарность выжившим.

Как вы называете того, кого власть презирала, ненавидела, терроризировала, увольняла и заставляла замолчать? Я называю его героем, борцом за правду. Я зову этого человека Тара Рид. Многие скажут, что Тара написала эту книгу ради прибыли. А я скажу: «Ну и что?». Что, если бы история вашей жизни была искажена в соответствии с версией, которая приносит пользу только Национальному комитету демократической партии США, только Джо Байдену? Что бы вы сделали, если бы на каждом шагу вас поносили, потому что так выгодно вашему насильнику? Жизнь Тары была разобрана на части богатыми и влиятельными лжецами – демократами, которые хотят сохранить свою власть любой ценой.

Что бы вы сделали, чтобы ваш насильник не смог стать одним из самых влиятельных людей на земле? Вы бы пошли на все, чтобы высказаться? Тара была готова на все, и она это сделала. Нужно иметь невероятную решимость, чтобы вынести еще больше травм. Я знаю, что это правда. Я могу распознать, когда человек так же, как Тара, серьезно травмирован. Тара говорит правду. Вы понимаете, какой силой духа должен обладать человек, который рассказывает о своей глубочайшей боли, несмотря на то, что будет высмеян? Я могу дать вам ответ на этот вопрос – это ад.

Выступая от имени Тары, я была занесена в черный список многими, в том числе газетой «Нью-Йорк Таймс», которой я помогла выиграть Пулитцеровскую премию. Фейковые новости – это не только то, что написано, но и то, что намеренно опущено. Когда дело доходит до наблюдения за кликой либеральных медиамагнатов, работающих против Тары, единственное слово, которое приходит на ум – «грустно». Раньше я считала их хорошими парнями, коими когда-то и демократов считала. После одного звонка представителя Хиллари Клинтон руководителям телеканала NBC News разоблачение моего собственного насильника было закрыто. Я знаю, кто с кем вступает в сговор и почему. Я стала свидетелем злобы, направленной на Тару слишком многими левыми, и поняла, что они могут быть такими же мерзкими, как и худшие из правых. Заблуждение миллионов демократов, похоже, состоит в том, что, будучи «либералами», они избегают участи считаться плохими людьми. Как долго эта двухпартийная система обманывала американское общество! Как долго люди обманывали сами себя!

Для всех, кто радостно написал в соцсети Twitter Таре «ЗАКРОЙТЕ ЕЕ», у меня есть сообщение: Внимательно посмотрите на себя. ВЫ соучастники зла. Для тех, кто задается вопросом, почему Тара заговорила только тогда, когда Байден стал предполагаемым кандидатом – вам солгали! Откройте глаза, уши и сердца. Прислушивайтесь к пострадавшим не только тогда, когда это политически удобно. Жизнь непроста и запутанна. Но это не делает человека лжецом, это делает его сложным.

Тара Рид для меня герой. Прочитайте ее рассказ, и пусть она станет героем и для вас.

Я сидела в своей машине, забитой до предела вещами. Мои кошки протестующе выли из переносок. А лошадь я отправила через компанию по перевозке животных, и она уже час была в пути. Пандемия, скандал, угрозы убийства, травля, выселение, потеря работы – я вдруг почувствовала, как все мои дерзость, огонь и сила покидают меня. Слезы начали медленно капать. Прежде, чем я съехала с подъездной дорожки, я увидела лань, которая из месяца в месяц приходила к моему маленькому домику-студии. Дикая, но дружелюбная, она жевала траву, наблюдая за мной. Сколько дней и ночей ее тихое присутствие выводило меня из хаоса. Я оставила ей морковь и шепотом попрощалась. Отъехав от дома, я почувствовала себя одинокой и побежденной.

Вскоре я остановилась, чтобы проверить, все ли зафиксировано на крыше машины. На душе было так тревожно, что я расплакалась. Я стала молиться. Молилась за себя, за оставшуюся лань, за свою лошадь и кошек, за свою семью. Я подумала о своем старшем брате Майкле, давно ушедшем с этой земли, и взмолилась: «Майкл, пожалуйста, пошли мне знак, дай мне знать, что думать». Я вздохнула и огляделась. Мимо проносились дикие индюки, паслись лошади, и я чувствовала тихий ветерок.

Когда я снова завела машину, из радио донеслись слова: «Мама, не волнуйся ни о чем, все будет хорошо… три птички у моего порога… Это мое послание тебе, у-у-у…». Я рассмеялась сквозь слезы. Песня Three Little Birds Боба Марли играла, когда родилась моя дочь. Я никогда не забуду, как смотрела в ее глаза и чувствовала любовь и преданность, которые я никогда прежде не испытывала. Рождение Микаэлы было самым радостным и священным событием в моей полной трудностей жизни. Я глубоко вздохнула и улыбнулась, думая о Майкле и о том, как бы он любил мою дочь, если бы был жив.

Я прошептала небесам: «Поняла, Майкл», и продолжила свое путешествие к новому дому.

Я написала эту книгу для своей дочери, своей семьи, а еще для вашей дочери, вашей сестры, ваших друзей, вашей матери и бабушки, для всех мужчин в нашей жизни и для вас. Эта история имеет мало общего со справедливостью и больше связана с исцелением от боли. В ней переплетаются травмирующие события и радостные моменты моей жизни. Многие женщины прошли через такие же испытания дома или на работе.

Я изменила имена некоторых людей для того, чтобы защитить тех, кто не хотел быть на виду. Поэтому даже если вы знаете, кто это, пусть они остаются под выдуманными именами. Это моя история, а не их. Это сборник моих воспоминаний и суждений.

И это не атака на какую-либо политическую партию. Я часто говорила, что всю жизнь была демократом, и мой выбор работы доказывал эту приверженность. Однако те самые люди, которых я поддерживала и на которых работала всю свою жизнь, в итоге бросили меня. Публичный позор, который обрушили на меня средства массовой информации в попытке заставить замолчать, просто ошеломлял.

В политических интересах я была отодвинута в сторону и исключена из любых разговоров. Я надеюсь, что моя книга принесет перемены, и другим пострадавшим больше не придется чувствовать боль изоляции и отторжения только потому, что они высказались против влиятельного человека. На моем пути было много людей, которые вдохновляли и любили меня, не задумываясь о том, чтобы убедиться в достоверности моей истории. Просто им было небезразлично. Происходят некоторые вещи, которые мы не можем контролировать, но мы можем управлять нашей реакцией на них.

В то время, когда я писала эту книгу, моя дочь Микаэла переживала ужасное предательство. Тролли в социальных сетях разыскали ее отца (который был лишен родительских прав и уже давно с ней не общался). Он скормил этим троллям ложную информацию о дочери и начал преследовать ее. Это побудило ее создать видео, в котором она умоляла отца и всех, кто занимался этой травлей в соцсетях, оставить ее в покое. К счастью, она сильный и позитивный человек. Я в восторге от ее спокойного и рационального подхода к проблемам, хотя ей всего лишь двадцать с небольшим.

Однажды Микаэла призналась, что гордится мной. Это так много для меня значило! Ведь я боялась, что мои публичные заявления о том, что произошло в 1993 году, усложнили ее жизнь. Вместо этого она сказала, что рада тому, что я открываю правду.

Одна из мыслей, которую я пыталась донести, состоит в том, что переход от статуса «жертва» к статусу «выживший» – нелинейный процесс, и он требует усилий. Что бы ни произошло в нашей жизни и какие бы проблемы мы ни пережили, полученный опыт не должен управлять нами. Мы можем сами сформировать наш опыт. В марте 2019 года я начала свой путь, публично обсуждая Джо Байдена. В 2020 году, когда Джо Байден мог выбыть из президентской гонки, я наконец рассказала свою историю полностью.

Меня много раз спрашивали, сожалею ли я о том, что пошла вперед, учитывая сколько злобы на меня вылилось. Меня исключили изо всех общественных движений. В том числе и из движения #MeToo[5], которым демократы то прикрывались, когда им это было выгодно, то быстро сбрасывали со счетов, как только это переставало служить их интересам. Нет, я не жалею, что выступила с заявлением. Купленные тролли, преследующие меня и мою семью в социальных сетях, предвзятое отношение СМИ ко мне – все это больше говорит о патриархате Америки и о том, как практика изнасилования была, по сути, узаконена для защиты влиятельных мужчин от любой ответственности.

Я наблюдала, как Национальный комитет демократической партии (НКДП) поощряет сексуальных хищников и расширяет их возможности. В настоящее время НКДП вооружил толпы интернет-троллей для нападения на тех американских граждан, которых он считает угрозой. В какой момент коллективное наблюдение за сексуальными домогательствами и неправомерным поведением со стороны влиятельного человека, а также принуждение пострадавшего замолчать делает НКДП соучастником насилия? Если посмотреть на две наши политические партии, то видно, что они не только являются соучастниками, но еще и вознаграждают хищников более влиятельными позициями. Непостижимо, что политической организации разрешено использовать свои ресурсы для нападения на кого-либо только потому, что у него противоположные взгляды.

Я не хочу никого обвинять. Моя цель – раскрыть тех, кто пытался заставить меня замолчать. Мы все должны извлечь уроки на будущее.

Если вы решите встать и рассказать миру свою собственную историю, будьте готовы к опровержениям и оскорблениям в ваш адрес. Они ощущаются как осколки стекла, врезающиеся в вашу психику и разрывающие ваше сердце. Будьте готовы стоять в этой огненной буре и говорить в пустоту. Вы можете потерять все и ничего не приобрести. Лично я не жалею ни об одной минуте и ни об одной беседе, потому что все это многому меня научило. Я бы также посоветовала вам знать свои права и помнить, что условия трудоустройства не должны заставлять вас молчать о сексуальных домогательствах.

Высказывайтесь, будьте тверды в истине и в своем самоощущении, но знайте, что это огромное испытание. В то же время вы будете сполна вознаграждены. Мужество говорить правду о влиятельном человеке принесет ощутимое облегчение вашей душе.

В Морро Бэй (штат Калифорния) есть пляж, где я каталась на своей серой арабской лошади по имени Шарм. Она мчалась галопом, стуча копытами по песку, и у меня было ощущение, что я парю. Шарм переходила на шаг, а я наклонялась вперед и опускала руки вниз, касаясь пальцами прибоя, скользя по пенистой влаге волн. У нас было такое взаимное доверие, что я могла полностью расслабиться. Это уникальное воспоминание пронесло меня через годы борьбы и горя.

За день до отъезда в Вашингтон (округ Колумбия) в 1993 году я расчесала гриву Харизмы, покормила ее, как будто пыталась попрощаться. Я знала, что пройдут месяцы, прежде чем я снова смогу увидеть ее и покататься. Я планировала сборы и чувствовала, как трепещет мое неизвестное будущее. Я только что получила должность помощника по персоналу у сенатора Джозефа Байдена. Тогда я не могла знать, что начало моей карьеры окажется ее концом.

Спустя годы я стояла и смотрела из окна своей кухни на мать-индюшку, за которой плелись и пищали ее детеныши. Была весна, и соседская глициния начала увядать. Я методично молола кофе, наслаждаясь его ореховым запахом. Мои кошки требовали еду. И тут мой покой нарушил телефонный звонок.

На экране телефона всплыло имя моей дочери, и я взяла трубку.

– Мама… Мама… Я не могу! Боже мой… ты видела?! – Микаэла бессвязно закричала мне в ухо.

В тот день я еще не включала радио и не заглядывала в интернет. А телевизора у меня не было.

– Мама, они говорят о тебе и… о, Боже! они… это… – ее голос срывался, как всегда, когда она злилась.

– Подожди, Микаэла, что происходит? – я оставалась спокойной.

– Люди в интернете и в СМИ обзывают тебя лгуньей! – она была на грани слез. – Мне звонят и присылают сообщения с просьбами связаться с тобой.

Я слушала Микаэлу и смотрела в окно. Мать-индюшка теперь отгоняла самого маленького детеныша от дорожки. Я наблюдала, как она пытается собрать вместе свою маленькую стаю.

Неохотно просмотрела свою ленту в соцсети Twitter и поток статей в интернете. В директе и электронных письмах были разбросаны слова «лгунья», «сука», «шлюха» и кое-что похуже.

– Кики, мы знали, что будет трудно.

Кики – это прозвище, которое я придумала для Микаэлы.

– Трудно?! Ма, это неправда, что они говорят о тебе. Ты в порядке?

– Дай мне минутку, милая, и я тебе перезвоню.

– Хорошо, – грустно ответила она.

– Я люблю тебя, – вздохнула я и повесила трубку. Моя история с Джо Байденом, о которой когда-то знали только моя семья и несколько избранных друзей, теперь стала пищей для всего мира.

Позднее тем же утром в телефоне раздался резкий женский голос с акцентом Восточного побережья.

– Тара?

– Да.

– Это Бет Рейнхард из газеты «Вашингтон Пост». Вы выступили с обвинением Джо Байдена в сексуальном насилии. Разве вы не понимаете, что это повредит его предвыборной кампании? – она почти кричала на меня.

Я остолбенела и на секунду замолчала. Я уже разговаривала с журналистами, в том числе из газеты «Вашингтон Пост», в 2019 году, когда обсуждала сексуальные домогательства, которым подверглась в офисе Джо Байдена. Однако это был первый раз, когда меня ругали. Она продолжала задавать вопросы, больше похожие на утверждения. Я решила не вешать трубку и на все ответить.

– Я была слишком напугана, чтобы заявить обо всем, но я пыталась это сделать раньше! – мне даже самой показалось, что я оправдываюсь.

Она потребовала рассказать всю мою историю.

– Я говорила обо всем этом в подкасте Кэти Халпер, – ответила я со вздохом.

– Мне нужно услышать это от Вас с самого начала, – настаивала она.

Я не из медиасферы и не понимала, что можно говорить «нет» журналистам или вообще не отвечать. Мне казалось, что не ответить было бы дурным тоном, даже невежливо. Кроме того, я была изолирована в своем доме-студии, как и большая часть страны, в разгар пандемии Covid-19. «Карантин» и «самоизоляция» все еще были новыми терминами в нашем коллективном лексиконе.

Я начала делиться с Бет своими воспоминаниями о том, что произошло у меня с Джо Байденом. Она временами резко перебивала. Я дошла до момента насилия, и меня захлестнули эмоции. Мне стало страшно до головокружения. Не слишком часто приходилось рассказывать эту историю раньше. На самом деле, я потратила большую часть своей жизни, пытаясь стереть ее из памяти.

– Он двигал рукой вверх? – спросила она.

Я почувствовала, как у меня перехватило дыхание. Я растерянно думала, что она имеет в виду.

– Он трогал твой клитор? – уточнила Бет уже более уверенным тоном.

Я запнулась, признавая, что он провел рукой вверх после того, как вытащил пальцы из меня. Она намекала на то, что я испытывала удовольствие? Или она пыталась сделать так, чтобы это прозвучало как близость по согласию? Что это вообще значило? Она повторила свой вопрос, который прозвучал, как эхо.

Разговор закончился моими рыданиями.

– О, Тара! Я тебе перезвоню, – нетерпеливо заявила она с характерным восточным акцентом и повесила трубку. Раздался двойной щелчок, когда нас разъединили.

Я пошла в ванную, и меня вырвало. Я опустилась на колени и заплакала. Ко мне забрел кот и обеспокоенно коснулся меня своим маленьким носиком. Я взяла кота на руки и крепко прижимала к себе, пока он, наконец, не освободился от накала моих эмоций.

Разве так разговаривают репортеры? Для них считается нормальным причинять еще больше травм во время интервью? Почему она спрашивала о моем клиторе? Мне стало стыдно за то, что у меня не хватило смелости поставить ее на место и попрощаться первой.

Вскоре после этого я поняла, почему она спрашивала. Я наблюдала, как в социальных сетях начали разворачиваться странные разговоры.

Позже в тот же день я разговаривала по телефону с другим репортером, интересующимся моим мнением. Затем я наткнулась на пост Ричарда Н. Коми[6] в соцсети Twitter: «Женское влагалище расположено таким образом, что не так уж легко просто засунуть туда палец, если только сама женщина не окажет какого-либо содействия. Вот почему я считаю утверждения Тары Рид ложными. Она ищет внимания».

Я несколько раз перечитывала этот оскорбительный пост и множество ужасных комментариев. Я оцепенела. Интимные части моего тела теперь стали публичным обсуждением и поводом для дебатов.

– Мама, ты в порядке? – спросила Микаэла во время очередного телефонного звонка, – я видела последние новости.

– Нет… Да, я пытаюсь не обращать внимания, но – увы! – призналась я.

– Я просто не могу поверить, что они так тебя обсуждают! – в ее голосе звучали недоверие и злость.

Я решила разрядить обстановку.

– Ну, видимо, этот мужчина, автор поста, считает себя экспертом по позам в добровольном сексе, что-то вроде заклинателя вагин, – я рассмеялась над абсурдностью собственной шутки.

Микаэла в ужасе замолчала, но вскоре напомнила мне:

– Мама, ты снова используешь юмор в качестве защитного механизма. Тебе нужно переварить эту травму, – она всегда была мудрой не по годам.

– Это всего лишь механизм, – ответила я, и Микаэла наконец усмехнулась. – В любом случае, милая, я знаю, что это суперкринж.

– Мам, не говори «кринж».

Я рассмеялась, вспомнив, как она подростком ругала меня или закатывала глаза перед друзьями, когда я произносила такие слова, как «отстой», как будто они все еще были популярными выражениями.

– Перестань пытаться быть крутой, мам, – наставляла меня дочь, когда я отвозила ее в школу.

– Возможно, моя вагина хотела что-то сказать миру, – философски заметила я.

– О, Боже мой, мам. Это и есть пресмыкательство. Не произноси слово «вагина» перед кофе, – она наконец-то рассмеялась, а напряжение и печаль испарились.

Я сделала мысленную заметку, добавив это слово в свой список запрещенных выражений.

– Ты что-нибудь слышал о Коллине? – поинтересовалась она о моем младшем брате.

– Да, он не знал, что сказать. Он погрузился в домашнее хозяйство. Его концерты отменяются до конца июня, – ответила я.

– Люблю тебя, мама, мне нужно идти на работу. Позвони мне позже.

– И я тебя люблю, милая.

Несмотря на всю мою браваду и шутки, я была глубоко унижена этими постами и статьями. Ни одно из недавних событий не казалось забавным. Все это вынесло на поверхность глубокую и болезненную травму, которую я очень долго отрицала. Однако мне не нравилось пребывать в постоянном состоянии тревоги. Я хотела выступить с достоинством, а реальность была такова, что я чувствовала себя совершенно недостойной.

Я вышла из дома, чтобы побыть в тишине на природе. Появилась старая лань с белой шерстью на мордочке. Я зову ее Бабушкой. Пока я разбрасывала для нее морковь по земле, она шла рядом. А потом, устремив на меня мудрый взгляд, спокойно улеглась у забора, неторопливо жуя угощение, как будто демонстрировала свое доверие. Рядом с ней примостилась кошка. Ощущение тихого присутствия животных всегда успокаивало меня по утрам. Отключив телефон, я глубоко вдохнула теплый воздух. Я приготовилась к предстоящим дням.

Должна быть какая-то инструкция для разговора о влиятельном человеке. Там нужно написать: «Побочные эффекты: может привести к потере работы, жилья, карьеры, отношений и мыслям о самоубийстве. Вызывает угрозы расправы со стороны окружающих, иррациональную тягу к творогу, шоколаду и другим вкусным продуктам. О, и еще вызывает депрессию!».

Репортер газеты «Нью-Йорк Таймс» чуть не убила меня. Может быть, не специально, но она продолжила с того места, на котором остановилась Бет Рейнхард из «Вашингтон Пост», пытаясь подорвать мой авторитет. Лиза Лерер из «Нью-Йорк Таймс» использовала свое обаяние, чтобы завоевать мое доверие, а затем предала и меня, и мою дочь. Позвольте мне объяснить.

Было поздно. Жаркая, душная ночь. Яркий лунный свет через в окно в крыше освещал мою комнату. Я слушала кваканье лягушек и стрекотание сверчков, пытаясь заставить себя уснуть. Кошки дремали у меня на кровати и сонно ерзали, пока я ворочалась. Я думала о том, как крупнейшие средства массовой информации использовали меня в качестве мишени: ежедневные статьи пестрели заголовками «Манипулятор», «Лгунья», и везде были опубликованы мнения известных феминисток: «Я не верю Таре Рид».

Я свернулась калачиком, представляя, как друзья и семья читают каждое ужасное слово в этих статьях. Мне стало так одиноко, что сердце сжалось от боли. Вся страна считала меня персоной нон-грата. Я была не просто неудобной, меня коллективно ненавидели, презирали и уволили за то, что я заявила о случившемся. Газета «Нью-Йорк Таймс» задала тон тремя уродливыми статьями, в которых меня последовательно разбирали по частям, начиная с семилетнего возраста и до совершеннолетия, пытаясь дискредитировать. После этого все основные средства массовой информации меня или игнорировали, или очерняли. И точка.

Я смотрела в окно на крыше, пытаясь осознать масштаб того, что произошло. Погружалась в беспокойный сон, вспоминая первую крупную статью в «Нью-Йорк Таймс».

В полночь зазвонил телефон. Как мать, я всегда отвечаю на звонки, чтобы убедиться, что дочь в безопасности. Она взрослая и живет одна, но я всегда наготове на случай, если ей понадоблюсь.

Я потянулась к мобильному телефону, не глядя на определитель номера. Низкий мужской голос в трубке произнес: «Предатель! Чертов предатель! Я знаю, где ты живешь, и я иду, чтобы убить тебя».

Телефон замолчал. Это была моя первая официальная угроза смертью. Статья о Байдене была размещена менее трех часов назад в новостной ленте информационного агенства Associated Press. Еще не совсем проснувшись, я включила свет, пошла на кухню и начала заваривать чай. Почему-то я люблю заваривать чай, когда возникают серьезные проблемы, как будто обычные действия могут их отпугнуть. Я просмотрела свои оповещения: электронная почта с угрозами, сообщения в соцсетях, где меня называли российским агентом. Я не спала ночь, размышляя о недавних событиях и о том, как они со мной случились.

Вздрогнула от очередного звонка мобильного телефона. Звонила Мейв – моя подруга: «Газета “Нью-Йорк Таймс” опубликовала номер полиса социального страхования, который был на твоем удостоверении личности, выданном в Конгрессе. Ты должна заставить их удалить это, Тара!» – выпалила она на одном дыхании вместо своего обычного медленного южного растягивания слов. Было шесть утра по тихоокеанскому времени, и статья вышла уже несколько часов назад.

Я прочитала эту публикацию в интернете и сразу же отправила сообщение Лизе Лерер, репортеру «Нью-Йорк Таймс», которая разговаривала со мной. Она пообещала, что разберется. После этого номер моего полиса социального страхования в интернет-статье скрыли, но не раньше, чем незнакомые мне люди успели сделать скриншоты и разместить их в социальных сетях. Пока я готовила кофе, потягиваясь и кормя кошек, я пыталась понять, как защитить себя от мошенничества.

Лиза Лерер была довольно милой. Моей первой и последней ошибкой было довериться ей. В тот момент я была открыта и пыталась искренне рассказать свою историю с Джо Байденом. Но по мере того, как одна за другой появлялись ее негативные статьи, я начала терять всякое доверие, которое у меня было к ней изначально. Предательство со стороны того, с кем вы поделились своей болью, глубоко ранит.

Полученный опыт скрытой предвзятости должен привести вас к пониманию. Однако это было не первое и не последнее предательство, с которым я столкнулась. Бывшая коллега, которую я знала много лет, солгала обо мне прессе. Когда я спросила ее, почему она это сделала, в ответ я услышала, что Трамп нам больше не нужен на посту президента. В ходе предвыборной кампании раскрывалось худшее, что было в феминистском движении – молчание, свойственное соучастникам, или откровенное осуждение.

Лиза всегда казалась разумной: «О, Тара, я знаю, что ты не русский агент». Тем не менее, во всех трех статьях упоминается, что я являюсь таковой, как будто у меня может быть какая-то странная связь с Россией.

Моя дочь тоже разговаривала с Лизой. После статьи Микаэла позвонила мне в слезах:

– Мама, мне так жаль! Все было не так! Они ничего не написали из того, что я о тебе рассказывала, кроме того, что ты слишком бедна, чтобы позволить себе книги по юриспруденции.

– Я знаю, они выставляют меня куском дерьма, начиная с периода моего детства.

Дочь продолжила:

– Я написала Лизе сообщение о том, что именно из-за таких, как она, женщины не делятся историями насилия, потому что боятся, что к ним отнесутся так же, как к тебе.

Микаэла рыдала. Я чувствовала себя виноватой из-за того, что травма, полученная мной много лет назад, теперь причиняла боль моей девочке и портила ей жизнь. Мне звонили и другие родственники, а также друзья. Они были расстроены и растеряны.

Через своего адвоката я потребовала, чтобы «Нью-Йорк Таймс» опубликовала опровержение своих лживых статей. Руководство газеты не согласилось и не предложило никакой помощи в решении проблем, вызванных публикацией номера моего полиса социального страхования. Средства массовой информации знали, что у меня не было денег для дорогостоящего судебного процесса, и в полной мере воспользовались этим.

Меня критиковали либеральные активисты, журналисты, политики-демократы и многие знаменитости. Но самым болезненным было предательство друзей и некоторых членов семьи. Люди снова и снова задавали мне один и тот же вопрос, как будто это могло изменить то, что произошло в 1993 году: «Почему ты не выступила со своим заявлением во время предвыборной кампании в 2008 году[7]?». Я много раз отвечала, что голосовала за Обаму, а Байден просто попал в избирательный бюллетень. Тогда еще не было такой платформы, как движение #MeToo. К тому же моя дочь была маленькой. Нам приходилось оставаться в тени. А еще я надеялась, что Джо Байден изменился за эти годы. Поэтому я была очень осторожна, когда рассказывала кому-то о своей жизни. Только в 2019 году в ситуации с Люси Флорес[8] я поняла, что Байден совсем не изменился.

Неделями мне названивали журналисты, которые стремились любой ценой опубликовать сенсационный репортаж. И все это время меня продолжали травить в интернете. Вскоре этот негатив начал на мне сказываться. Я потеряла всякую уверенность и надежду. Друзья и родственники полностью перестали звонить, за исключением дочери и младшего брата Коллина.

Однажды ночью всего этого стало слишком много. Я молча сидела на полу, забившись в угол, как бесформенная тень. В голове крутились обрывки интервью. Я чувствовала, что где-то совсем рядом затаилась Тьма и бормотала:

– Ты ничто! Понимаешь? Все ненавидят тебя. Ты лгунья, манипулятор. Тебе не место ни здесь, ни где бы то ни было, – Тьма усмехнулась и добавила, – но есть решение…

Я позвонила Коллину.

– Привет! Знаешь, у меня сегодня был очень напряженный день, – осторожно произнесла я, понимая, что Тьма где-то рядом и слышит меня.

Это был условный код, который я обычно использовала со своим братом, чтобы показать, что мне нужна помощь или, по крайней мере, утешение. Я звонила ему в те дни, когда не хотелось существовать.

В 2019 году, когда большинство людей боялись коронавируса, я боялась совсем другого. Тьма выбралась наружу, когда я вместе с семью другими женщинами рассказала о Джо Байдене. СМИ отмахнулись от меня, назвав российским агентом, а Тьма просто смеялась надо мной.

– Привет! Я здесь, – послышался голос Коллина сквозь детский шум и музыку на заднем фоне, – я люблю тебя.

Было слышно, как вскрикнула одна из его дочерей. Я улыбнулась, так как мне просто нужно было услышать его голос, и сказала:

– Ладно, давай поговорим позже.

– С тобой все в порядке? – поинтересовался Коллин.

Его дочка снова закричала, и он начал извиняться:

– Прости, прости. Я тебе перезвоню.

Я сидела тихо. Вспомнила метафору Сьюзан Ариэль Рейнбоу Кеннеди[9] о страхе и тревоге. Она советовала представить, как будто ты приглашаешь эти чувства на чай и разговариваешь с ними.

Я решила проделать это со своими суицидальными мыслями. Напомнила себе, что я не самоубийца, а просто нахожусь в отчаянии, потому что меня публично наказывают за высказывания против Байдена. Я зажгла благовония, прочитала молитву, начала медитировать, представляя себе эти мысли и пытаясь поговорить с ними рационально. И заснула. А когда проснулась, на меня с улыбкой смотрел кот. На данный момент я прогнала Тьму. Однако удары продолжали поступать.

К третьей статье в «Нью-Йорк Таймс» я поняла, что ситуация будет становиться только хуже. Пресса не публиковала интервью с моими сторонниками, рассказы о моих достижениях и успехах. Зато с удвоенной силой распространялись слухи о моих недовольных арендодателях, долгах, банкротстве и разводах. СМИ бесстыдно писали откровенную ложь. Намекали, что я бедная, некомпетентная, необразованная и с детства была лгуньей. Они называли меня русским агентом или приписывали мне отношения с русским парнем.

На самом деле у меня не было парня ни воображаемого, ни русского, ни даже онлайн-парня. Я не исказила свою историю и не солгала о том, что подверглась сексуальному насилию. Я не врала о своем образовании. Однако это было неважно, потому что мир теперь видел меня только глазами журналистов газеты «Нью-Йорк Таймс». Мне звонили, писали по электронной почте и угрожали смертью, называя предательницей.

После того, как начали угрожать расправой над моими питомцами, мне пришлось написать заявление шерифу. По ночам моей дочери звонили частные детективы и запугивали ее. Это был шквал неприкрытой ненависти. Один из аккаунтов в соцсети Twitter под названием «Бригада Байдена» прислал мне более 11 тысяч угроз за месяц.

Все это было сделано, чтобы причинить мне боль и заставить замолчать. И я чуть было не замолчала навсегда.

Я разваливалась на части.

Позвонила Лиза Лерер. С мягким чопорным акцентом и слегка ханжеским тоном она еще раз проговорила эпизоды из моей истории. От ее голоса в голове зазвучали тревожные сигналы, а в животе заныло. Все же меня всегда поражала та язвительность, с которой газета «Нью-Йорк Таймс» писала обо мне. Лиза злилась, потому что ее статьи раскритиковала Роуз Макгоуэн, которая была одной из первых женщин, заявивших о сексуальных домогательствах со стороны кинопродюсера Харви Вайнштейна. В своих постах Роуз намекала на то, что «Нью-Йорк Таймс» опустилась до уровня желтой прессы.

Поговорив с Лизой, я почувствовала, что на меня навалилась вся тяжесть нескольких последних недель, поэтому я позвонила Коллину.

– Коллин! – я буквально выкрикнула его имя, – репортер «Нью-Йорк Таймс» сказала, что ты так и не перезвонил. Какого черта? Все толкают меня под колеса автобуса. Мой собственный брат намекал, что я лгу, и плохо отзывался обо мне?! – я всхлипывала и с трудом могла произносить слова.

– Тара, я говорил тебе, что после того, как СМИ неправильно процитировали меня, я больше не хочу иметь ничего общего с публичными выступлениями. Они просто снова исказят мои слова. Я с детьми, и мы собираемся куда-нибудь пойти, – совершенно очевидно он был очень расстроен всем этим.

– Коллин, просто перезвони Лизе. То, что они пишут, ужасно, – печально попросила я.

Я знаю, что мне следовало просто оставить его в покое и позволить не разговаривать с журналистами. Тем не менее, он ответил Лизе Лерер. Коллин был прав, это был просто очередной сенсационный репортаж. Никакой правды написано не было ни про один из моих лучших моментов жизни. Я чувствовала себя опустошенной. Моя репутация была разрушена. В конечном итоге это привело к потере работы и жилья.

Репортеры не понимают, какую психологическую травму переживают жертвы сексуального насилия, но любят делать быстрые выводы. Им следовало бы изучить эту тему повнимательнее, прежде чем разговаривать с пострадавшими. Сейчас у них это очень плохо получается.

Энтони Зенкус, внештатный специалист по травматологии Колумбийского университета, был и остается одним из моих самых стойких сторонников. Он сказал мне, что, когда дело доходит до публичных обвинений влиятельных людей, журналистам неважно, что было на самом деле. Им нужно только одно – побольше «жареных фактов». И если статьи в средствах массовой информации приносят вред жертвам произошедших событий… ну и ладно.

Он был удивительно прямолинеен: «Тара, когда ты описываешь, какую боль причинил тебе Джо Байден – это травматическое воспоминание. Я учил этому судей, полицию, прокуроров и специалистов в области психического здоровья. Ты говоришь, что после случившегося тебя целый день преследовал химический запах, который ты не могла смыть даже в душе. Это очень типично для жертв сексуального насилия. Обоняние тесно связано с травматическими воспоминаниями, – объяснил Энтони и продолжил. – Жертвы часто забывают такие детали, как точные даты, время или конкретные места совершения сексуального насилия. Человеческий мозг хранит травматические воспоминания совсем иначе, чем обычные. Например, допустим, за тобой гналась злобная собака по дороге домой из школы, когда тебе было одиннадцать. Возможно, ты не вспомнишь день недели, когда это произошло, или улицу, на которой ты находилась. Но ты никогда не забудешь красную машину, на которую тебе пришлось запрыгнуть, чтобы спастись от собаки, и желтый дом, перед которым она стояла».

Дальше Энтони Зенкус рассказал, как менялось его отношение к моей истории: «Вначале я не знал, как относиться к твоим обвинениям против Джо Байдена. Затем я послушал интервью с тобой в подкасте Кэти Халпер. Когда ты начала говорить о своем опыте сексуального насилия, я просто замер. Было ясно, что ты говоришь о посттравматическом синдроме. Как раз это я изучал и преподавал в течение многих лет. У тебя были такие же эмоции, как и у других жертв насилия, с которыми я работал. И вот тогда я понял, что ты говоришь правду».

В конце нашей беседы Энтони сказал: «Я никогда в жизни не видел, чтобы с пострадавшими так обращались. Это безумие. Я надеюсь, что этого больше никогда ни с кем не случится».

После слов Энтони Зенкуса я почувствовала огромное облегчение.

Я вспомнила телефонный разговор с Хуанитой Бродерик, которая заявила, что была изнасилована Биллом Клинтоном, когда работала у него в качестве волонтера. Она описывает это жестокое нападение в своей книге «Приложи немного льда». Такую фразу Билл Клинтон произнес после того, как поставил ей синяк под глазом. Хуанита призналась, что поверила мне. Еще она добавила: «Ты никому ничего не должна. Не надо никаких объяснений. Он сделал это. Ты очень смелая, раз смогла рассказать об этом».

Хуанита была напоминанием о лицемерии демократов. Они продолжают использовать #MeToo, чтобы прикрыть свое соучастие в насилии, позволяя хищникам занимать самые высокие посты в партии. Я всегда говорила, что Национальный комитет демократической партии и Джо Байден – волки в овечьей шкуре.

Думала ли я, что Лиза Лерер или Джим Рутенберг из «Нью-Йорк Таймс» осознали свою предвзятость и жестокость по отношению ко мне? Нет. Их просто не волновало, что они исказили факты моей жизни и разрушили мою репутацию. Я точно знаю, что Лиза Лерер не сможет смотреть в глаза собственной дочери после того, как некрасиво она отнеслась к моей истории в угоду влиятельному человеку. Она использовала свое положение, чтобы пнуть того, кто уже был повержен и ранен, просто, чтобы выгородить сенатора США. Что ж, лично я могу уверенно смотреть на свою дочь, зная, что я сделала все возможное, чтобы вытащить нас из нищеты, и что я смогла постоять за себя. В конце концов, «Нью-Йорк Таймс» не заслужила ни моего рассказа, ни моего времени.

Я открыла для себя много интересного. Например, то, что хэштег #BelieveAllWomen[10] не включал меня, потому что я обвинила демократа. А еще то, что я могу противостоять могущественному человеку и его аппарату по связям с общественностью. Некоторым пострадавшим не так повезло.

Позже, летом 2020 года, две жертвы сексуального насилия покончили с собой. Я подумала об этих молодых женщинах лет двадцати с небольшим, у которых вся жизнь была впереди. Они оборвали свои жизни из-за кибериздевательств и неприятия со стороны общества.

Я поговорила с Луизой Годболд, исполнительным директором и основателем компании Echo Training[11]. Луиза также нарушила молчание, рассказав о Харви Вайнштейне. Лу, как все ее называли, недавно снялась в документальном фильме о Харви Вайнштейне, повествующем о ее опыте общения с ним и пережитой травме.

– Тара, это Лу. Как ты сегодня? – английский акцент Лу, милый и нежный, успокоил мои расшатанные нервы.

– Привет! Я не очень хорошо себя чувствую, – откровенно призналась я.

– Ничего, я здесь. Хочешь, поговорим?

– Да, во-первых, я хочу сказать, что я не склонна к суициду, но у меня есть мрачные мысли о том, что я не хочу жить. Еще я узнала, что двое пострадавших от насилия недавно покончили с собой. Я не знаю… Я потеряла жилье, не могу найти работу, а люди, которым я доверяла, даже не перезванивают.

– Это очень много, – Лу была терпелива.

Она объяснила, что такие сильные чувства, как стыд и боль, проходят несколько стадий. Первой включается защитная реакция головного мозга, как у двухлетнего ребенка. Следующий уровень – это эмоции. И высшая стадия – мышление. На этом этапе к нам приходит понимание, и мы начинаем контролировать свои эмоции. Но напоминания о травме или триггеры берут верх, и тогда наши чувства словно возвращаются на первую стадию.

Например, дети, подвергшиеся жестокому обращению, негативно реагируют даже на нейтральное лицо. Любой человек воспринимается ими как угроза. Воспоминания о травмах похожи на детские воспоминания в том смысле, что они фрагментарны и бессвязны.

Дальше мы с Лу откровенно поговорили о предвзятости СМИ, о том, что Анни Данн из движения Time’s Up[12] теперь работает на Байдена, и эта организация мне совсем не помогает. Лу так доступно смогла изложить научные данные о психологических травмах, что мне стало намного легче. Я поняла, что стыд и страх, которые я испытывала – это обычные чувства человека в моей ситуации.

Позже, полная сил после разговора с Лу, я гуляла по пастбищу со своим конем Шармом и кормила его морковкой. Но с наступлением сумерек вернулось чувство тревоги. Я вспомнила женщин, которые не смогли выдержать таких испытаний и покончили с собой. Ночью, когда меня опять снедало отчаяние, я думала о том, как чуть было не присоединилась к ним. Почему мне так повезло, и я выстояла? Я не знала. Однако мое сердце всегда останется с каждым, кого загнали в угол мысли о том, что единственный способ освободиться от боли и страданий – это смерть. В конце концов, я надеюсь, что с другими пострадавшими будут обращаться лучше.

На следующее утро я снова отправилась к Шарму. Он встал рядом со мной и положил голову мне на плечо. Я уткнулась ему в гриву и разрыдалась. Плакала из-за всех грязных слов, которые сыпались в мой адрес, из-за неприятностей, появившихся у дочери, из-за других жертв насилия, которые не сумели пережить свою боль. Шарм вздохнул так, что я даже рассмеялась сквозь слезы. Поглаживая его по спине, я чувствовала прилив любви, надежды и радости от того, что я жива, несмотря ни на что. Я пережила один из самых мрачных дней в своей жизни.

Холодным весенним вечером 2019 года я возвращалась со своим другом, издателем местной газеты, после занятий группы по писательскому мастерству, где мы зачитывали отрывки из своих произведений. Пока мы шли к нашим машинам, обсуждали главу из моего еще не законченного романа «Последний снежный тигр». В нем было несколько эпизодов на тему политики, касающихся одного влиятельного сенатора. Я поделилась с другом тем, что этим влиятельным сенатором был Джо Байден. Рассказала, что он меня сексуально домогался, а когда я попыталась сообщить об этом на работе, меня уволили. О том, что это было не просто домогательство, а изнасилование, я не решилась ему сказать. Он выслушал меня и тихо спросил: «Тара, не могла бы ты поговорить с одним из моих репортеров?» Я знала, что он осторожный и вдумчивый человек, которому можно доверять, и согласилась.

Репортер позвонил, оставил сообщение, а затем позвонил снова. Я ответила на его второй звонок. Это был первый раз, когда я публично говорила о случившемся. За прошедшие годы я рассказала об этом только маме, брату, лучшему в то время другу и еще нескольким людям. Но я никогда не высказывалась публично. В 90-х не было движения #MeToo или других платформ для обсуждения (правда, и сейчас пострадавшим не стало проще говорить о том, что с ними случилось).

Я пересказала журналисту свою историю с самого начала.

– Но ведь его прикосновение не было сексуальным, не так ли? – задал он странный вопрос.

Я вспомнила пальцы Байдена, ласкающие мою шею, и удушливое ощущение страха. Я не знала, что ответить и замерла.

Тишина.

– Нет. То есть… нет, конечно, нет, – у меня перехватило дыхание.

Я не могла этого сделать. Я не могла рассказать ему всю правду. Я думала, что у меня получится, но испугалась и замкнулась в себе. Дело было не в репортере, и я не хочу его винить. Дело было во мне. Страх лишает меня способности говорить о случившемся. Позже, оказалось, что мои опасения были не напрасны.

Лора Макганн, редакционный директор онлайн-журнала Vox.com, звонила и уговаривала меня на интервью. Она пыталась добыть доказательства того, что я работала с Байденом. Офис Байдена не упростил задачу. В начале они просто отрицали мое существование. Я смогла получить зарплатную ведомость, но мое личное дело исчезло. Пройдя через лабиринт звонков в различные федеральные агентства, я наконец смогла поговорить с сотрудником архива Сената.

– Вряд ли ты найдешь эти документы. Много времени прошло, – усмехнулся он.

По его поведению было понятно, что он уже ознакомился с публикациями в прессе о моем опыте общения с Байденом.

Я встретилась с репортером агентства Associated Press и была полна решимости рассказать все, как было на самом деле. Однако, когда он появился с мужчиной средних лет, желавшим записать меня на видео на свой мобильный телефон, мне опять не хватило мужества. Что касается сексуального домогательства, то были свидетели и осталась жалоба, которую я писала. А сексуальное насилие? Этого никто не видел и доказать это я не могла. И к моменту нашей беседы с Associated Press меня уже называли российским агентом.

Позже, в мае 2019 года, я попробовала поговорить об этом с Лизой. Написала ей по электронной почте и позвонила. Она не ответила ни на письмо, ни на звонок. Но я не оставляла попыток достучаться до прессы, несмотря на бесконечную травлю в соцсетях. Я обращалась в журнал New Yorker и лично к журналисту Ронану Фэрроу[13] трижды. В последующие месяцы я старалась связаться с другими репортерами и политическими деятелями. Признаюсь, когда никто из них так и не откликнулся, где-то в глубине души я даже почувствовала облегчение и успокоила себя тем, что я хотя бы попыталась. Затем в январе 2020 года я решила обратиться в организацию Time’s Up и опять потерпела фиаско.

Однажды мне написала в соцсети Twitter известная женщина-комик, которая заинтересовалась моей историей. Я ответила ей в личном сообщении, а потом мы созвонились. Это было за неделю до того, как началась пандемия Covid-19, объявили карантин, и жизнь каждого изменилась. Она пришла ко мне домой. Я приготовила вегетарианское блюдо, которое она проглотила за один присест, проголодавшись после долгой дороги. Я рассказала ей всю свою историю с Байденом, она смотрела кое-какие мои документы, и так мы проговорили около двух часов. Хлоя – назовем ее так – просила не раскрывать ее имени, потому что боялась негативной реакции в прессе и волновалась за свою карьеру. Мне это было понятно. Она подала мне идею поговорить с Райаном Гримом, главой вашингтонского бюро Intercept[14] или с подкастером Кэти Халпер. Я слышала о них раньше и согласилась.

Через некоторое время у меня состоялся телефонный разговор с Кэти.

– Я читала о твоей истории. Наша общая подруга сказала, что ты, возможно, захочешь прийти на мое шоу, – произнесла она с вопросительной ноткой в голосе.

Я ответила утвердительно. Мне понравилось, что она была независимым журналистом.

У Кэти был очаровательный нью-йоркский акцент, чувство юмора и непринужденная манера общения. Мы договорились записать подкаст-интервью. Я помню момент, когда включились камеры и раздался щелчок. Мне казалось, что я ступаю на американские горки. Я глубоко вдохнула и начала пересказывать свои воспоминания во всех подробностях. Кэти было интересно, что говорил Байден в тот момент. У меня был ком в горле, когда в памяти всплыла его фраза «Ты никто!». Эти слова и то, как он указал на меня пальцем, запомнились мне на десятилетия. Я долго верила, что я и правда была никем.

После интервью чуткая Кэти связалась со мной, чтобы проверить, как я себя чувствую. Мне было непросто. Я только что раскрыла секрет, который хранила с двадцати лет, и знала, что последствия этого заявления повлияют на всю мою жизнь.

Примерно через неделю или две после подкаста Кэти Халпер, который она назвала «Демократия на подъеме», я получил сообщение от Лоры из журнала Vox.com. Она не ожидала услышать таких откровений от меня и явно злилась, что упустила сенсацию. У Лизы было другое мнение: «Я знала это. Я знала, что было что-то еще», – заявила она публично в эфире и подтвердила, что я пыталась с ней связаться.

Что касается Лоры, то она, прикрываясь журналистским расследованием, просто хотела доказать, что я лгу. Ведь сенсация должна была принадлежать ей, и она постоянно давала мне понять, как сильно я ее раздражаю. И чем больше она демонстрировала свою неприязнь, тем больше я закрывалась. Каждый разговор с Лорой был похож на битву. А отказаться разговаривать с ней я боялась, потому что не знала, что бы она написала в этом случае.

Я предложила Лоре побеседовать с моей хорошей подругой, писательницей Венди Дейл. Венди знала, почему я хранила молчание в 2019 году. Она меня очень поддержала в тот период, когда мне угрожали убийством. Мы тогда часами разговаривали по телефону, она успокаивала меня. Даже сняла смешное видео об обвинении в шпионаже в пользу России, чтобы взбодрить меня. Венди хотела написать статью о моей истории для журнала Vox.com, поэтому она обратилась к Лоре. Но Лора проигнорировала ее. Вероятно, потому что то, что могла рассказать Венди, не соответствовало ее целям. Из-за своего уродливого эго Лора скрыла правду. А вред, который Лора причинила своей статьей мне и другим пострадавшим, остался надолго.

В какой-то момент, разговаривая с Лорой, я разрыдалась. Она сказала: «Вот, это то, что я хотела». Она произнесла это с таким ликованием, будто мои слезы принесли ей удовлетворение и триумф. В тот момент я почувствовала усталость от того, какими ужасными манипуляторами могут быть люди, чтобы добиться своего.

Лора оказалась просто хищным репортером, непреклонно преследующим свои цели. Я поняла это, только когда она отказалась беседовать с Венди Дейл и опубликовала свою статью. Медиаиндустрия щедро хвалила ее, но никто понятия не имел, что она замалчивает правду или попросту лжет.

По мере того, как движение за свержение Трампа становилось все более яростным, тема сексуального насилия, которому я подверглась, была уже не так важна, как победа демократов на выборах. По сути, я была жертвенным агнцем для этой партии. Для них цель оправдывает средства.

К сожалению, дальше все стало только хуже. Например, когда журналистка газеты «Вашингтон Пост» Бет Рейнхард довела моего свидетеля до слез.

Рич Макхью вошел в мою жизнь в разгар репортажа «Нью-Йорк Таймс». Он был партнером Ронана Фэрроу в программах о деле Харви Вайнштейне на телеканале NBC. Он видел, как влиятельные люди использовали свой статус, чтобы заставить жертв насилия замолчать.

Я назвала Рича «гладиатором за правду». У меня не было уверенности в его позиции, и я даже не могла утверждать, что он мне поверил. Я только чувствовала, что он хотел, чтобы правда вышла наружу. Рич, как и Ронан, был тем репортером, который понимал, что такое психологическая травма. Он так аккуратно выстраивал вопросы, что я смогла расслабиться и спокойно отвечать. Коллин тоже говорил с Ричем и ему также показалось, что тот не был предвзят. Это все, чего хотел любой из нас – нейтральной беседы без политизированных атак.

Однажды утром, когда я пила кофе, мне позвонили.

– Тара? Это Ронан Фэрроу, – голос Ронана был отчетливо узнаваем.

Я тогда обрадовалась, что все-таки есть репортеры, заинтересованные в том, чтобы добраться до сути дела, а не просто продвигать свои собственные планы. Он с уважением и сочувствием подошел к моей ситуации, понимая насколько я устала быть мишенью для средств массовой информации.

Ронан связался со всеми, о ком я ему рассказывала. Он провел несколько замечательных бесед с моей дочерью, и они придали ей сил. Он пытался разобраться, потому что его действительно интересовала истина, а не политические мотивы.

Я пришла к выводу, что если репортер кажется нейтральным – это положительный момент. В конце лета ко мне приехала съемочная группа телешоу 60 Minutes Australia[15]. Репортер Алексис работала над многими историями, связанными с сексуальными домогательствами и нападениями. Само интервью с командой 60 Minutes Australia было очень сбалансированным и придало мне чувство собственного достоинства. Оператор Рич профессионально провел съемку на открытом воздухе. Правда, лошади не всегда соглашались заходить в кадр, но это было даже весело. Я не нервничала и чувствовала себя комфортно.

Благодаря этому опыту я узнала, что такое «эксклюзив». Известные журналисты наперебой стремились сделать репортаж обо мне и каждый хотел быть первым. Интервью, которое я дала Мегин Келли[16], всех взбудоражило. Дон Лемон, ведущий шоу на телеканале CNN, хотел, чтобы я пришла на одну из его программ, хотя в них заявляли обо мне откровенную ложь. Дон прислал любезное сообщение со словами сожаления по поводу угроз убийством, которые я получала. Он даже лично поговорил со мной по телефону. Я чуть было не пошла на его шоу, но в конце концов решила продолжить интервью с Мегин Келли.

Телеведущий Шон Хэннити, известный своими консервативными политическими взглядами, тоже хотел взять у меня интервью. Я растерялась, потому что мои убеждения были на стороне либералов. Моя история о сексуальном насилии затерялась на фоне игры в политический футбол, где я исполняла роль футбольного мяча. А издевательства в интернете только усиливались, даже после каждого положительного интервью с кем-то из моих близких.

Энтони Зенкус позвонил мне сразу, как только вышла третья статья в газете «Нью-Йорк Таймс». Оказалось, что Лизу совершенно не заинтересовали научные данные о психологических травмах жертв насилия, которые подробно изложил ей Энтони. Во время их разговора она вела себя так, как будто это она была жертвой и сетовала на то, как тяжело ей самой приходится из-за развернувшейся в соцсетях критики в ее адрес. В результате в статье Лизы вышло только одно предложение, посвященное тому, что пытался донести до нее Энтони Зенкус: «Эксперты говорят…». Попытка проинформировать людей о том, как следует относиться к женщинам, пострадавшим от сексуального насилия, провалилась.

Мои сторонники подвергались безжалостным преследованиям. Энтони пытались уволить с работы. У отважных журналистов, которые первыми опубликовали мою историю, тоже появились проблемы. Казалось, я приносила неприятности всем, включая мою семью. Я знала, что я говорю правду, но постепенно начинала себя чувствовать тем самым монстром, которым меня выставляли в соцсетях и многих СМИ. Мне хотелось исчезнуть. Я была уничтожена.

Я не встречалась с Владимиром Путиным. Он не был президентом России и даже еще не фигурировал на геополитическом горизонте в 1993 году, когда Джо Байден напал на меня. Если бы у президента России было время следить за американскими СМИ, он, вероятно, удивился бы, что его и Россию втянули в историю о нападении на женщину, совершенном Байденом двадцать семь лет назад.

У меня нет ни русского парня в сети, ни какого-либо другого бойфренда, мужа или любовника, несмотря на то, что «Нью-Йорк Таймс» пишет обо мне в своих громких статьях. Тем не менее, по словам из социальных сетей, у меня «есть русский парень, который владеет сибирской конефермой», и я сбегу на эту ферму после выборов. На самом деле это звучит довольно мило, потому что я действительно люблю лошадей. Я не уверена насчет Сибири. Может быть, мне просто стоит позволить троллям написать следующую главу.

Я всегда была очарована тысячелетней русской культурой, историей и искусством. Я питаю особую любовь к балету и в детстве часто слушала русских композиторов. Я даже сыграла в «Вишневом саду» Антона Чехова. Чехов обладал хорошим пониманием человеческой природы, как и американский драматург Теннесси Уильямс. Я выросла, читая Толстого, Достоевского, Пушкина. Моя мама чуть не назвала меня Ларой в честь героини Бориса Пастернака из знаменитого романа «Доктор Живаго». Один из моих русских друзей до сих пор называет меня Ларой, а не Тарой.

Слухи о России начались в 2019 году, когда я еще писала роман, который – так уж случилось – был именно об этой стране. Поскольку я никогда не бывала в России, мне потребовалось изучить материал. Я устала смотреть шаблонные шпионские фильмы. В них Россия всегда выступает в роли злодея. Мне хотелось осветить вопросы ксенофобии, написав о дружбе между двумя девушками – русской и американкой. Я была погружена в свои исследования и наброски глав, когда появились новости. Меня обвинили в том, что я русский агент. Но я не агент. Это очевидно. В 2020 году в подкастах The Russian Guy и Primo Nutmeg я рассказывала, как Россия меня критиковала после выхода моей книги «Последний снежный тигр».

Собирая материал для книги, я взяла интервью у нескольких русских знакомых, которые жили в Америке, и спросила об их отношении к президенту Путину. Первой была русская художница. Она сказала, что поддерживает программы своего правительства в области образования и здравоохранения, отметив, что в Америке есть пробелы в социальной помощи гражданам. В целом ее интересовало искусство, а не политика. Валентина, еще одна моя подруга из России, была старше и страстно поддерживала своего президента. Она обсудила со мной страшные 90-е годы, нехватку продовольствия, отсутствие инфраструктуры и то, какой тяжелой была жизнь до прихода к власти президента Путина. Кто-то из тех, кому я задавала вопросы, оставался нейтральным, как, например, домохозяйка Вера, а несколько молодых ребят не поддержали президента Путина. Это была интересная выборка мнений.

После того, как мое интервью было опубликовано в газете The Union, в интернете поползли слухи и провокации. Не прошло и двадцати четырех часов после публикации, как конспирологи усмотрели русский след и снова во всем обвинили Россию.

Мне позвонила дальняя родственница, буквально заикаясь.

– B соцсети Twitter пишут, что ты вне закона! Ты правда русский агент?!

Я уронила голову на клавиатуру.

– Ммм, что это за шоу? Вообще-то я твоя родственница.

– Я знаю, – рассмеялась она, но все-таки спросила, – но зачем ты пишешь эти… блоги?

– Я состою в творческой писательской группе и работаю над романом. Я ненавижу ксенофобию. Властные элиты не будут указывать мне, что мне писать и какую страну любить. Мне нравятся разные культуры: русская, итальянская и многие другие.

Даже если, следуя этой странной логике, я бы была так называемым российским или советским агентом, давало ли это право Байдену напасть на меня?

Я – лояльная американка, и, по словам Люси Флорес, была «пехотинцем демократии». Несмотря на все мои проблемы, я голосовала за Обаму, когда он баллотировался в президенты, а Байден – в вице-президенты. Дважды.

В тот же день позвонила журналистка газеты «Вашингтон Пост» тоже по поводу обвинения в том, что я являюсь своего рода секретным агентом.

– Я прочитала, что о Вас писали на новостном сайте Daily Dot. Эдвард Довер предположил, что Вы были советским шпионом, – произнесла она так, словно это было правдой.

– Я не советский шпион, – ответила я примерно в двадцатый раз за этот день.

Красная паника жива и процветает в Америке. Как-то раз во время одного интервью меня в очередной раз спросили, являюсь ли я русским агентом. От безысходности я решила пошутить и ответила «нет» на русском языке. Журналист испугался и яростным шепотом попросил меня не говорить по-русски. Я закатила глаза, тяжело вздохнув. Наверное, тогда еще не пришло время для шуток.

Ох уж эти американцы! Блогеры и писатели тщательно отбирают отрывки из моего романа, чтобы выискать какой-нибудь зловещий сюжет и обвинить меня. На самом деле, таким образом они пытаются сменить тему разговора с напавшего на свою сотрудницу Байдена на то, что она будто бы является частью какого-то непонятного российского заговора… на протяжении двадцати семи лет!

Однажды я видела, как Джо Байден в типичной для него бахвальской манере вспоминал о встрече с Владимиром Путиным, когда тот был председателем правительства России. По словам Байдена, он сказал Путину: «Господин премьер-министр, я смотрю в Ваши глаза и думаю, что у Вас нет души». На это Владимир Путин якобы ответил: «Теперь мы понимаем друг друга».

Я ни на минуту не верю версии Джо Байдена. Его много раз ловили на высокомерной лжи.

В 1993 году я посмотрела в глаза Джо Байдену. Во время насилия надо мной его глаза были пустыми и бездушными. Возможно, Джо Байден спроецировал свое собственное злобное поведение, когда говорил о президенте Путине. Это заставило меня задуматься.

В 2019 году, когда я была глубоко погружена в творческую работу над своим романом, я написала несколько блогов о президенте Путине и России. Изучая другие культуры и взгляды мировых лидеров, я пыталась смотреть сквозь призму, отличающуюся от той американской неолиберальной, через которую я взирала на мир бо́льшую часть моей жизни. Я начала изучать другие мнения. Я смотрела интервью Оливера Стоуна с президентом Путиным в программе Showtime, читала Говарда Зинна и Ноама Хомского[17]. Я также ознакомилась с суждениями тех, кто был в оппозиции к российскому руководству, включая Юлию Иоффе, Машу Грин и других. В интервью Стоуну президент Путин подчеркивал, что он не хочет войны с Америкой и стремится продвигать мир. Он также заявил, что какое бы сотрудничество он ни предлагал, его американские «партнеры» относились к нему с подозрением. Он сдержанно выразил свое недовольство антироссийской пропагандой США.

Меня много критиковали. Для того, чтобы отвлечь внимание аудитории от событий, которые произошли со мной в 1993 году, СМИ усердно искали повод объявить меня русским агентом. Это уже стало шуткой среди моей семьи и друзей. Но это был смех сквозь слезы, потому что количество угроз, которые я получала в интернете, с каждым днем все росло.

В течение последних пяти лет средства массовой информации были в истерике из-за версии о российском вмешательстве. Все началось с ошеломляющего шквала негативных репортажей на телеканале CNN. Я склонна сомневаться, когда мне насильно навязывают свое мнение, вместо того чтобы представить объективные факты. Если Россия и Путин совершили действия против человечности и даже хуже, как рассказывают в американской прессе, история разберется с этим. А моя история – о молодой американской сотруднице, которая подверглась сексуальному насилию со стороны своего босса, американского сенатора в столице США Вашингтоне, округ Колумбия.

Это не имеет ничего общего с Россией или Владимиром Путиным. Итак, Россия, если ты слушаешь, то на этот раз ты здесь ни при чем!

Мне напоминают, что я не одинока. Есть ангелы, которые приходят в нашу жизнь. Мне повезло, что в моей жизни появился архангел-воин. Роуз Макгоуэн обратилась ко мне в то время, когда каждый день становился все мучительнее. Она спасла мне жизнь.

В то время, как большинство репортеров кружили вокруг меня, как стервятники, были и другие журналисты, которые просто стремились найти правду, а не заниматься политикой. Беседы с ними принесли свет и исцеление. Были люди, которые рисковали своим профессиональным авторитетом, чтобы услышать и рассказать мою историю, а не ходили на цыпочках вокруг моих обвинений в адрес Байдена.

Роуз Макгоуэн – мультимедийный художник и бывшая актриса. Она – яркий творец в области искусства. Роуз снялась в телесериале «Зачарованные», сыграла в документальном фильме «Гражданка Роуз» и была режиссером короткометражного фильма «Рассвет», который получил премию кинофестиваля «Сандэнс». Она также является автором книги под названием «Храбрый» и создателем компакт-диска с исцеляющей музыкой. Роуз была первой, кто выступил против голливудского истеблишмента, рассказав всю правду о том, что ее изнасиловал Харви Вайнштейн. Ее смелое заявление помогло другим пострадавшим выйти из тени и начать говорить.

Одна из пострадавших от домогательств Харви Вайнштейна дала Роуз Макгоуэн мой номер телефона. Вскоре Роуз позвонила.

– Я хочу, чтобы ты знала, что я тебе верю, – сказала она твердым голосом.

Это простое и прямое заявление сразу же заставило меня почувствовать прилив облегчения и благодарности. Роуз поделилась своим опытом, раскрыв подробности, которые раньше держала в секрете, и дала практические советы. Я тоже смогла выговориться, а она участливо прислушивалась к моей боли. Роуз – одна из немногих общественных фигур, с которыми я знакома, кто на публике точно такой же, как и наедине. Она обладает неистовой и освежающей аутентичностью, которая располагает к откровенности.

– Я скажу тебе, что будет дальше. Они не оставят в покое ни тебя, ни твою семью, – тихо и печально предупредила она, – моя жизнь была почти разрушена этим монстром Харви Вайнштейном. Я оказалась в наручниках раньше, чем мой насильник.

Роуз была арестована по сфабрикованным обвинениям, организованным Харви Вайнштейном и его шпионами. Люди, выдававшие себя за сторонников, которые позже были идентифицированы как агенты Моссада, подружились с ней, чтобы обманом получить рукописи ее книги.

Ронан Фэрроу написал в своей книге «Поймать и убить» об израильских шпионах. А в репортаже о деле Вайнштейна, получившем Пулитцеровскую премию, он осветил пагубные попытки СМИ заставить его замолчать. В подкасте «Поймать и убить» Ронан со своим коллегой Ричем Макхью рассказывали, как они работали над репортажем, разоблачающим сексуальные домогательства Харви Вайнштейна. Роуз и другие пострадавшие также участвовали в этих подкастах и говорили о хищническом поведении кинопродюсера. Книга и подкаст Ронана Фэрроу помогли мне почувствовать себя не такой изолированной, какой я была после истории с Джо Байденом.

Рассказ Роуз о своем опыте потряс меня. Как и она, я получала онлайн-сообщения с призывами «посадить меня за решетку». Эти демократы травили меня, выискивали в моем прошлом хоть что-то, что помогло бы им обосновать мой арест и заставить меня замолчать. Месяцы спустя прозвучат обвинения в том, что я совершила тяжкое преступление – лжесвидетельство – и начнется судебное расследование. Только представьте, как это страшно, когда вы рассказываете о преступлении влиятельного человека и знаете, что в любой момент вас могут за это арестовать!

Хоть времена Салемского суда над ведьмами[18] давно прошли, но Америка все еще занимается угнетением пострадавших от насилия и преследованием тех, кто осмеливается высказываться открыто. Практика изнасилования процветает и, по сути, формализована в Америке. Сильным мира сего все сходит с рук.

Мучения, которые пережила Роуз, – это та самая причина, по которой жертвы насилия со стороны могущественных людей, боятся о них рассказывать. Мужество Роуз вселило в меня надежду, утешение и решимость.

В самый трудный момент она оказала мне неоценимую поддержку. Мне это так было нужно! Каждый раз, когда я попадала под обстрел, Роуз вставала на мою защиту, рискуя собственной карьерой и личными отношениями. Однажды телеведущий Билл Мар обрушился на меня с резкой критикой в своем шоу. На следующий же день Роуз обнародовала подробности своей встречи с ним и рассказала о его жутком женоненавистническом поведении. Она осадила его.

Актриса Алисса Милано использовала свои социальные сети, чтобы привлечь голоса за Байдена. Ее мнение об истории Кристины Блейзи Форд[19] разительно отличалось от реакции на обвинения, которые выдвинула я.

После этой перепалки между Роуз и Алиссой в соцсети Twitter я написала Роуз слова благодарности за то, что она заступилась за меня. А вскоре телеканал Fox News и другие СМИ осветили эту битву, и Роуз прислала мне ироничное сообщение: «Не думаю, что воссоединение “Зачарованных” произойдет в ближайшее время».

Позже в эту борьбу в соцсети вступила актриса Патрисия Аркетт. Она раскритиковала Роуз, когда та писала о лицемерии Демократической партии. Теперь уже я попыталась защитить свою подругу, но в ответ получила порцию насмешек от Патрисии.

Закончилось все тем, что часть этой переписки тоже попала в СМИ.

Во время наших бесед Роуз Макгоуэн давала мне дельные советы по взаимодействию с общественностью и СМИ. Я слушала и училась. В мире, где доброта встречается редко, а социальное дистанцирование является нормой, я, общаясь с Роуз, чувствовала близость к чему-то сильному и настоящему. Преследовавший меня позор из-за пережитого сексуального насилия испарился, поскольку Роуз буквально придала мне сил противостоять лавине клеветы и унижений. К сожалению, сама Роуз, как и многие другие мои сторонники, подверглась серьезным нападкам со стороны коллег и даже семьи за то, что поддержала меня.

Еще одна женщина, которая рисковала ради меня, – это та, кто всегда была одним из моих кумиров. Телеведущая Мегин Келли могущественна, умна и независима. Она та, кем я хочу быть, когда вырасту, за исключением того, что она на несколько лет моложе меня. Другие женщины, которых я считаю тоже героями – это моя мама, дочь, прабабушка Джейн, Роуз Макгоуэн, Этель Кеннеди[21], Кэрол Ломбард[22], Амелия Эрхарт[23] и Боудикка[24]. Мегин Келли находится в уважаемой компании. Я была удивлена и рада получить ее сообщение, а затем поговорить с ней по телефону.

– Как у вас дела, леди? – спросила Мегин.

– Я… мне тяжело, – я старалась, чтобы это не прозвучало взволнованно.

За день до ее звонка мне угрожали убийством. Из-за этого мне пришлось отменить запланированное интервью с ведущим телеканала Fox News Крисом Уоллесом. Он был любезен и открыт, но после того, как я не спала всю ночь, а утром имела дело с правоохранительными органами, чтобы заявить об угрозах, я была не готова к интервью с ним.

С первых же минут разговора с Мегин что-то в ней показалось мне близким, и я успокоилась.

– Признаюсь, мне было интересно, не согласитесь ли вы взять у меня интервью. Я уже давно этого хотела.

Мегин сделала паузу перед тем, как ответить.

– О, хорошо, спасибо! Но на какой платформе? – казалось, она размышляла вслух.

– Вы знаете Рича Макхью? – спросила я.

– Да, я работала с ним, – в голосе Мегин зазвучал энтузиазм при упоминании его имени.

– Может быть, совместно с ним, если он согласится?

– Хорошо. И позвольте мне все устроить. У меня есть идея.

Я не знала, что именно произойдет дальше. Я все время думала о смертельных угрозах, травле моей дочери и обещаниях опубликовать статьи о моем разводе или банкротстве в случае, если я не буду молчать. У меня не было уверенности в том, правильно ли я сделала, что отказалась от интервью с Крисом Уоллесом. Ведь участие в телепрограмме с Мегин Келли было сопряжено с риском. Во-первых, она, возможно, мне не поверила. Во-вторых, она беседовала с мировыми лидерами и была жестким интервьюером. Как я собиралась выдержать это? Но что-то подсказывало, что вне зависимости от того, поверит она мне или нет, я просто скажу правду и буду откровенна.

Во время нашего следующего телефонного разговора Мегин спросила, есть ли какие-то запретные для меня темы.

– Нет. Ты можешь спрашивать о чем угодно.

– Это хорошо, – задумчиво произнесла она после небольшой паузы.

Повесив трубку, я задумалась, не стоит ли мне действительно какие-то вопросы оставить под запретом. Но в конце концов, я просто расслабилась и доверилась своей способности говорить правду.

Помимо шоу Кэти Халпер, я участвовала в двух других – Rising с Кристал Болл и Democracy Now с Эми Гудман. Кристал была дружелюбной, а шоу комфортным. Эми Гудман – еще один человек, которым я восхищалась. Участвовать в ее шоу было потрясающим опытом. Единственное, что оказалось для меня сложным – это то, что эфир был в 3:30 ночи.

В этот раз все должно было быть по-другому. Рич Макхью был продюсером, и они с командой приехали ко мне. В то время я жила в районе Грасс-Вэлли в Калифорнии, и мы записали интервью в отеле Сакраменто. Мегин прислала машину за мной и моим стилистом по прическам. Я шла через опустевший из-за пандемии Covid-19 вестибюль в наш номер и чувствовала жуткое волнение. Нервничала перед встречей с обоими – Ричем и Мегин собственной персоной. Я выбрала нежно-розовый топ, потому что Мегин обычно носила черное. Рич, одетый в повседневный костюм, выглядел усталым и счастливым. Он тепло поприветствовал меня сквозь джунгли проводов расставленных повсюду видеокамер, и на душе стало спокойнее.

Вошла Мегин, пожала мне руку и ободрила меня шуткой про то, что она читала, как сильно мне нравится Владимир Путин. Мегин была одета в простую черную майку и рубашку. Харизматичная и яркая. Я рассмеялась, когда она сказала: «Моя подруга тоже от него без ума, и это нормально». Она озорно улыбнулась. Я не ответила, потому что, признаюсь, все еще была настороже.

Пока съемочная группа выставляла освещение, стилист поправлял мне макияж и прическу. Прядь челки упала на глаза, и я склонила голову набок. Позже эксперты по языку тела будут изучать мое интервью на одном из каналов YouTube и серьезно обсуждать этот наклон головы. Мне было смешно, потому что я держала так голову только для того, чтобы волосы не закрывали лицо.

Я глубоко вздохнула, когда Мегин спросила, готова ли я начать. Сорок или около того минут пролетели как одно мгновение, несмотря на то, что на некоторые вопросы мне было очень сложно отвечать.

Я растерялась, когда она спросила меня о Путине, но постаралась не выдать своего волнения. На мой взгляд, это не имело отношения к делу, но она считала по-другому. Мои интервью с русскими и отрывки из романа о России, которые я публиковала в блогах, вызывали много кривотолков. Поэтому Мегин аккуратно подвела разговор к этой теме, пошутив о моей предполагаемой влюбленности в Путина. Я изложила ей свой взгляд на абсурдность всей ситуации.

Это правда, что его считают сильным человеком. Возможно, Путин единственный, кто мог бы противостоять Джо Байдену, и в глубине души я хотела бы увидеть, как свершится правосудие над моим обидчиком. Однако я прекрасно понимала, что могу полагаться только на саму себя, и никакой реальный или вымышленный мужчина меня не спасет. Не было никакого рыцаря в сияющих доспехах, дожидающегося своего часа. Я должна была отправиться в свой собственный героический путь или так и остаться изгоем.

Я не вдавалась в глубокие рассуждения, а давала короткие и честные ответы. Самым сложным было ответить на вопросы о том, что именно сказал в тот момент Байден, и во что я была тогда одета. Однако я ответила на каждый из них прямо.

После съемок Мегин позаботилась о нашем обеде. Она продумала каждую деталь. Возвращаясь домой, я чувствовала себя уверенной и спокойной, потому что сказала все, что хотела. У меня было такое ощущение, что кто-то убрал ногу с моей груди. Эти эмоции были еще сильнее, чем после моего интервью с Кэти Халпер.

Оказавшись дома, я позвонила дочери и рассказала о Мегин Келли.

– Какой она была? – поинтересовалась Микаэла.

– Точно такой же, как и во время эфиров. Очень забавной и приземленной.

– Было похоже, что она верит в то, что это произошло на самом деле, или она сомневалась?

– Она казалась журналисткой, которая хорошо осведомлена о психологических травмах. Я имею в виду, что она задавала мне сложные вопросы, но без злого умысла. У меня не было ощущения, что я участвую в битве, как с другими репортерами.

– Что ж, я надеюсь, это так и есть, – Микаэла уже с опаской относилась к журналистам.

– Все, что я знаю, – это то, что мне стало намного легче, – сказала я со вздохом.

В ту ночь я не могла избавиться от напряжения. Я лежала в кровати в обнимку с котом и слушала музыку, чтобы хоть немного расслабиться. Играла песня The Mystic’s Dream Лорины Маккиннет, и я вспоминала, как в молодости скакала верхом на лошади по пляжу. Мысленно я находилась в том времени, когда была свободна, и мою жизнь еще ничто не омрачало.

Я начала засыпать, а рядом устроился кот, прислушиваясь к стуку копыт, доносящемуся из глубины моей памяти.

Недавно всплыло видео из шоу Ларри Кинга от 11 августа 1993 года. В ролике женщина спрашивала, что делать ее дочери после того, как у нее возникла некая «проблема» с известным сенатором, с которым она работала. Дочь поделилась этой «проблемой» только с мамой, братом и несколькими близкими друзьями. Но не решалась заявить о случившемся властям из-за уважения к работодателю и страха испортить свою карьеру. Поэтому мать обратилась за советом. Ларри и эксперты шоу внимательно слушали.

Дочерью с проблемой была я. Сенатором, о котором шла речь, был Джо Байден, а женщиной, говорящей на видео, была моя мать Жанетт. У меня перехватило дыхание, когда я услышала голос мамы, записанный много лет назад. Как будто она еще была жива.

У мамы были пронзительные темно-карие глаза, стильные короткие черные волосы, высокие скулы и римский профиль. В юности она была очень красива, но не подозревала о своем влиянии на мужчин. У нее никогда не было возможности понять, чего она хочет добиться в жизни, потому что уже к шестнадцати годам она вышла замуж и родила. Мама любила искусство и прививала эту любовь всем нам. Моя кузина Дженни всегда вспоминала, какой гламурной была моя мама в молодости.

Звонок в прямом эфире шоу Ларри Кинга был не первым случаем, когда мама заступалась за меня в связи с жестоким обращением мужчины. Также это был не первый раз, когда ее слова не были услышаны. Ее голос сквозь пространство и время подтвердил, что у меня были проблемы с Байденом, и что я рассказала ей об этом. Один из заголовков гласил: «Голос из могилы». Это и есть материнская любовь – сильная и неподвластная годам.

Как и любой человек, моя мать была несовершенной, особенно когда дело касалось ее любви к алкоголю. Но, несмотря на ее недостатки, в двух вещах я была точно уверена.

Первое: моя мать любила меня всем сердцем.

Второе: моя мать определенно знала, что такое жестокий мужчина.

В моем детстве было много идиллических моментов, но были и трудности. Мои самые теплые воспоминания связаны с жизнью на ферме и общением с этими восемьюдесятью акрами природы. Я рано вставала и до темноты гуляла по пастбищу со своим пони Буллитом. Еще я любила заходить в сарай, взбираться на вершину тюков сена, сладко пахнущего сушеной люцерной, и весело скатываться вниз. А иногда я приносила с собой книги, зарывалась в сено, прижимая к себе котят, которые часто забегали в сарай, и подолгу читала. Я была худой и высокой, с волосами ниже плеч, и все время куда-то бежала.

Мой отец любил ферму, но работал в городе и руководил рекламным агентством. Поэтому вся работа по дому была на плечах мамы, что ей не нравилось. Она оставалась наедине с двумя маленькими детьми и домашним хозяйством, чувствуя себя изолированной от мира.

Спасением для нее были сад площадью в один акр и искусство. Мама заготавливала консервы, так что в основном все, что мы ели, было с фермы. Я помню, как ходила за мамой по саду, вставала рядом с ней на колени и опускала руки в землю. Еще я любила наблюдать, как мама делала макияж за туалетным столиком, и вдыхать запах духов «Шанель № 5». «Ты моя маленькая тень», – говорила она, улыбаясь и щелкая меня по носу.

От отца я, наоборот, старалась держаться подальше. Он был крупным мужчиной. Люди описывали его как большого медведя. У него были черные волосы и ледяные голубые глаза. Он смеялся от души, и его юмор привлекал людей, даже когда его нрав удивлял их.

Было время – до того, как я начала бояться отца – когда я его любила. Однако я это плохо помню. Наши проблемы начались, когда я была совсем маленькой.

Он много раз причинял мне физическую и эмоциональную боль, но, пожалуй, самое страшное было, когда он убил мою собаку Бу. Я слышала рассказы о случаях, когда он сажал мамину маленькую собачку Пикси Сью на капот машины и медленно ехал, пока животное дрожало от ужаса. Иногда он хватал Пикси Сью и кусал ее за ухо, пока та не начинала визжать.

Мой маленький пушистый Бу был помесью мелкого терьера и дворняжки. Он любил лаять, а это отца раздражало. Бу очень нравилось ходить за моей второй собакой по подъездной дорожке и приветствовать машину, когда мы откуда-то возвращались домой. Однажды, когда мы въезжали, обе собаки бежали нам на встречу. Я сидела сзади, и отец посмотрел на меня через зеркало заднего вида. Он резко свернул в сторону, и мы услышали, как Бу взвизгнул. Мы с мамой закричали. Отец молча вышел из машины и пошел к собачке, которая выла от боли. Мать не позволила пойти за ним и отвела меня в дом. И тогда мы услышали выстрел.

Позже мама вошла в мою комнату с подносом супа. Я лежала, свернувшись калачиком, и рыдала. Она пыталась меня успокоить: «Тара, у Бу были внутренние повреждения, поэтому твоему отцу пришлось его застрелить. Он чувствует себя ужасно. Выйди и пожелай ему спокойной ночи». Я отрицательно покачала головой. Тогда она объяснила: «Твой отец никогда бы не сделал этого нарочно». Я промолчала. Я не сказала ей, что он смотрел мне в глаза в зеркале. Я просто плакала, желая исчезнуть.

Позже, чтобы справиться с этим, я представляла себе, как дух Бу радостно бежит рядом со мной и моей собакой Клоуном. Это был не первый раз, когда мой отец разбивал мне сердце своей жестокостью, и уж точно не последний. Некоторое время я жила с отцом. Тогда мне было четырнадцать. Но служба защиты детей забрала меня, потому что он подвергал меня жестокому физическому насилию. Я до сих пор помню работника этой службы Ричарда Спратта.

Он сказал: «Я сэкономлю тебе годы терапии, Тара. Возвращайся в дом своей мамы. Иногда родители не любят своих детей. Твой отец тебя не любит. Надо жить с тем, кому ты нужна».

Отличный совет. Я почти не разговаривала с отцом, пока не закончила среднюю школу. Заметьте, он даже не появился на моем выпускном. Мама подарила мне цветы, новую одежду и торт. Даже когда ее пристрастие к водке усилилось, а наши ссоры участились, она всегда проявляла ко мне любовь. Я знала, что ее любовь непоколебима, но все же были времена, когда я ее отталкивала.

Мама стала художницей и активисткой. Она выросла в маленьком калифорнийском городке под названием Авенал. Ее мать и отец, мои бабушка и дедушка, были очень преданы друг другу. Мама была младшей из четырех детей. Я никогда не видела своего дедушку, но мама его обожала. Она называла его папочкой всякий раз, когда говорила о нем. Мне казалось это необычным, потому что я своего отца так никогда не назвала.

Она вздыхала, гладила меня по голове и извинялась: «Мне очень жаль, Тара, что я не смогла дать тебе лучшего. Ты заслуживаешь отца, который бы любил тебя. Я знаю, что мне повезло больше, чем тебе». Я кивала и чувствовала, как меня гложет пустота, которую я никогда не смогу заполнить.

Мой отец никогда не любил меня и часто говорил мне об этом. Когда мне было тринадцать, он заявил в суде, что я не его дочь, чтобы не платить алименты. В тот день мама пришла домой и торопливо достала водку из холодильника. «Твой отец отрекся от тебя, Тара. Просто помни, что он ублюдок», – сказала она, бросая лед в бокал с напитком.

Я ушла в свою комнату и легла на кровать. Следующие часы я провела, глядя в потолок и слушая альбом Eagles. «Мне все равно», – сказала я себе, но горячие слезы потекли по лицу. Мне было интересно, сколько людей присутствовало на этом заседании суда. Все ли уже слышали, что он не был моим отцом? Я подумала, кому вообще нужен такой отец. Мне было больно и грустно. Собака запрыгнула на кровать и сидела со мной, пока я не заснула.

Мать рассказала мне историю о том, как ее отец умер от внезапного сердечного приступа примерно через месяц после выхода на пенсию. Всю свою жизнь он проработал на нефтяных месторождениях и один содержал большую семью во время депрессии. Уходя на пенсию, он получил золотые часы и кое-какие акции.

Мама больше всего на свете хотела покинуть пустынный Авенал, и она это сделала. Она вышла замуж и жила в разных странах – в Саудовской Аравии, Ливии, Англии и на Мальте. На Мальте она влюбилась. Я видела ее фотографии того времени. Она выглядела гламурной авантюристкой.

Ее первый муж часто отсутствовал и временами жестоко с ней обращался. Мама была воспитана по-другому и не смогла смириться с этим.

Однажды ночью мы с мамой пили игристое вино, и она хихикнула: «Я вспомнила, как Джо Шиклун принес шампанское в тот вечер, когда пел мне серенаду, – мама медленно вздохнула и с улыбкой продолжила. – Он знал, как завести роман с девушкой. Называл меня своей загадкой. Он тогда и не подозревал, как я его обожала».

После второго бокала вина она разговорилась. Мама сидела в голубом шелковом платье, поджав ноги, и оживленно размахивала руками, на одной из которых было красивое кольцо с пресноводным жемчугом. Она описывала свое пребывание в великолепном поместье на Мальте. Маркиз Джо (тоже художник) был любовью всей ее жизни. Их страстный роман начался, когда мама уже рассталась с первым мужем и занималась разводом. Отношения с Джо закончились трагически, потому что она не смогла оставить двух детей от первого брака – моих старших единоутробных братьев. А его родители не хотели принимать разведенную женщину с детьми.

Джо и моя мать обменивались письмами даже после того, как их роман закончился, пока Джо не умер. Он так никогда и не был женат. Мама присылала цветы на его могилу.

У Джо были поместья в Италии, Англии и Драгонаре на острове Мальта. Сейчас в Драгонаре игорное казино. А тогда, в начале 1960-х она жила с Джо в этом поместье среди прекрасных мозаик. Тех самых, которые он прятал в знаменитых катакомбах, где в детстве скрывался от бомбежек во время Второй мировой войны. Маркиз был искусным художником и членом Мальтийского рыцарского ордена.

Мама описывала его как яркого и экспрессивного человека с эксцентричным характером. Они занимались искусством, слушали оперу и страстно любили друг друга.

«Джо был таким итальянцем в своих манерах! Итальянцем и мальтийцем. Всегда дарил мне цветы и подарки. Он говорил: “Мадам, – мать понизила голос, имитируя его акцент, – Вы можете поужинать со мной сегодня вечером?”», – мама хихикнула, и ее измученное годами и одутловатое от алкоголя лицо на мгновение показалось помолодевшим.

«Мы ходили на эти модные рауты, где при входе объявляли твои имя и титул. На одном из них я видела Каддафи. Он был молод, красив и харизматичен, – мама махнула рукой. – Конечно, это было до того, как он пришел к власти. Жаль, что он превратился в тирана. К сожалению, американцы не понимают Ближний Восток. Мы так незрелы в нашей политике и взглядах».

Мы тихо потягивали напитки. Мама погрузилась в свои мысли и воспоминания. Я терпеливо ждала. Я потрогала крест на медальоне Святой Цецилии, который Джо подарил маме, а она потом подарила его мне. Я часто носила его.

Мой отец, Роберт, никогда не любил слушать о маркизе. В течение тринадцатилетнего брака с мамой он всегда приходил в ярость от ревности даже при упоминании о Мальте. Это был больной вопрос, поскольку, я думаю, он подсознательно знал, что не занимает того особого места в сердце моей матери, которое занимал Джо. Мне было двенадцать лет, когда они развелись, и я была свидетелем многолетних пьяных буйств, которые они устраивали. Отец не был верен моей матери почти с самого начала и был жесток с ней.

Я родилась в Монтерее вскоре после того, как мама вернулась в Штаты и встретила моего отца. Отец играл в местном спектакле, а мама рисовала декорации. Это не было любовью с первого взгляда. Мать рассказывала, что они познакомились на вечеринке актеров. Отец тогда сказал ей, что в ее характере есть что-то до очарования уродливое. Мама тоже бросила колкую фразу в ответ. Мне всегда казалось, что я смотрю какой-то плохой фильм, когда мама описывала их с отцом ухаживания.

Мой отец оставил первую жену с двумя детьми и ушел к моей матери. Они жили в Пасифик-Гроув в комнате с соседом. Входная дверь не открывалась, поэтому все влезали в дом через окно спальни. Видимо, они не знали, что существуют слесари. Мама рисовала вывески для ресторанов, а отец вел спортивную колонку в газете. Позже он открыл собственное рекламное агентство.

Через несколько месяцев после моего рождения родители собрали вещи и вместе со мной и моим старшим братом Майклом направились в северные леса Висконсина.

Мои родители, классические экстраверты, всегда были окружены людьми. Они пользовались популярностью у своих друзей в Уосау и устраивали званые обеды с лучшим в городе мартини. Их круг общения состоял в основном из художников. Мама открыла выставку Art in the Park в Уосау и получила награды за свое искусство. Каждый обладал своим стилем и харизмой. Мать была открытой и искренней, а отец – саркастичным и веселым.

Люди всегда хотели угодить отцу, в том числе и его дети, но никому не удавалось этого сделать. Его высокомерие принималось за уверенность. Он мог быть жестоким, и ему нравилось видеть, какую боль он причинял. Я поняла это, когда в детстве испытала на себе его жестокость – ему нравились мои слезы и поражения. Если я в чем-то преуспевала, он ругал меня и говорил, что я дерьмо. Он крал у людей уверенность в себе. Как и большинство хулиганов, он возмущался, если кто-то сопротивлялся.

«Чарли, – так он звал мою маму, – покажи мне свои ногти. Боже мой, как уродливо! – он брал за руку приехавшую в гости женщину и обращался к матери. – Посмотри, Чарли, как должны выглядеть женские руки». Мать иногда кричала на него в ответ, когда он публично ее унижал, или уходила в свою комнату и плакала. Она занималась садоводством и много работала по дому. У нее были руки женщины, занятой рисованием, работой с глиной и уборкой, а не бездельницы с идеальным маникюром.

Отец часто унижал ее, обзывал и даже толкал. А я – маленький ребенок – смотрела на это.

Мать считалась «радикалом» и даже находилась под наблюдением властей из-за ее громких протестов против войны во Вьетнаме. Мой брат Майкл, который был старше меня более чем на десять лет, вступил в армию добровольцем, но позже отказался от военной службы по убеждениям совести. Он даже провел некоторое время в буддийском монастыре. Майкл умер молодым после возвращения из-за границы. Я никогда не знала всего масштаба его переживаний, только видела, что он изменился и был страшно подавлен.

В свое время мама была членом Комитета по борьбе с расизмом в Мэдисоне, в штате Висконсин. После ее смерти я нашла письмо из публичной библиотеки Уосау, в котором ее просили прекратить агитировать мужчин уклоняться от службы в армии и уезжать в Канаду. Маме вежливо рекомендовали больше не проводить такие собрания в публичной библиотеке, потому что это было равносильно измене правительству Соединенных Штатов. Мы с Коллином тогда посмеялись над типично висконсинским простонародным тоном, которым была изложена эта просьба.

В подростковом возрасте я ездила на митинги в Чикаго вместе с мамой. Хьюстон Стивенс, один из организаторов, предоставлял нам жилье в южной части Чикаго. В детстве Чикаго казался мне мифическим огромным городом по сравнению с Висконсином, где до соседа было полмили, а до ближайшего города – двадцать миль.

По своему транзисторному радиоприемнику я ловила чикагские джазовые и разговорные радиостанции, представляя город, пахнущий мокрым бетоном, металлом и топливом, большущие здания и людей. Собрания, которые мы посещали, были довольно уютными. Там угощали потрясающими обедами, а взрослые курили травку и пили вино, рассуждая о теориях создания лучшего мира. Вместе с другими детьми я бегала по дворам, огороженным кирпичными заборами и защищенным идеализмом.

Отец никогда не посещал и не поддерживал эти политические мероприятия. Он занимался той политикой, которая была выгодна его бумажнику. После развода с мамой отец получил высший уровень допуска в Пентагоне и работал с оборонными контрактами. Однажды в молодости я столкнулась с ним и обвинила его в продаже «бомб и пуль». После этого спора мы не разговаривали несколько лет. Это было прикрытием более глубокой пропасти, которая существовала между моим отцом и всеми его детьми, но особенно мной.

В детстве по ночам я любила смотреть на звезды. В самую сильную летнюю жару я выбиралась на пастбище с одеялом и спреем от комаров, чтобы посмотреть на ночное небо. Мне нравились светлячки, я представляла, что это феи с тайными посланиями. Рядом спокойно паслись лошади. Мы жили так далеко от города, что Млечный Путь был огромен, и казалось, можно схватить звезды руками. А иногда осенью, если смотреть на север, в сторону Канады, можно было увидеть разноцветное северное сияние.

Я любила эти тихие ночи. Мне нравилось слушать лягушек и наблюдать за светлячками, пока комары не становились невыносимы. Я любила это уединение, так как в выходные наш дом всегда был полон гостей с детьми. Мои родители обнаружили, что наличие людей и музыки в доме сдерживало их от бурных ссор друг с другом. Я была интровертом-экстравертом, но поняла это только в более старшем возрасте. Это значит, что я ужасно уставала от всех этих бродящих по дому людей, хотя и казалась общительной. Я склонна держаться особняком и проводить много времени в одиночестве.

Мама была прекрасной художницей. Работала акварелью, маслом и еще занималась скульптурой. Она была яркой, творческой, увлекающейся натурой. Но так же увлеченно она пила и водку. Ее погубил брак с моим отцом. Мать дважды пыталась покончить с собой. Позже я узнала о подробностях первой попытки. Это было после того, как мама застала отца в постели с другой женщиной (ее лучшей подругой).

В этот летний полдень царила душная тишина. Я лежала на кровати в своей комнате. В ногах у меня устроились кошка и собака. Вентилятор обдувал нас прохладным ветерком. На полу Коллин собирал конструктор Lego. Позже должна была прийти моя подруга Аня и остаться у нас с ночевкой. Она планировала принести телескоп. Утром моя мама плакала. Я попыталась выяснить у нее, что случилось, но она прогнала меня из своей комнаты. Мне было десять лет, и я не понимала причину ее слез, но меня начало грызть чувство тревоги.

Майкл слушал магнитофон. До меня доносилась нежная мелодия корейской флейты. Вдруг раздался резкий хлопок, потом послышались бег, стук входной двери и снова бег. Что-то определенно было не так. Я встала, тихо вышла из комнаты и увидела Майкла, который испуганно размахивал руками и что-то кричал.

Дверь на улицу была открыта. Я выбежала из дома и застала мать, сидящей на земле и рыдающей: «Боб! Ублюдок!». Были слышны только обрывки фраз: «Ублюдок», «Убей», «Умри», «Почему?! О Боже, зачем ты это делаешь?!» Снова возгласы и слова, которых я тогда не знала. Мать яростно кричала, приставив ствол пистолета к виску. Я не совсем отчетливо понимала, что происходит. Мне стало холодно и страшно, а потом я услышала свой собственный крик.

Вдали, у ворот амбара, стоял отец. Он молча наблюдал за мамой, но ничего не предпринимал. Майкл выхватил у матери пистолет и забросил его подальше. Обнял ее за плечи и начал укачивать, как маленького ребенка. Отец отвернулся и зашел в сарай. Я ощутила металлический привкус во рту, как будто к языку поднесли дуло того самого пистолета. Быстро развернувшись, я побежала внутрь дома и бросилась в свою комнату. Коллин все еще играл с конструктором. Я схватила чемодан и начала беспорядочно кидать в него одежду и игрушки. Взгляд упал на любимый проигрыватель. На минуту я задумалась. Учитывая тяжелый чемодан, я смогла бы унести в руках еще только что-то одно. Выбирая между проигрывателем и Коллином, я решила взять с собой брата.

Майкл догнал нас, когда мы уже отходили от дома по длинной подъездной дорожке. В одной руке я тащила чемодан, а другой тянула Коллина, что-то бубнящего на своем детском наречии.

– Эй, Тара, куда вы собрались? – спросил он мягким, добрым голосом.

– Мы уходим отсюда, Мики. Я не могу больше здесь оставаться.

– Я буду очень скучать, если вы уйдете. А может быть, я лучше приготовлю вам бутерброды и чай со льдом? А потом сделаем домашнее малиновое мороженое. Что скажешь?

– Я не шучу, Майкл. Я видела пистолет и…

Внезапно меня захлестнули слезы. Майкл нежно обнял меня и произнес:

– Представляю, как ты испугалась, увидев это, дорогая. Мне очень жаль.

Я все еще плакала, когда мы остановились возле пруда. Майкл расстелил одеяло в тени большого клена, чтобы Коллин мог поиграть, а я сесть и отдохнуть. Я устала и изнемогала от жары. Когда мы устроились, Майкл начал напевать: «Беги, если хочешь, на вершину холма…». Это была песня «Джин» из мюзикла «Оливер», которой он меня убаюкивал перед сном, когда мне было пять лет. Под эту мелодию глаза стали закрываться и я заснула.

У Майкла была способность замедлить время даже в самый лихорадочный день. Он всегда был моим защитником. Когда он через несколько лет умер, мне уже никогда не было так тепло и спокойно. Я искала эту безусловную любовь в работе, мужчинах и даже в себе. Чувство дома испарилось на небеса и оставило меня совершенно одну. Я приспособилась жить дальше, но так и не свыклась с тем, что Майкла больше нет.

В тот день мне помогло буддийское спокойствие Майкла. Я по-прежнему чувствовала себя неловко, но уже не до безумной паники. Пока мама спала, я зашла посмотреть на нее. Она была так хороша в своем сарафане с маленькими кружевными ромашками! Я собрала для нее цветы в саду, сделала открытку с блестками, чтобы сказать, как сильно я ее люблю, и положила все это рядом с ее кроватью. Может, она и не ушла бы, если бы знала, что мы ее очень любим.

Позже Майкл, Коллин и я ели на кухне, а мама зашла сварить кофе. Она подошла, заключила меня в ароматные объятия, поблагодарив за цветы, и долго так стояла, целуя меня в голову снова и снова. Потом она включила свою любимую джазовую музыку – «Черный кофе» Пегги Ли. Летняя гроза на тот момент закончилась.

Но бури продолжались всю мою жизнь. Мама любила читать разную литературу – от классиков до современных писателей. Однажды на мой день рождения она подарила мне сборник стихов Меррит Маллой, американской поэтессы ирландского происхождения, «Моя песня для того, кто никогда не пел для меня». Последним подарком, который она мне сделала перед смертью, были стихи Рода Маккуэна и роман Эрики Йонг. Матери нравились грубый юмор и прямолинейный стиль изложения Эрики. Когда я приносила ей одно из своих стихотворений, она кивала и говорила: «Хорошее начало. Теперь запомни: показывай, а не рассказывай читателю. Пусть читатель сам придет к тебе. У тебя получится».

Я хорошо запомнила ее совет. Она со смехом рассказывала историю о том, как они с моим отцом были «битниками»[25] и писали стихи за бесплатные обеды в ресторане на Каннери-Роу в Монтерее.

В ночь, когда на меня набросился сенатор Джо Байден, я сразу позвонила матери и все ей рассказала. Также, по горячим следам, я сообщила о случившемся Коллину и моей подруге Мейв. Я поделилась с ними всеми подробностями – как меня попросили передать сенатору спортивную сумку, как он остановил меня в коридоре, засунул руки мне под одежду и изнасиловал. Брат и подруга подтвердили эту историю в своих интервью газетам «Нью-Йорк Таймс» и «Вашингтон Пост».

Моя мама, по которой я так скучаю, особенно сейчас, знала все.

Когда я была маленькой, мой отец руководил общественным театром. Первый спектакль, который я посмотрела, был «Камелот». Я запомнила все песни. В «Ромео и Джульетте» мне нравилось исполнять роли Тибальта и Меркуцио, разыгрывая схватки на мечах или изображая езду верхом.

Моей любимой игрушкой был проигрыватель. Я часами танцевала под «Лебединое озеро» и слушала аудиоверсию «Ромео и Джульетты» Дзеффирелли. Майкл и мама читали мне Шекспира. В пять лет я уже сама декламировала Шекспира публике в комнате отдыха общественного театра. Майкл любил мое пение. Ему нравилось, как я исполняла тему любви из фильма «Ромео и Джульетта» – песню «Что такое юность?». Годы спустя эту же песню я пела, когда мы развеивали его прах над Тихим океаном. Я всегда ценила старую английскую прозу, а моя любовь к театру только крепла.

Все детство и часть ранней взрослой жизни я мечтала быть актрисой и поэтессой. Моей первой пьесой была «Принцесса на горошине», где я играла Принцессу. И Майкл шутил, что когда мне захотелось новую кровать, я начала использовать актерские приемы и стала жаловаться всем домашним на больную спину. Мать называла меня Дездемоной, закатывала глаза и говорила, что новую кровать она покупать не будет.

Мне приходилось учиться в нескольких школах, потому что мои родители разъехались после развода. Но я по-прежнему увлекалась театром. В старших классах у меня появились друзья-любители драмы. Подруга Лаура была блондинкой, а я – брюнеткой, так что мы получали разные роли и не ссорились. Айлин, еще одна моя подруга с копной красивых рыжих волос, тоже была очень хорошей актрисой. Наша школа в Афинах, штат Джорджия, с энтузиазмом относилась к футболу и театру. Наши школьные спектакли всегда собирали много зрителей. Нас даже отправили на Государственный конкурс одноактных пьес.

Вместе с Кэлом, моим первым парнем, мы играли в мюзикле «Бриолин». Я исполняла роль Риццо. Кэл был творческой личностью и, как и я, обожал театр и музыку. Мы остались друзьями на всю жизнь.

Лаура (она стала театральным режиссером и ставила Шекспира в Нью-Йорке и Праге) недавно написала мне в соцсетях и рассказала, что с Кэлом связывались журналисты «Нью-Йорк Таймс» по поводу моей истории, и он страстно меня защищал от нападок прессы, несмотря на то, что был демократом.

Когда мы жили в штате Джорджия, мама работала на общественном телевидении в Афинах. У нее было много друзей среди коллег и соседей, и все они, так же как и мама, обожали футбол. Обычно перед трансляциями футбольных матчей мама готовила закуски, и вся округа приходила к нам домой со своими стульями, чтобы поболеть перед телевизором за любимую команду Georgia Bulldogs. Гершель Уокер был лидером в каждой игре. Я отчетливо помню, какой ажиотаж был в местных СМИ, когда этот чернокожий футболист вошел в традиционно «белый» бар. Мать, которая много лет работала в комитете по борьбе с расизмом, тогда отметила, насколько храбрым был Гершель, потому что такой поступок в то время был опасным даже для футбольных героев.

Мой брат Брент и его жена Кэти остались в Висконсине. Брент всегда поддерживал наши с Коллином начинания. Позже, когда я стала работать на телевидении и играть в кино, он часто пересматривал телесериал Highway to Heaven и фильм La Bamba, хотя у меня там были всего лишь проходные роли.

Однажды в Санта-Барбаре я оказалась в поместье Джудит Андерсон, известной актрисы, номинированной на премию «Оскар». На тот момент я только что сыграла главную роль в постановке местного театра и была приглашена выступить в ее доме.

Сцена и зрительный зал располагались посреди красивого дендрария. Я читала два контрастных монолога, один из них из Шекспира, а Андерсон сидела в первом ряду, держа в руках трость, и внимательно наблюдала за мной. Я очень хотела достучаться до нее, поэтому много экспериментировала, выстраивая роль. Мое выступление закончилось, раздались аплодисменты, а затем Джудит дважды постучала тростью по полу, призывая к тишине. К моему большому огорчению, она с четким английским акцентом сказала: «Юная леди, у Вас есть ораторские способности, но Вы никогда не разрушите стену между сценой и зрителем». Повисла тишина, а я почувствовала, как покраснела. Видимо, я немного опередила время, пытаясь сломать стену в той части пьесы, где этого не требовалось.

Актерство было моим творческим самовыражением и освобождением. У меня была возможность ненадолго погрузиться в чужую жизнь. Мне нравились ощущение сцены и бабочки, порхающие в моем животе перед тем, как поднимался занавес. Я соглашалась на любую роль и часто проходила прослушивания. Одно из самых захватывающих было в Джульярдской школе драмы. Там очень строгий отбор – из тысяч, пришедших на кастинг, выбирают только двадцать два человека.

Я месяцами репетировала и оттачивала пятистопный ямб (ритм шекспировской прозы). Я несколько раз встречалась с актером Робертом Ридом незадолго до того, как он умер. Роберт был щедрым, добрым и усердно работал над моими монологами. Он жил в Пасадене в фамильном особняке с изысканными скульптурами и картинами различных мастеров. Мы репетировали в гостиной с огромным старинным камином, который задавал настроение моей шекспировской пьесе. В этот момент я отрабатывала технику презентации. Ему понравилась моя лазанья. Однажды я принесла ее в качестве подарка, а потом пообещала приготовить еще. К сожалению, он умер раньше, чем я смогла это сделать.

После тонны тяжелой работы меня выбрали для участия в полуфинальном прослушивании в Джульярде, и я прилетела в Нью-Йорк. После репетиции у меня было немного свободного времени, и я провела его, гуляя по Манхэттену, вдыхая коктейль из запахов еды, асфальта и поднимающегося от тротуаров пара. Выхлопные газы, крики и огни взрывали мои чувства, пока я привыкала к суете большого города.

Я зашла в уютное кафе в Маленькой Италии, небольшом районе Манхэттена, чтобы выпить чашечку кофе. Ко входу подъехала машина, и в кафе вошел мужчина со спутницей с ярко-рыжими волосами, уложенными в высокую прическу. Ему на вид было за семьдесят, а его подруге – лет сорок. Они были одеты безупречно. Я пила эспрессо и тихо читала газету, когда услышала, как со мной поздоровались на итальянском языке. Я подняла голову и ответила тоже на итальянском. Оказалось, это был тот самый мужчина – хозяин кафе. Он поблагодарил за то, что я пришла, и поинтересовался, как у меня дела. Я рассказала, что я из Калифорнии и прохожу прослушивание в Джульярд. Он выкрикнул: «Браво!» и радостно пожал мне руку. Все смеялись. Дружелюбный прием этого человека в Нью-Йорке помог мне расслабиться, пока я готовилась к прослушиванию.

Ожидание, когда назовут ваш номер на кастинге, нервирует. Но это была моя возможность. Это был момент, которого я ждала, надеялась и для которого много работала. Мое прослушивание прошло хорошо. Я была так счастлива! Один из членов жюри, сидящих за столом, спросил, могу ли я позволить себе обучение и жилье. Я заикалась в ответ: «Да, нет… Я не уверена. Есть ли стипендия?» Он задумчиво поджал губы: «Извините, но такая помощь доступна только на первом курсе».

Я не разговаривала с отцом после того, как он не явился на мою школьную постановку и выпускной. Однако мне нужно было что-то придумать, чтобы поступить в Джульярд, поэтому я набралась смелости и позвонила ему.

В то время отец работал в сфере оборонной и аэрокосмической промышленности, что сделало его очень успешным в финансовом отношении. В отличие от отца, у моей мамы не было денег на мое обучение, где бы она ни работала – ни на общественном телевидении, ни в Калифорнийском Политехническом институте, ни как свободная художница.

– Это Боб Моултон, – он всегда отвечал на звонки этим твердым голосом.

– Привет, папа.

– Кто это? – он отлично знал, кто это был, но хотел, чтобы я пресмыкалась.

– Папа, это Тара. Я в Нью-Йорке. Я прошла прослушивание, чтобы поступить в Джульярдскую школу, – сказала я на одном дыхании.

В ответ – полная тишина.

– Ну… обучение платное, а по правилам этой школы мне отказали в финансовой помощи, потому что у тебя большие доходы, – я констатировала очевидное. У него было много денег еще из-за того, что ему не нужно было платить алименты после моего восемнадцатилетия.

– Это не моя проблема. Позвони своему конгрессмену, – саркастически ответил он.

– Папа, такая возможность выпадает раз в жизни! И после этого мне гарантирована работа. Я тебе все верну! – взмолилась я.

– Нет. Займись чем-нибудь практичным. Иди в юридическую школу. У тебя хорошо получается спорить.

– Папа, пожалуйста! Я так долго к этому шла… ну пожалуйста! – умоляла я уже в слезах. – У меня есть машина. Я могла бы отдать тебе право собственности на машину.

К сожалению, у меня была старенькая машина Delta Oldsmobile выпуска 1988 года, которая, вероятно, стоила не более 500 долларов.

– Тара, я сказал «нет», – он повесил трубку.

Я стояла, тяжело дыша, уставившись на тротуар, пока у меня не закружилась голова от отчаяния. На следующий день я улетела обратно в Калифорнию.

По пути домой из аэропорта у моей машины спустились две шины. Я остановилась на обочине дороги и разрыдалась.

За мной приехал Майкл. В то время он был в стадии ремиссии от рака и собирался стать писателем. Майкл всегда придавал мне чувство уверенности в себе. Это был не первый раз, когда он подбирал меня после того, как отец проворачивал какой-то ужасный трюк. Еще до того, как я поступила в колледж, отец впервые предложил мне помощь. Но он создал правило: никакого актерства. Из газет он узнал, что я сыграла в спектакле в Карпентарии, и перестал мне помогать. Майкл тогда меня тоже поддержал.

«Некоторые дети бунтуют, потому что разрушают себя наркотиками. А твой бунт состоит в том, чтобы заниматься театром, и ты добилась успеха. Я никогда не пойму Боба Моултона. Он такой бездушный ублюдок!», – однажды сказал Майкл о нашем отце.

Брат редко плохо говорил о ком-либо. Он был буддистом. Однако они с отцом никогда не ладили. Тихий и мягкий Майкл был на четырнадцать лет старше меня, обожал меня и всегда защищал. А отец безжалостно насмехался над ним. Однажды он сломал Майклу челюсть в споре. Другой мой единоутробный брат, Брент, лучше справлялся с отцом и умел его избегать.

Мы не разговаривали с отцом годами, даже десятилетиями. Отчуждение закончилось, когда он уже был очень близок к смерти. Позвонила медсестра из Лос-Анджелеса и передала ему трубку. Он извинился передо мной за то, что, как он сказал, «был ужасным отцом».

В первой семье отца было две дочки, которых он бросил. Мы с ними никогда толком не знали друг друга и встретились уже взрослыми. Одна из них была у его постели. В остальном он был один.

Медсестра сказала, что он взволнован, поэтому я заговорила о парусном спорте. Отец любил ходить под парусом и даже однажды отправился с другом на Кубу. Я отпускаю его с любовью.

Через два дня на моем заднем дворе появился красивый самец фазана. Все соседи недоумевали, откуда взялся фазан, который совсем не часто встречается в прибрежной зоне, где мы жили. Я наблюдала, как он важно бродил по двору. Мой отец всегда был хорошо одет и опрятен. Мне хочется думать, что это был его способ попрощаться со мной, отправляясь в путь.

Позже многие обиды и боль, которые я пережила, постепенно ушли после того, как я научилась прощать своего отца. Однако в девятнадцать лет я все еще была опустошена его резким отказом помочь мне оплатить обучение в Джульярдской школе.

В тот год, когда я все еще горевала по Джульярду, я встретила любовь всей моей жизни – Фабиана. Он был родом из Аргентины, а вырос в Лос-Анджелесе. Наполовину итальянец, наполовину аргентинец. Фейб, как я его называла, был забавным, добрым и красивым. Я очень его любила, и мы прожили вместе несколько лет. Однажды он неожиданно привез меня в Лондон и предложил мне выйти за него замуж в соборе Святого Павла. Это было красиво и романтично.

Одно из больших различий между нами было в том, что я не любила вечеринки, а он все еще проходил через этот этап. Позже это плохо для него закончится. По ряду причин мы так и не поженились, но всегда оставались друзьями. Моя траектория повела меня в другом направлении.

Некоторые из моих самых счастливых воспоминаний связаны с приключениями, которые мы пережили вместе, когда нам было за двадцать. Я каталась на лошади и играла в театре, а Фейб возил меня на прослушивания и концерты, заботился обо мне. Он был лучшим парнем во всех отношениях. У него было сострадание, которое он никогда не боялся выражать. Насколько я понимаю, сейчас он счастливо женат, у него есть дети, и он уже много лет не пьет.

Мой период в Голливуде был захватывающим и интересным. Я встречалась со знаменитыми режиссерами, посещала церемонии награждения и получала небольшие роли. Я брала уроки актерского мастерства, поступила в местный колледж и даже наняла агента по имени Джек Скагнетти, у которого был большой опыт работы в Голливуде. Он посмотрел на мое резюме.

– Что это за шекспировское дерьмо? Забудь о Шекспире! – заявил он.

Я представила, как дух Барда был бы ошеломлен, услышав эти слова какого-то парня из шоу-бизнеса в Северном Голливуде.

Джек окинул меня критическим взглядом с ног до головы. Я была пять футов и девять с половиной дюймов ростом и весила 125 фунтов[26].

– У тебя отличные сиськи, – сказал он. – Я могу предложить тебе работу топлес.

Вздохнув, я вышла из его кабинета. Меня не интересовала работа топлес, поэтому я пошла искать другого агента.

В эти годы я решила в одиночку отправиться на несколько месяцев в путешествие по Европе. Это было лучшее приключение в моей жизни! Хотя однажды около одного из монастырей в Италии на меня напали сторожевые собаки.

Я только что съела прекрасный обед из пасты со свежим соусом песто и домашних булочек. Началась сиеста, и все магазины закрылись, но я пошла прогуляться. Вдруг я почувствовала толчок в спину. Одной рукой я схватилась за сумку с деньгами, думая, что меня грабят, но, повернув голову, увидела большие острые клыки и услышала приглушенное рычание. Огромная собака пыталась прыгнуть на меня, а вторая стояла рядом наготове. Пинаясь и отмахиваясь от этих зверюг, я побежала. Они гнались за мной, пока не показался глубокий овраг, в который я кубарем скатилась и выбралась на дорогу. Собаки остались на краю оврага, настороженно наблюдая за мной. У одной из них во рту была моя окровавленная сандалия. По дороге мчались машины, рядом со мной остановился красивый «Ягуар».

– Поехали, – произнес по-итальянски мужчина за рулем и потом добавил уже на ломанном английском, – больница?

Я посмотрела на свое порванное платье. Рука была в крови от укусов, а нога разодрана так, что, казалось, были видны связки. Голова закружилась, и я упала. Добрый самаритянин затащил меня в машину и отвез в больницу в Вероне, где никто не говорил по-английски. Я немного знаю итальянский, но не владею медицинскими терминами, поэтому они позвонили моей матери. Она сообщила, что у меня аллергия на анестезию, и может остановиться сердце, как это было, когда мне в детстве удаляли миндалины. Тогда врачи приняли решение накладывать швы без анестезии. Меня пристегнули ремнями и попросили сказать «basta» («хватит»), если я больше не смогу терпеть боль.

Я чувствовала жгучую боль и ломоту, когда они работали. Медбрат обтирал мне голову тряпкой и повторял: «Pourvo bambina» («Бедный ребенок»). После этого меня отвезли в палату, где лежали пострадавшие от ожогов.

Через несколько часов я должна была быть на концерте Стинга. Мы собирались пойти туда вместе с другом. Верона – небольшой городок, и он уже слышал, что на меня напали собаки, поэтому принес мне цветы в больницу. Однако все равно пошел на концерт без меня.

В инвалидном кресле и таща за собой капельницы, я с трудом добралась до балкона. Анжелика, итальянка тоже лет двадцати, курила и наблюдала за мной.

– Хочешь сигаретку? – она немного говорила по-английски.

– Нет. Grazie, no fuma (Спасибо, не курю), – ответила я.

– А это особенная сигарета, – усмехнулась она.

Я затянулась и почувствовав запах гашиша и табака. Хотя я не употребляю наркотики ни в каком виде, но после того, через что я прошла, это могло облегчить боль.

– Хочешь пива? – предложила Анжелика.

– Si («да»), – ответил я с улыбкой и сделал большой глоток холодного освежающего пива.

Внезапно раздался шум – по коридору в направлении балкона с криками неслась медсестра-итальянка.

– Que cosa fai? («Что ты делаешь?») – выхватив пиво у меня из рук, она покатила мое инвалидное кресло в палату, отчитывая меня всю дорогу, как будто мне было десять лет. Я оглянулась на Анжелику, которая угрюмо наблюдала за происходящим.

На следующее утро пришел врач, чтобы меня осмотреть. Он принес бутылку вина, шоколад, несколько модных журналов и сказал на ломаном английском: «Я слышал, ты вчера вела себя очень плохо. Вот, возьми и больше не вставай с постели». Я задумалась, покроет ли мой страховой полис вино и шоколад. Потом рассмеявшись, поблагодарила его.

Я была очень далеко от семьи и медицинский персонал всячески баловал меня. Это действительно было моим лучшим пребыванием в больнице.

Когда меня, наконец, выписали, я с удивлением узнала, что счет был полностью оплачен местным землевладельцем, который услышал о нападении собак на меня. Так как это случилось рядом с его владениями, он захотел меня поддержать и также оплатил мое проживание в общежитии, где я восстанавливалась после операции, и организовал уход за мной. Я точно никогда не забуду доброту и сострадание, которые проявили ко мне в Италии.

Позже я продолжила свое путешествие по разным странам, но часть моего сердца осталась в Вероне. Я влюбилась в мощеные улицы, статую Джульетты, Римские мосты и прекрасные рестораны с чудным запахом свежей выпечки.

Вернувшись в Штаты, я снова начала работать, ходить на прослушивания и трижды сыграла леди Макбет в театре. Также я прошла свои первые кинопробы и нашла хорошего агента.

Я попала на съемки европейской рекламы американского шоколадного батончика. Моя работа заключалась в том, чтобы пройтись в бикини мимо сидящего на набережной молодого человека, откусывающего шоколадку. В пять утра я приехала на профессиональный макияж и прическу. В Санта-Монике было холодно и мрачно, а я должна была выглядеть так, будто резвлюсь под солнцем на пляже.

За несколько дней до съемок костюмер снял с меня мерки. «О-о, девочка, у тебя 37,5» x 26” x 37”[27], у тебя такие сиськи!» – воскликнул он, смеясь. Было понятно, что он вовсе не намекал на секс, и я смеялась над его шутками.

«Одевать тебя – одно удовольствие», – сказал он и вытащил три разных бикини. Он внимательно наблюдал, пока я их примеряла, и, наконец, выбрал один для съемки. Мне разрешили надеть нижнее белье под купальник. Мы подружились, он поделился забавными сплетнями о звездных актерах, с которыми встречался, но те скрывали свою сексуальную ориентацию. В 80-х и 90-х годах быть геем или бисексуалом все еще считалось клеймом и могло помешать получить работу.

За день до съемок я стояла с другими девушками в бикини перед членами правления корпорации, которую собирались рекламировать. Один немец средних лет оглядел меня с ног до головы и схватил за грудь, что-то грубо сказав по-немецки. Мой кулак рефлекторно начал подниматься, но подруга Дженни удержала меня.

– Ты не можешь ударить этого парня! Хотя лично мне очень хочется, чтобы ты это сделала, – яростно зашептала она.

– Я знаю, но он ведет себя как чертов подонок, – вздохнула я.

– Они все такие, но давай потерпим и получим деньги, – сказала Дженни.

Нас отобрали для рекламного ролика и дали инструкции. После длительных съемок я была полностью вымотана. За мной заехал Фейб, и я заснула в машине еще до того, как мы добрались до Глендейла.

В 1989 году в нашей семье появились плохие новости. Рак Майкла вернулся, но на этот раз распространился на печень. Это был смертный приговор, но мы не хотели этого признавать, вспоминая, что в первый раз Майкл смог справиться.

Мне позвонил Майкл. Он запыхался.

– Привет, солнышко. Я скучаю по тебе, – сказал он, переводя дыхание после каждого слова.

– Майкл, что случилось?

– Ничего, милая. Просто мне немного трудно дышать.

Я молчала. Его болезнь прогрессировала.

– Я вообще не очень хорошо себя чувствую, а сплю на полу, так как у нас пока нет кровати, – поделился он, смеясь. Майкл и его девушка кочевали по Северной Калифорнии с тех пор, как он прекратил лечение и уволился с работы.

Мне было чуть больше двадцати, но я уже знала о хосписах и связалась с одним из них в Санта-Розе, городе, где тогда жил Майкл. Его пригласили на процедуры. Я управляла всем из Глендейла по телефону. Позвонила Бренту в Висконсин, и он обещал навестить Майкла.

– Баббер (так я называла Брента), он плохо говорит, – рыдала я в трубку.

Брент, который был на год моложе Майкла, расчувствовался. У них с Майклом всю жизнь были очень тесные отношения, и они были всем сердцем привязаны друг к другу. Брат нежно поговорил со мной, а потом трубку схватила его жена Кэти. Я выросла с Кэти. Она читала мне вслух, учила, как правильно ухаживать за лошадью и другими домашними животными, и всегда меня любила. Несмотря на то, что она была тихой, Кэти могла противостоять моему отцу, когда он обижал меня в детстве. Даже просто слышать ее голос было спасением.

Хоспис действовал быстро, организовав в доме Майкла все необходимое – кровать, кислород, обезболивающее и сиделку. Хоспис – это организация, которая всегда заслуживает уважения. Они дают возможность пациентам провести последние дни перед смертью дома в кругу близких. У моего брата был сын Эндрю, которого он обожал. Эндрю был еще подростком, когда умер его отец. Такого горя я никогда не испытывала ни до, ни после.

Мы с мамой и Брентом ухаживали за Майклом последние два месяца его жизни. Мать стояла перед лицом смерти своего первенца и была безутешна. В день, когда Майкла не стало, он сидел на диване, а мы все стояли вокруг него. Играла классическая музыка, горели свечи. Мы плакали. Я наклонилась к нему, чтобы попрощаться.

– Ты знаешь, как сильно я тебя люблю, – произнес Майкл.

– Да, и ты знаешь, как сильно я тебя люблю, – ответила я сквозь слезы.

С Майклом я всегда чувствовала себя любимой. Он придавал мне смелость и уверенность, которые мой отец пытался подорвать.

Тут Майкл сыграл со мной последнюю братскую шутку. Когда никто не видел, он сделал смешную гримасу и подмигнул мне. Это меня рассмешило. Все озадаченно посмотрели на меня, потом – на Майкла, который с улыбкой опустил голову и закрыл глаза. Это был милый забавный момент, понятный только мне и Майклу. Так он хотел сказать мне: «расслабься».

Мы развеяли прах брата в Тихом океане, и я спела «Что такое юность?». Глядя на скалу в заливе Морро, я думала о его духе, свободном от боли, парящем в прозрачном тумане под крики чаек.

Месяц спустя у меня было прослушивание для одной из постановок в театре «Глобус» в Голливуде. Я начала с монолога Анны из «Ричарда Третьего». Вдруг я замерла. Такого никогда раньше не было. Я могла забыть строчку или две, но никогда не застывала на сцене. Режиссер был удивительно добрым. Он поднял руку и сказал:

– Тара, я знаю, на что ты способна. Ты уже выступала здесь. Успокойся. Все в порядке. Скажи только, что случилось.

– Мой брат умер, – медленно ответила я. Я впервые произнесла это вслух.

Он подошел ко мне и обнял, а я заплакала. У него тоже появились слезы на глазах.

– Ладно. Дело вот в чем: актерский метод – это хорошо. Есть режиссеры, которые говорят, что нужно использовать свою боль. Но я с этим не согласен. Используй боль персонажа. Твоя собственная может тебя разрушить. Поняла?

Я кивнула в знак согласия.

– Давай используем это время, чтобы забыть о том, что с тобой произошло. Тебе нужно закончить на успешной ноте, – сказал он и велел помощнику перенести следующие прослушивания.

Я молча ждала.

– Я вынужден просить тебя начать сначала, – теперь его голос звучал строго.

Я начала и запнулась. Он подбодрил меня и заставил сделать это еще три раза. В конце третьей попытки режиссер зааплодировал и улыбнулся. Я не помню его имени, но никогда не забуду его доброту и терпение. Он помог мне разобраться с тем, что могло бы перерасти в боязнь сцены. В тот день он вылечил меня лучше любого психотерапевта.

Я сделала все, что нельзя делать, когда переживаешь глубокое горе. Бросила актерскую карьеру, сменила профессию, чтобы попробовать себя в политике, переехала на другой конец страны и рассталась со своим парнем. Мой профессор политологии посоветовал мне подать заявку на стажировку у Леона Панетты, который тогда был конгрессменом в Вашингтоне, округ Колумбия.

Я подала заявку и получила должность. Мне были интересны вопросы защиты животных, и я хотела покончить с убоем лошадей. В мои обязанности стажера в основном входило копирование документов и организация экскурсий по Капитолию для избирателей. Я плохо ориентировалась в здании Капитолия и, чтобы не заблудиться, отводила экскурсионные группы туда, куда я точно знала дорогу – в служебные помещения для членов Конгресса и их персонала. Избиратели оставляли восторженные комментарии, увидев Кеннеди или других знаменитостей. Обеспокоенный Панетта вызвал меня, но выслушав мои объяснения, раскатисто рассмеялся и махнул на меня рукой.

Однажды я и еще один стажер обедали вместе с Панеттой. У нас была возможность задать ему вопросы. Когда мы спросили о губернаторе из Арканзаса, который в то время привлек к себе внимание в Нью-Гемпшире, Леон с усмешкой сказал: «Этот парень Билл Клинтон? Он просто продавец змеиного масла». Я вспомнила этот комментарий много лет спустя, когда Панетта стал главой администрации Клинтона.

Леон рассказал нам знаменитую историю о том, как стал демократом. Он работал в администрации Никсона и был увлечен гражданскими правами. Его просили не усердствовать, но он не послушал. Однажды Панетта пришел на работу, а там его ждал приказ об увольнении, который он прочитал на доске объявлений при всех остальных сотрудниках. Леон вернулся домой в округ Монтерей, решил покинуть Республиканскую партию и баллотироваться как демократ.

После стажировки я вернулась в Калифорнию и работала в Конгрессе во время предвыборной гонки. Я с головой погрузилась в работу и политику, но тогда еще не знала, куда это меня приведет.

Я была рада начать новую жизнь в качестве штатного сотрудника Джо Байдена. Я и понятия не имела, что то, что я считала отличным началом своей карьеры, принесет неожиданные и разрушительные последствия, которые будут преследовать меня на протяжении всей жизни. В тот момент я была счастлива и полна надежд. Моя сиамская кошка Клео, однако, была другого мнения и злилась, сидя в коробке под моим сиденьем в салоне самолета, следующего из Лос-Анджелеса в Вашингтон, округ Колумбия. Она прошла через все мои переезды, мужчин и пару землетрясений в Лос-Анджелесе. На громкое протестующее мяуканье Клео наконец среагировала стюардесса. Накрашенные красной помадой губы ругали меня: «Этот кот мешает другим пассажирам». Я пожала плечами.

Стюардесса жестом пригласила меня следовать за ней. Я взяла Клео, подхватила сумку и последовала в переднюю часть самолета. Нас устроили на больших удобных серых сиденьях, и я счастливо вытянула ноги. Принесли филе-миньон, и я, будучи вегетарианкой, нарезала его на мелкие кусочки для Клео. Она одобрительно замурлыкала. Пассажиры первого класса бросали на меня любопытные взгляды, пока я кормила кошку стейком. Клео спокойно сидела до конца полета, удовлетворенная тем, что теперь все знали, что она ездит только первым классом. Всего несколько часов спустя я наблюдала из окна самолета, как мы летели над Вашингтоном, а ночные огни, как звезды, освещали контуры памятников.

За два месяца до этого я прилетела тем же рейсом из Калифорнии в Вашингтон на собеседование в офисе Джо Байдена.

Перед собеседованием я встретилась с Джоном Бенито, которого знала еще со времен стажировки у Леона Панетты. Джон был высокого роста и отличного телосложения. У него были густые каштановые волнистые волосы и живые темно-карие глаза. Куда бы мы ни пошли, на него всегда обращали внимание женщины.

Отец Джона – американец, а мать кубинка. Я понятия не имела, как возник этот союз, за исключением обрывков историй, которыми поделился со мной Джон. Он говорил, что ненавидит отца и обожает мать. Джон отвез меня пообедать перед интервью. Я пила только воду с лимоном, потому что слишком нервничала, чтобы есть. Джон умял тарелку макарон с хлебом, рассказывая мне обо всем, что я пропустила с тех пор, как уехала в Калифорнию. Мы вроде бы пытались завести отношения, но оставались скорее друзьями. Джон был милым, удивительно красивым, но ни один из нас не чувствовал той искры, которая нужна для романтики.

Джон схватил мою сумку. «Ладно, детка, задай ему!», – сказал он на шуточной смеси американского и испанского языков, что заставило меня хихикнуть и идти быстрее. Джон проводил меня до здания Рассела, где я должна была проходить собеседование, и остался меня ждать.

Интервью длилось всего двадцать пять минут. Помощник сенатора, Марианна, после нескольких вопросов, которые она зачитала мне из своего блокнота, сказала:

– Предыдущие сотрудники, которые занимали эту должность, или сами увольнялись, или мы с ними… расставались. Вы надолго планируете остаться? Каковы Ваши долгосрочные планы?

– Я планирую надолго остаться в вашем офисе. Надеюсь, – мысленно я отругала себя, что не дала более развернутый ответ.

Во время нашей беседы вошел сенатор и взглянул на меня.

– Сенатор, это Тара из Калифорнии. Проходит собеседование на штатную позицию, – доложила Марианна.

Джо Байден склонился над столом и широко улыбнулся мне.

– Ну, привет, Тара. Хорошее ирландское имя, – он протянул мне руку. – Я Джо Байден. Теперь расскажи мне о себе.

– Ну, раньше я была актрисой, а политикой заинтересовалась в колледже. Я работала в нескольких компаниях в Калифорнии и проходила стажировку у Леона Панетты.

– Леон хороший парень, – кивнул он.

Я тоже кивнула в ответ, внезапно смутившись. Он посмотрел на Марианну.

– Наймите ее, – небрежно сказал он и вышел.

Брови Марианны выгнулись дугой.

– Ну, значит, Вы приняты, – сказала она и поджала губы. – Поздравляю!

Я была ошеломлена. Вылетев из офиса, я с радостным возгласом «Меня приняли!» подбежала к Джону. Он крепко обнял меня и, подмигнув, предложил отпраздновать это событие.

Билл Клинтон только что вступил в должность президента. Это было ослепительно. Как сотрудник Сената я получила билет на инаугурацию. Ночь инаугурационного бала была волшебной. Каждый вздох был наполнен надеждой.

Шли месяцы. По утрам я отправлялась на работу, вечерами ужинала с друзьями в модных ресторанах района Адамс Морган и наслаждалась новой жизнью.

Я жила в месте, которое ласково называли «женским монастырем». Это было женское общежитие напротив Конгресса. Туда родители отправляли своих дочерей, которые проходили стажировку в Капитолии. Мы ели в общей столовой, у нас были душевые со шкафчиками, как в спортзалах, а мужчинам не разрешалось посещать общежитие после восьми вечера. Родители были спокойны, зная, что их юные леди находились под надежной защитой. Но они не догадывались, что настоящими хищниками, которые представляли опасность для их дочерей, были некоторые члены Палаты представителей и Сената. Заметьте, что это было до того, как имена Чандры Леви и Моники Левински вошли в наш лексикон. Это были 1990-е года, когда правосудие стояло на стороне молодых принцев, которые занимали высокие посты и позволяли себе демонстрировать силу без всяких последствий.

Однажды ночью, когда Вашингтон был покрыт снежным покровом, а весь общественный транспорт остановился и город замер, сверкая серебристым блеском, я встретила на улице знакомых из общежития. Мы гуляли, играли в снежки и смеялись. Потом зашли в бар выпить пива и поиграть в бильярд. Эта ночь стала для нас началом крепкой юношеской дружбы.

Мы все только начинали карьерный путь в Конгрессе, были беззаботны, по воскресеньям ходили вместе на концерты и вечеринки, бродили по уличным ярмаркам. У нас были общие секреты, мы делились друг с другом своими любовными историями или обсуждали, какой законопроект имел больше шансов пройти на сессии Сената. С некоторыми я дружила еще со времен практики в Конгрессе и даже потом долго поддерживала отношения.

В одно такое воскресное утро мы с подругой Сьюзи Лу, которую я обожала хотя бы за одно только ее имя, решили прогуляться. Сьюзи была из Сан-Диего. Мне нравилось, как она лихо крутила мужчинами, которые за нее соперничали. Сьюзи была симпатичной, миниатюрной, с прямыми черными волосами и низким хрипловатым голосом. Мужчины всех возрастов были без ума от ее рваных джинсов и невероятной сексуальности. У Сьюзи был богатый папа и план: она учила китайский язык, чтобы работать в финансовом районе Нью-Йорка и заниматься китайским бизнес-рынком.

Ее бойфренды, как правило типичные, богемные, трагические поэты или хипстеры с крупными чертами лица, были очень привязаны к ней, несмотря на ее капиталистическую направленность. Она редко говорила о своей личной жизни и, я думаю, ходила на свидания только от скуки, так как была полностью сосредоточена на карьере.

Мы со Сьюзи шли в ближайшую кафешку в районе Адамс Морган, а рядом неуклюже, как щенок, плелось ее последнее завоевание. Мы с подругами любили встречаться за поздним завтраком, и иногда Сьюзи приводила с собой одного из своих трагических мальчиков. Мальчики были взаимозаменяемы. Обычно они носили плащи в стиле ретро и нелепые шляпы. Угрюмо заказывали завтрак (исключительно белковый), бормоча что-то о своих проектах по переработке отходов и пытаясь поймать взгляд Сьюзи, чтобы понять, произвели ли они на нее впечатление. После нескольких неудачных попыток присоединиться к нашему разговору они, наконец, уходили. Это был бесконечный источник развлечения. Сьюзи, казалось, пребывала в блаженном неведении об их унылой преданности и переходила к новой теме сразу после того, как они уходили. Обычно в таких случаях мы с другой подругой, Стейси, переглядывались и хихикали: «Следующий!».

– Сьюзи, почему ты всегда разбиваешь сердца этим бедным мальчикам? Это становится своего рода фетишем, – однажды заметила Стейси.

Сьюзи смеялась.

– Послушайте, мне нужны эти типы – заботливые, страстные, причудливые парни – для секса. Они стремятся угодить, но, когда начинают разговаривать, это становится проблемой, – Сьюзи рассмеялась, а потом задумчиво продолжила. – Когда-нибудь я встречу мужчину, который просто будет знать, как доставить удовольствие без долгих разговоров.

А еще я помню, как однажды Стейси крикнула проезжающему мимо на скейте знакомому парню: «Эй, увидимся позже?». Он остановился, затащил ее на скейтборд и поцеловал. Она чуть не упала, когда слезала, но он ее поймал. Мы наблюдали, как развивались его светлые волосы, когда он помчался вперед.

Потом мы оказались на блошином рынке, и я купила пару сережек и шарф, которые так ни разу и не надела. Мы шли по улицам, смеясь, слушая музыку, а нас согревало полуденное солнце. Затем все отправлялись в спорт-бар в Джорджтауне, чтобы посмотреть, какая игра идет. Поскольку мы приехали из разных уголков страны и мира, у всех играющих команд всегда были преданные поклонники.

Я помню эти времена с друзьями, потому что больше у меня не было беззаботных выходных. Моя наивность исчезла так же быстро, как в том году отцвела вишня. Я начала обустраиваться в офисе Джо Байдена, наблюдая, как члены Конгресса носятся по лабиринтам здания, на ходу подсчитывая голоса избирателей.

Однажды мне захотелось съесть хороший вегетарианский бутерброд. Я не могла дождаться, когда подойдет очередь в кафе офиса, чтобы сделать заказ.

– Можно мне бутерброд с авокадо? – попросила я женщину за прилавком.

Та выглядела растерянной.

– Что такое авокадо? У нас этого нет.

– Ну… это похоже на овощ, – пыталась я объяснить. – Он зеленый, мягкий и не сладкий, но на самом деле считается фруктом.

Женщина раздраженно посмотрела на меня.

– Я сказала, что у нас нет никакого авокадо. Что вы будете заказывать? – произнесла она, сердито чеканя каждое слово.

– Ммм… Ладно, тогда просто любой вегетарианский сэндвич, какой у Вас есть.

Обернувшись, я увидела позади себя высокого смеющегося мужчину. Это был Джон Керри[28], который, очевидно, тоже хотел сделать заказ, а я задерживала очередь.

Я наконец получил свой бутерброд с помидорами и села за столик.

Джон подошел ко мне.

– Простите, откуда Вы? Нет, подождите, дайте я угадаю. Вы из Калифорнии.

– Да, а как Вы это узнали?

– Просто догадался, – ответил он с улыбкой.

– Извините, что задержала всех. Приятно познакомиться. Я – Тара.

Уходя, он махнул мне рукой.

– Все в порядке. Надеюсь, Вы найдете этот авокадо.

После этого случая мы время от времени пересекались в коридорах здания, и он обычно спрашивал: «Как дела, Калифорния?». Я каждый раз смеялась над таким приветствием. Джон Керри был очень дружелюбным и вежливым. Он никогда не вызывал того мерзкого ощущения, как некоторые другие мужчины.

Мое знакомство с настоящим Вашингтоном произошло посреди одной холодной ночи. Позвонила подруга и попросила забрать ее (поскольку я была единственной с машиной) с окраины Вирджинии. Лэйни шаталась, ее светлые волосы прилипли к голове от пота, она была пьяна, чулки порваны, а тушь размазана по лицу от слез. Она стояла, как беспризорница, на обочине пустой темной дороги возле телефона-автомата. Упав в мою машину, она начала рассказывать свою историю еще до того, как закрыла дверь.

– Я люблю его. Это было просто недоразумение, понимаешь? – бормотала она, размахивая руками.

У Лэйни был роман с боссом, который оказался известным женатым сенатором-республиканцем. Очевидно, Лэйни хотела от него большего, а он бесцеремонно высадил ее на обочине дороги посреди ночи. На следующей неделе убитая горем и напуганная Лэйни уехала домой, бросив и работу, и округ Колумбия.

Примерно неделю спустя сотрудник республиканского офиса Сената остановил меня в коридоре и поблагодарил за «благоразумие». Я выслушала, и ничего не ответив, пошла дальше. Я сочувствовала Лэйни, но в то же время гордилась тем, что я не устраиваю из своей жизни драматическую сцену. Я уже насмотрелась на это в детстве. Мне хотелось, чтобы у меня была нормальная, спокойная личная жизнь.

У судьбы были другие планы.

Теперь я понимаю, что тогда мое мировоззрение и было частью проблемы. В качестве волонтера я состояла в Женской политической фракции Капитолия и была членом организации по оказанию помощи голодающим и бездомным.

Однажды в лифте мы спорили с коллегой о том, вручать ли награду от нашей фракции Теду Кеннеди[29] за его работу над законодательством о помощи женщинам. Нелл яростно выступала против, и я обвинила ее в политиканстве.

– Тара, я не могу поверить, что ты занимаешь такую позицию! Ты знаешь, что они все делают вне офиса – Додд[30], Кеннеди и другие? Он трахнул эту девушку в раздевалке ресторана, пьяный! – возмущалась Нелл.

– Это слухи, – ответила я, – и говорят, что это произошло по обоюдному согласию.

– Тара, это не оправдание! Это было отвратительно. Я была в этом ресторане и видела, как они обращаются с официантками, – Нелл раскраснелась от негодования.

Мы перешептывались, продолжая отчаянно спорить, и люди уже стали обращать на нас внимание. Я чувствовала, что она права, но не хотела в это верить. В тот момент мысль о том, что демократ может совершить сексуальное насилие, ничуть не пошатнула мою лояльность. Я продолжала следовать коллективному нарративу: демократы – честные и высокоморальные люди.

Однажды после работы коллеги затащили меня на вечеринку, которая изменила мою жизнь. Там я познакомилась со своим будущим мужем. Мы пошли в бар под названием «Рай и Ад». Все сотрудники оказались в аду. До рая мы так и не добрались. Мы устроили сражение на водяных пистолетах, и струя воды попала мне прямо в лоб. Я зажмурилась, а когда открыла глаза, раздраженная тем, что у меня намокли волосы, увидела Теда. Я выстрелила в ответ, тоже окатив его водой. На мне был простой зеленый свитер и серебряное распятие, которое мама привезла мне с Мальты. Тед подошел ко мне и, дотронувшись до креста, сказал: «Привет».

У Теда были густые темно-русые волосы и голубые глаза с красивыми длинными ресницами. Для своего роста в шесть футов и четыре дюйма[31] он был несколько худощав. То, как он возвышался надо мной, заставляло волноваться, но в то же время чувствовать себя в безопасности. Он нежно взял меня за руку и предложил пива. Я согласилась. Он принес красный пластиковый стакан, держа его так, словно он хрустальный. Галантность и чувство юмора Теда полностью меня очаровали.

С вечеринки мы возвращались на такси. Тед проводил меня до дверей общежития. Прощаясь, он обхватил руками мое лицо.

– Ты милая, – произнес он со среднезападным акцентом.

Я улыбнулась и почувствовала, как горят щеки.

– У кого ты работаешь? – поинтересовался он.

– Я работаю в Капитолии, – я уклонилась от ответа, поскольку никогда не любила говорить, что работала у Байдена. Нас учили, что нужно остерегаться сплетен.

Он засмеялся.

– Ну да, это же вечеринка для сотрудников Капитолия, поэтому я и так догадался, что ты работаешь в Капитолии, – небрежно сказал Тед.

Я неловко засмеялась.

– Я работаю у Джо Байдена.

Его брови поднялись.

– А я – у конгрессмена Эрла Помроя, – сказал он, улыбаясь. – Что ты делаешь для Байдена?

– Почти ничего, – сухо ответила я.

Он рассмеялся и позже сказал, что ему понравился мой ответ.

Мы еще немного поболтали, а потом Тед написал свой номер на моей руке и поцеловал меня в лоб.

– До завтра, – сказал он медленно и драматично.

Девчонки, столпившись у дверей общежития, слегка навеселе, слушали наш разговор и хихикали надо мной. Стейси в сандалиях на высокой танкетке оступилась и чуть не упала, но две другие девушки успели ее подхватить. Это вызвало еще более бурный смех.

Я кивнула Теду и пожала плечами.

– Извини, мои подруги немного пьяны.

Он рассмеялся.

– Все хорошо.

С этой фразой, брошенной через плечо, он вернулся в такси которое ждало его все это время, и отправился домой.

Пока мы поднимались по лестнице общежития в наши комнаты, подруги начали допрашивать меня. Все согласились, что Тед был здоровенным и необычно высоким для округа Колумбия, страны низкорослых бюрократов.

– Ой, он такой… – Кейт слегка невнятно выговаривала слова, – такой настоящий!

Нам оставалось только закатить глаза от ее бессмысленного заявления.

– М-м-м, ты собираешься выйти за него замуж, – пьяно рассмеялась Кейт.

– Он говорит, что работает на конгрессмена или что-то в этом роде, – вздохнула я.

Оказавшись в своей комнате, я упала на кровать. Голова кружилась от слишком большого количества алкоголя, а я лежала, глядя в потолок, и размышляла о своей жизни, пока меня не окутал глубокий сон.

На следующий день я пошла на короткий обеденный перерыв. У меня было всего несколько минут, чтобы пройти через весь торговый центр Capitol Mall, заказать еду и поесть, так что я двигалась очень быстро. Тед подошел ко мне из ниоткуда. Я испуганно остановилась. Он улыбнулся, протягивая мне букет увядших полевых цветов.

– Я просто решил сказать тебе «привет».

– А как ты узнал, что я буду здесь? – слегка озадаченно спросила я и взяла цветы.

– Я вроде как следил за тобой. Ты не звонила. Обычно я ни за кем не слежу. Но у меня нет твоего номера. Я пошел в ваш офис, и мне сказали, что ты, возможно, придешь сюда.

Он отбросил густую челку со лба и выглядел немного взволнованным. Я рассмеялась.

– Ладно. Спасибо за цветы.

Дальше мы молча пошли вместе.

– Я подумал… может быть, мы как-нибудь поужинаем или сходим куда-нибудь?

Я остановилась и внимательно на него посмотрела. Он тоже смотрел на меня в ожидании.

– Мне сейчас не до свиданий и прочего. – произнесла я и замолчала.

– Тогда просто пойдем и будем веселиться. Без всяких обязательств, – он махнул рукой и улыбнулся.

– Хорошо. Тогда как насчет той кофейни возле «Дюпона» в субботу, а потом прогуляться до Фермерского рынка?

– Да, встретимся около 10:30? – кивнул он в знак согласия.

– Конечно, да. Договорились.

– Круто! Отлично! Ладно, мне пора на работу. Увидимся, – он наклонился, неловко приобнял меня, затем развернулся и побежал прочь.

Десять минут спустя на стойке регистрации в офисе секретарши, увидев мои цветы, начали отпускать насмешливые комментарии по поводу «жениха», но я уже неслась мимо них к своему рабочему месту. Я опаздывала на встречу Женской фракции Капитолия. Как обычно, ударившись об угол стола и стараясь не выругаться от боли, схватила блокнот и помчалась в конференц-зал.

Позже тем же вечером я вспомнила встречу с Тедом. Он мне очень понравился. Его солидный голос со среднезападным акцентом притягивал. Я погрузилась в ванну, наполненную ароматом сирени и розы. Горели свечи, звучала Этта Джеймс, и я наслаждалась, потягивая вино из бокала. Затем я представила голубые глаза Теда, его руки, почувствовала мимолетное влечение и уже полностью погрузилась в свои фантазии, как вдруг – грохот! Вбежала кошка, опрокинула свечу в ванну, чуть сама не упала туда же, но чудом удержавшись на лапах, с громких мяуканьем пулей выбежала. Я сидела в ванне вся в воске от свечи и пролитом вине. После такого крушения настроение было испорчено.

– Клео! – крикнула я. – Черт, видимо, вот что значит, иметь детей!

Субботнее утро было теплым, солнце заливало мою комнату. Я устроилась на подоконнике с чаем и газетой, разглядывая людей за окном. Обе кошки сидели, как горгульи, наблюдая за происходящим снизу. Позвонила Стейси и спросила, что я надену на свидание

– Это не свидание, – ответила я.

Тишина.

– Я зайду, – сказала она.

Час спустя.

– Девочка, ты не наденешь этот рваный свитер на свидание с Тедом, – объявила Стейси, входя и оглядывая меня с ног до головы.

Кошки побежали ей навстречу, и она каждую погладила, а затем поцеловала.

– Да что с тобой? Ты же умеешь одеваться! – ругалась она.

Я закатила глаза.

– Мы собираемся встретиться в кофейне, а потом прогуляться до фермерского рынка. Ничего особенного. Кроме того, это мой старый добрый свитер. Это винтаж.

– Хм-м-м, – кивнула Стейси, – о да… это винтаж, ладно. Если бы он был чуть более мешковатым, в него мог бы поместиться еще один человек. Хорошо. Давай заглянем в твой шкаф.

Стейси – в модных джинсах, шикарных сапогах и со стильной короткой стрижкой – выглядела отлично. Она подошла к шкафу и вытащила три рубашки.

– Как насчет одной из этих?

– В этой у меня слишком большие руки, а у этой слишком глубокий вырез. Она как будто кричит: «иди ко мне». Может быть, вот это?

Я надела шелковое платье с цветочным узором и драпированным вырезом.

– Вот так. Довольна? – спросила я, смеясь.

Стейси кивнула, расстегивая мне верхнюю пуговицу, которую я тут же снова застегнула. Затем она протянула руку к моему свитеру.

– Ну-ка дай мне его.

– Что? Нет! Он… у меня…

– Уже много лет, – сказала она в унисон со мной. – Серьезно, нужно что-то делать с твоим стилем одежды. Ты же работаешь на могущественного сенатора. Будь более игрива.

Наш разговор продолжался еще около десяти минут. В итоге мне подобрали более симпатичный наряд, сделали макияж и уложили волосы. Она брызгала на меня духами, а я кричала: «Прекрати!». Мы прыгали по дому и смеялись, а за нами бегали кошки. Стейси сделала вид, что распыляет духи на мою промежность.

– Стейси, Боже мой, остановись, – я смеялась так сильно, что едва могла дышать. Подруга схватила свою сумочку и взъерошила мне волосы.

– Ладно, развлекайся на своем не-свидании.

Я посмотрела в зеркало и стерла часть макияжа после того, как Стейси ушла. Мне просто не хотелось выглядеть так, будто я слишком старалась.

Тед уже ждал в кофейне, и он был очень красивым.

– Привет, милая, – его лицо озарилось.

Я испытала счастливое чувство новой влюбленности. Мы проговорили около часа. Потом пошли гулять в парк, продолжая рассказывать друг другу о жизни, обсуждать состояние мира и любимую музыку. Тед купил мне лимонад, и мы присели на скамейку. Он коснулся моих волос и потянулся, чтобы поцеловать меня. Я ответила на этот медленный нежный поцелуй, и мы еще долго так и сидели, обнявшись. Вокруг нас порхали голуби. Начало наших отношений было таким же, как и у большинства других: неловким и полным оплошностей.

Мне нужно было заметить несколько красных флажков и, может быть, даже пару сигнальных ракет. Но то, что произошло дальше с Джо Байденом, настолько меня ослепило, что мне оставалось только искать спасения и защиты. Я чувствовала себя неуверенно из-за проблем в офисе. Именно из-за своей уязвимости я совершила ошибку, оставшись с Тедом. Позже наступит наша первая ссора.

Мы тогда были у Теда в квартире, его соседа по комнате не было дома. Тед целовал меня, и его губы начали спускаться все ниже и ниже. Но я не была готова к близости и оттолкнула его. Он резко встал и выглядел оскорбленным.

– Ты не подпускаешь меня близко. Я не знаю, получится ли у нас что-то, – его лицо выражало презрение.

Я была ошеломлена тем, что из-за моего отказа от секса он был готов разорвать отношения. Мне стало плохо.

– И не только сегодня, – продолжал он деловым тоном, – ты, кажется, избегаешь близости. Ты встречаешься с кем-то еще?

Я заверила его, что это не так, но он все еще казался скептически настроенным. Я вышла от Теда с чувством, что создала проблему. И дальше будет только хуже. В одно и тоже время мне нужно было решать проблемы и в личной жизни с Тедом и на работе с нежелательным вниманием Байдена.

Я была расстроена тем, что Джо Байден прикасался ко мне и тем, как в целом он со мной обращался.

У главы администрации Байдена были связи в правлении корпорации «Дюпон». Там было много сотрудников, которые работали с сенатором. Мне поручили нанять их детей (мы называли их «трастовым фондом») в качестве стажеров. Со своей стороны я предложила взять на стажировку более квалифицированных кандидатов, тем самым внести разнообразие в наш офис. Но глава администрации настаял на том, чтобы половина стажеров была все-таки из детей сотрудников компании «Дюпон». В результате одна из девушек во время стажировки закрутила отношения со своим куратором. Финал был грязным, но могло быть еще хуже. Вот так все и происходило в Капитолии.

Однажды мой руководитель вызвал меня к себе. У меня внутри все перевернулось. Задаваясь вопросом, была ли это снова проблема со стажером, и что еще я могла сделать не так, я вошла в кабинет. Присутствующие что-то шумно обсуждали.

Мне сказали, что сенатор Байден хочет, чтобы я «подавала напитки на мероприятии, потому что ему нравятся мои ноги, и он считает меня красивой». В прошлом я была моделью и актрисой, поэтому в то время такие комментарии не имели для меня никакого значения. Мне давали много поручений, исходя из моей внешности, а не интеллекта. Я даже не была уверена, что его вообще кто-то замечал.

Однако старшей помощнице по законодательным вопросам это не понравилось. Г. сказала: «Нельзя, чтобы с тобой обращались как с предметом. Ты не должна подавать коктейли на мероприятии для мужчин только потому, что сенатор попросил тебя об этом!». Сотрудники начали спорить. Я стояла молча и чувствовала, что назревает огромная проблема, ловушка.

Позже Марианна, мой руководитель, посоветовала мне «не высовываться, если я хочу продержаться». Также она попросила свою ассистентку передать мне, что надо носить юбки подлиннее и застегивать верхние пуговицы блузок. Ассистентка нервничала и грызла ногти: «Не убивай меня. Ты же знаешь Марианну… Лучше быть с ней в хороших отношениях. Просто постарайся не выглядеть слишком сексуально».

Я была сбита с толку, так как не думала, что выгляжу сексуально. Я почувствовала себя виноватой, и мне стало стыдно.

Когда одна проблема была решена, начались неприятности покрупнее. На работе во время собраний сенатор Байден касался моего плеча или клал руку мне на плечо, проводя указательным пальцем по шее под волосами. И снова я ничего не сделала. Было неудобно. Он часто так себя вел со мной и другими, и я уже привыкла. Я молчала. Уважала его, но боялась.

В офисе мне было тяжело. Стало очевидно, что меня вынудят уйти по законным или выдуманным причинам. Марианна говорила, что мне нужно быть уступчивой и не поднимать шум. Глава администрации просто считал, что «во время месячных мы все жалуемся без повода», как поделилась со мной Марианна.

С каждым днем я все больше теряла уверенность в себе и нервничала при выполнении любой задачи на работе. Репрессии начались незаметно, но затем стали более явными.

Каждый день я ждала, что меня могут уволить за отказ подавать напитки на благотворительном мероприятии.

Я позвонила маме.

– Привет.

– Привет, дорогая! Как дела? – поинтересовалась мама.

– Ничего. Просто хотела услышать твой голос.

Тишина.

– Тара, что случилось?

– Ничего. Боже, мама! Я просто хотела сказать привет, и все.

– Но я же слышу по голосу, что что-то не так.

Я рассказала ей о Джо Байдене.

– Надо сегодня же прекратить эту чепуху, – сердито сказала она. – Ты подходишь к своему начальнику и говоришь: «Я хочу немедленно подать иск о сексуальных домогательствах!».

О, мама, нет, здесь такого быть не может. Это плохо кончится для меня.

– Тара, обещай мне, что примешь меры и заявишь об этом, – она подождала мгновение. – Тара?

– Да, – сказала я, зная, что не стоит спорить.

Я повесила трубку и почувствовала себя еще хуже, чем до того, как позвонила.

Марианна напряженно сказала:

– Сенатор хочет, чтобы ты принесла его спортивную сумку. Прямо сейчас.

– Я? Зачем?

Марианна сунула мне сумку.

– Быстрее, иди и догони его, – настойчиво велела она. Для сотрудников низшего звена было обычным делом выполнять личные поручения членов Конгресса.

Однажды я спросила подругу, чем она занимается. Оказалось, что она выгуливала собаку Кеннеди, Бларни. Собака ей нравилась, но она сомневалась, пригодится ли ей степень бакалавра политических наук, полученная в престижном колледже. Демократическая элита часто обращалась с персоналом как со слугами. Как-то ведущий специалист по законодательным вопросам возил одного из сыновей Байдена на лимузине на инаугурационные балы. Это считалось «волонтерством», хотя он работал весь день. Как будто рассуждения о классовых проблемах не имели отношения к членам Конгресса. Меня это все больше раздражало.

Я шла быстро, мои каблуки цокали по мрамору, и я не сбавляла темпа. Сумка была тяжелой. Что у него в этой сумке? Тело? Республиканец? Я смеялась над собственной шуткой. Потом увидела его в синем костюме и светло-голубом галстуке в крапинку.

– Тара! – сенатор ухмыльнулся своей сорокаваттной улыбкой, потянувшись за сумкой.

Я почувствовала легкую дрожь. «Волк», – подумала я. Занервничала, но не могла понять, почему.

– Подойди сюда на минутку, Тара.

Я была удивлена, что он наконец вспомнил мое имя, даже дважды. Одна из коллег рассказывала мне, что ему потребовалось почти два года, чтобы запомнить ее имя. Он двинулся в сторону внутреннего коридора, придерживая меня за спину.

У меня бешено колотилось сердце, и захотелось убежать. Я хочу убежать.

Но это был мой босс. Мне нужно было взять себя в руки и выяснить, чего он хочет.

– Да, сенатор, – я старалась говорить официально, но чувствовала, как голос дрожит.

Это произошло внезапно. Так быстро, что у меня перехватило дыхание.

Он прижал меня к стене. Затем его рука поползла по моей юбке, под юбку и по телу. В какой-то момент другой рукой он обхватил мою грудь. Абсурдно, но я подумала, куда делась спортивная сумка. Проклятые трусики-стринги, которые я надела для своего парня! Глаза Байдена расширились, когда он коснулся меня под юбкой. Я почувствовала стыд и унижение одновременно. Попыталась оттолкнуть его и вырваться. Он схватил меня, толкнул назад и начал коленом раздвигать мои ноги. Я почувствовала острую боль, когда наши коленные чашечки столкнулись. Он не отпускал. Прошептал мне на ухо: «Хочешь пойти куда-нибудь еще?». Проникнув в меня пальцами, он тихо сказал: «Я хочу тебя трахнуть».

Остальное теряется в моей застывшей памяти. Он начал целовать меня. Я отодвинула голову, испытывая отвращение от запаха средства для химчистки, мятных конфет и его прикосновений. Он был ровесником моего отца, ему было под пятьдесят, и он был моим боссом.

Я хотела сказать: «Прекратите». Может быть, я и сказала, когда вырывалась. Он отступил с явно раздраженной улыбкой: «Да ладно, я слышал, что нравлюсь тебе». Его взгляд был холодным и твердым. Я не могла ни говорить, ни кричать. С тех пор, как я начала там работать, я боялась его знаменитого нрава и злой улыбки. Я хотела уйти, но он дернул меня назад. Я не кричала, потому что замерла от ужаса и хотела просто исчезнуть. У меня пропал голос. Это был конец. Это было похоже на ужасный шторм. Все это длилось всего несколько мгновений, но казалось бесконечным. Что-то внутри меня сдвинулось или сломалось, или и то, и другое вместе, и превратилось в настолько глубокую боль, что она осталась со мной надолго.

«Ты для меня никто. Поняла? Ничто», – он указал на меня пальцем и посмотрел прямо в глаза. Его голос звучал тихо, жестко и решительно: «Давай, ты в порядке. Ты в полном порядке». Я замерла на месте. Он слегка потряс меня за плечи. У меня закружилась голова. Я услышала эхо голоса моего отца, когда он пинал меня, снова и снова, повторяя, что я ничего не стою: «Ты бесполезна». Потом передо мной всплыло лицо отца с маской пьяной иррациональной ярости в те моменты, когда он меня бил. «Ничто. Я ничто». Я пыталась надеть туфлю, которая слетела с ноги, когда я стояла на цыпочках, а Байден прижимал меня к стене.

Сенатор поправил рубашку, брюки и зашагал прочь, прихватив спортивную сумку. Он не оглянулся. Я слышала, как кто-то крикнул: «Джо». Он что-то весело ответил. На этом Джо Байден ушел.

Шатаясь, я одернула юбку и натянула лифчик. Я дрожала всем телом от нереальности момента. Я думала о том, где он мог слышать, что нравится мне. От кого? Что я сделала? В памяти пронеслись последние несколько дней. Неужели я произвела неправильное впечатление? Унижение от того, что я надела фривольное нижнее белье под офисную одежду в ожидании встречи с Тедом, обожгло мне щеки. Жестокие слова сенатора задели старую рану в моем сердце. Мои виски пульсировали так, что я не могла думать. Мне было холодно. Я продрогла до костей, как будто у меня озноб от простуды, и вот-вот застучат зубы.

Следующее воспоминание: я сижу на мраморной лестнице возле двери. Я долго не вставала, словно одеревенела. Кое-как добралась до дома и сразу же приняла душ. Смыла с себя химический запах, но все еще чувствовала неприятный мятный привкус. Тогда я намылилась миндальным мылом и стерла с себя этот день.

Надев спортивные штаны, я схватила одежду, включая туфли, и все выбросила. После этого позвонила маме.

– Мама, – произнесла я и тут же расплакалась, как будто снова стала маленькой девочкой.

– Тара, солнышко, что случилось? Что такое? – ее голос был обеспокоенным и отчаянным.

– Мама, что-то случилось, но я в порядке. Все нормально, но… – выпалила я сквозь слезы.

– Я же слышу, что не все в порядке, – мама констатировала очевидное.

– Мама, сенатор, он… он трогал меня по всему телу и внутри меня, – начала я всхлипывать.

Услышав собственные слова, я поняла, что реальность превратилась в каменную правду, и не осталось места для отрицания того, что произошло.

– Тара, что? Немедленно вызывай полицию, оставайся в том, что на тебе надето. Не принимай душ. Звони в полицию, – скомандовала она.

– Нет, мама, я не могу этого сделать. Я потеряю работу. Я все потеряю, – сопротивлялась я.

– Тара, это нападение, – решительно заявила мама.

Мы еще немного поговорили, я все-таки отказалась идти в полицию, и в конце концов мать разрыдалась.

Через час она, глубоко опечаленная, снова позвонила мне, чтобы успокоить.

На следующий день я заболела и осталась в постели. Мне стало плохо, и у меня разболелось колено. Я позвонила Мейв и, рыдая, рассказала ей всю историю. Она меня успокоила и согласилась, что не нужно обращаться в полицию.

Еще я позвонила Коллину. Сквозь слезы сказала, что могу потерять работу и поделилась с ним случившимся. Поскольку в то время он все еще жил с нашей мамой, он услышал, как она хотела позвонить в полицию, и понял, что произошла какая-то драма.

– Люблю тебя, Тара, возвращайся домой, – мягко сказал он.

Я рассмеялась сквозь слезы и сказала, что это может случиться очень скоро.

После выходных я набралась смелости и вернулась к работе. Офис гудел, как ни в чем не бывало. Все думали, что я заболела. Никто ни о чем не спрашивал. Я была тихой и подавленной.

Кристина, администратор, заметила мое отсутствие.

– Ой, Тара, – сказала она, – мне так не хватает твоей улыбки! Ты была такой восторженной, когда впервые пришла сюда, – она записала свой домашний номер, – позвони мне, если захочешь поговорить.

Я так и не позвонила ей, так как не знала, кому можно доверять.

Тем не менее, я пошла в соответствующий отдел, чтобы сообщить о сексуальных домогательствах. Заполнила и передала им бланк заявления. Мне сказали, что кто-то позвонит мне.

Несколько дней спустя Тед подошел ко мне сзади и обхватил меня руками под грудью. Я раздраженно отстранилась.

– Прекрати! – я рявкнул на него, – я…

Он удивленно отпрянул.

– Ого, что это с тобой сегодня?

Я покачала головой, включила компакт-диск рок-группы Phish, заглушая его вопросы.

– Извини, просто плохой день, – произнесла я рассеянно.

Мне не хотелось стараться быть милой, когда мое настроение было просто отвратительным.

– Послушай, может, мне уйти? – глубоко вздохнув, резко спросил Тед.

– Нет, – я обняла его, – прости, я просто… не знаю.

Он пожал плечами и все еще держался отстраненно. Мы поели и продолжили слушать Phish. В постели я прижалась к нему, и впервые с тех пор, как мы начали встречаться, у нас не было секса.

– Ты в порядке? – прошептал Тед.

Я заплакала, а он крепко прижал меня к груди. Больше вопросов он не задавал.

Я была разочарована в себе. Как это могло случиться? Почему я не дала отпор сенатору и не постояла за себя? Почему я стала такой слабой и робкой? Я всегда была дерзкой и должна была отстоять себя.

Мы с Мейв тихо сидели на лужайке торгового центра Capitol Mall и потягивали кофе.

– Так, значит, сенатор все еще ведет себя странно по отношению к тебе?

– Да. Нет, я не знаю, – я почти шептала, – после того случая в коридоре он смотрит прямо перед собой и просто не замечает меня. Люди не разговаривают со мной, как раньше, или даже не здороваются. Как будто я прозрачная, или каким-то образом они знают, что я подала то заявление. Знаешь, я хотела поговорить с кем-нибудь о том, как он гладил меня по руке, подходил сзади во время собраний и…

– И что?

– Ладно, например, он проводил пальцем по моей шее, когда мы были на встрече стажеров.

– Тара, какого черта? Как часто это происходит?

– Один раз в коридоре. И несколько раз в других местах.

Мейв глубоко вздохнула.

– Тебе нужно пойти к своему руководителю.

– Да, я уже ходила. К троим. Они вроде как винят во всем меня. Они сказали, что мне нужно одеваться по-другому, более консервативно, и даже сделали мне выговор. Теперь меня отстранили от обязанностей и сказали, что мне надо найти другую работу, потому что я не подхожу. Я рассеяна и совершаю ошибки, – по моему лицу скатилась слеза. Я стыдливо опустила голову, чувствуя, что терплю неудачу в жизни.

Мейв поднялась с газона.

– Тара, это чушь собачья. Есть законы, которые тебя защищают.

– Но не как сотрудника Сената, похоже. Там другие правила.

Мейв разочарованно покачала головой.

Я снова рассказала ей о случае в коридоре с Джо Байденом, как и по телефону на следующий день после произошедшего, и опять расплакалась.

Мейв села рядом со мной, вслушиваясь в каждое слово, и гладила меня по руке.

– Мне очень жаль, что это случилось с тобой. Что я могу сделать?

– Ничего. Я… Я в порядке, – сбивчиво ответила я.

– Ты сказала маме? – спросила Мейв.

– О, ты можешь себе представить. Я рассказываю ей обрывками. Она в ярости и хочет, чтобы я все задокументировала. Она хотела, чтобы я пошла в полицию. Но не пойду же я в полицию Капитолия! Они защищают их, а не нас.

– Она права, но я понимаю и твою точку зрения. Это на самом деле опасно. Господи, я бы тоже промолчала.

– Это просто бред, как здесь обращаются с женщинами. Я имею в виду, что он хочет, чтобы я подавала коктейли кучке богатых спонсоров… мужчин… потому что ему нравятся мои ноги, и он считает меня красивой и трогает меня… и прочее, – сердито продолжала я в слезах.

– Боже, я помню, как ты впервые рассказала мне про это. Тогда я сразу поняла, что у тебя проблемы, – ответила Мейв, – эти мужчины просто предполагают, что мы здесь только для их развлечения.

Я кивнула.

– Ладно, и теперь они должны среагировать на твою жалобу?

– Я потеряю работу и, возможно, карьеру.

– Может быть, ты добьешься справедливости. Он не может перемещать людей ради своего удовольствия.

Мы понимающе посмотрели друг на друга.

– В один день я слишком напугана, в другой жутко злюсь. Я не думала, что будет так, – ответила я.

Мейв склонила голову. Мы сидели тихо. Она успокаивающе похлопала меня по руке.

– Раньше я была дерзкой. Я пускалась в приключения, ездила в Европу и путешествовала одна, – произнесла я с усилием.

Мейв кивнула, а я продолжила.

– Посмотри на меня. Я боюсь вывести из себя Теда. Я хожу по тонкому льду на работе. Мне просто страшно назвать Байдена, потому что не знаю, чем это для меня обернется. Похоже, я была больше самой собой, когда была моложе. Понимаешь?

Мейв молчала. Мне захотелось сбросить тяжесть этого разговора и перестать думать о том, что произошло.

– Я когда-нибудь рассказывала тебе о Югославии? – спросила я.

– Что? О Югославии? – засмеялась Мейв. – Нет.

– Ну, когда-то я решила в одиночку отправиться в путешествие по Европе. Это была ранняя весна или уже лето. Я была в Италии и встретила итальянского парня по имени Стефано. Это было такое дикое время в моей жизни, когда я могла беззаботно путешествовать, – погрузилась я в воспоминания.

Я потянулась, чтобы стряхнуть крошку печенья с губ Стефано, и поцеловала его. Он понимающе посмотрел на меня, его длинные темные ресницы стали медленно опускаться. На самом деле мы познакомились с ним на горнолыжном курорте Штубай в Австрии и договорились встретиться, когда я буду в Италии.

– Aspetta un momento, – сказал он по-итальянски. – Подожди минутку.

Он забежал в магазин и вернулся с корзиной, полной бутербродов и напитков.

– Adiamo, – он, улыбаясь, подмигнул мне, а затем добавил уже по-английски, – пойдем. Это сюрприз. Я думаю, тебе понравится.

Мы сели на его мотоцикл. Я понятия не имела, куда мы едем. Мы были молоды и одержимы свободой. Мы оказались в Триесте, а затем пересекли границу с бывшей Югославией.

Перед нами появились скалистые склоны холмов, поросшие оливковыми деревьями и кипарисами, и скалы, окаймляющие море. Это был прекрасный день. Потом мы решили остановиться, чтобы попробовать местное вино и свежий хлеб с оливковым маслом. Стефано выбрал прекрасное место с видом на море, где вокруг никого не было. Он аккуратно расстелил одеяло, и мы устроили пикник. Ели и разговаривали на смешанных английском и итальянском языках. Стефано убрал с лица свои темно-русые волосы и спросил, может ли он поцеловать меня еще раз. Я улыбнулась, внезапно смутившись, и кивнула. Потом мы еще долго наслаждались окружающим видом, а затем, пригретые теплыми солнечными лучами, уснули под щебетание птиц и шум моря. Через некоторое время Стефано разбудил меня и сказал, что нам пора возвращаться в Италию.

Вдруг он побледнел и ударил себя ладонью по лбу.

– Я забыл, что у тебя нет визы, ты американка, а нам нужно возвращаться через пограничный КПП.

Я почувствовала беспокойство, но отмахнулась, думая, что все будет хорошо.

– Обычно итальянцев пропускают без вопросов. Просто ничего не говори, ладно? Va Bene? Niente! («Хорошо? Ничего!») Хорошо? Мне так… так жаль, милая.

– Да. Si, si, я не скажу niente.

Я села на заднее сиденье мотоцикла, и мы помчались в сторону контрольно-пропускного пункта на границе. Потом мы увидели будку с югославским флагом. В нескольких метрах от нее находился блокпост с итальянским флагом. Я затаила дыхание, надеясь на хороший исход.

Югославский пограничник вел себя так, будто выиграл в лотерею. Вот я – американка, без паспорта или какого-либо удостоверения личности. Пограничники пропустили Стефано, а меня должны были задержать. Он пытался протестовать, но они сказали, что, если он будет спорить, его тоже задержат. Склонив голову, Стефано ушел, сказав мне, что будет искать адвоката и позвонит в консульство. Я вздохнула и вспомнила, как Майкл упрекал меня, когда я ввязывалась в авантюры. Думаю, поехать с парнем, которого я едва знала, на мотоцикле в чужую страну без документов, вполне можно считать авантюрой.

Сидя в ожидании на сырой цементной скамейке в контрольно-пропускном пункте, я замерзла и проголодалась. Двое югославских охранников с автоматами стояли на страже. Вошли еще двое мужчин и сели передо мной. На одном из них была форма, похожая на полицейскую. Второй был в обычной одежде с галстуком, но с пистолетом и пейджером на поясе. Он невозмутимо посмотрел на меня. У него были веснушки, светло-рыжие волосы, пухлые губы и выразительные глаза. Он был старше меня минимум лет на десять. В другой ситуации я бы даже нашла его привлекательным. Мужчины говорили друг с другом на одном из славянских языков. Потом я расслышала пару слов, которые знала, и решила прервать свое молчание.

– Вы русские? Я говорю по-английски. Меня зовут Тара Рид, я американка. Рада встрече, – некоторые фразы я произнесла по-русски.

– Ты говоришь по-русски? – блондин быстро поднял глаза.

– Нет, знаю всего несколько слов.

– Хо-ро-шо, Тара, – медленно растягивая слова, блондин заговорил по-английски, – с какой целью ты приехать в Югославию?

Он говорил на ломаном английском, но я разобрала. Вздохнув, ответила, что была на пикнике с моим другом Стефано. Они не поняли слово «пикник», а я не знала, как его перевести на их язык, поэтому сказала по-итальянски «mangia» или «есть». Эти двое начали что-то активно обсуждать на своем языке или по-русски. Несколько раз я слышала, как упоминалось имя Стефано. Возник какой-то спор о том, почему Стефано отпустили, а не оставили здесь.

Русский офицер оглянулся на меня.

– Где твой паспорт?

Я ответила, что он в отеле в Италии.

– Какой отель? – быстро спросил он.

– Давайте позвоним, – мои глаза наполнились слезами, и я прошептала, – я не знала, что надо взять с собой паспорт.

Между мужчинами опять завязался разговор. Блондин глубоко вздохнул, закатив глаза. Повисла долгая пауза, потом снова обсуждение на словенском или русском, дальше я услышала что-то на итальянском. Это была какая-то лингвистическая неразбериха. Прозвучали названия городов – Триест и Верона.

– Ладно. Я отвезу тебя в отель. Ты покажешь мне паспорт, хорошо?

Позже я поняла, что, вероятно, это был самый простой способ отвязаться от меня и не заниматься международным инцидентом с участием американского консульства.

– Да, да, как скажете, – мое сердце радостно забилось в надежде.

– Тогда мы решим, будут ли предприняты дальнейшие действия, – закончил он.

Он проводил меня до своей машины. Долгая поездка прошла в тишине, за исключением того момента, когда он спросил, откуда я знаю русский язык. Я ответила, что просто выучила несколько слов.

Я смотрела в окно на темную ночь. Я устала, нервничала, мне хотелось есть и плакать. Офицер заметил мое беспокойство.

– Прости… – он не знал, как закончить предложение на английском языке. Я понимающе кивнула, а он похлопал меня по руке и по-джентльменски ее поцеловал.

Мы приехали в отель и на стойке регистрации я попросила достать мой паспорт из сейфа.

– Г-н Стефано искал Вас и оставил эту записку, – сказал служащий отеля.

Блондин посмотрел на меня и слегка улыбнулся. Со вздохом я протянула ему паспорт.

– Теперь проводи меня в свой номер, – сказал он приказным тоном.

Должно быть, я выглядела взволнованной, и тогда он пояснил:

– Я должен убедиться, что ты говоришь правду, и это действительно твой номер.

– Ладно, – пробормотала я, размышляя о своих правах. Но затем вспомнила, что он сделал мне одолжение, не став оформлять мой нелегальный въезд на территорию Югославии.

Мы вошли в номер.

– У меня не убрано. Извините.

Он огляделся, не понимая ни слова.

Белье было свалено в кучу, а сверху валялся мой рюкзак. Покачав головой и пожав плечами, офицер осмотрел его и проверил карманы.

– Хорошо, мы закончили. Спасибо. Я сделаю… м-м-м… фото твоего удостоверения личности. Ты не можешь вернуться в Югославию без надлежащего документа. Тебе понятно?

Я догадалась, что он имел в виду копию, но не став исправлять его английский, кивнула. Я не собиралась возвращаться в Югославию.

– Ладно, – продолжил он, – я скоро вернусь.

Пока его не было, я привела рюкзак в порядок и прибралась. Переоделась в шорты и чистую рубашку. Тут послышался тихий стук. Он стоял в дверях.

– Вот паспорт.

– Спасибо.

Он пристально посмотрел на меня и положил обе руки мне на талию, удерживая меня перед собой. Он был моего роста, может, ниже.

– Меня зовут… – начал он по-русски, но остановился.

Я посмотрела на него, немного обеспокоенная тем, что он будет делать дальше. Он резко отпустил меня.

– Ты очень хорошенькая, – сказал он после небольшой паузы, – тебе нужно быть более осторожной во время путешествий. Не следует ездить на мотоциклах с мальчиками. Береги себя.

Я кивнула, сказав по-русски «спасибо» и «спокойной ночи». Он впервые слегка улыбнулся и, покачав головой, ушел. Он так и не назвал своего имени. Я закрыла дверь, испытывая облегчение от того, что снова оказалась в теплой гостинице.

Я заказала еду в номер, приняла ванну и посмотрела итальянскую драму. Перед тем как уснуть, я подумала о ярких глазах и акценте того офицера, и молча произнесла молитву благодарности за то, что вспомнила пару фраз на его языке. Спустя годы в Югославии началась изнурительная гражданская война, в результате которой погибло более ста тысяч человек. Мне было интересно, почему этот русский человек оказался так далеко от своей родины и смог ли он выжить впоследствии. Уже совсем засыпая, я поняла, что так и не позвонила Стефано и не сообщила, что со мной все в порядке.

Мейв рассмеялась и по-южному протяжно произнесла:

– Во-первых, не могу поверить, что ты не разузнала побольше об этом милом русском. Во-вторых, не верится, что ты поехала в другую страну без документов. Боже мой, Тара!

– Знаю, знаю, я не сторонница путешествий без документов. Я просто была смелее. Я была спонтанной и веселой, а не дрожала за письменным столом, опасаясь, что это мой последний день на работе, потому что я подала заявление на сенатора за то, что он сделал, – яростно выпалила я.

Мейв кивнула, и мы некоторое время молчали. Она снова хихикнула и насмешливо погрозила мне пальцем.

– Югославия, говоришь?

– Что я могу сказать? Безумие юности и итальянский парень на мотоцикле… – вздохнула я.

Мы снова засмеялись и начали подниматься с газона посреди огромной лужайки Капитолия. Мейв потянулась.

– Поужинаем у меня? Можем посмотреть кино и выпить вина. У меня есть попкорн и шоколад.

– Поддерживаю абсолютно все группы продуктов, – улыбнулась я.

Я пыталась казаться веселой. Но у меня по-прежнему была тяжесть на сердце от того, что произошло с Джо Байденом, и от позора, который меня преследовал. Уже наступили сумерки, а мы просто стояли и смотрели в небо на летящую стаю гусей и проносящиеся в вышине самолеты.

Следующие недели оказались тяжелее, чем я могла себе представить. Я все еще не хотела верить в то, что моя карьера рушится, и не занималась поисками новой работы. На самом деле, как только в кулуарах стало известно, что я подала жалобу, обо мне повсюду поползли негативные слухи.

Последняя встреча перед тем, как я заявила о сексуальных домогательствах, была с Тедом Кауфманом, главой администрации Байдена. У него на столе стояла кружка и лежал блокнот.

– Ты просила о встрече со мной? – спросил Тед Кауфман.

– Да. Я хочу кое о чем поговорить. Речь идет о сенаторе Байдене.

Тед холодно посмотрел на меня. Он напомнил мне рептилию, которые почти не моргают. Потом он что-то записал.

Я, заикаясь, стала жаловаться и просить, чтобы это прекратилось. Я почти начала рассказывать о случившемся в коридоре, но снова потеряла самообладание.

– Спасибо, – сказал он и уставился на меня.

Я подождала, и он кивнул, закрывая блокнот. Дрожа от страха, я ушла.

Однажды Деннис Тонер, заместитель главы администрации Байдена, назначил мне встречу. Он провел меня в кабинет без окон.

– Твоя задача – найти работу, – твердо сказал он. – Ты больше не будешь общаться со стажерами или сотрудниками, а Марианна больше не является твоим руководителем.

– Я хочу поговорить с Тедом Кауфманом, – ответил я.

– Это наше решение – ты просто нам не подходишь. У тебя есть месяц, чтобы найти другую работу.

– Какие у меня теперь обязанности? Что мне писать в резюме? – спросила я.

– Специальные проекты, – коротко ответил он и затем добавил, – и ты будешь подчиняться только мне. Отмечайся каждое утро и сообщай мне, когда уходишь.

Он вышел, а я оглядела тесное помещение. Мне было стыдно и обидно, что я потеряла свои должностные обязанности. Я почувствовала, как на глазах навернулись горячие слезы, но попыталась сдержать их.

После нападения я снова встретила Джо Байдена в коридорах Капитолия. Вместо обычных улыбки, подмигивания и кивка в мою сторону, он смотрел прямо перед собой, как будто меня там не было.

В последний раз я видела его на встрече стажеров, где он недолго присутствовал. Он подошел ко мне сзади и крепко сжал мне плечо, запустив пальцы под волосы. Я замерла, почувствовав тошноту и растерянность. В этот момент я поняла, что меня увольняют. Позже я позвонила маме и рассказала о случившемся.

– Мама, зачем он это сделал?

– Тара, так он устанавливает власть над тобой и доминирует, – объяснила она. Я вздохнула.

У меня были сомнения, что кто-нибудь позвонит мне после жалобы, поэтому я стала задумываться о том, чтобы покинуть Вашингтон и начала искать работу в Калифорнии.

В один из моих последних дней в офисе Байдена я угрюмо сидела на лестнице после работы, чувствуя тошноту и внутреннюю дрожь. Я наконец-то осознала, что мои карьерные мечты разбиваются вдребезги.

– Голливуд, что ты здесь делаешь? – окликнул меня охранник Шон.

Шон всегда так меня называл с тех пор, как я работала стажером у Панетты. Он говорил: «Голливуд, ты должна вернуться в Калифорнию и сниматься в кино. Что ты делаешь в этом старом мрачном месте?».

Мы часто, смеясь, перекидывались парой фраз, пока он проверял мой бейдж на входе. Его веселая болтовня всегда заставляла меня чувствовать себя лучше, даже в самые паршивые дни в Вашингтоне. На этот раз я не улыбнулась. Вместо этого я просто посмотрела на него.

– Привет! У тебя все в порядке? – поинтересовался Шон.

– Я не знаю. Нет, – я была близка к тому, чтобы расплакаться.

Я посмотрела в сторону коридора, и он проследил за моим взглядом.

– С тобой что-то случилось?

Я отрицательно покачала головой, зная, что он мне не поверит. Тогда он оставил свой пост и подошел ко мне. Я слышала скрипучие помехи в его рации. Шон взглянул на меня обеспокоенно и помог встать на ноги.

– Давай мы отвезем тебя домой.

Я грустно посмотрела ему в глаза.

– Послушай, мой знакомый, Тато, заберет тебя и отвезет. Хорошо?

Выйдя на улицу, я взяла его за руку, потому что еле передвигала подкашивающиеся ноги. Через несколько минут подъехало такси.

– Как дела, братан? – Тато и Шон обменялись приветствиями.

– Хорошо! Знаешь, я не лезу туда, куда не следует, – Тато громко рассмеялся, – кто у тебя здесь?

– О, это Голливуд. У нее был плохой день, и ее нужно отвезти домой. Ты же знаешь, как это бывает, – ответил Шон.

– М-м-м… – Тато внимательно посмотрел на меня, – у меня тоже была череда неудачных дней.

Я залезла в такси, где на лобовом стекле висели разноцветные раста-бусы и звучало регги.

– Я из Южной Африки, а не с Ямайки, – уточнил Тато.

Я кивнула, но так ничего и не сказала. Он был не молод, темнокож, с седой бородой. Его присутствие успокаивало и возвращало ощущение реальности.

– Ой, у меня нет с собой кошелька, – вспомнила я, – но у меня есть немного денег дома.

– Ни за что! – отмахнулся Тато. – Я это делаю для моего брата Шона. Он звонит, и я помогаю.

Мы подъехали к моему дому. Тато протянул мне визитку.

– Считай, что сегодня у тебя появился ангел-хранитель. Я могу заезжать за тобой или твоими друзьями в любое время. Просто позвони. И особенно поздно вечером. Я доставлю вас всех домой в целости и сохранности. Знаешь, здесь случаются очень плохие вещи.

Я кивнула, жалея, что у меня не было ангела-хранителя два часа назад.

– Я по лицу вижу, мисс, у тебя сейчас не лучший день, но не позволяй своим мыслям зацикливаться на тех плохих людях. Тебе там не место. Я все знаю и вижу. Ты найдешь себе место получше. Поверь, я чувствую, когда случается беда.

Он посмотрел на меня, его карие глаза были очень серьезными. Я пожала ему руку и впервые за этот день улыбнулась. Он широко улыбнулся в ответ, обнажая две золотые коронки.

– Береги себя, сестра. Все будет хорошо. Может, и не все, и не сегодня, но когда-нибудь все эти неприятности останутся позади. И не потеряй мою визитку.

Я смотрела на него, размышляя, действительно ли он ангел, прилетевший из Южной Африки, чтобы охранять меня.

– Как ты узнал, что мне плохо?

Тато задумчиво жевал зубочистку.

– О, это место! Я часто забираю оттуда разбитые сердца. Там есть тьма и свет, и никогда не знаешь, что в какой день придет, – сказал Тато, выглядывая из-под своего капюшона.

– Ты мудрый, – вздохнула я.

Он рассмеялся, и мы снова обменялись рукопожатиями. Мне хотелось послушать его еще, но у меня раскалывалась голова. Поэтому с чувством благодарности за воодушевляющие слова я вышла из такси и пошла домой. Тато наблюдал, как я вхожу в здание. Я все еще ощущала запах раствора для химчистки и даже начала принюхиваться к одежде, чтобы убедиться, что это не я так пахну. Меня это беспокоило.

Я позвонила маме. Потом, измученная, терла себя миндальным мылом в душе, пока горячая вода не стала прохладной.

Тед принес еду. Я впустила его, завернувшись в полотенце.

– Тара, будешь есть? – крикнул он через холл, пока я надевала спортивный костюм в комнате.

– Нет, я не голодна.

– Точно не будешь? – удивился он. – У меня есть твои любимые овощи Конг Пау.

Я вышла к нему и стала равнодушно рыться в свертках с едой.

В последний раз я разговаривала с офисом Джо Байдена по телефону, когда уже жила в Калифорнии в Морро Бэй. Я готовила соус для спагетти. Маленькая Микаэла сидела рядом в детском кресле. Зазвонил телефон. Перекинув кухонное полотенце через плечо, я схватила трубку.

– Привет, Тара! Это из офиса Джека О’Коннелла, – раздался мужской голос в трубке. – Эмм… возникла проблема с Вашей рекомендацией. Мне очень жаль это говорить, но мы не можем предложить Вам работу. Но уверяю, с интервью Вы справились отлично, – он сделал паузу.

– Кто дал мне плохой отзыв?

– Ну, мы общались с офисом Джо Байдена.

– Не могли бы вы сделать одолжение и дать мне несколько минут, чтобы все уладить?

– Ну, конечно, хорошо. Мы работаем до 18:00 сегодня.

– Я перезвоню.

Доставая телефонную книжку из ящика стола, я чувствовала прилив гнева. Нахлынули слезы разочарования. Яростно набрав номер, я попросила соединить меня с Деннисом Тонером.

Деннис удивился, но его голос звучал так, будто мы лучшие друзья. Но друзьями мы не были.

– Деннис, я живу с мужем и ребенком в Морро Бэй, в Калифорнии. Я устраивалась на работу к сенатору штата Джеку О’Коннеллу, а Вы дали мне плохую рекомендацию, – я почти выкрикнула последнюю фразу. – Мы так не договаривались. Вы же сказали, что я должна найти другую работу. И позвольте напомнить, что я подала заявление о сексуальных домогательствах!

Я была так расстроена, что едва не расплакалась. Микаэла услышала мой голос и захныкала. Мгновенно мое грудное молоко пропитало прокладки бюстгальтера. Я села и стала кормить Микаэлу грудью, продолжая кричать на Денниса. Разговор закончился тем, что Деннис пообещал перезвонить в офис Джека О’Коннелла в течение часа.

– Еще раз здравствуйте! Это офис Джека О’Коннелла.

Я уже уложила Микаэлу спать и готовила салат, когда мне позвонили во второй раз. Прижимая телефонную трубку плечом к уху, я нарезала красный перец, ожидая услышать, что работу я не получу.

– Мы хотели бы предложить Вам эту должность.

Я прекратила резать.

– Что? – удивилась я.

– Ну, из офиса Байдена перезвонили, – мужчина засмеялся, – и сказали, что они оговорились, и дали Вам восторженную рекомендацию. Мы с Джеком согласились, что любой, кто сможет заставить своего бывшего работодателя перезвонить так быстро, заслуживает работать у нас. Вы можете приступить в понедельник?

– Ух ты! Конечно!

Я повесила трубку с облегчением, поскольку Тед в очередной раз потерял работу, а нам нужно было платить за квартиру, подгузники и медицинскую страховку. Тед зашел в дом, от него пахло марихуаной. Лично я не курю травку и никогда не курила. Меня это просто не интересовало, особенно в то время, когда я кормила грудью. Когда я пробовала, появлялось чувство тревоги и очень хотелось есть, поэтому я просто не курила. Меня не волновало, что Тед курил марихуану, за исключением случаев, когда он терял мотивацию. Тед тут же уселся на кухне.

– Где ужин? – спросил он.

– Сейчас будем праздновать. Я получила работу! – улыбнулась я в ответ.

Тед с облегчением потянулся.

Я посмотрела на дочь, чувствуя себя счастливой, но тревожась из-за того, что скоро мне придется оставлять ее на целый день. Она мирно спала, и я погладила ее нежную абрикосовую щечку.

Моя мать вызвалась присматривать за Микаэлой, чтобы Тед мог искать работу. Кроме того, я боялась оставлять дочь с ним наедине после того, как он стал неуравновешенным и однажды слишком сильно встряхнул ее. Иногда он бил в стену в отчаянии, когда она много плакала. Мне становилось некомфортно, когда они были вдвоем.

Я приступила к своим обязанностям в офисе Джека О’Коннелла. Ясным субботним утром я выступала с речью от имени сенатора на Дне защиты детей. Неподалеку мама, держа Микаэлу на руках, толкала перед собой коляску. Появились представители СМИ. На мне был красный костюм. Вдруг я снова почувствовала прилив грудного молока, и, к моему смущению, на рубашке появились темные пятна. Прикрываясь листками бумаги с речью, я все-таки смогла закончить выступление. После этого случая я получила строгое предупреждение больше не приводить Микаэлу на мероприятия.

Работать на Джека таким образом было непросто, поскольку он был старой закалки и считал, что у персонала не должно быть личной жизни. Работа по выходным считалась волонтерской деятельностью и не оплачивалась. Мне было грустно оставлять Микаэлу с мамой или Тедом по выходным из-за мероприятий, которые практические никто не посещал. Однако, как и в Вашингтоне, многие демократы обращались со своими сотрудниками, как со слугами. Наградой была близость к власти.

Мне не раз снился сон, что мы с дочерью не выжили. На самом деле это был сон во сне. В нем я парю над землей и смотрю сверху на запряженную лошадьми повозку, в которой везут наши останки. Я чувствую ужас, удушье и не могу даже вскрикнуть. А спокойный голос говорит где-то рядом: «Ты знаешь, что так и не выбралась. Ты просто придумала все свои воспоминания, чтобы утешить себя, потому что так и не смогла осознать, что умерла».

На этом моменте я всегда просыпаюсь в поту, и меня колотит дрожь. Потом паника сменяется облегчением. Понимая, что проснулась и жива, я с трудом выбираюсь из постели, не чувствуя онемевших ног.

Я продолжала заниматься утренней рутиной: варила кофе, выпускала на улицу собаку и будила Микаэлу в школу. На смену ночным кошмарам приходила благодарность новому дню за те чудеса, которые он для нас приготовил.

Давайте просто начнем с середины. В 1999 году с помощью правоохранительных органов и защитников жертв домашнего насилия мы с дочерью добились смены имен и полисов социального обеспечения. Нас перевезли в Сиэтл, где мы могли начать новую жизнь, и приняли в программу «Новые начинания»[33] (New Beginnings), которая во многом нам помогла. Нам давали консультации, и я смогла найти работу и жилье. Микаэла начала ходить в школу в обычном режиме. Сиэтл в конце 90-х считался одним из лучших городов для детей. Мы отправлялись на охоту за радугой, ездили на пароме на острова, гуляли в парках и заводили новых друзей. Я приехала в Сиэтл с пятьюдесятью долларами, и все они были потрачены на Микаэлу.

Я отвела ее в магазин игрушек FAO Schwartz – высокое здание, похожее на лавовую лампу, заполненную туфельками для Барби. Даже для взрослого это было потрясающее зрелище! Она выбрала себе Барби, и мы отправились перекусить в район Капитолийского холма.

В ресторане нас с улыбкой приветствовала официантка.

– Здравствуйте, мисс! Вы потрясающе выглядите, – сказала она Микаэле и тут же окликнула другого официанта. – Беннет, иди сюда, только посмотри, какие кудри у этой девочки!

Беннет тоже улыбнулся. Они были так дружелюбны, что я почувствовала себя очень комфортно.

Микаэла заказала еду и коктейль «Ширли Темпл»[34] с тремя вишенками.

– А что будет мама? – обратился ко мне официант.

– Ничего, – я отрицательно покачала головой.

Он вернулся с прекрасным салатом и хлебом на закваске.

– Это для Вас, дорогая. И даже НЕ ДУМАЙТЕ о чаевых. Вы здесь королева, мэм, всегда, – прошептал официант Беннет Микаэле.

Теплая и дружелюбная первая трапеза стала прекрасным знакомством с Изумрудным городом.

Ресторан и магазины помогли Микаэле прийти в себя после тяжелого расставания с бабушкой. Я никогда не забуду, как в поезде из Сан-Луис-Обиспо в Лос-Анджелес Микаэла рыдала из-за разлуки с моей мамой. Мать заботилась о Микаэле с детства, оставалась с ней, когда я работала, они вместе рисовали, гуляли и очень сдружились. Со мной в детстве мама была намного жестче, а с внучкой у них сложились невероятно нежные отношения.

Когда мы добрались до Сиэтла, нас отвезли в приют для жертв домашнего насилия. Этот ветхий дом с закрытым двором, камерами наблюдения на воротах и большим количеством комнат совсем не был похож на официальное учреждение. Перед тем, как начать там обустраиваться, необходимо было пройти вступительное собеседование и заполнить документы.

Адвокат – молодая девушка, может быть, чуть за двадцать, спросила у дочери, во что она любит играть.

– Мне нравится рисовать с бабушкой и читать с мамой, – ответила Микаэла, прячась за меня.

Мы решили повременить с собеседованием, пока Микаэла не уснет. Я отвела ее в нашу новую спальню и уложила в кровать.

– Мама, почему мы здесь со всеми этими людьми?

– Мы теперь будем здесь жить, а ты будешь ходить в школу. По крайней мере, пока мы не найдем собственное жилье, – ответила я.

Потирая сонные глаза, Микаэла обняла своего плюшевого мишку.

– А бабушка придет?

– Конечно. Она будет приезжать в гости, – ответила я, – а завтра мы пойдем исследовать парки. Я читала, что в Сиэтле лучшие детские парки во всей стране.

Ее глаза расширились.

– Парки с прудами и утками?

– Да, там точно будут утки, – улыбнулась я.

Я лежала с ней, пока она не уснула, измученная после очень долгого дня. Тогда я пошла к адвокату.

– Я знаю, что у вас был тяжелый день. Вам просто нужно заполнить формы для экстренной помощи и подписать заявление о конфиденциальности, – сказала она, а потом продолжила. – Ваша дочь такая очаровательная! Мы получаем бесплатные билеты в зоопарк Уоллингфордского парка и иногда билеты в кино. Я положу несколько в Ваш почтовый ящик. Кроме того, я знаю, что у Вас нет машины, поэтому, вот, держите проездные на автобус и купоны в Сиэтл-центр. Еще мы стараемся водить детей в Тихоокеанский научный музей и на другие экскурсии. Мы здесь, чтобы помочь Вам адаптироваться. У меня есть подборка ресурсов и программ, с которыми Вам будет легче сориентироваться.

Я была ошеломлена их добротой. «Новые начинания» и «Дом Кэтрин Бут» (Katherine Booth House) были потрясающими программами. Как бы ни было тяжело жить в незнакомом городе, адвокаты и сотрудники приюта проявляли глубокую заботу о нас. Существовали правила: в целях безопасности был введен вечерний комендантский час, никаких наркотиков и алкоголя. Обязанности по дому распределили между проживающими в приюте, были организованы присмотр за детьми и обязательные занятия в группе. Сначала мне было трудно ходить на занятия. Это было похоже на бесполезную пижамную вечеринку, где мы сидели и говорили о том, как попали сюда, используя такие слова, как «охранный ордер», «преступник», «запрет на контакт» и «нападение». Но вскоре юридический язык стал для меня уже привычным.

Мы прятались от Теда. Суд приостановил его посещения. Последним этапом стало лишение родительских прав. Это означало, что в жизни Микаэлы не было ни отца, ни алиментов. Специалисты много раз говорили мне, что я слишком доверяла Теду и отрицала его жестокое обращение, даже когда однажды ночью он чуть не убил меня. Его преследования, жуткое поведение и ярость с каждым разом нарастали, и я была счастлива освободиться от этого.

Пока мы с Микаэлой обустраивались в новом временном доме, маме пришлось перенести операцию. Я не могла быть рядом и ухаживать за ней. Мы поддерживали связь только через письма и по телефону. Однажды ночью родственники Теда с криками ломились в ее дверь, чтобы узнать про меня и Микаэлу. Соседка вызвала полицию, и тогда они ушли. Мы с мамой поговорили, и она решила переехать в Сиэтл. Она осталась со мной в приюте на праздники, а потом нашла апартаменты для пожилых людей. Мама любила Сиэтл.

После судебных слушаний она завела друзей, начала пользоваться компьютером, который ей подарил Коллин, и стала продавать произведения искусства через интернет-магазин eBay. Ей удалось продать много своих картин. Она занималась творчеством и присматривала за Микаэлой. Мама все еще пила вино больше, чем мне бы хотелось. Однако, когда я заводила разговор об этом, она называла меня обществом трезвости. Это было камнем преткновения между нами, и все мои родственники сказали, что я должна оставить ее в покое.

В том году у нас с мамой было волшебное, уютное Рождество. Она приготовила изумительный йоркширский пудинг и жареные ребрышки. Я то и дело бросала вегетарианство, а потом вновь переходила на него. Мне очень нравились ее чесночное пюре и пироги. Вместе с Микаэлой мы испекли печенье. Дочка сделала нам всем подарки своими руками.

В течение следующих двух лет начали происходить хорошие вещи: Коллин победил в конкурсе комиков Rocky Mountain, что позволило ему перейти из разряда свадебных диджеев в жанр «стендап». Коллин был забавным с детства. Каждый из моих братьев обладал уникальным талантом. Коллин приносил радость и смех, где бы он ни находился. Микаэла от души смеялась, когда проводила с ним время. Он в каком-то смысле, как Питер Пэн[35], воплощал в жизнь детскую сказку. Позже Коллин стал преданным мужем и хорошим отцом. У них с мамой была тесная связь, но и не обходилось без проблем. Он был еще маленьким, когда родители развелись. Мама занималась самолечением с помощью алкоголя. Я ушла из дома в семнадцать лет, а Коллин в свои десять остался с ней, и ему было не легко.

В своих комедийных монологах Коллин рассказывал горькую правду, вуалируя ее юмором и смехом. Мама была так горда тем, что он преуспел в карьере и даже участвовал в специальном выпуске на телеканале Showtime! Это было прекрасное, но горько-сладкое время в Сиэтле. Мы находились далеко от кузенов и друзей, включая Энди и Надин. Энди – сын Майкла – остался в Морро Бэй со своей школьной подругой Надин. К сожалению, Надин умерла молодой, и Энди воспитывал их дочь Анджелу один. У Анджелы и Энди сложились замечательные отношения. Майкл бы гордился своим сыном.

Микаэлу мучили ночные кошмары с тех пор, как мы расстались с Тедом. Иногда она делилась со мной своими страхами, а иногда замыкалась в себе. Обычно я читала ей вслух, а она рисовала. Порой мы готовили горячий шоколад под тихую музыку. Временами она просто не могла уснуть. Я повела ее к детскому терапевту. У них даже была программа для дошкольников. Микаэле это понравилось. Педиатр хотел прописать ей снотворное, но я отказалась. Я была ошеломлена тем, как врачи назначали детям лекарства, не думая о долгосрочных последствиях. Микаэла хорошо питалась, и у нее был строгий распорядок дня: прогулки на природе, игры, отход ко сну в определенное время и спокойная обстановка. И в конце концов, кошмары стали сниться ей меньше.

Одна из проблем, с которой мы столкнулись, заключалась в том, что мне понадобился транспорт, поскольку наша жизнь становилась все более напряженной. Я купила машину за 50 долларов и назвала ее Иваном Грозным. Она пахла текилой, была ржавой и все время ломалась.

Сидя на заднем сиденье, Микаэла смотрела на пол автомобиля и говорила: «Мама, я вижу дорогу!». Я понимала, что машина проржавела насквозь. А когда Иван, фыркая в знак протеста, поднимался по холмам Сиэтла, Микаэла подбадривала его: «Давай, Иван, ты сможешь! Ну давай же!».

Однажды Иван задымился и умер прямо на шоссе. Микаэла помахала Ивану рукой на прощание и, посмотрев на эвакуатор, который за ним приехал, сказала: «Мама, я хочу эту машину».

В три часа ночи я разбудила крепко спящую дочку.

– Вставай, милая, пойдем, – нежно прошептала я.

– Куда, мама?

– К звездам, Кики. Ты сможешь увидеть метеоритный дождь, – я улыбнулась, – а потом мы выпьем горячий шоколад с маршмеллоу.

Пока мы одевались потеплее, Микаэла возбужденно болтала о звездном дожде, широко открыв глаза от восторга и потряхивая мягкими золотистыми кудряшками. Ей было пять лет, и она была просто очаровательна.

– Хорошо, мама, я возьму рюкзак, – сказала она и запихнула в него плюшевого мишку.

Мы сбежали вниз по лестнице на задний двор и улеглись на спальный мешок под ясным ночным небом. Звезды голубоватого, зеленоватого и красноватого цветов начали падать одна за другой. Это было даже лучше, чем я могла себе представить!

– Мама, это радужные звезды! Почему они такие разноцветные? – Микаэла была в восхищении.

– Это из-за северного сияния. Звезды отражают свет с Северного полюса и, когда входят в атмосферу Земли, приобретают такие цвета, – объяснила я.

– Северный полюс, где живет Санта-Клаус?

– Да, – я рассмеялась, – солнце выделяет газы, которые создают цвета на Северном полюсе.

– У солнца есть газ, значит, солнце гудит? – хихикнула Микаэла.

Мы обе засмеялись еще громче, и я пощекотала ее.

– Глупенькая ты.

Вскоре мы замерзли и поднялись наверх. Пока я готовила дочке горячий шоколад, она уже уплетала маршмеллоу.

Потом мы, обнявшись, лежали на кровати. Я читала ей книгу, и уже на третьей странице Микаэла заснула. Я поцеловала ее в голову и вспомнила, как когда-то сама любовалась звездами.

Это было на ферме. Майкл расстелил одеяло, и мы смотрели на небо. Он называл созвездия и рассказывал про каждое интересные истории.

– Смотри, Тара, это Большая Медведица, а вот и Малая Медведица, – он указал пальцем в небо, очерчивая яркий Млечный Путь.

– Майкл, какой звук издают звезды? Они поют или разговаривают друг с другом?

– Я не знаю, Тара, – он усмехнулся, – может быть, мерцая, они просто подают сигналы, как в азбуке Морзе.

Я задумалась, и Майкл объяснил, что такое «азбука Морзе».

Мы с Микаэлой сняли просторную квартиру с верандой и видом на деревья. Там был камин и стиральная машина с сушкой. Еще у нас был бассейн в помещении и джакузи на открытом воздухе. Микаэла отметила свой день рождения в бассейне, пригласив весь класс из школы. В тот ноябрьский день разразилась сильная буря, и Микаэла боялась, что никто не придет. Я обзвонила всех друзей, и они все-таки отважились приехать, несмотря на такую погоду. Дети начали прибывать, и Микаэла ликовала. Их восторгу не было предела, когда они бросились в бассейн купаться.

После того, как все разошлись по домам, мы привели себя в порядок и забрались на кресло, укрывшись одеялом. Клео запрыгнула к нам и, мурлыча, пыталась уложить Микаэлу спать. Наверное, Клео думала, что Микаэла была ее котенком. Дочь смеялась, когда кошка лапой отталкивала книгу от ее лица. Мы читали «День рождения Бан-Бана» – сказку о кролике, который думал, что его никто не любит, но в конце концов все его друзья-животные пришли к нему на день рождения.

– Мама, я вела себя, как Бан-Бан, – хихикнула она. Я кивнула.

После той ночи «Бан-Бан» стал кодовым словом, которое мы использовали, если кто-то в семье думал, что вечеринка не удастся. Мне нравилось быть мамой. Микаэлу было легко воспитывать: она была веселой, здоровой и любознательной. Благодаря ее доброму и спокойному характеру, люди, как правило, тянулись к ней. Микаэла нашла много хороших друзей в Сиэтле.

Именно в том глубоком состоянии растерянности и неуверенности, которое было после нападения на меня в 1993 году, я встречалась с сильным и уверенным в себе Тедом.

Я была поражена, увидев перед Капитолием Теда, который снова пришел ко мне, и согласилась поужинать с ним в местной пиццерии. На протяжении всего ужина он держал мои руки в своих. Взгляд его был устремлен вперед, внимательный, улыбающийся и ласковый. Я была сражена самой идеей быть сраженной. Хотя обычно я не использую такие слова, как «сразить». Посыпая красным перцем ломтик мяса, он рассказывал о своем детстве.

Меня сразу же захватила его история о трудностях, которые я раньше даже и представить себе не могла. Теда и двух его братьев похитил отец, который был лишен адвокатского статуса, не имел своего жилья и скитался по ночлежкам. Они жили в палатках, лачугах, номерах мотелей и путешествовали на автобусе. Тед объяснил, что у его отца был какой-то психический срыв в юности, когда он жил в Северной Дакоте.

В начале романтических отношений бывают моменты, когда сквозь туман близости мы вдруг испытываем отстранение или чувствуем паузу. Мой момент такой паузы случился в кондитерской. В воскресенье утром я пропустила звонок Теда, и он оставил сообщение на автоответчике: «Возьми мне чесночный рогалик со сливочным сыром и приходи». Его голос был низким и властным. Затем наступила пауза, и где-то внутри меня настойчиво зазвучал другой голос: «Беги, пока можешь».

Я села в ожидании рогаликов и собралась с мыслями. Почему я подумала о побеге?

Позже адвокат по делам о домашнем насилии сказал мне в ответ на мое недоумение по поводу того, что Тед поначалу был таким обаятельным и любящим: «Они не бьют тебя, когда ты идешь к алтарю».

Ухаживание – это вихрь романтики, подстегиваемый сексуальным влечением, это признания и близость, которые так методично ведут нас к моменту, когда мы перестаем присутствовать в жизни друг друга.

Вскоре Тед предложил мне провести вместе выходные. Я колебалась и обсудила эту перспективу со своей подругой Стейси.

– Не знаю, может быть, еще слишком рано, – мрачно сказала я.

– Что может тебя удерживать? – удивилась она. – Ты одинока, и он тебя обожает. Просто отпусти ситуацию!

Стейси не знала, что мои опасения возникли из-за недавней ссоры с Тедом. Я опоздала на одно из наших свиданий, и он в гневе закричал на меня: «Ты была с кем-то еще? Скажи мне сейчас же!». Я пыталась объяснить, что просто заблудилась на автостраде. Он толкнул меня, потом извинился и уронил голову на руки.

Мы ехали в арендованном кабриолете к коттеджу в Вирджинии, а солнце опустилось на реку Потомак. Это была наша совместная поездка на выходные. В тот вечер он приготовил мне ужин и подал шампанское. На следующий день я отдыхала на веранде, пригретая теплыми лучами солнца. Тед принес идеально желтую бабочку и осторожно посадил ее мне на колено, стараясь не стереть пыльцу с ее крылышек. Позже, когда я испытала его ужасающую жестокость, я с иронией вспоминала эту нежность к бабочке.

Той же весной мой друг сказал, что им нужны волонтеры для помощи в проведении мероприятия памяти Роберта Ф. Кеннеди[36] на Арлингтонском кладбище. Взволнованная, я согласилась – Роберт Ф. Кеннеди был моим героем. Я попросила Теда сопровождать меня, но он категорически отказался пройти обязательную трехдневную проверку ФБР.

В день мероприятия вместе с другими волонтерами я работала в ВИП-шатре, где сидела семья Кеннеди. Мимо пронесся статный Джон Кеннеди-младший[37] с актрисой Дэрил Ханной. Это было мрачное, но элегантное событие, и мне стало грустно оттого, что Тед его пропустил.

Позже по просьбе Этель Кеннеди мы отскабливали свечной воск, накапавший на могилу. Моя подруга Ши, царапнув могильную плиту, сказала: «Расстанься с этим неудачником. Он не захотел пройти проверку спецслужб. Забудь его». Я молча покачала головой.

Вечером, увидев Теда, я поняла, что не могу противостоять ему. Три дня спустя я получила письмо с рукописной благодарностью от Этель Кеннеди, но спрятала его, не показав Теду.

Вскоре мне поступило предложение поработать на губернаторских выборах в Калифорнии, и я почти согласилась. Тед не давал мне спать в ту ночь, умоляя поехать с ним в Северную Дакоту – его родной округ, от которого он избирался в конгрессмены. Я уступила, и мы переехали в замерзшую тундру Среднего Запада.

Но я не продержалась там и до конца зимы. Мы прожили вместе на Среднем Западе всего два месяца, когда он ударил меня в первый раз. Повод был совсем не значительный, а вот повреждения носа и челюсти я получила серьезные. Я была беременна, мы собирались пожениться и только что завели щенка.

Всегда есть тревожные сигналы, когда вы находитесь в отношениях с абьюзером. Мне казалось, что я могу вести себя лучше: приходить вовремя, а не опаздывать, быть более открытой эмоционально, более организованной, в общем, быть такой, как хотел Тед. Из-за его постоянной критики я начала терять саму себя. Во время конфетно-букетного периода, нежности и близости плохие мысли отступили. Однако беспокойство сохранялось и вскоре сменилось паникой.

Однажды я обнаружила Теда сгорбившимся, расстроенным и выглядевшим опасно неуравновешенным.

– Забери щенка сейчас же, отдай его кому-нибудь, иначе я его убью.

Я подобрала дрожащего щенка и спросила, что случилось. Тед смотрел на меня пустым взглядом.

– Разве ты не понимаешь? Я убью его! – он произносил каждое слово, все больше повышая голос. – И, пожалуйста, сделай аборт. Я терпеть не могу беспомощных существ. Я не могу быть отцом, я просто захочу убить этого ребенка.

Меня затошнило. Я закрыла дверь и свое сердце, держась от него подальше до конца дня. Только позже в том же году я узнала, что он убил кота своей предыдущей девушки и совершил другие чудовищные вещи.

Однажды я позвонила его матери. Она тихо выслушала меня и сказала: «О, у Тедди проблемы». На следующий день она нашла, кому можно было отдать щенка, и я забронировала билет домой в Калифорнию.

Спустя несколько месяцев Теда уволили из компании розничной торговли (где он работал после выборов в Конгресс) за нарушение моральных норм – взлом чужой электронной почты и еще какие-то правонарушения. Вернуть меня стало его новым проектом. Он осыпал меня цветами, открытками и бесконечными телефонными звонками. И я, желая, чтобы у нашего ребенка был отец, пустила Теда обратно в свою жизнь.

Рождение дочери было, как и для многих матерей, самым ярким и радостным событием в моей жизни. В тот момент я чувствовала себя очень живой и нужной. Однако, когда вокруг меня закружились последующие события, и я пыталась отдышаться, найти точку опоры и остаться верной своим мечтам, я каким-то образом растворилась в нуждах Теда, его требованиях и в своем постоянном хождении на цыпочках, чтобы не вызывать его ярость.

Тед, казалось, тоже любил Микаэлу. Однако в течение следующих трех лет он избивал ее, угрожал ей и совершал невероятные ужасы по отношению к нам обеим.

Наш привычный уклад жизни был нарушен, когда Тед опять потерял работу и не смог найти новую. Тогда я сразу же устроилась в офис сенатора штата Калифорния Джека О’Коннелла, но боялась надолго разлучаться с Микаэлой, так как я все еще кормила грудью и хотела проводить с ней больше времени.

Однажды, когда я принимала душ, раздался пронзительный крик Микаэлы. Я вбежала в комнату, и Тед грубо передал ее мне, усмехнувшись: «Я встряхнул ее. Она не затыкалась и мешала мне смотреть телевизор». Утешая Микаэлу, я прижала ее к себе и проверила, нет ли травм.

В последующие недели Тед угрожал убить себя, меня и Микаэлу, если я уйду. Однажды февральской ночью ему это почти удалось. Очередная незначительная ссора обострилась, и он несколько раз швырнул меня о стену. У меня потемнело в глазах, и я соскользнула на пол. Он закричал, что убил кошку, а потом я услышала голос малышки Микаэлы: «Папа, неееет!» и потеряла сознание.

Очнулась я на полу, не понимая, как долго там пролежала, и сразу же захотела найти Микаэлу, но не могла пошевелиться. Несколько минут я пыталась подняться с пола, и, когда наконец добралась до комнаты, увидела, что дочь мирно спит. Тед лежал на спине на диване и храпел.

На следующее утро красные пятна на моем теле превратились в синяки. Я пошла на работу, надеясь, что шарф скроет отпечаток руки Теда, четко очерченный у меня на шее. Моя коллега Лоррейн заметила источник моей боли, и я поспешила уйти, чтобы не привлекать внимания. Лоррейн подошла к моему столу и предложила выпить кофе. Но мы так и не добрались до кофейни Starbucks. Вместо этого она привела меня в окружную прокуратуру, где была организована программа поддержки потерпевших и свидетелей преступлений. Там сняли мои побои и выдали запретительный судебный приказ[38]. С этого момента началась моя свобода: развод и последующая битва за опеку. Тед признал себя виновным в нападении, и ему смягчили приговор, назначив наказание не за уголовное преступление, а за мелкое правонарушение.

Я очень надеялась, что специалисты помогут разобраться с тем хаосом, который возникает в жизни, когда ваш сексуальный партнер совершает насилие над вами. Долгое время я не хотела признавать то, что происходило, так как стремилась сохранить семью. Разрушительный, скандальный развод сказался на мне как в финансовом, так и в эмоциональном плане. Однако мне хотелось, чтобы в жизни Микаэлы были радость, веселье и нормальные занятия. Я устраивала для нее прогулки по пляжу и игры на детских площадках. Мы создали прекрасные воспоминания: научились плавать, собирали ракушки на берегу и сочиняли музыку.

Первая медиация[39] прошла неудачно. Медиатор Джуди Селби встретилась со мной и Тедом и проанализировала наше дело. Позже она порекомендовала мне отказаться от участия в этой процедуре. Оставшись со мной наедине, Джуди сказала: «Тара, я занимаюсь этой работой более двадцати лет. Тед опасен и хладнокровен. Ты должна защитить свою дочь, иначе это сделает округ».

Моя жизнь превратилась в череду юридических разбирательств и напряженных ночей. Однако спала я крепко. В моей семье и среди тех, кто меня знает, ходит шутка, что я хорошо сплю в любой ситуации – будь то землетрясение, ремонт или преследование. Однажды моя соседка Линда застала меня в гараже. Я пряталась от Теда, ждала, когда он остынет. Он только что в приступе ярости швырнул в стену бутылочку Микаэлы, и она вдребезги разбилась, хотя была пластиковой. Дочь ужасно испугалась. Я отвлекала ее, перебирая игрушки в коробке.

Линда увидела синяки на моей руке. Я проследила за ее взглядом.

– Я ударилась, катаясь верхом. У меня есть лошадь, – поспешила я объяснить, прежде чем она спросила. – Привет! Я Тара.

Я протянула руку, она тепло пожала ее и начала рассказывать о своих детях. Она жила по соседству, поэтому я знала, что она могла слышать крики Теда и стук. Мне было стыдно, что я делаю вид, будто все в порядке, хотя ситуация была устрашающей. Наши дочери играли вместе, Ари была всего на год старше Микаэлы. Сын Линды Аарон увлекался технологиями, и уже было видно, что он гениальный мальчик. Мы с Линдой брали девочек на прогулки по пляжу и на игровую площадку. После того, как дети ложились спать, мы пили вино и разговаривали на крыльце. Между нами установилась глубокая связь, которая сохранилась на всю жизнь.

Линда тяжело переживала свой собственный болезненный развод и очень много работала. Она была приземленной, с отличным чувством юмора. Она с опаской смотрела на Теда, как и многие мои друзья, которые приходили в дом и узнавали нас поближе. Поначалу Линда пыталась доверять Теду, и пару раз мы оставляли с ним наших девочек. Однако потом она заметила, как Тед начал применять силу и жестоко обращаться с маленькой Микаэлой.

После того, как Тед съехал, Линда узнала о запретительном судебном приказе. Однажды около двух часов ночи она постучала в мою дверь, чтобы разбудить меня.

– Я не могла заснуть и видела, как Тед въехал в твой гараж и просто сидел с заведенным мотором. Я вызвала полицию, – сказала Линда.

У него что-то было в руках. Она была в панике, я никогда ее такой не видела. Линда, как правило, была очень спокойной, и ее нелегко было вывести из себя.

– Тара, разве ты не слышала? – взмолилась Линда.

– Нет, наверное, я слышу только Микаэлу, – ответила я, задаваясь вопросом, что там делал Тед.

Затем приехала полиция. Линда пошла поговорить с ними, а я показала им запретительный ордер.

На следующий день мы с ней шутили о моем крепком сне, и я рассказала, как однажды проспала во время землетрясения. Мы посмеялись, но на душе было неспокойно. Преследования Теда участились, по ночам он постоянно подкрадывался к дому. Линда была в ярости оттого, что ее дети подвергались опасности из-за его поведения. Ей так надоели выходки Теда, что после моего отъезда она повесила на окно табличку с надписью «Тара съехала».

Тед был на испытательном сроке и посещал занятия по управлению гневом. Было пасхальное воскресенье, и он пришел навестить нас с Микаэлой на нашем новом месте. Это был последний раз, когда мы общались без юридических ограничений. Он немного поиграл с Микаэлой и ее пасхальной корзинкой, а потом дочь пошла вздремнуть. Я стояла в неловком молчании, желая, чтобы он просто ушел.

– Пойдем приляжем, – сказал он, – мне нужно прилечь.

О том, что произошло дальше, я никогда не рассказывала публично и редко говорила кому-нибудь наедине. Молния может ударить дважды? В моем случае – да.

На поясе Теда висел охотничий нож в кожаном чехле. Он собирал такие ножи. Тед отстегнул его и положил возле кровати. Он хотел поцеловать меня, но я начала сопротивляться.

– Ах, цыганочка, я скучаю по тебе, – он рассмеялся.

Мне так хотелось думать, что Тед изменился, и наша семья может быть вместе! Раньше он говорил со мной о своих эмоциональных проблемах и уверял, что очень старается с ними справиться. Мне так хотелось верить ему! Мне было нужно, чтобы он попытался стать лучше, чтобы мы были семьей. Я села на кровать, а он игриво оттолкнул меня назад, целуя.

Внезапно я почувствовала приступ клаустрофобии и захотела уйти. Он опять толкнул меня, но уже с агрессией. Удерживая мои руки, он посмотрел в сторону ножа. Я проследила за его взглядом и в панике попыталась встать.

– Тара, перестань, или ты разбудишь Кики. Что с тобой? Ты позволишь мне закончить то, что мы начали? – сказал он свирепо.

Казалось, он считал меня виноватой. Я увидела его пустой взгляд, обмякла и не сопротивлялась, когда он стягивал с меня платье и нижнее белье. Он вошел в меня, и я почувствовала острую боль. Я лежала неподвижно и смотрела в окно на деревья, пока он двигался надо мной. Я оцепенела. Представила, как сверкают на солнце листья и перестала замечать, что он со мной делал.

Тед ушел, а у меня текла кровь от его грубых движений. Всю ночь я думала о том, что произошло, и утром пошла в полицию.

Брюс Уэст, инспектор, контролировавший Теда на испытательном сроке, каким-то образом был связан с семейным ресурсным центром в Сан-Диего и прошел обширную подготовку по предотвращению домашнего насилия. Я рассказала ему о нападениях, угрозах, о том, что случилось с моей дочерью, и о пасхальном обеде. Брюс долго молчал.

– Игнорирование запретительного судебного приказа и посещение дома является нарушением испытательного срока, – напомнил он мне.

– Но подождите, я впустила его и пошла с ним на контакт, – пыталась я хоть как-то защитить Теда.

– Вы не ограничены в правах. По закону ограничения наложены на Теда, – медленно произнес Брюс тоном врача, сообщающего пациенту диагноз.

На той же неделе Брюс позвонил мне и попросил зайти.

– Я предупреждаю Вас согласно правилу Тарасовой[40].

– Что это значит? – спросила я.

Он спокойно объяснил, что существует закон, который был разработан для предупреждения потенциальных жертв о том, что их жизни угрожает опасность. Я сидела тихо. Правило Тарасовой возлагает на социальных работников обязанность устно сообщить предполагаемой жертве о предсказуемой угрозе насилия. Я продолжала молча слушать.

– Я уполномочен сообщить, что Ваша жизнь, и жизнь Вашей дочери в непосредственной опасности, и вам нужно уехать и искать защиты.

Он дал мне направление в местный приют для жертв домашнего насилия. Я ушла потрясенная. В тот же день я собрала вещи и покинула дом.

Один из последних инцидентов с применением насилия произошел с моей матерью, которая наблюдала за визитом Теда к Микаэле. Тед попытался взять дочь на руки, но, когда мама запротестовала, толкнул ее на землю. Из-за полученной травмы маме пришлось заменить тазобедренный сустав.

В 1999 году Тед был лишен родительских прав за жестокое обращение с дочерью. Позже в том же году я получила известие о том, что ФБР делало анализ ДНК Теда в связи с двумя делами о пропаже женщин (Кристен Смарт и Кристен Модафари), потому что он был «лицом, представляющим интерес». У Теда были все признаки социопата. Я знаю это только потому, что накануне Дня Благодарения сотрудники ФБР в течение шести часов задавали мне вопросы о Теде. Они упомянули конкретную книгу, и я знала, что она у него была и он ее читал. Меня это озадачило, но они не отвечали на вопросы, а только задавали их. Я понятия не имела, почему ФБР интересовалось Тедом. Мне только сказали, что им нужно мое сотрудничество. А мне было уже все равно. Я просто хотела стереть все воспоминания о нем и начать новую жизнь.

Любовь, о которой я мечтала и когда-то чувствовала к отцу моего ребенка, была разрушена враждебными телефонными звонками, судебными документами, обвинениями и домашним насилием. Не было даже подобия тех, кем были я и он, когда встретились.

Я смутно вспоминала его образ: нежный, высокий, с широкой открытой улыбкой, играющий на гитаре. Я не могла примирить свое представление о нем с развернувшейся реальностью и ужасной болью, которую он причинил нам с дочерью.

В последующие годы я существовала. Спала, ела, смеялась, плакала, работала, смотрела фильмы, стирала, любила дочь, но не чувствовала, что являюсь творцом своей судьбы. Я была призраком в своей собственной жизни. У меня болела душа не только за себя, но и за дочь. Ведь я так хотела, чтобы у Микаэлы кроме любящей мамы был еще и безоговорочно заботливый отец.

В тот день я внимательно выслушала инспектора и начала свой путь к пониманию концепции домашнего насилия не только на юридическом уровне, но и на личном опыте. Я также воспользовалась рекомендациями Джуди и нашла для дочери психотерапевта, которая специализировалась на игровой терапии. Череда событий, произошедших в тот год, привела к тому, что я получила полную опеку над ребенком, а Тед был лишен родительских прав.

Эта глава – для смелых женщин, которые не боятся встать и заявить о себе. Для жертв, которые смогли выжить. Помните о своей силе и своем праве быть здесь. Эта глава предназначена для всех будущих Боудикк.

Боудикка была королевой кельтских воинов племени иценов в 60 году нашей эры. Она возглавила восстание против римской армии после того, как римляне убили ее мужа, вождя племени, изнасиловали ее и дочерей и вырезали всех мирных жителей. Боудикка была в бешенстве. На колеснице, запряженной двумя лошадьми, и с мечом в руках она провела в течение года множество успешных сражений против римлян. Боудикка практически сожгла весь город, который тогда назывался Лондиниумом. Может быть, мы, современные женщины, могли бы у нее поучиться трансформировать свою ярость в силу.

Как в 1998, так и в 2019 году я решила вернуть себе жизнь. Я собралась дать отпор, используя правду как меч и слова как силу. В 2020 году я могу быть политически неудобна, но это не меняет событий 1993 года. Позор и маргинализация, которым я была подвержена, не будут длиться вечно. Политически неловкий момент не отменяет моего права встать и выразить свою ярость по поводу того, что человек, баллотирующийся на самую влиятельную должность в стране, изнасиловал меня и остался безнаказанным.

Моя потребность в независимости и помогла мне, и навредила. Она дала мне возможность узнать для себя новое, путешествовать в одиночку по Европе в течение нескольких месяцев и рисковать своей карьерой. Однако в нашей культуре женщинам, находящимся в традиционных интимных отношениях, не полагается возражать мужчинам. Мы живем в патриархате, поэтому моя независимость воспринимается как никому не нужная проблема.

Начав говорить о Джо Байдене, я ступила на минное поле, где каждый неверный шаг мог заставить меня замолчать. В какой-то момент лучше выйти вперед и исцелиться. Я нахожу покой и облегчение в творческом письме, искусстве, походах на природу и верховой езде. Меня многому научили и люди, и животные.

Я не всегда буду ассоциироваться с мужчинами, которые причинили мне вред. Эти переживания не определяют меня – скорее, я определяю этот опыт. Путь жертвы к спасению и есть процесс исцеления. Я еще не прошла до конца этот путь. Я призываю Боудикку, когда чувствую устрашающую силу той машины, которую Джо Байден использовал, чтобы напугать меня и заставить замолчать.

Я всегда искала нетрадиционные способы взглянуть на мир и свое место в нем. Например, в девятнадцать лет я познакомилась с Тарой Сатфен, писательницей, шаманкой и мистиком, которая указала мне путь и дала надежду. Она была одним из моих величайших учителей. После моего тяжелого развода она сказала мудрые слова: «Прими решение снова быть “видимой” в этом мире и шагни в свою судьбу». Спустя годы я раскрыла секрет о Джо Байдене, который так долго скрывала. Я позвонила Таре: «Ну, наконец-то я последовала твоему совету и шагнула в мир». Она усмехнулась: «Да, у тебя получилось. Тебя заметили». Мы поддерживали связь, пока я проходила через трудный процесс моих выступлений и нападки прессы. Уроки Тары Сатфен очень помогли мне.

В 1998 году я сменила имя и номер полиса социального обеспечения. Я начала другой путь исцеления, связанный с моей дочерью. Я никогда не считала себя жертвой. Это просто ярлык, который на нас навешивают, но вовсе не мантия, которую мы должны всегда носить. Скорее, я воспринимала себя просто еще одним человеком, переживающим такое же злосчастное насилие в семье, с которым сталкиваются три из пяти американских женщин. Эта шокирующая статистика остается неизменной на протяжении десятилетий даже после принятия в США Закона о насилии в отношении женщин. Я помню, как читала брифинги и делала заметки на слушаниях по этим вопросам, когда жила в Вашингтоне.

По дороге в суд в 1999 году я была мрачна.

– Вы придумали имя? – спросила адвокат, сидевшая со мной в машине.

Мы ехали в центр города, и я смотрела на проносящийся мимо угрюмый горизонт Сиэтла.

– Не знаю, – вздохнула я.

Я пролистывала книгу детских имен. Мама планировала назвать меня Ларой. Однако отец хотел другое имя, тогда она выбрала «Тара». Тут я увидела то самое имя. Александра. Это то, что надо! Никто не стал бы связываться с Александрой. Александра звучит круто. Менять имя Микаэлы мне было жаль, потому что я назвала ее в честь моего брата Майкла, а ее второе имя Розали было в честь моей тети, которая погибла в автокатастрофе. Что касается новой фамилии, я остановилась на «Маккейб» – нашей родовой фамилии, которую никто не знал.

Судья изучил документы Микаэлы, в которых говорилось о лишении Теда родительских прав. Он опустил очки и медленно сказал, что разрешает смену имени. Он напомнил мне, чтобы я не отождествляла мою старую личность с новой и добавил, что это предписано судом. Вздохнув, я согласилась.

Я была счастлива, когда мой бывший парень Фейб, прислал мне Клео, мою кошку, под чужим именем. Кроме того, маме разрешили присоединиться к программе «Новые начинания» вместе со мной. Микаэла заводила новых друзей и была очень рада видеть свою бабушку. Мы были свободны. Мне оставалось только получить новые полисы социального страхования.

Десятого декабря 1998 года я проснулась в новой квартире, обставленной мебелью из магазина Ikea. Дочь и мама были рядом. Кошка свернулась калачиком в кресле-качалке. Я надела спортивные штаны, проверила почту и увидела, что прислали новые социальные полисы. Я была в восторге и побежала в офис адвоката, чтобы рассказать ей об этом. Люди в офисе плакали. Я нерешительно спросила, что случилось.

– Мелани и Карли вчера застрелили в Центре посещений[41].

Я была ошеломлена. Я недавно видела Мелани, но мы разминулись. Микаэла пару раз играла с Карли. Судья разрешил посещения ее отцу, поскольку счел, что их взаимодействие идет на пользу. Тот подарил Карли маленького плюшевого мишку. А потом выстрелил в них с матерью в упор. Карли умерла, держа в руках эту мягкую игрушку. У Мелани были планы и новая работа. Она впервые была счастлива и свободна. В ту темную холодную ночь все закончилось. Я, как могла, рассказала Микаэле о Карли, когда она увидела, что все плачут.

– О, ее подлый папочка нашел ее, – произнесла Микаэла, вздернув подбородок.

Ее слова были правдой, и это разбило мне сердце. Воспоминания о Теде вызывали у нее кошмары, несмотря на занятия с игровым психотерапевтом. После визитов Теда к дочери, у нее всегда оставались синяки и травмы. Меня беспокоило, что присутствие агрессивных мужчин становилось для Микаэлы нормой, а не сюрпризом. В моей жизни братья всегда были добрыми и нежными. Мой отец был жесток, но на моем пути встречалось много других положительных мужчин. Я надеялась, что Микаэла тоже узнает, что мужчины бывают ласковыми и заботливыми.

Однако в тот день, 10 декабря, вместо того, чтобы праздновать свою новую жизнь и свободу, я зажгла свечу и помолилась за Мелани Эдвардс и ее маленькую девочку Карли, которые изо всех сил пытались начать все сначала, но не смогли выжить.

Позже молодая женщина из программы «Новые начинания» позвонила на горячую линию и сказала, что хочет выйти из приюта и пойти на вечеринку. Специалисты горячей линии были обучены «расширять возможности» женщин. Они сказали, что решение зависит от нее, но обсудили риски и напомнили, почему она оказалась в приюте. Ей был двадцать один год, и она скучала по своим друзьям. В приюте были установлены строгие правила и комендантский час, а ей хотелось свободы. Оставив сына с няней, она ушла. И так и не вернулась. Ее бывший парень нашел ее на вечеринке и убил. Он завернул во что-то ее тело и бросил в канаву. Его отец был офицером полиции и пользовался уважением в обществе. У нее нашли завещание, в соответствии с которым опекунами сына становились ее родители, проживавшие в другом штате.

Какая молодая девушка двадцати одного года оставит завещание? А она это сделала. И когда родители ее бывшего парня пытались оформить опеку над ребенком, у них ничего не вышло. Появились пикеты и призывы бороться с домашним насилием. Но потом жизнь пошла своим чередом, и все забыли о них.

У нас были групповые занятия в приюте. Я терпеливо посещала их, но никогда не чувствовала, что дошла до того момента, когда может начаться исцеление. Я весь день проводила с Микаэлой – водила ее в парки и на детские площадки, мы встречалась с семьями, у которых не было проблем. Мне хотелось, чтобы кроме приюта дочь видела другой мир и познала радость.

Я быстро нашла работу и жилье. Микаэла процветала и имела собственное пространство.

– Мама, здесь так хорошо без людей! – призналась она мне.

Микаэла была спокойным человеком и, как единственный ребенок, ценила покой. Это значительное движение вперед и работа, которую я проделала вместе с другими выжившими, были вознаграждены. В 2004 году я закончила юридический факультет. У нас был большой праздник с друзьями и семьей. Брат выступал в комедийном шоу. В те выходные было так весело! Дочь была счастлива, у нее были лучшие друзья, уроки музыки и рисования с бабушкой. Мы ходили к водопадам, гуляли в старых лесах за пределами Сиэтла, устраивали пикники с ее друзьями. Жизнь распахнула свои объятия, и мы смогли гоняться за радугой вместо того, чтобы сдерживать слезы. Это было время смеха и приключений.

Я помню тот момент, когда Микаэла поняла, что может читать книги самостоятельно, и как она радовалась, словно каталась на скутере или велосипеде. Я дорожила каждым днем, проведенным с ней, и часто откладывала другие дела, такие как свидания или юридическую школу, потому что время, проведенное с ней, было волшебным и таким мимолетным. Я знала, что в мгновение ока это исчезнет. Исцеление приходит в любых формах: иногда это воркование ребенка, а порой – мурлыканье кошки или теплая ванна в спокойной тишине. Свобода – это когда вы можете беззаботно спать, ничего не боясь; когда вы отпускаете ярость, а затем ощущаете сладкий вкус жизни. Простите себя и вы обнаружите, что вскоре сможете простить и других. Я дорожила этими годами, особенно потому, что видела смерть и сама была близка к ней. Майкл и те женщины, которые были убиты, научили меня не бояться смерти, а принимать жизнь. Их уход был суровым напоминанием об ускользающих мгновениях.

С тех пор, как я выступила в 2019 году, у меня появилось много новых друзей, даже несмотря на карантин во время пандемии Covid-19. Я познакомилась с замечательными людьми лично и по телефону. У меня были сторонники, которые отдавали мне столько энергии и любви, что это меня вдохновляло. «Команда Тары», как они себя называют, начала серьезно формироваться после того, как вышла трусливая статья в газете «Нью-Йорк Таймс». Аспирантка Кейт нашла запись того звонка моей мамы на шоу Ларри Кинга. Эта запись была у телеканала CNN, но он никогда ее не транслировал. Райан Грим и Рич Макхью раскрыли эту историю благодаря неравнодушной Кейт. Я связалась с ней, чтобы поблагодарить, и мы продолжали общаться. Она помогала мне все лето, пока я подвергалась юридическим нападкам, и моя репутация рушилась. Авалон Клэр, как футболист, который яростно защищает свои ворота, неустанно работала, жертвуя своим временем, чтобы помочь мне во всем – от сбора команды поддержки до создания веб-сайта и разработки дизайна обложки книги. Ее бойфренд Ангус тоже любезно помогал, чем мог.

У меня было несколько сюрреалистичных дней. Однажды утром мне позвонила Анита Хилл[42]. Она сказала много добрых и мудрых слов поддержки в той ситуации, через которую мне пришлось пройти. Она понимала, что самое тяжелое для меня было не то, что мне не верили, и не то, что я была втянута в политические игры, а тот негатив, который выливала на меня пресса. В тот же день я разговаривала с Шоном Хэннити[43]. Он по-доброму отнесся ко мне и понял, в каком трудном положении я оказалась, пытаясь рассказать свою историю в таком враждебном окружении. Дни были наполнены испытаниями и трудностями, и я была благодарна людям, которые пришли, чтобы облегчить мои страдания. Это заставило меня почувствовать себя свободной от всех ограничений.

Символом свободы для меня всегда была лошадь. Меня всю жизнь восхищали эти животные и их целительная сила.

Как-то раз я занималась со своей лошадью, а неподалеку за мной наблюдали мама и мой бойфренд Фейб. Я подошла к ним, а мама сказала Фейбу: «Дай Таре побольше простора. Она как та лошадь – ей не нужны ограждения». Фейб рассмеялся и сказал, что уже знает это.

Мать знала мою потребность в открытых пространствах в прямом и переносном смыслах. Я всегда была за свободу духа и разума, и мне не нравились ограничения ни на работе, ни в отношениях. Лошадь была одним из моих тотемных животных.

Моя любовь к лошадям началась еще в детстве. На протяжении жизни у меня их было несколько. Последним был Шарм. Я всегда считала, что лошади любят свободу. Поэтому мой конь скачет в табуне. Он вожак. Гордый и умный. А еще он любит хватать меня за шляпу и играть со мной в футбол. Рядом с ним я испытываю великое исцеление.

Я всегда мечтала, чтобы внедрили законодательство о запрете убоя лошадей. Во время стажировки у Панетты и жестоких облав на наших диких лошадей я была полна решимости поработать над этим вопросом. Но все, что было принято – это двухпартийный законопроект о безопасной транспортировке скота на бойню, который не запрещал самого убоя. Я буду продолжать использовать любую возможную платформу, чтобы информировать людей о бесполезной жестокости по отношению к лошадям.

После того, как в 2020 году я публично рассказала всю свою историю, обо мне стали выходить негативные статьи в СМИ, а женщины с соседних ранчо отворачивались, когда видели меня, и не разговаривали со мной. Одна из них выдвинула против меня ложные обвинения. С жестокой ненавистью она устраивала язвительные нападки на меня в социальных сетях и призывала отобрать Шарма, чтобы «отдать его Америке». Я подала иск с требованиями о прекращении противоправных действий, но она его проигнорировала. Тогда я решила оставить этого стервятника наедине с его отвратительной ложью и мысленно пошла дальше. Тем временем кто-то еще в социальных сетях угрожал убить моих кошек и дочь. Тролли визжали и набирали просмотры своих гнусных постов.

Тогда я разработала план безопасности для своего коня. Я написала заявление в полицию, и меня заверили, что никто и никогда не заберет у меня Шарма. Он оставался в блаженном неведении обо всей этой драме, но чувствовал мое настроение и напряженность. Лошади могут быть нашим отражением, а также величайшими учителями. Они требуют, чтобы мы поступили правильно и разобрались со своими призраками. Как однажды сказал мне Коллин: «Будь внимательна. Это твоя жизнь».

Для лечения посттравматического стрессового расстройства я занималась разговорной терапией и нетрадиционными подходами, такими как медитация осознанности, йога и искусство. Больше всего мне нравились сеансы с Тарой Сатфен. Разговорная терапия заключалась в том, чтобы оглянуться назад. Я обнаружила, что лучший способ интеграции – это объединение прошлого с будущим с помощью творческого письма. Кроме этого, еще одним моим целителем была природа. Я начинаю понимать, зачем я нахожусь в этом мире, когда плаваю в океане или гуляю в горах. Запах лошади и ощущение ее гривы всегда приносили мгновенный покой. Меня успокаивает, когда по утрам я сижу с кошкой за чаем. Прогуливаясь по пляжу и наблюдая за прыжками дельфинов, мы узнаем, что существует радость.

Один из наиболее важных этапов исцеления – это трансформация жертвы в оставшегося в живых. После нападок средств массовой информации мне стало ясно, что часть моей жизни я посвящу тому, чтобы помочь людям с похожими историями проложить свой путь от жертвы к спасению с наибольшим достоинством и меньшим страхом. Один из основных способов добиться таких перемен – изучить предвзятость СМИ, с которой я столкнулась только потому, что человек, который напал на меня, был демократом. Мы должны изменить коллективный подход к вопросам изнасилования. Изнасилование – неудобная тема. Однако через понимание и сострадание мы можем принести исцеление, а не еще больше боли и травм.

Выход из тени будет сопряжен с угрозами и трудностями, но говорить правду не должно быть так уж сложно. Я не жалею ни об одной минуте последних двух лет. Я многое потеряла, но получила больше свободы. Мое самое большое желание – чтобы к следующему пережившему такое же, отнеслись с состраданием. Я надеюсь, что смогу исцелить Боудикку, которая живет во мне и жаждет расплаты, и у меня действительно получится познать покой прощения. Я еще не прошла этот путь до конца. Тем не менее, я уже близка к пониманию, а значит, и к прощению. Я обнаружила, что для меня искусство выживания – это тонкая способность адаптироваться и двигаться вперед. Я знаю, что глубоко внутри меня есть сила и мужество Боудикки.

С Тарой я познакомилась в 2021 году, когда, уже будучи международным правозащитником, искала интересных людей для интервью, чьи права были нарушены в США. Натолкнувшись на историю Тары Рид, я была ошеломлена произошедшими с ней событиями и произволом со стороны представителей демократической партии США, а также американских средств массовой информации. Те унижения, клевета, табуирование, цензурирование, которым Тара была подвергнута[69], полностью разбивали о скалы все представления об американской демократии, которой и мне пришлось хлебнуть сполна.

Я написала Таре письмо, в котором вкратце рассказала свою историю и предложила интервью. Она сразу же мне ответила. А как могло быть иначе? Мы обе – женщины, которые пережили акты чудовищного насилия, столкнувшиеся с ревиктимизацией, преследованием и всем тем, что должно было нас сломить и разрушить, но сделало целостнее и сильнее. С тех пор мы провели множество совместных мероприятий, направленных на защиту и восстановление прав пострадавших в результате самых разных событий и столкнувшихся с несправедливостью.

Когда я переводила книгу Тары, я переживала каждое событие вместе с ней, вспоминала, как это было у меня, сравнивала. Все агрессоры действуют приблизительно по одному и тому же лекалу, все пострадавшие и выжившие проходят сходный путь. Об этом важно знать и помнить. Потому что именно это знание дает осознание того, что мы не одни. Ты – не одна!

Не бойся! Страх парализует разум, разрушает воображение, убивает самоуверенность, подрывает энтузиазм, охлаждает инициативу, размывает цели, делает невозможным самообладание, самоконтроль. Он сводит на нет очарование личности, расстраивает четкость мышления, препятствует концентрации усилий. Он лишает настойчивости, превращает силу в бессилие ничегонеделания, уничтожает амбицию, снижает память, притягивает неудачи. Он удушает любовь и насилует лучшие чувства души, помыкает дружбой и привлекает несчастье, ведет к бессоннице, тоске и печали. А еще страха не существует! Это плод воображения. 85 % вещей, событий, о которых мы беспокоимся, никогда не случаются.

Я нашла свое спасение в Любви – всечеловеческой Любви. Тара тоже идет по этому пути. Любовь проявляется в действии и деятельности. Любовь – это воля к развитию себя с целью воспитания своего собственного духовного роста и духовного роста других людей. Подлинная Любовь скорее волевая, чем эмоциональная. Человек, который действительно любит, делает это из-за решения любить. Любовь – это намерение и действие. Любовь – это самовосстановление.

Любовь-саморазвитие – это сам акт эволюции. Это эволюция в процессе. Любовь – это чудесная сила, которая бросает вызов естественному закону энтропии.

Любовь, которую мы ищем повсюду, уже присутствует внутри нас. Мы и есть эта Любовь. Источник всей Любви внутри нас.

Не бойтесь любить! В страхе есть мучение, а в Любви – покой. И эти два понятия не могут сосуществовать.

Как говорится в одной пословице: «Страх постучал в дверь. Любовь ответила, но за дверью никого не оказалось».

Охотиться за радугой – поговорка, придуманная автором во время пребывания в г. Сиэтл, США, где часто встречается такое природное явление, как радуга. (Прим. ред.)

Пулитцеровская премия – одна из наиболее престижных наград США в области литературы, журналистики, музыки и театра, учрежденная в 1903 году. (Прим. ред.)

Перевод Галины Ицкович. (Прим. ред.)

Эдна Сент-Винсент Миллей (1892–1950) – американская поэтесса и драматург. (Прим. ред.)

#MeToo – глобальное движение помощи и поддержки женщинам, пострадавшим от сексуальных посягательств и насилия, созданное в США в 2006 году. (Прим. ред.)

Ричард Н. Коми – бывший член Палаты представителей Конгресса США (в 2008–2010 гг. – от округа Хиллсборо, штат Флорида, в 2018–2020 гг. – от штата Нью-Гэмпшир). (Прим. ред.)

На президентских выборах в США в 2008 году Барак Обама был избран президентом, Джо Байден – вице-президентом. (Прим. ред.)

Люси Флорес (род. в 1979 г.) – американский политик. В 2014 г. баллотировалась на пост вице-губернатора штата Невада. В 2019 г. обвинила Джо Байдена в сексуальных домогательствах во время ее предвыборной кампании. (Прим. ред.)

Сьюзен Ариэль Рэйнбоу Кеннеди (род. 1954) – американская писательница и иллюстратор книг по саморазвитию, известная под псевдонимом САРК. (Прим. ред.)

#BelieveAllWomen (в переводе с английского «Верьте женщинам») – американский политический лозунг, появившийся в ходе движения #MeToo, призыв верить женщинам, которые рассказывают о том, что подверглись сексуальным домогательствам или насилию. (Прим. ред.)

Echo Training (Лос-Анджелес, США) – американская организация, занимающаяся обучением родителей, а также медицинских работников методам преодоления последствий психологических травм у детей и взрослых. (Прим. ред.)

Time's Up – некоммерческая организация, основанная голливудскими знаменитостями в 2018 году для сбора денег в поддержку жертв сексуальных домогательств. (Прим. ред.)

Сэтчел Ронан О’Салливан Фэрроу (род. В 1987 г.) – американский журналист, адвокат и бывший правительственный советник, сын режиссера Вуди Аллена. Известен статьями о громких расследованиях сексуальных домогательствах в США в 2017 году. (Прим. ред.)

The Intercept – американское некоммерческое интернет-агентство новостей. (Прим. ред.)

«60 Minutes» («60 минут») – австралийская версия одноименного телевизионного новостного шоу США, которое выходит в эфир по воскресным вечерам на телеканале Nine Network с 1979 года. (Прим. ред.)

Мегин Мари Келли-Брант (род. в 1970 г.) – американская журналистка, телеведущая, юрист. Работала на телеканалах Fox News, NBC. В 2016 году заявила о том, что была жертвой сексуальных домогательств. С 2020 года ведет собственный подкаст The Megyn Kelly Show. В 2017 и 2018 годах брала эксклюзивные интервью у Президента России Владимира Путина. (Прим. ред.)

Говард Зинн (американский историк, политолог, драматург, 1922–2010) и Аврам Ноам Хомский (американский лингвист, политический публицист, философ, род. в 1928 г.) известны своими радикально-левыми политическими взглядами, а также критикой внешней политики правительства США. (Прим. ред.)

Салемский суд над ведьмами – судебный процесс, проходивший в г. Салем (США, Новая Англия) в 1692–1693 годах. По обвинению в колдовстве 19 человек были казнены и около 200 человек заключены в тюрьму. (Прим. ред.)

Кристина Блейзи Форд – профессор психологии калифорнийского университета (США). В 2018 г. предъявила обвинение кандидату в Верховный суд США Бретту Кавано в сексуальном посягательстве, случившемся в 1980-х годах, когда она училась в старших классах. (Прим. ред.)

ЛГБТ – экстремистская организация, запрещенная в России. (Прим. ред.)

Этель Кеннеди (род. 11 апреля 1928 г.) – вдова сенатора Роберта Ф. Кеннеди, брата 35-го президента США Джона Кеннеди. (Прим. ред.)

Кэрол Ломбард (1908–1942) – американская актриса. (Прим. ред.)

Амелия Мэри Эрхарт (1897–1939) – американский пионер авиации. Стала первой женщиной-пилотом, перелетевшей Атлантический океан. (Прим. ред.)

Боудикка – предводительница антиримского восстания в 60-х годах н. э. (Прим. ред.)

Битники – производное слово от термина «бит-поколение», появившееся в США в 1948 году и охарактеризовавшее нонконформистское молодежное движение и андерграунд в Нью-Йорке. (Прим. ред.)

Рост 177 см, вес 56,7 кг. (Прим. ред.)

95 см × 66 см × 94 см (Прим. ред.)

Джон Форбс Керри (род. в 1943 г.) – американский политик, сенатор от штата Массачусетс (1985–2013), госсекретарь США (2013–2017), спец. представитель президента США по вопросам климата (с 2021 г.). (Прим. ред.)

Эдвард Мур (Тед) Кеннеди (1932–2009) – американский политик, сенатор США от штата Массачусетс с 1962 г. по 2009 г., брат 35-го президента США Джона Кеннеди. (Прим. ред.)

Крис Додд (род. в 1944) – американский политик, сенатор США от штата Коннектикут с 1981 г. по 2011 г. (Прим. ред.)

193 см. (Прим. ред.)

Никколо ди Бернардо Макиавелли (1469–1527) – итальянский философ, политический деятель. (Прим. ред.)

Программа «Новые начинания» – групповые занятия, организованные в г. Сиэтл, штат Вашингтон, США для содействия жертвам домашнего насилия, а также адаптации детей после развода родителей. (Прим. ред.)

Коктейль «Ширли Темпл» – безалкогольный напиток на основе гранатового сиропа и лимонной содовой, названный в честь юной американской актрисы Ширли Темпл, снимавшейся в детских фильмах Голливуда в 1930-x годах. (Прим. ред.)

Питер Пэн – персонаж сказочных повестей шотландского писателя Джеймса Мэтью Барри. (Прим. ред.)

Роберт Фрэнсис Кеннеди (1925–1968) – американский политик, кандидат в президенты США (1968), младший брат 35-го президента США Джона Кеннеди. Скончался после совершенного на него покушения во время предвыборной президентской кампании. (Прим. ред.)

Джон Фицджеральд Кеннеди-младший (1960–1999) – американский журналист и адвокат, сын 35-го президента США Джона Кеннеди и Жаклин Кеннеди. (Прим. ред.)

Запретительный судебный приказ (англ. Restraining order) – вид судебного приказа в США, который предписывает тому или иному лицу воздерживаться от совершения каких-либо действий в отношении другого лица. Чаще всего используется для защиты жертв домашнего насилия или сексуального преследования. (Прим. ред.)

Медиация – процедура внесудебного урегулирования споров с участием беспристрастного посредника (медиатора). (Прим. ред.)

Правило Тарасовой – закон, обязывающий врачей, несмотря на врачебную тайну, предупреждать тех, кому угрожает опасность со стороны их пациентов. Закон был принят в США после того, как в 1969 г. в Калифорнии Просенджит Проддар убил свою возлюбленную Татьяну Тарасову, предварительно рассказав о своих намерениях психотерапевту. (Прим. ред.)

Центр посещений – нейтральная территория для встреч детей с родителями, разведенными в результате домашнего насилия и жестокого обращения. (Прим. ред.)

Анита Фэй Хилл (род. в 1956 г.) – американский юрист, профессор Университета Брандейса. В 1991 году обвинила кандидата в Верховный суд США Кларенса Томаса, своего руководителя в Министерстве образования США, в сексуальных домогательствах. (Прим. ред.)

Шон Патрик Хэннити (род. в 1961 г.) – американский телерадиоведущий. С 2009 года ведет новостное шоу на телеканале Fox News. (Прим. ред.)

Шекспир У., «Гамлет, принц датский». Перевод Михаила Лозинского (Здесь и далее – прим. ред., если не указано иное).

Пушкин А. С., «К ***».

Джон Рид (1887–1920) – американский журналист, один из организаторов Коммунистической партии США, выступал в поддержку Октябрьской революции и против военной интервенции в Советскую Россию.

The Cranberries – ирландская рок-группа, получившая мировую известность в 1990-х годах.

CableACE Award – премия, вручавшаяся в 1978–1997 гг. в США за достижения в области кабельного телевидения.

Finger wave – метод укладки волос в S-образные волны с помощью пальцев и укладочного средства.

176 см

Инженю́ (от фр. ingénue – «наивная») – амплуа актрисы, исполняющей роль наивной невинной девушки.

Это было прозвище Фейба.

The Hollywood Reporter – ведущий американский еженедельный журнал о событиях в киноиндустрии США.

Drama-Logue – американская еженедельная газета о театральной жизни США, издававшаяся до 1998 года.

Термин в области конного спорта, означающий работу с лошадью с земли, не под седлом.

Недоуздок – уздечка без удил и с одним поводом.

105 км/ч.

Бранч – прием пищи в США и Европе, объединяющий завтрак и обед. В английском языке это слово образовано из первых букв слова breakfast (завтрак) и последних букв слова lunch (обед).

Камень Бларни (Камень Красноречия) – камень, вмонтированный в стену замка Бларни в Ирландии, по легенде он дает поцеловавшему его дар красноречия.

«Темные деньги» – термин, пришедший из США, означающий финансовые расходы с целью повлиять на выборы и государственную политику, при этом источник денег не раскрывается общественности.

Аппалуза – выведенная и популярная в США порода лошади с пятнистым окрасом шерсти и кожи.

Эндрю Куомо – член Демократической партии США, губернатор штата Нью-Йорк в 2011–2021 гг.

Medium – онлайн-платформа для социальной журналистики в США.

WikiLeaks – международная некоммерческая организация, которая занимается публикацией секретных документов, касающихся политики, экономики, военной сферы и коррупции.

М. Бутина, Тюремный дневник. М: АСТ, 2020.

Фаина Савенкова (род. в 2008 г.) – член Союза писателей Луганской Народной Республики.

Монсанто – транснациональная компания, специализирующаяся в области биотехнологии растений, производит ГМО и гербициды.

По данным специалистов национального парка «Лосиный остров», которые проводили учет обитателей парка в 2023 г., там, помимо других животных, находятся 42 лося и 220 оленей. Охота в этом лесном массиве запрещена.

Тэрада М. В. "Заложница страны свободы. 888 дней в американской тюрьме". М.: АСТ, 2022. 320 с.