All rights reserved including the right of reproduction in whole or in part in any form.

This edition published by arrangement with Viking, an imprint of Penguin Publishing Group, a division of Penguin Random House LLC.

Снаружи яркий дневной свет отбеливает скатерть, на которой взрослые квохчут над чашками кофе и кусками маминого шоколадного кекса — без яиц, из льняной, а не пшеничной муки, с суррогатом сахара и суррогатом какао плюс две чайные ложки драгоценного ванильного экстракта, — тем не менее весьма недурного. Никто не осмелился бы сказать, что мама — не запасливая хозяйка. Анна уже слопала свою порцию и сидит за столом в обнимку с любимым полосатым котом Дымком, а родители беседуют приглушенными, беспокойными голосами: с начала оккупации они разговаривают только так.

— А как же те несчастные, которых отправили на восток? — задается вопросом мама. — По английскому радио рассказывают всякие ужасы.

Анна задерживает дыхание и медленно выдыхает. В кои-то веки она только рада, что не принимает участия в разговоре взрослых. Ее часто упрекают в неразумности — но будет ли настолько неразумным убежать в свою комнату и заткнуть уши? Она не желает слышать о грядущем гунне и его зверствах, она хочет выбирать подарок на день рождения.

Она чувствует, как тело переполняется волнением — так, что совершенно невозможно спокойно сидеть за ужином.

— Мама, можно мы поставим на стол серебро бабушки Роз на мой день рождения?

— Извини, Анна, — не выдерживает мать. — Не перебивай! Это невежливо. У нас с твоим отцом серьезный разговор. Да, неприятный. Но необходимый.

Однако же Пим только рад возможности напомнить в своей обычной слегка язвительной манере: не стоит верить каждой сплетне. Вспомните, как англичане сочинили кучу страшилок о зверствах армии кайзера в недавнюю войну. Он зовет это «пропаганда». А уж мама и подавно должна бы признать, что он знает об этом, как никто. Он ведь офицер запаса кайзеровской армии, легкая артиллерия.

Мама не сдается. Она вовсе не считает, что все, что утверждают англичане, — выдумки. И убеждена, что нацисты превратили немцев в преступников.

— Вспомни, как бомбили Роттердам! — начинает она. — Беззащитный город.

А еще можно перечислять всякие ужасные запреты и ограничения, наложенные на евреев с тех пор, как этот австрийский негодяй Зейсс-Инкварт был назначен на пост рейхскомиссара Нидерландов и стал всемогущим правителем оккупированной страны?

Отец пожимает плечами. Да, ни для кого не секрет, что с начала оккупации немцы радостно принялись делать евреям гадости. Все новые и новые декреты появлялись в рупоре оккупантов газете «Йоодсевеекблад», издаваемой так называемым Советом по делам евреев. На ее страницах — сплошь ограничения и запреты. Того нельзя, этого нельзя. В магазины можно ходить только с такого часа до такого. Евреи должны соблюдать комендантский час, им можно появляться на улицах только в определенное время. При появлении на людях евреи должны носить желтую звезду достаточно заметных размеров, пришитую на одежду. Однако Пим хранит теплые воспоминания о добром старом Фатерлянде и допускает, что «хорошие» немцы наверняка настроены против гитлеровских головорезов.

— Эдит, — говорит он жене, произнося ее имя спокойно и задушевно, но слегка покровительственным тоном. Тем же, что и всегда. — Думаю, мы обсудим это потом, — предлагает он, кивая на детей.

Но Пим ошибается, полагая, что присутствие детей удержит маму от разговора на любимую тему: как у нее украли жизнь, к которой она привыкла. И она спрашивает у супруга, не забыл ли он, с чем ей пришлось распрощаться — и это не про визиты в гости к друзьям-христианам. Она вспоминает, сколько всего ей пришлось оставить. Красивую мебель из древесины фруктовых деревьев. Гардины. Восточные ковры ручной работы. Коллекцию столетнего мейсенского фарфора.

Если верить столь часто повторяемому ею рассказу, когда-то семья жила в большом доме на Марбахвег во Франкфурте, и у мамы была горничная; правда, Анна этого не помнит. Когда страх перед Гитлером вынудил семейство бежать из Германии в Нидерланды, она едва научилась ходить. И для нее домом всегда была эта квартира на юге Амстердама. Пять комнат во вполне респектабельном районе у реки, населенном уважаемыми и респектабельными буржуа, также бежавшими от рейха. Дети научились бойко болтать на голландском, но для большинства взрослых обитателей квартала языком ежедневного общения так и остался немецкий. Даже теперь семейство Франк говорит на нем за столом, потому что упаси Бог, если маме придется выучить хоть одно слово по-голландски, хотя немецкий и был языком их гонителей.

Кажется, мама все время была недовольна — а то и просто несчастна. Что-то, считает Анна, в ней умерло со смертью бабушки Роз. Частичка сердца, принадлежавшая миру ее детства: уютного, безопасного и полного любви. Но когда бабушки не стало, мама совершенно разучилась сопротивляться. Наверное, так бывает с некоторыми людьми, когда они теряют мать. По крайней мере, Анна может пожалеть маму. Она тоже скорбит о потере любимой Oma[2] так что представить, каково маме, ей нетрудно. Но что будет, если вдруг ей случится потерять папу, она не представляет. Ее любимого, самого лучшего Пима!

— Так мы идем в магазин? — спрашивает она — быстро, робко.

— Анна, прошу тебя, — раздраженно говорит мать. — Отпусти кота. Сколько раз тебе говорить, что животным не место за столом?

Анна трется щекой о кошачий мех.

— Но он не животное. Он — единственный и неповторимый месье Дымок. Правда, Дымок? — спрашивает она, и маленький серый полосатый тигр мяучит в ответ.

— Анна, делай, что просит мама, — тихо говорит Пим, и она с легким вздохом подчиняется.

— Я просто хотела узнать, долго мне еще сидеть тут и скучать, — сказала Анна.

— Скучать? — взвивается мать. — Мы с твоим отцом обсуждаем важные вещи!

— Важные для взрослых, — глухо отвечает Анна, — дети видят мир иначе, им хочется веселья.

— Ах веселья? Вот так новость, — сердито усмехается мать, поджимая губы. — Что ж, жаль, что дети вроде тебя не правят миром.

— И вправду жаль, — улыбается Анна. — А тебе, Марго?

— В мире есть вещи поважнее веселья, — откликается та. Мамина дочка.

— Твоей сестре шестнадцать, — одобрительно поясняет мама. — Она уже не ребенок.

Марго пренебрежительно пожала плечами.

— Ты, Анна, не понимаешь.

— Я много чего понимаю, спасибо. А вот чего я не понимаю, так это почему взрослые так любят пережевывать самое худшее, что происходит в мире, точно хрящи.

— Доедай брюссельскую капусту, — хмурится мать.

Анна хмурится и уныло шипит:

— Я ее не люблю.

— Тем не менее.

Пим ласково вмешивается:

— Пожалуйста, Эдит. Пусть возьмет моркови.

Мама совершенно точно этого не одобряет, но пожимает плечами:

— Конечно. Сколько угодно. Пусть делает что хочет. Кажется, дети и в самом деле правят миром, Анна. — И обращаясь к мужу: — Можно только гадать, Отто. Или это и впрямь, как ты любишь говоришь, пропаганда — но подумай, сколько сейчас голодных еврейских девочек в ужасных обстоятельствах, которые много чего отдали бы за здоровую пищу!

Ответа не последовало. Да и что тут скажешь? Мама делает крошечный глоток из своей чашки, а Анна в это время осторожно выбирает на тарелку немного морковки, отделяя ее от ненавистной choux de Bruxelles. Пим выдыхает, выпуская сигаретный дым. И снова предлагает сменить тему.

Бедный Пим полагает, что может защитить дочек от ужасов реальности. А это невозможно. Ясно ведь, что с тех пор, как гунн занял город, евреям совсем не стало житья. Творятся страшные вещи — и это ясно даже ребенку. Что бы о ней ни думали, Анна многое замечает. Но зачем же уделять этому столько времени? Если бы каждое утро она начинала с мыслей об ордах немцев, угнездившихся в ее прекрасном Амстердаме, она бы забилась под кровать и отказалась вылезать. Она должна знать, что завтрашний день все равно настанет. Что несмотря на все старания герра Зейсс-Инкварта, сидящего на своем высоком нацистском шестке, солнце взойдет на востоке. Когда она говорит об этом, Марго зовет ее ребенком — но мало ли что думают сестры? Ну и потом, даже если за тысячи километров отсюда или в центре Амстердама совершаются преступления против евреев, что может сделать она? Гонения на евреев стары, как Писание. И разве она не обещала Богу радоваться дарованной Им жизни? Ей вот-вот исполнится тринадцать, и вермахт в полном составе не в силах тому помешать. К тому же она безоговорочно и неколебимо верила, что Пим что-нибудь придумает, чтобы всех спасти — как было всегда. Мама не так уж и неправа — множеству евреев теперь живется гораздо, гораздо хуже, чем их семье, и этому может быть лишь одно объяснение: Пим слишком умен, чтобы позволить им всем попасться в Гитлерову сеть. Ведь даже мама не может этого отрицать. Жаль только, что она не может победить свой страх и признать, что муж заслуживает похвалы, а сама только и делает, что оплакивает прошлое. Разве только это может дать женщина мужчине, за которого вышла замуж? Ну а Анна знает, что никто ее так не любит, как папа, и никто ее не защитит лучше, чем папа. Она предпочитает, чтобы ее молитвы перед сном слушал Пим: маму это, может, и обижает, но она ничего не может поделать. Пока Бог и Пим на своих местах, она под защитой.

Тем вечером Анна сидит за узеньким туалетным столиком и прихорашивается на ночь. Накидывает на плечи полушалок, в которой обычно расчесывает волосы. Накидку из бежевого атласа с рисунком из роз и бахромой. Но щетку для волос достает — просто смотрится в зеркало. Вот оно — лицо человека, который скоро заляжет на дно. И пытается храбриться. Весь ужин она улыбалась и благовоспитанно помогала убирать посуду. Может, она и правда умеет быть смелой? Значит, они будут скрываться? Ну и что? Иные евреи и не такое повидали. Согнанные в гетто Йоденбурта за колючую проволоку. Угнанные в Германию, как рабы, арестованные и отправленные в ужасный лагерь. Она будет благодарной и храброй. Если подумать — это ведь приключение? Даже подвиг. Она тихо берет щетку и начинает расчесывать волосы, но тут появляется Марго в ночной рубашке и забирает щетку из ее рук.

— Позволь мне тебя расчесать, — говорит она.

Анна не сопротивляется.

— Пим мне сказал, — шепчет она.

— Да, — вот и все, что отвечает Марго. Щетка движется вверх-вниз, пока она смотрит в овал зеркальца. Это так успокаивает. Кажется, Марго может вычесать все ее страхи, тревоги, все мировые проблемы, которые тяжело стучатся в дверь. Рука сестры с мягкой щеткой проводит по всей длине ее волос. Внезапно она чувствует любовь к Марго. Не просто отвлеченной, а от всего своего доброго и великодушного сердца.

— Я тебя обожаю, знаешь, Марго, — шепчет она.

— Знаю, конечно, — отвечает та. — Я же прелесть.

— Да нет. Я… я хочу сказать, что люблю тебя. Что бы ни случилось, мне важно, чтобы ты это знала.

Марго продолжает расчесывать сестру, но затем наклоняется и легонько целует ее в затылок:

— И я тебя люблю, глупенькая.

Анна зажмуривается. Когда они были маленькими, Пим частенько рассказывал «историю двух Паул». О невидимых близняшках, тайно живущих в их доме. Хорошая Паула — вежливая, вдумчивая и послушная, никогда не жаловалась. Плохая же шалила, часто думала только о себе и легко сердилась. Открыв глаза, Анна встречает в зеркале свой собственный взгляд. Иногда она представляет, что это она сама — нечеткое отражение, а та, что живет в зеркале, и есть настоящая. Не та, невыносимая, Анна. Не Анна, полная страхов. Не всезнайка. В общем, не плохая Паула, а хорошая Анна. Храбрая Анна. Анна, Любезная Богу.

Она сидит на лестнице одна. Благодарная, что можно писать. Дневник лежит на сдвинутых коленях. Она в задумчивости поднимает взгляд от страницы. И смотрит на дверь, отделяющую ее от остального мира.

В дневнике Анна выворачивает себя наизнанку и исследует свою внутреннюю сущность. Выплескивает ее чернилами на бумагу: порой бурно, иногда сердито, часто придирчиво, а бывает, что и притворно. Она научилась полагаться на слова, чтобы яснее увидеть себя. Свои потребности и разочарования, поводы для гнева, недостижимые идеалы и неотступные желания — все это отражения одинокой натуры, в каких она признается лишь бумаге: та вытерпит то, чего не вытерпит человек. Записи часто выглядят сумбурно: она заполняет строчку за строчкой, и, когда в красивом альбоме в красном переплете в шотландскую клетку не остается места, ей приходится довольствоваться листочками бумаги, добываемыми Мип и Беп. Ну а потом, в среду вечером в конце марта, они все слушают радио «Оранье» в кабинете отца, и тут начинается трансляция речи министра образования правительства в изгнании, где он призывает голландцев сохранять свои записи в качестве документальных свидетельств происходящего, и ее осеняет: может, и ее дневник будет важен другим. Голландцам, евреям, всем, кто чувствовал себя в заточении. На следующий же день она начинает переписывать. Она больше не ребенок, который делится радостями и горестями с воображаемым другом, она ведет хронику военного времени. Как настоящий писатель. И представляет себя другой. Женщиной, которой она станет, сформированной тем, что она уже ощущает глубоко внутри: послушным слугой слов, способных привести в ужас и восторг одновременно. Этого она не сможет объяснить никому. Ни Марго, ни Петеру, ни даже Пиму.

И теперь оказывается, что она усердно выискивает свободные минуты в буднях, полных заботой о выживании, чтобы заново сочинить свой дневник. Теперь это не тетрадка, которой тринадцатилетний гадкий утенок поверяет свои радости и тревоги.

Теперь это книга.

К концу первой недели после обращения министра Болкенстейна Анна переписала семьдесят одну страницу на разрозненных листках тонкой бумаги — в военное время другой не достать. Оказывается, что старание, которое потребно для переписывания, отгоняет от нее страх, а она продолжает его испытывать время от времени; и кажется, будто бы и худшее из того, что творится вокруг, можно пережить.

Их прикрепительные карты чисты. Всех восьмерых поместили в один из бараков, окруженных по периметру колючей проволокой: все скрывавшиеся евреи заключались в «лагерь в лагере», так называемый блок S.S означал Straffе. Строгий барак. Барак для тех, кто наказан. Чье преступление заключалось в попытке спрятаться, спасая свою жизнь. Поскольку в глазах Великого германского рейха скрываться для еврея — преступление. Провинившиеся носили красный лоскут, нашитый на робу, и тяжелые деревянные сабо вместо нормальной обуви. Их заставляли выполнять самую грязную работу. Мужчинам обривали головы и отправляли их рыть отхожие ямы, а женщин посылали в Сектор XII утилизировать разряженные аккумуляторы, раскалывая их при помощи молотка и зубила. Смола от аккумуляторов налипала на кожу Анны. Руки побурели. От химической пыли всех мучает кашель — он не утихает все время работы. Но, по крайней мере, есть с кем поговорить и можно шутить. Ветер разносит песок, от него негде укрыться. Он скрипит на зубах, от комариных укусов остаются следы размером с монету, но воздух свеж, а солнечный свет — в неограниченном количестве. Жить можно.

Если бы не вторники.

Лагерь Вестерборк разделяет длинная мощеная дорога — единственная среди плоской равнины. Евреи прозвали ее Бульвар горя — оттого, что рядом проходит полотно железной дороги. Каждую субботу, между восемью и одиннадцатью часами утра, в лагерь въезжает грузовой состав и, испуская пар, останавливается на путях, где и ждет до утра вторника, чтобы принять человеческий груз. Все проясняется при взгляде на металлические таблички, привинченные сбоку к вагонам:

Внутри огороженного колючей проволокой пространства Вестерборка евреи сами ведут дела. И сами себя сторожат. Евреи, обязанные следить за порядком, называются ОД, от слова Ordnungsdienst — Служба порядка. Они часто очень жестоки, но их начальник в блоке S имеет репутацию порядочного человека, и Анна думает, что это добрый знак. Может быть, Бог их еще не оставил.

Ночуют мужчины отдельно от женщин. Женщины семьи Франк делят трехъярусную койку с грязными мешками, набитыми соломой, которые служат матрасами. Мама почти все время молчит. Она точно оцепенела; хотя когда какой-то ублюдок в картузе и с магендовидом на запястье украл ее обручальное кольцо, она плакала. Это было больно — лишиться кольца, тем больнее, что вор — тоже еврей!

Однажды ночью после отбоя Анне привиделся кошмар, хотя она еще не спала. Рискуя навлечь на себя гнев старосты барака, она соскальзывает с нижней койки и прижимается подбородком к средней, где спит сестра. Сквозь прохудившиеся ставни просачивается слабый свет лагерных фонарей.

— Марго, — шепчет она. И чувствует, как колют загривок иголочки страха. Если ее застанут не на койке, будут большие неприятности. — Марго, проснись! — Анна тычет пальцем сестру.

Марго не двигается. Она просыпается без страха или удивления: глаза просто отражают влажный свет.

— Что такое? — шипит она на Анну.

— Марго, я боюсь, что мама и Пим умрут, — выдыхает Анна.

Зрачки Марго расширяются: ясно, что она сама, возможно, гнала от себя подобные мысли.

— Анна… — шепчет она.

— Обещай, что ты останешься со мной, Марго, — просит Анна. — Обещай: что бы ни случилось, ты не бросишь меня. Я не вынесу одиночества! Я умру.

— Обещаю, — говорит Марго, выпростав руку из-под грязного одеяла и пожимая ладонь сестры. — Я обещаю, что всегда буду с тобой, Анна. Всегда буду с тобой.

В эту секунду Анна чувствует всеобъемлющую любовь к Марго. Такую, какой не испытывала прежде. Может, оттого-то было так тяжело услышать новости. Сперва слухи, а потом данность. Ожидается транспорт. Не во вторник, а в ближайшее воскресенье. Так что в ночь на второе сентября староста барака объявляет всему населению блока S: «По приказу оберштурмфюрера СС и коменданта лагеря все без исключения заключенные барака, женщины и мужчины, завтра подлежат отправке». Включая Анну, Марго, маму и Пима и всех прочих бывших обитателей Убежища.

На Бульвар горя опускается утро. Евреи из ОД в бурых плащах грубоваты, но не проявляют особой жестокости, постольку поскольку герр комендант любит порядок. Никакой паники. Никакого насилия. Гуманный герр комендант. И на вид хорош. А вежливый! В безупречной, ладно скроенной эсэсовской униформе, тщательно причесанный, он расхаживает вдоль путей, дабы лично убедиться, что все идет хорошо. Помогает пожилым. Придерживает ребенка для матери. Машет детям. Анна видит их маленькие личики, детей из лагерной школы, построенных учителями. Их погружают в вагоны, послушных и бесстрашных, какими и подобает быть хорошим мальчикам и девочкам.

Когда наступает их очередь, двое мужчин из ОД поднимают Анну, точно она ничего не весит, и перед тем как, спотыкаясь, зайти в вагон, она на мгновение ощущает эту невесомость. Вслед за нею очередь Марго, потом мамы, потом Пима, их тут же проталкивают в гущу людей, а потом двери вагона закрываются, и Анна слышит тяжелый, неумолимый щелчок замка.

Внутри они с Марго прижимаются друг к другу, крепко держась за руки. Их окружает темнота, нарушаемая лишь узенькими сполохами света. Еще день назад они ели жидкий, но съедобный бульон и кусок хлеба с жесткой коркой. Гуляли на открытом воздухе и впитывали солнечный свет. Драгоценные лучи. А теперь их затолкали в непролазную темень. Товарные вагоны так забиты людьми, что, казалось, все дышат в унисон, и хором бурчат пустые животы. Мама и Пим пытаются укрыть сестер от напора тел, хотя мама хнычет и даже Пим не в силах ее утешить. Слышится тяжелый грохот. Металлический лязг. Вагон дергается вперед — Анна чувствует его толчок где-то внутри живота. Ее точно подцепило на крючок — она оказывается в когтях всепоглощающего, беспомощного ужаса. С визгливым, траурным воем паровоз трогается, и состав покидает пределы лагеря.

Это будет ужасная поездка. Теснота: нет воздуха, нет еды, негде сходить в туалет. Плач. Запах рвоты и экскрементов. Всхлипы и стоны. Набитый евреями состав мчится в кошмарную неизвестность. Но как бы страшно ей ни было, Анна бережно сохранит в памяти этот путь. Последний раз, когда семья в сборе. Пим, мама, Марго и Анна. Последние из Франков.

Через три дня вагоны с грузом прибывают в пункт назначения: бывшую кавалерийскую базу в болотистой местности на юге Польши близ деревушки, которую немцы зовут Аушвиц.

Утром ее будит грохот эмалированных «уток». Глубоко вздохнув, она садится и осторожно выпрастывает ноги из-под одеяла. Едва толще спичек, но ступни чувствуют дощатый пол. Она смотрит на себя. Кожа покрыта струпьями. Появляется сестра Красного Креста и, шумно кудахча, укладывает ее обратно в постель. Разумеется, она слишком слаба, чтобы сопротивляться. Даже подумать об этом. Но когда сестра выходит из палаты, она предпринимает еще одну попытку. Медленно, вцепившись в деревянную спинку кровати изо всех сил. Ноги ее не держат, все тело горит, мышцы, словно бумажные, но, вложив в усилие последние жалкие силенки, она встает. Поначалу это оказывается чересчур сложным. Два раза она бессильно плюхается на жесткий матрац. На третий раз руки еще трясутся от усилий, но внезапно она чувствует, как ее наполняет легкость, и поднимается с кровати так, точно она — воздушный шарик на ниточке, устремившийся вверх. Ноги дрожат от напряжения даже теперь, когда она почти ничего не весит, но не подгибаются. В голове звенит — но Анна находит слабое утешение в том, что ступни ощущают теплое дерево пола.

Она стоит.

Хотя Амстердам освобожден, мир мало чем отличается от войны. Из окна вагона виден все еще военный облик города, сплошь мрачные фасады. На заброшенных железнодорожных ветках ржавеют громадины паровозов. Облака кажутся густыми, как грязь, да и весь пейзаж от края и до края страны довольно уныл, словно бы краски выдают по талонам, как хлеб, молоко и уголь. По окну стекают капли дождя. Поезд, пусть и с нарушением расписания, со скрипом подъезжает к Центральному вокзалу.

Она сама «организовала» себе тетрадь. Вставила между двумя картонными квадратами листы бумаги — самой скверной, самой тонкой, самой низкосортной за всю историю существования скверной, тонкой, низкосортной бумаги. Но чернила на ней должны держаться. И авторучку «организовала». Организовать — это, знаете, не то же самое, что украсть. Это значит добыть предмет первой необходимости, чтобы обеспечить жизненную потребность, а такая потребность перевешивает все остальное: она теперь это хорошо знает. Прекрасная ручка. Блестящая, с круглым толстеньким кончиком пера, марки «Монблан». Но с ней возникают неожиданные трудности. Эта блестящая ручка, как выясняется, на удивление упряма: она отказывается складывать слова. Не желает даже касаться бумаги своим прекрасным толстеньким перышком. Она ложится в ее руку, но от бумаги отстраняется.

Когда-то Анна верила, что у нее есть дар. Быть писателем. Верила, что у Бога относительно нее есть грандиозный план — и ее дневник стал средоточием этого плана. Но их больше нет — этих слов, этих страниц. Как нет и веры в божественный план. Все это у нее отняли душным августовским утром, когда Тысячелетний рейх прогромыхал по ступенькам их убежища. Как же ей не понять простую истину: случившееся настолько сокрушило ее, что всякий раз, когда она берется за перо, вместо слов на бумаге появляется лишь размазанная по листу клякса.

Неотапливаемый переполненный вагон пахнет дефицитом мыла. Пассажиры, укутанные от сквозняков, пялятся в пустоту, не замечая залитого дождем мира за окном. Потертые сумки и чемоданы: что не пролезло само, запихали силой. Утомительный стук колес действует усыпляюще. Кажется, все в вагоне больны. Все страдали. Вся Европа нездорова. Ее собственный картонный чемоданчик, стянутый ремнем, стоит на полу зажатый между коленями. Это все, что у нее есть, хотя на самом делей содержимое чемодана она тоже не может назвать своим. Расческа, зубная щетка. Немного одежды. Администрация помощи и восстановления ООН выдала ей удостоверение личности со штемпелем и отпечатками ее больших пальцев, а также небольшим фото, чтобы она могла пересечь границу Нидерландов. Но для нее это все равно что фальшивый паспорт. У нее больше нет личности — лишь лагерный номер, выколотый на запястье.

Рассматривая размытое отражение в оконном стекле, она обращает внимание, что у нее отросли волосы. Что лицо стало полнее. Темные глаза стали осторожными, взгляд — напряженным. Пока она выздоравливала, ей сровнялось пятнадцать, но осознала она это несколькими неделями позже. Календари давно перестали иметь значение.

Пыхтя, паровоз замедляет ход, и она напрягается, наполняясь пульсирующим предчувствием. Нет, это не радость от возвращения домой — ее колотит страх. Что такое дом, она уже не знает. Ее семьи больше нет. А разве без семьи может существовать дом?

Знакомые виды Амстердама вызывают у нее странное отчуждение. Черепичные крыши, часто поврежденные, заклеенные окна невысоких голландских домов вдоль эстакады. Две башенки и барочный купол собора Святого Николая на фоне грязного неба. Она возвращается в мир, который уже отчаялась увидеть, и все кажется знакомым и пугающе чужим одновременно.

Опустив взгляд, она видит чистую страницу тетрадки. На щеку сползает слеза, но она и не думает ее утирать — лишь с нажимом опускает перо на бумагу, и на ней образуется круглое синее пятнышко, как прыщ. И тут же ручка повинуется и начинает скользить по бумаге.

Анна Франк была лишь заключенной, пишет она. Порождением лагерей. И если она теперь зовется «перемещенным лицом», то не потому, что ее жизнь переместилась — это ее сердце перестало быть ее собственным. Ее душа и все, что раньше составляло ее сущность, тоже переместились.

Сквозь запруженный людьми проход протискивается контролер, нудно выкрикивая следующую станцию: «Амстердам, Центральный вокзал!» Анна вливается в унылый поток пассажиров, торопящихся к выходу. Сердце колотится в груди. Перемещенным лицам в Бельзене выдавали открытки. На одной из таких перед тем, как забраться в кузов британского грузовика, Анна написала записку для Мип, но кто знает, дошла ли она? Слова на бумаге, как и людей, так легко стереть. Люди тоже хрупки. Кто знает, что сталось с Мип? С Беп, Кюглером, Клейманом? Кто знает, что сейчас со всеми?

— Что ты делаешь? — любопытствует Грит.

— Ничего, — отвечает Анна, дописывая предложение своим «Монбланом». Их распустили с уроков, и они сидят на низкой кирпичной стене.

— Ты вечно пишешь в этой своей штуковине.

— Я? Да не так уж и много.

— Да нет, все время пишешь. — Сама Грит не любит писать. Говорит, что у нее болит рука. — А правда, что ты пишешь?

— Это просто… — Анна запинается. С тех пор как она снова может поверять слова бумаге, она не может остановиться. Каждую ночь перед сном, каждую минутку, которую может посвятить себе, она пишет. Просто чтобы писать. — Это просто дневник. Ничего важного.

— И о чем ты туда пишешь? О сексе? — с надеждой спрашивает Грит.

— Ха! О да, я же столько о нем знаю! — Анна закрывает дневник и искоса смотрит на Грит. В новой подруге ей нравится то, что та ничего от нее не требует. Не желает, чтобы она была глубокомысленной, терпеливой или благодарной. Их разговоры любопытны, но бездумны и расслабленны.

— А у тебя было? — спрашивает Грит.

— Что было? — уточняет Анна.

— Известно что. Ну, с мальчиком.

— Не-а, — Анна закрывает тетрадь и упирается локтями в колени. Как порой здорово побыть легкомысленной. Как простая голландская девчонка. — И близко не было, — говорит она, вспомнив о Петере и чердаке. Влажные губы, неуклюжие касания, все очень робко. Но воспоминание так больно жалит ее, что она тут же его стряхивает. Она знает, что Грит встречается с мальчишкой по имени Хенк. Она видела, как парочка милуется. — А у тебя?

Грит застенчиво хмурится.

— Ну, не до конца, — признается она. — Кое-что я Хенку позволяла. Трогать. Но и все.

Хенк дарит ей жевательную резинку и сигареты и даже обещал помаду — хвастается, что его старший брат торгует на черном рынке. А еще он гои! Возможно, Грит так привыкла быть христианкой, что ей трудно снова становиться еврейкой.

— А ты-то сама, — спрашивает Анна, — трогала его там?

— Его член? Нет, хотя он мне один раз его показывал.

— Правда?

Грит хмыкает в ладошку, а потом, понизив голос:

— На сосиску похож. Баварскую, только краснее. Ну, и стоял наготове. Он хотел, чтобы я его потерла, но я не стала.

Анна улыбается.

— Как лампу Аладдина, — говорит она и смеется над собственной непристойностью.

Грит улыбается в ответ широкой ухмылкой бесенка:

— Пока не вылезет джинн!

Любопытство. Вот и все. Именно из любопытства Анна ведет велосипед до Принсенграхт, а не едет на нем. Поначалу она украдкой оглядывается через плечо. Нагнувшись поправить шнурок, нет-нет да посмотрит. Пропускает старика с тростью, уступает дорогу паре велосипедистов, звенящих в звонок — хотят свернуть на Лейдсеграхт. Всякий раз она видит его позади: парень целеустремленно шагает, руки в карманах, плечи ссутулены.

Она взволнованна и немного напугана. Над головой с криками реют чайки. От лодочных моторов разит бензином. Когда она добирается до толстой желтой афишной тумбы на углу Розенстраат, оглядывается уже в открытую. На полпути через мост к Вестермаркт, пока катер медленно пыхтит под мостом, она останавливается и прислоняет велосипед к каменной кладке. Мгновение преследователь медлит, но тут же идет к ней.

— Ты за мной следишь, — прямо заявляет она.

— Может, и так, — отвечает он.

— А зачем? — Она чувствует, что его взгляд проникает сквозь ее напускную храбрость.

— А ты как думаешь?

— Понятия не имею.

— Не имеешь? — Его губы кривятся в ухмылке. — Заметил, как ты выходила из киношки. Тебе нравится, когда солдаты свистят вслед?

Внезапно становится горячо:

— Они не мне свистели.

— A-а. Хочешь сказать, твоей подружке с большими титьками?

Анна поджимает губы.

— Ну а мне больше нравишься ты, — говорит парень.

— Правда? Какая честь. — Она хмурится. Однако чувствует прилив радости — и удивляется этому ощущению.

— Мне нравится твое лицо. И как ты смотришь.

— На что смотрю?

— Смотришь на всякое. — Он пожимает плечами. — Мне понравилось, как ты смотрела на меня. Но я не был уверен.

— В чем?

Парень смотрит на нее.

— Ты — дочка хозяина. А я — просто уборщик. Вроде мусора из канала.

Анна отвечает на его взгляд.

— Ты христианин, — говорит она. — А я — еврейка. — Сказав, ждет ответа. Чтобы оценить его. Но следует лишь ленивый выдох. — Для тебя это ничего не значит?

— Ну… Папа говорил, что евреи — кровопийцы. Но папа вообще всех ненавидел. А мне все равно, хоть ты с луны. Просто хочу потрогать твое лицо.

Анна глубоко дышит. Этот парень так близко. Такой мужественный. Она чувствует напряжение от одной только близости их тел. Чует горький запах его пота. Неужели ее колет чувство вины? Марго в жизни не согласилась бы стоять совсем-совсем рядом с таким неотесанным мальчишкой. Собственная привлекательность ощущается Анной как разновидность боли.

— Это все, что ты хочешь? — спрашивает она. — Коснуться лица?

Выражение лица у парня меняется. Он поворачивает голову, не понимая, дразнят его или нет. По глазам видно, что он обижен. Ему больно. Он колеблется.

— Ну, тогда, — подсказывает Анна. — Я — вот она.

И тут он выпрямляется. Приободряется, но взгляд еще насторожен.

— Ты хочешь сказать… сейчас?

Колокольня Вестерторен бьет четверть часа. Парень озирается по сторонам, но спешащие по своим делам голландцы больше заняты собой, чем тем, насколько близко друг к другу они стоят. Он делает еще шаг вперед. Она смотрит, как поднимается его рука, видит грязь под ногтями, но потом переводит взгляд на лицо, а в это время его пальцы осторожно скользят по ее щеке. Совсем легонько, но она точно прирастает к земле. На мгновение из его глаз уходит боль.

— Можно я сделаю это еще раз? — спрашивает он, но, похоже, не собирается ждать ответа. Подняв руку, он вдруг с таким чувством близости гладит ее по щеке, что у Анны щемит сердце. Приоткрыв губы, она подается к нему и в следующий же миг хватает его и прижимается к его губам своими. Это не поцелуй, это нападение. Точно она хочет проглотить его целиком. Она вцепляется ему в волосы, словно желая их выдрать. Она хочет втянуть его в себя, как втягивают воздух. Теперь она хочет куда больше, чем мог предложить ей на чердаке Убежища влажный рот Петера. Хочет его дыхания. Его крови. И она пробует ее на вкус, кусая его губы.

Взвизгнув от боли, он отшатывается. Моргая от потрясения, он вытирает рот и в недоумении пялится на пятно крови, смешанной с помадой, на своих пальцах. Анна смотрит на него безумными полными слез глазами, прыгает на велосипед и спасается бегством.

Роскошные башенки в стиле арт-деко уцелели. До войны кинотеатр Тушински пользовался огромной популярностью. Пим часто водил их всех на утренние воскресные сеансы, а потом в японскую кондитерскую при нем — за мороженым из зеленого чая. Однажды в день рождения Пима сам господин Тушински подошел к ним для того лишь, чтобы сказать «мазл тов». Когда пришли люфы, они переименовали кинотеатр в «Тиволи» и крутили там антисемитскую пропаганду. Но после войны он обрел прежнее имя, хотя Пим и рассказал Анне, что сам владелец и вся его семья сгинули в крематориях.

Царственный Большой зал под названием «сливовый пирог» чуть-чуть пострадал во время войны, но все еще поражает великолепием. Плюш, россыпи безделушек. В заднем ряду Грит передает Анне сигарету, но курит она рассеянно: ее внимание поглощено американской кинохроникой на экране. «Это Нью-Йорк, — звучит закадровый голос, и на экране возникает вид с воздуха на верхушки небоскребов. — Величайший город мира».

Сердце Анны бешено колотится. Субтитры расплывчаты, но кому они нужны? Сменяющиеся картинки так поглощают ее внимание, что Грит приходится толкнуть подругу локтем, чтобы забрать свою сигарету. «Роскошные вывески. Царство блеска, — нараспев произносит диктор. — Перекресток миров. Яркие огни, театры, отличная еда и танцы под музыку, исполняемую лучшими оркестрами мира». Что-то внутри Анны начинает расти. Она чувствует это нутром. «Уордолф-Астория», «Старлайт руф», «Эмпайр рум», «Пикок-элли», «Радио сити мюзик-холл»! Пятая авеню от Вашингтон-стрит до Сто десятой улицы. «Тротуарные кафе и многоэтажные жилые дома». Из заполненных лифтов изливается непрерывный людской поток. «Эмпайр-стейт-билдинг — самое высокое здание в мире». Шестьдесят тысяч тонн стали, десять миллионов кирпичей, шахты лифта в четырнадцать километров. Вид до самого горизонта. Статуя Свободы — как маяк освобождения. Анна не спускает с экрана глаз. В нее вторгается сила, напоминающая… что? Судьбу, да-да, не меньше. Личное послание из будущего — или от фортуны, а может, и от Бога. Возможно ли такое?

Хот-дог со всем, что к нему полагается! На экране девочка покупает его с тележки уличного торговца и откусывает приличный кусок. Центральный вокзал! Люди наводняют огромный главный вестибюль, в широченные арочные окна льется солнечный свет. «Это Нью-Йорк, — с жаром напоминает закадровый голос. — Город, где сбываются мечты. Где оживают сны. Чьи огни ярче звезд!»

Щурясь на солнце после кинозала, Анна чувствует, что небоскребы отпечатались где-то на внутренней стороне сетчатки.

Это Нью-Йорк. Город, где сбываются мечты.

Стоя на коленках в книжной лавке Нусбаума, она с час или больше распаковывает коробки с книгами. Сам господин Нусбаум только что вернулся с деловой встречи и пристраивает свое заплатанное пальто и старую фетровую шляпу на вешалку.

— Итак, — с явным любопытством говорит он, направляясь к прилавку разбирать свертки с приобретениями, — далеко ли мы продвинулись?

— Я только что разобрала биографии, — сообщает она ему. — Думаю, вы будете довольны.

Он едва сдерживает улыбку.

— Конечно. Но я спрашиваю о другом. Я спрашиваю, дорогая Франк, как у нас с творчеством?

— Ах, вы об этом! — Она скромно потупилась. — Все в порядке.

Она вынимает книгу из раскрытой картонки. Анна пишет с того самого дня, как ее ручка стала узнавать привычные ей слова. Хотя прежде смысл дневника был в том, что он сохранял память о событиях дня на бумаге и выливался в отчет о жизни, теперь ее записи разбиваются на островки. А они безвольно дрейфуют по странницам, как ныне она сама — по чужому ей Амстердаму, в котором у нее нет ни сестры, ни матери, и с ней лишь отец, раздражающий ее своим бессмысленным крестовым походом, который, как он надеется, отвоюет ему жизнь в настоящем.

— И только-то? — с сомнением говорит Нусбаум. — Значит, все в порядке? Ничего удивительно прекрасного или ужасающе банального?

Анна сжимает книгу руками.

— Не знаю, что вы хотите от меня услышать.

— То, что у вас в мыслях. Что вы задумали. Вы уже начали роман?

— Роман?

— Вы ведь говорили мне, что работаете над романом? Или, во всяком случае, над книгой?

— Нет, — Анна отрицательно кивает головой. — Это не роман. Так себе.

— Ну, не верю. Вы ведь пишете о чем-то.

Анна незаметно вздыхает.

— Вы когда-нибудь сочиняли книгу, господин Нусбаум?

Она пытается сменить тему.

— Я? Да что вы! У меня нет на это таланта. В молодости, конечно, я считал, что предназначен судьбой для создания magnus opus[13]. И только вопрос времени, когда мое имя будет выгравировано рядом с великими — Толстым и Прустом. — Господин Нусбаум иронически фыркает. — Увы, нет! Как оказалось, никто не считает меня Толстым. — Он скромно пожимает плечами. — Во всяком случае, могу признаться, что со временем из меня получился сносный редактор. Я даже зарабатывал этим на жизнь. Так что, Анна, если вам вдруг вздумается показать мне что-нибудь, я с удовольствием на вашу работу взгляну.

Анна явно волнуется.

— Хорошо, я об этом подумаю, — отвечает она и пытается улыбнуться; она стесняется, можно сказать, даже сконфужена, но продолжает разбирать детские книжки, которые господин Нусбаум приобрел на аукционе. — Если у меня действительно получится что-нибудь стоящее. — Она произносит это, и тут же ее лицо проясняется, и она чувствует подъем. — Что я вижу? Да это же Сисси ван Марксфелдт! — Волна радости прокатывается по ней, когда она вынимает из коробки книжку за книжкой. «Начнем заново!», «Конфетти», «Чудачества», «Бури», «Лето нежности»! — Я так любила эти книжки! — восклицает Анна. — Каждую читала раз по пять!

— Так заберите их домой! — предлагает господин Нусбаум.

— Ну что вы! Вы хорошо на них заработаете. Они в отличной сохранности.

— Тем более вы должны их забрать. А заработать… — господин Нусбаум машет рукой. — Это не важно!

— Вы уверены? — Анна сжимает книжку в руках.

— Абсолютно, — говорит господин Нусбаум и попыхивает сигарой. — Будем считать их вашим заработком за сегодняшний день.

— Спасибо. Но они стоят намного дороже.

— Да что вы! Значит, вы считаете, я вам недоплачиваю? — шутит он.

Анна улыбается и не может отвести глаз от книги, которую держит. Потом открывает ее и выхватывает взглядом несколько строк. Как же она радовалась, впервые заполучив это сокровище! Поначалу ей, как и всем подружкам, очень хотелось быть второй Йооп тер Хёйл, бойкой и бесстрашной озорницей, всегда готовой к приключениям. И, только взявшись за дневник, Анна поняла, что на самом деле хотела стать не Йооп — героиней книги, а ее автором, еврейской Сисси ван Марксфелдт.

— Но Марксфелдт — это псевдоним, я не помню ее настоящего имени.

— Беек-де Хаан.

Анна поднимает голову и смотрит на хозяина лавки.

— Разве ты не знаешь, что она была замужем за евреем? Лео Беком?

— Нет, — говорит Анна, держа книжку на коленях. Она вдруг чувствует укол страха. Замужем за евреем? Анна знает, что произошло с евреями в Нидерландах. Неужели же ее девчоночье восхищение подвигами Юп тоже будет омрачено?

— Вообще-то я дружил с ними обоими, — говорит Нусбаум. — В довоенные годы немецкие издательства успешно работали в Нидерландах, и я часто приезжал в Амстердам. Но потом это кончилось. — У него заблестели глаза. — Увы, Лео расстреляли гестаповцы. Он участвовал в сопротивлении. Его, как и многих других, отвезли в дюны и там казнили. — Господин Нусбаум смотрит Анне в лицо. — Извините, Анна! Я вас расстроил.

— Нет-нет, ничего, — говорит Анна, складывает книги и кивает хозяину. — Извините, господин Нусбаум, но мне пора. Я пообещала помочь сегодня госпоже Цукерт в конторе.

— Да, конечно, — соглашается господин Нусбаум. — Не забудьте свою зарплату! — говорит он, с улыбкой кивая на книги. — Я не шучу.

— Спасибо, — благодарит Анна, и ее вдруг охватывает желание поскорее уйти. Она не знает почему, но щедрость господина Нусбаума странным образом задевает ее, и, когда опять звонит телефон, она пользуется моментом. Господин Нусбаум берет трубку и через мгновение мрачнеет.

— Да, я говорю вам, да. Я получил ваше так называемое извещение по этому так называемому вопросу. И могу сказать только, что оскорблен им и возмущен.

Анна берет книги в охапку, но еще не успевает выйти, когда господин Нусбаум говорит, прикрыв ладонью микрофон трубки:

— Анна, ты знаешь, мы с Сисси до сих пор общаемся. Я хотел бы организовать вам встречу.

— Встречу? — Она ошеломлена. — На самом деле?

— Встречу двух литературных светил, — усмехается господин Нусбаум, но тут же возвращается к телефонному обмену колкостями. Анна укладывает свою «зарплату» в корзину велосипеда и ведет его к выходу, махнув рукой хозяину лавки, на что он, стоя спиной к ней, не реагирует, а продолжает свою словесную битву. На улице она переводит дух. Смотрит на обтекающий ее поток велосипедистов, затем слегка вздрагивает, проводя пальцем по обложке лежащей сверху книги.

Все эти книжки, — говорит Марго. Ее голова обрита, она в своих лагерных обносках. — Ты так любила их, правда?

Анна лишь качает головой.

— Ты думаешь, это возможно? Что я на самом деле могу встретиться с Сисси ван Марксфелдт? Это было бы потрясающе.

Она поднимает взгляд, но Марго уже нет. Анна усаживается на потертое седло и, крутя педалями, вливается в поток велосипедистов.

Солнце сияет, открывая небо над городом — безоблачное пространство голубизны. Свет полирует поверхность каналов до изначальной зеркальности и озаряет тускло окрашенные плавучие дома, бьющие бортами о причалы. Анна катит по Кольцу каналов, сильнее нажимая на педали на мостах, легко пролетает прямые участки, огибает углы, вспугивает чаек. Ее ноги нарастили мышцы, икры набрали форму и уже непохожи не спички. Она наслаждается бризом, ласкающим волосы и овевающим одежду, ей в радость ловкие повороты и тряска на булыжной мостовой. Но больше всего она жаждет ощущения полной чистоты в голове, которое дарит ей езда на велосипеде. Никаких воспоминаний, страхов — только адреналин, заливающий мозг.

Запыхавшись и слегка вспотев, она подъезжает к воротам склада. Они наполовину открыты, дразнящие пряные запахи просачиваются на улицу, а она тем временем слезает с седла и оправляет юбку. А потом замирает, как мышь, высмотревшая кота, — или наоборот? Да, это он. Юноша с соломенными волосами на противоположной стороне улицы, у самого канала. Он стоит в выжидательной позе, спина прямая, плечи слегка поданы вперед, руки в карманах заплатанных брюк — со стороны он кажется безруким. Сердце бьется сильнее, и она едва сдерживает порыв выкрикнуть его имя или, прислонив велосипед к стене дома, броситься к нему. Она уже сделала первый шаг, но тут между ними с грохотом проносится грузовик, а когда он исчезает, юноши больше нет. Куранты на Вестерторен отбивают очередные полчаса.

Поднимаясь по крутой лестнице в контору, она оборачивается — ей кажется, что юноша идет вслед за ней, но там ни души, и она чувствует, что ее приподнятое настроение куда-то уходит. Когда Анна добирается до верха и открывает дверь, она уже вся во власти тревожной неудовлетворенности. И тут она снова останавливается — по той лишь причине, что в конторе никого нет. Похоже, что помещение обыскивали. Средний ящик картотечного шкафа пуст, на столах беспорядок, ящики стола Мип выдвинуты наполовину. На нее накатывает паника, но в этот момент она слышит стук каблуков: входит госпожа Цукерт. Она смотрит Анне в лицо и, словно прочитав ее мысли, говорит:

— Не беспокойтесь! Вы можете неправильно это понять. Всё в порядке.

— Но, — Анна по-прежнему озирается, — что все-таки здесь случилось?

Госпожа Цукерт переводит дыхание и окидывает взглядом комнату.

— Если честно, я и сама не знаю. Нас посетили господа из какого-то бюро. Ваш отец призвал нас к сотрудничеству.

— Где он?

— С ними в своем кабинете.

— Он арестован?

Госпожа Цукерт хмурится.

— Арестован? Нет! Откуда вы это взяли, Анна? Они явились сюда за документами. Только и всего. Ваш отец их сопровождал. Вместе с господином Кюглером. Добавлю: по своей воле. Ничего страшного, уверяю вас, — говорит госпожа Цукерт, хотя голос ее выдает некоторую неуверенность. — Скорее всего, какие-то формальности. А вы садитесь! Я угощу вас чаем. У вас испуганный вид.

Она и в самом деле напугана. Мысль о том, что по зданию рыскают какие-то люди из какого-то бюро, выводит ее из душевного равновесия. Сидя за столом и тупо уставясь на жиденький чай, приготовленный госпожой Цукерт, она внезапно ощущает свою уязвимость.

— Вы знаете, что они ищут? — спрашивает Анна, все еще не отводя глаз от чашки.

— Я? — говорит женщина, пододвигая кресло к столу. — Нет, не знаю.

— То есть отец не сообщил вам, что за делишки у них там за закрытыми дверьми? Я считаю, что ему бы следовало это сделать.

— Не знаю, что вы имеете в виду, Анна. Но ваш отец действительно не сказал мне ни слова об этих как вы выразились делишках. Да и зачем ему это? Я всего лишь секретарь.

— Ага, — тихо отвечает Анна и дует на чай, поднимая мелкую рябь на дымящейся поверхности. — Вы ведь прекрасно знаете, что значите для него много больше. Мы все это знаем.

Госпожа Цукерт вздрагивает, чуть изогнув брови дугой. Потом встает и направляется к своей сумочке, обычно хранящейся в ящике стола, а теперь стоящей рядом с Фрау Пишущей Машинкой. Анна наблюдает сзади, как она прикуривает сигарету. В высшей степени экстраординарный поступок для конторской служащей.

— Хотите закурить? — спрашивает она, по-прежнему отвернувшись.

Анна отвечает не сразу.

— Да, — говорит она наконец, и госпожа Цукерт кивает. Она повторяет ритуал и подает ей прикуренную сигарету вместе с красной эмалевой пепельницей господина Клеймана. Анна принимает сигарету и глубоко затягивается. Смотрит, как госпожа Цукерт возвращается в свое кресло и оправляет юбку. Она представляет, какая мыслительная работа происходит в голове этой женщины, прежде чем она выпускает струйку дыма и останавливает на ней взгляд.

— Да, вы правы. Я была не до конца искренней, сказав, что я всего лишь секретарь для вашего отца. Вы должны меня простить, — продолжает она. — Я ведь не знаю, что говорил и чего не говорил вам отец.

— Он вообще со мной мало разговаривает, — отвечает Анна. — Считает меня ребенком. Относится ко мне как к ребенку. Это меня бесит.

Удивительно, но госпожа Цукерт кивает, соглашаясь.

— Да, могу понять, каково это. Конечно же вы уже не ребенок. Конечно же, — повторяет она, — вы уже молодая женщина. А это очень трудный возраст для родителей, особенно для отца. Он ощущает утрату. Потому и упорствует. Отказывается принимать факты, а то и становится деспотичным. Истина же в том, что он теряется в общении с вами. Да еще вы относитесь к нему так непримиримо… Он просто не знает, как следует поступать.

Взгляд Анны загорается.

— Да, я была его ребенком. И он должен был меня защитить. Он должен был защитить нас всех!

— А он не смог защитить даже себя, — замечает госпожа Цукерт. — Если бы он погиб в Аушвице, вы бы все равно считали его так уж виноватым?

— Он же не погиб.

— Нет, не погиб. И я благодарю за это Господа.

Анна не отвечает. Госпожа Цукерт снимает пепел с сигареты о край пепельницы Клеймана. Судя по всему, она делает про себя какой-то внутренний выбор. И продолжает:

— В Биркенау я служила в команде «Канады». Вы ведь знаете о «Канаде»?

Анна кивает. «Канадой» назывался склад вещей, отобранных у заключенных. Он назывался так потому, что «Канаду» считали исключительно богатой страной.

— Меня зачислили в группу Белых косынок. Большинство женщин в ней были из Венгрии, а поскольку мой отец родился в Будапеште, я немного знала их язык. Еврейки «Канады» пользовались некоторыми преимуществами. Нам всем оставили волосы. Физически работа не была изнурительной. Эсэсовцы по большей части закрывали глаза на то, что мы съедали найденные продукты, так что с едой было сносно. Но все же работа была по-своему жуткая. От нас открывался вид на крематорий, и мы видели, как людей заводили в газовые камеры. Это доводило нас до грани безумия. Мы слышали, что происходило внутри. Вопли и крики. И затем — тишина.

Тишин. На щеку выкатилась слеза, но Анна не стала ее вытирать.

— Так что я понимаю вашу ярость, — говорит госпожа Цукерт. — Понимаю ваше горе.

— А почему, по-вашему, вы уцелели? — прямо спрашивает Анна.

Женщина подняла брови.

— Почему?

— Пим на этот вопрос отвечает, что причиной тому была надежда. Но как ему верить? А когда я задаю тот же вопрос себе, у меня нет ответа. И вот теперь я спрашиваю вас. Вам повезло попасть в команду «Канады»? Или Бог вас спас?

— Бог? Я не такая самонадеянная. Вообще-то я отношу это только на счет моего навыка машинистки. Эсэсовцы, как выяснилось, были ленивы. Терпеть не могли печатать документацию. Поэтому я делала это за них. В последние месяцы меня перевели из Биркенау в Бобрек, в лагерь заводов Сименса, я там работала стенографисткой. Питание там было скуднее, зато евреев в Бобреке не сжигали, и я не сошла с ума.

— Ах, вот как. Так вы — отличная машинистка, — говорит Анна. — Это ответ на мой вопрос?

Госпожа Цукерт пристально на нее смотрит:

— Другого предложить не могу. — И добавляет: — Знаете, Анна, мы все страдали. Вы, я, ваш отец. Что касается меня, то утрата всего помогла мне представить, как можно начать жизнь заново. Когда теряешь все, не остается ничего, что можно еще потерять. Можно только приобрести.

Дымок сигареты Анны завивается вверх.

Госпожа Цукерт набирает в легкие воздух, потом медленно выдыхает, словно собираясь с силами.

— Ваш отец настаивал, чтобы я молчала об этом до поры до времени, когда он решит, что наступил подходящий момент. И он конечно же рассердится, когда узнает, что я не сумела держать язык за зубами. Но честно говоря, кто же знает, когда этот подходящий момент наступит? Да и не понимала я никогда, к чему эти тайны. По-моему, если что-нибудь должно быть сказано, это надо сказать. Так что я считаю, вы должны знать. Все должны знать.

Анна по-прежнему на нее смотрит, чувствуя, как к горлу у нее подступает ком.

— Анна, — говорит женщина, словно обращается к куску стали. — Ваш отец сделал мне предложение. И я его приняла.

Анна щурится. Ей кажется, что стены комнаты покосились. На лестнице шум, тяжелые торопливые шаги. Наконец дверь распахивается, и появляется Пим. Он напряжен. Потрясен. Загнан. Он видит дочь и госпожу Цукерт, сидящих за столом вместе, и делает шаг назад.

— Отто, — обращается к нему госпожа Цукерт, — мы просто беседовали.

— Да? — говорит он уныло. — Беседовали?

Он конечно же обо всем уже догадался. Стоило госпоже Цукерт обратиться к нему по имени, как он тут же все понял. Пим поворачивается к дочери, но она встречает его непроницаемым взглядом.

— Как продвигаются дела с бюро? — интересуется госпожа Цукерт.

Пим тяжело дышит. В ответ на ее вопрос качает головой.

— Все по-прежнему сложно. Остается слишком много препятствий, и вопросы не кончаются. Я-то убежден, что дело закончится благополучно, но его рассмотрение займет больше времени, чем предполагали. Извините, — быстро говорит он, — я забежал, только чтобы забрать очки.

— Очки, Пим? — спрашивает Анна. — С каких пор ты их носишь?

— Анна, — говорит невеста ее родителя, — ну стоит ли допрашивать отца? Наверное, ему нужно что-то рассмотреть повнимательнее.

Пим, часто мигая, смотрит на обеих.

— Извините, — говорит он и исчезает в глубине коридора, направляясь к своему кабинету. Через миг он выходит из него и спешит, минуя их дверь, вниз по лестнице. Для человека пятидесяти с лишним лет, который к тому же провел десять месяцев в Аушвице, он двигается довольно быстро — когда считает это оправданным.

Госпожа Цукерт давит свою сигарету в красной пепельнице.

— Анна, пришли заказы от нескольких клиентов, — говорит она. — С ними нужно связаться по поводу возможных задержек из-за этого дела. Вы поможете мне их обзвонить? Скажем, что возникли временные трудности с поступлениями от оптовиков. Они, скорее всего, не поверят — новости сейчас разлетаются быстро, особенно когда они касаются деятельности бюро. В крайнем случае они посчитают, что мы приостановили выплаты по счетам, но в конце-то концов кто сейчас платит вовремя? Так или иначе, я теперь знаю, что голландцы слишком вежливы, чтобы задавать неуместные вопросы. Так что оставьте отца в покое и сосредоточьтесь на работе. В конечном счете так будет лучше для вас. И кроме того, вы всегда сможете выместить на нем свою злость позже.

— Вы-то не ощущаете вины? — требовательно спрашивает Анна.

— Вины? — госпожа Цукерт снова кривит брови.

— Вины в том, что толкаете моего отца на измену памяти о его жене?

— Ах, вы об этом? Значит, это я понуждаю его к измене? Отлично! Ответ, уверяю вас, отрицательный. Я не ощущаю вины за чувство, которое испытываю к вашему отцу. Никакой вины, точка. Мертвые ушли, они потеряны навсегда. Нет страшнее яда, чем чувство вины. Уж это, Анна, вам бы следовало знать.

Неожиданно Анна вскакивает с кресла и бросается прочь от стола. Прочь от госпожи Цукерт, прочь из конторы, вниз по лестнице, поскорее на склад, где она садится на велосипед и оказывается на улице. Приземистый автомобильчик клянет ее своим сигналом, но она не обращает на него внимания и жмет на педали, устремляясь все дальше по улице, по тенистому Лейдсеграхту. Сердце колотится. Мышцы сводит. Она подчиняется самому мощному из инстинктов — стремлению бежать, спасаться. Отчего она теряет равновесие, сказать трудно. Возможно, из-за выбоины на дороге, или из-за стершегося протектора на шинах, или от удара о бордюр? Или это просто приступ паники? Визг шин скользящего юзом грузовика бьет в уши — и уже ничто не может воспрепятствовать падению. Удар о мостовую, воздух покидает легкие. Она видит над собой вихляющее колесо, в голове звучит вялый голос. За колесом Анна различает водителя грузовика — он спрашивает, не поранилась ли она, поднимает ее велосипед. Ногу пронзает боль, и тут появляется Марго в школьной форме. Она пытается помочь ей встать на ноги и сообщает:

Колено. У тебя колено расцарапано.

— Я вижу, — говорит Анна. Но тут вдруг что-то меняется. Голова у нее кружится, но она видит, что встать ей помогает не Марго, а тот мальчик с соломенными волосами.

— Ты можешь идти? — спрашивает он.

— Не знаю. Кажется, да. А велосипед поломан?

Водитель грузовика, толстощекий голландец средних лет в поношенной кепке, держит велосипед мозолистыми руками.

— Похоже, лопнула шина. И вроде бы крыло немного погнулось. Но это легко починить. Если вы немного отошли, я положу велосипед в кузов и отвезу вас домой, — вызвался помочь водитель. — Где вы живете?

— На Йекерстраат, — отвечает Анна. — Но рядом сразу за углом на Принсенграхт контора отца.

— Отлично. Держитесь! — Водитель освобождает место в кузове для велосипеда, а Анна невольно отмечает силу рук белокурого юноши и запах его солоноватого пота.

— Я видела тебя у канала, — говорит Анна.

— Да ну? А я увидел, как ты упала с велика.

— Я могу идти, — объявляет Анна, хотя она не уверена, что ей этого так уж хочется. Пока еще нет. Нога все же болит, она это знает точно. И она, пожалуй, не готова отказаться от ощущения невесомости тела, находящегося в объятиях у паренька.

— А от тебя хорошо пахнет, — говорит юноша, и Анна бросает на него удивленный взгляд. И читает в его глазах честную констатацию факта.

Вернувшийся водитель распахивает скрипящую дверцу кабины, а потом вместе с юношей усаживает Анну на пассажирское сиденье. Юноша захлопывает за ней дверцу и отступает на тротуар, по-прежнему держа руки в карманах.

Окно съезжает вниз. Анна устраивает на него согнутую в локте руку и высовывается из окна.

— А я знаю, как тебя зовут: Рааф!

— А тебя Анна! — отвечает юноша.

— Почему ты исчез?

— Я не исчез. Вот он я. Стою.

— Нет, тогда возле склада. Ты перестал выпендриваться. Это из-за меня?

Мальчишка чуть ли не скалится.

— Вот как? Когда я хочу, чтоб меня укусили, я обычно отнимаю кость у собаки.

— Тогда извини!

Водитель плюхается на сиденье рядом, захлопывает дверцу и заводит мотор.

— Ты вернешься на работу? — спрашивает она мальчишку.

Он отрицательно кивает головой.

— Не, я нашел другую в пивоварне на Линденграхт.

— Неужели не скучаешь по запаху специй?

— Я как-то о них не думаю.

— А все равно там слоняешься, — говорит она, сама удивляясь своей тяге к подначке. — Похоже, ты там что-то потерял! — В это время водитель включает передачу и трогается с места. — Интересно, что же ты там искал? — кричит она, перекрывая шум мотора.

После ужина отец устраивает для нее западню на кухне. Она моет посуду, а Мип вытирает и расставляет ее на полке, когда к ним в облаке добротного трубочного дыма заходит Пим.

— Я закончу посуду с Анной, — сообщает он Мип, и та не сопротивляется, как всегда, когда мужчина предлагает ей помощь на кухне.

Анна сосредоточивается: она складывает тарелки в ванночку с мыльной водой, а потом моет их губкой. Запястьем откидывает с лица прядь волос. Только погрузив глубокую тарелку в ванночку для полоскания и выловив ее из радужной воды, она дарит Пиму первый взгляд.

— С каких это пор ты полюбил работу на кухне? — интересуется она.

— Ой, не знаю, но ты неправа, — добродушно отвечает отец, вытирая чашку выцветшим полотенцем. — Я помогал твоей маме с мытьем посуды довольно часто. Ты не помнишь?

Анна лишь пожимает плечами и начинает мыть следующую тарелку.

— Может, поговорим об этом, Анна? — спрашивает Пим слегка погасшим тоном, но все еще с надеждой.

— Поговорим о чем? — Тарелка звенит, ударившись краем о кастрюлю, когда Анна, ополоснув ее, передает отцу. — О том, что будет на ужин?

— Она дарит мне счастье, девочка, — говорит отец.

Анна хмурится, глядя на тарелку в своих руках.

— Ты заменил маму. В мгновение ока.

— Нет, нет, — поправляет ее Пим. — Это не так. Это другое. Хадас, она… — Он колеблется, его глаза мигают, пока он подыскивает слова. — Она дарит мне счастье другого рода, — говорит он. — Такое, какое я даже не надеялся испытать.

— Ты имеешь в виду — в постели? — безжалостно спрашивает Анна.

Пим выпрямляется, словно от удара хлыстом.

— Анна, как тебе не стыдно задавать такие вопросы?

Но Анна только неловко вздыхает, склонившись над раковиной.

— Я просто хотела уточнить, то ли ты хотел сказать.

— Нет, не это. Я хотел сказать, настоящее счастье. Счастье сердца.

Анна передает ему мокрую тарелку.

— О’кей! — говорит она.

Он принимает тарелку и безучастно трет ее полотенцем.

— Ты злишься, — говорит он. — Ты все еще очень злишься.

Анна молча на него смотрит.

— Хочешь ты признавать это или нет, но я узнаю это чувство, потому что сам его испытываю. До сих пор. Но я не позволяю ему властвовать над собой. Не позволяю, Анна, — с ожесточением твердит он. Затем переводит дыхание и трясет головой. — Но я вижу, что ты у него в тисках. Злость заставляет тебя страдать! Каждый день. Неужели я никак не могу помочь тебе от нее освободиться? Я пытаюсь, но у меня не получается.

Не успев осознать, что делает, Анна вдребезги разбивает тарелку о край раковины. Пим отступает на шаг, стискивая в руках обернутую полотенцем посудину.

— Ух! — восклицает Анна, но, когда на кухню вбегает Мип и обозревает случившуюся катастрофу, она уже плачет навзрыд.

— Прости, Мип! — Анна тяжело дышит и стряхивает слезы запястьем. — Я такая растяпа!

Ее отец глубоко вздыхает, видно, как ему больно. Он передает тарелку и полотенце Мип и выходит из кухни.

Господин Нусбаум бледен. Он похудел. Улыбка слабая. Анна закатывает велосипед в лавку и ставит у стены.

— А вот и она, — объявляет он с деланым радушием. — Надежда литературы.

Приветствие Нусбаума ее задевает. Звучит нелепо.

— Я тревожилась, не случилось ли чего с вами, господин Нусбаум, — говорит она ему с неприкрытым упреком. — Приехала в лавку, а она заперта.

Улыбка на губах господина Нусбаума гаснет.

— Извините меня, Анна! Нежданно-негаданно пришлось съездить в Гаагу. Правительство, похоже, решило, что во время заключения в Аушвице я получил притличный доход, но не заплатил с него налога.

Анна чувствет, как ее лицо заливает жар.

— Какая низость!

Нусбаум пожимает плечами и ставит чайник на плитку. Что тут говорить?

— Пима это тоже касается?

— Это вопрос к нему.

Анна хмурится.

— Мы с ним сейчас мало разговариваем.

— Понимаю, — Нусбаум выдувает из чашки пылинку. — Вы будете кофе? Хотя он, к сожалению, эрзац.

— Нет, спасибо, — отвечает Анна приглушенным голосом, вспоминая холодноватое поведение Пима за завтраком. — Кофе плохо действует на мое пищеварение.

Господин Нусбаум кивает и сыплет кофе в кофеварку.

— Насколько помню, у вас скоро день рождения? Вам будет семнадцать?

Анна берет веник, чтобы вымести мусор из коридора.

— Да, — кратко отвечает она.

— Будете отмечать?

— Это не моя идея. Но кажется, да.

Господин Нусбаум, по-видимому, озадачен.

— Вы не очень-то ждете этого дня?

— Ну да. Мне будет семнадцать. И что с того? В чем тут достижение? Сколько девочек не дожило до семнадцати. За какие заслуги устраивать мне праздник?

— Не говорите так, — говорит он назидательно. — У вас нет права так говорить.

Она перестает подметать и смотрит на отрешенное лицо Нусбаума.

— Да, эти девочки не дожили, — продолжает он. — И вы просто обязаны праздновать за них. Не будьте такой эгоистичной.

Она шевелит губами, но не находит слов.

Чайник, взяв низкую ноту, свистит. Господин Нусбаум набрасывает на его ручку тряпку, снимает с огня и наливает кипяток в кофеварку.

— Извините. Я выступил с непрошеными поучениями.

Но Анна в порыве смирения кивает и снова берется за веник.

— Нет, вы правы. Я бываю такой эгоистичной. Пим не перестает мне об этом напоминать.

Господин Нусбаум снова пожимает плечами и возвращает чайник на плиту.

— Мы все бываем эгоистичны, Анна. Но если вам так трудно общаться с отцом, — говорит он, — возможно, вы не понимаете до конца, что ему нужно. Возможно, жизнь у него выдалась даже более трудной, чем вы себе представляете. Да и вообще, понимают ли дети проблемы своих родителей? Не знаю. Зато я знаю, что, независимо от прошлого, он старается не падать духом и выбирает в жизни прекрасные моменты.

Анна замирает. Она слышит, как Марго шепчет ей на ухо:

Нужно каждый день искать в жизни прекрасное!

— А что для Отто Франка самое прекрасное в жизни? И самое важное? Семья! Чувство семьи.

Меланхолия во взгляде господина Нусбаума суха, как пыль.

— Может быть, мне и не следует это говорить, но, если вы хотите узнать о своем отце что-то важное, спросите его как-нибудь об одном мальчике из нашего барака в Аушвице, который звал его папой.

Анна чувствует укол ревности. Папой? Как смел он просить кого-то так к нему обращаться?

— Больше я ничего не скажу, но при случае спросите его об этом!

Анна принимает эту новость и укладывает ее в особую папочку своего мозга, стараясь подавить ревность. Сможет ли она простить Пима за то, что он смог выжить в Аушвице? Вот вопрос так вопрос. Простит ли она его? И сможет ли она простить кого-либо, включая себя саму, Аннелиз Марие Франк?

— Все это продолжается! — вскипает Анна.

Пим заканчивает свой обычный завтрак — подогретый ломтик хлеба, маргарин, яичный порошок — и, как обычно, закуривает сигарету. Качает головой, глядя в газету.

— Ужасно, — говорит он.

Анна вздрагивает.

— И это все, что ты можешь сказать?

Отец поднимает на нее усталый взгляд.

— А что ты хочешь, чтобы я к этому добавил?

— Мне тебя учить, Пим? Я должна тебе подсказывать? Ты — еврей, прошедший Аушвиц. Ты должен быть в ярости.

— Я давно вышел за границы ярости, Анна, — говорит он ей печальным, но и вызывающим тоном. — Это невыносимое насилие. Оно ужасно. Но мы знаем: мир людей бывает ужасен. И я не хочу, чтобы он меня раздавил.

— Вот как, Пим, — пылая от ярости, говорит Анна. — Таков твой ответ? Мир горек, но мы должны быть выше этого. Как раз такой образ мыслей довел евреев до крематориев.

Взгляд Пима становится глубже. Он смотрит на дочь как бы издалека.

— Чем я могу помочь тебе, девочка моя? — спрашивает он. — Чем?

Вопрос только больше злит Анну.

— Ты можешь помочь мне, Пим, — ты можешь помочь, если проснешься и осознаешь, что происходит!

— Анна права, — вдруг вмешивается ее мачеха. И Анна, и Пим с удивлением поворачиваются на голос Дассы, которая входит с кофейником, чтобы налить Пиму вторую чашку кофе. — Возможно, она чуть преувеличивает, как обычно. Но такой уж у нее нрав. И я согласна: было бы глупо не остерегаться.

Пим пыхтит, он попал в засаду.

— Хадас, не ты ли говорила, что нужно полагаться на Божественный разум?

Дасса наливает кофе в свою чашку и отвечает:

— Конечно, это так. Но и нам не следует быть слепыми. Мы должны верить в Бога, который учит нас быть бдительными, а не пасет нас, как овец. Волки по-прежнему голодны, Отто. В этом смысле мир не переменился.

Пим давит сигарету в пепельнице.

— Очень жаль, но я отказываюсь, — хмурясь, говорит он. — Я отказываюсь жить в страхе. — Он промокает губы салфеткой и встает, его голос решителен: — Живите по совести! Творите добро, когда можете. Вот ответ на безумие жестокостей. — Надев пиджак, он добавляет: — Анна, ты пойдешь со мной в контору?

Анна смотрит на пятнышко, появившееся на белой льняной скатерти, встречает холодный взгляд Дассы и отвечает:

— Нет, Пим. Я уже обещала сходить к господину Нусбауму.

Четвертое августа. Анна чувствует приближение этой даты. Для нее она — как явление призрака. Ровно два года с того дня, когда в их Убежище вошла Зеленая полиция. Два года с тех пор, как их арестовали как преступников и отправили на немецкую бойню. В конторе на Принсенграхт наступила тишина. Мип почти не разговаривает. Клейман ушел домой с кровоточащим желудком. Кюглер курит на кухне. Наверху, в Заднем Доме, прошлое затаилось призраком. Пим нервничает все больше. Легко раздражается. Резок с клиентами. И Анна в первый раз замечает, что он начал препираться с новоявленной госпожой Франк. Срывается из-за пустяков. Куда она дела его туфли? Где его табак? Зачем она так сильно крахмалит его рубашки? Мелкие ничтожные обвинения во искупление собственной вины — женитьбы на ней? Так это представляется Анне.

За завтраком Пим объявляет, что наилучшим решением вопроса о будущем Анны было бы поступление в колледж в Восточном Парке, где она могла бы получить диплом учителя.

— Я не хочу быть учителем, — отвечает на это Анна.

— А из тебя мог бы получиться блестящий учитель, — бодро заверяет ее Пим.

— Ты не слышишь, что я говорю?

— Я тебя слышу. Работая учителем, ты могла бы построить самостоятельную жизнь. — Он со звоном ставит чашку на блюдце. — Ты могла бы приносить реальную пользу. Поэтому в следующее полугодие тебе следует поднажать в школе. Получить оценки получше.

— Это Марго была одержима хорошей учебой. Не я.

— Анна, — Пим, смотрит на нее с обидой, как бы давая понять, что ей следует с большим уважением говорить о мертвых. Открыто сказать это он не решается.

— Учеба для меня ничего не значит. Она бесполезна.

— Бесполезна? Неужели я слышу это от тебя, Анна? Нет, она совсем не бесполезна! Она очень важна, — решительно возражает отец. У него дрожит подбородок, и он закуривает следующую сигарету. Она заметила, что он стал курить гораздо больше, днем и по ночам, где бы ни находился, оставляя за собой переполненные пепельницы. — Анна, ты должна понимать… — Он злится, это видно, но и озадачен: она стала совсем другой. Что стало с ребенком, которого он знал, с дочкой, умолявшей его послать ее в школу, томившейся по школе? — Ты должна понимать, что я все еще отвечаю за твое будущее. Ты должна доверить мне принимать за тебя такие решения.

Анна не спускает с него глаз.

— Я не могу притворяться той, кем была для тебя раньше. Я не могу быть такой, как ты. Не могу сидеть за столом, раскладывать бумаги по стопкам и притворяться самой себе, будто с нами ничего не случилось.

— Так вот чем я, по твоему мнению, занимаюсь? — спрашивает он. — Я притворяюсь?

— А разве не так? Этот город полон призраков. Он — кладбище, а я не могу жить на кладбище. Нельзя требовать от меня слишком многого. Здесь для меня нет места, — стоит на своем Анна. — Почему я не могу уехать в Америку?

Отец выдыхает воздух, который он держит в запасе на тот случай, когда она вновь об этом заговорит.

— Опять двадцать пять, — ворчит он и строго продолжает: — Анна! Это — твой дом! Твое место — здесь! Осенью вернешься в школу. Я отвечаю за твое образование. Этого хотела бы от тебя твоя мама.

И тут Дасса неожиданно предлагает другое решение: школа не так уж обязательна для девочек.

— Если она не хочет ходить в школу, пусть идет на работу. В ее возрасте я уже зарабатывала себе на жизнь. И никто не оплачивал мне дорогу в будущее, кроме меня самой.

Странно, думает Анна. Почему эта женщина помогает ей? Уж точно не от доброты душевной. Не от стремления ли избавиться от нее в соперничестве за Пима? Но, какова бы ни была причина ее вмешательства, Пима не желает оставаться между двух огней. Он резко встает.

— Извините, но я опаздываю в контору.

Оказавшись вновь в переполненном вестибюле, Анна ждет. Настроение у нее хуже скверного. Безнадежность. Наискось от нее худая голландка пытается развеселить своих утомившихся от ничегонеделания малышей песенкой:

Анна закрывает глаза, но вновь открывает, услышав скрип открываемой входной двери. Ее охватывает злость и стыд. На пороге в мешковатом костюме и сдвинутой на бок фетровой шляпе стоит отец. Взгляд его безошибочно узнаваем, он снимает шляпу и устало говорит:

— Ну, дочка! Пойдем-ка домой.

Она притащила из сада к себе комнату старые козлы и водрузила на них заляпанную краской доску со склада в качестве столешницы. На этот стол она ставит пишущую машинку Мип. Снимает футляр, внимательно смотрит на клавиатуру. Придвигает стул и садится. Заправляет лист бумаги за резиновый валик. Машинистка она пока еще никакая, но смело жмет на клавиши. По центру страницы появляется:

Она останавливается. Прижимает листки к груди. Господин Нусбаум сидит за прилавком с непроницаемым выражением. С минуту он разглядывает Анну, сложив перед собой руки. На его лице тень. Но вот скрипит стул: Нусбаум наклоняетмя к ней и негромко говорит:

— Сколько вам было лет, — начинает он, — сколько вам было лет, когда вы это написали?

— Пятнадцать, — отвечает она. — Мне было тогда пятнадцать. Это было последнее, что я написала до того, как пришли гестаповцы.

Он вздрогнул и качнул головой.

— Я понимаю, это звучит по-детски, — говорит она.

— Нет, Анна. Не по-детски. Возможно, наивно. С некоторой долей наивности. Но ни в коей мере не по-детски.

— Значит, — она набирает ртом воздух, — вы считаете, что это не так уж плохо?

К ее удивлению, он смеется, хотя тень по-прежнему лежит на его лице.

— Не так уж плохо? Для меня честь услышать то, что вы мне прочитали. Вы, уважаемая Анна Франк, нравится вам это или нет, настоящий писатель.

Анна от волнения переводит дух. Мучительная вспышка радости пронзает ее.

— Спасибо, — говорит она, — спасибо вам за эти слова. Но на самом-то деле я просто еврейская девочка, которую немцы забыли отправить в газовую камеру.

— Вот-вот, именно это я имею в виду. Именно поэтому я советовал вашему отцу отпустить вас в Америку. Чтобы вы освободились от этой раны.

— Вы так ему и сказали?

— Сказал. И в тех же выражениях. К несчастью, у него на этот счет другие мысли. Но даже Отто Франк может переменить свое мнение.

— Не очень часто, — говорит Анна, покачав головой. — А что, если он прав? Если Америка просто проглотит меня? — Ей овладевает глубокая печаль. — На самом-то деле… на самом деле я слабая. Слабая и напуганная. А все мое так называемое писательство… Все эти листки… Все слова… — Она набирает в легкие воздух. — Я не уверена, что узнаю себя в них.

Она вздыхает. Опускает глаза.

— Та «я», о которой я читаю в своем дневнике, для меня теперь словно кто-то другой. Иногда она пугается, часто тревожится, по-детски мелодраматична. Но при этом и уверена в себе, сильна, решительна. Полна надежды. А я сейчас — только бледная ее тень. Двойник.

— Анна, — господин Нусбаум покидает свое кресло, словно готовясь приблизиться к ней.

— Нет, пожалуйста, дайте мне закончить. — Она смахивает набежавшую слезу. — Я хочу быть писателем, господин Нусбаум. Хочу. Это не переменилось. И может быть, у меня есть какой-то талант, но, боюсь, этого недостаточно. Я считаю, что должна рассказать свою историю, это мой долг — иначе зачем я все это вынесла? Но что, если я слишком слаба или слишком труслива, чтобы справиться с этим? — Продолжает она уже сквозь слезы: — Нас было восемь. Вернулись только Пим и я. Это так трагично, а я не хочу писать трагедию. Я хочу написать историю нашей жизни, а не историю смерти.

Господин Нусбаум обнимает ее, и ей становится чуть легче в этих хрупких объятиях. От Нусбаума осталась только горстка костей, обтянутых кожей, но и в ней она находит опору.

— Это очень глубокое чувство, Анна, — тихо говорит он.

Она только качает головой. Сглатывает рыдания. Она чувствует себя очень уязвимой, растерянной. Словно открыла слишком много. Мягко отстранившись от Нусбаума, она опускает взгляд и пытается успокоится. Возвращает свои листки в дешевенькую картонную папку.

— Нет, господин Нусбаум, здесь нет глубины, — говорит она. — Напротив, почти все мои мысли поверхностны. Пим, наверное, прав. Кто возьмется публиковать хоть что-то из этого.

— Ну, — говорит господин Нусбаум, — вообще-то…

— Вообще-то?

— Кое-кто не прочь прочитать то, что вы написали, Анна. Кое-кто со значительно более прочными связями с издателями, чем мои прежние. Связями не только здесь, в Нидерландах, но также во Франции, Великобритании. И даже, я бы сказал, в Америке. — Анна выжидательно на него смотрит. — Попробуйте догадаться, кого я имею в виду?

— И кого же?

— Сисси, — объявляет он.

Анна переводит дыхание. Сисси ван Марксфелдт! Вдохновительница ее дневника.

— Я конечно же ничего не хотел вам говорить, помня, как вы были разочарованы, когда она не поехала к вам в день рождения, но потом я ей о вас написал и только что получил от нее ответ. Она согласилась, чтобы я послал ей кое-что из вами написанного.

— Неужели это правда? — спрашивает Анна. От этой новости у нее кружится голова.

— Да, — радостно подтверждает господин Нусбаум. — Конечно, она ничего не обещает. Но я думаю, она заинтересуется вашим дневником. Она — настоящий писатель и понимает, какая борьба происходит в душе автора. Жизнь художника может протекать в замкнутом пространстве. Но вы должны знать, что не одиноки. Я всегда буду вам помогать. Буду делать все, что в моих силах.

Глаза Анны увлажняются.

— Я не понимаю, господин Нусбаум, — шепчет она. — Почему? Почему вы принимаете такое участие во мне, в том, что я нацарапала на бумаге?

Улыбка господина Нусбаума становится призрачной.

— Почему? Потому что, дорогая моя Анна, в вас заключено все будущее, что у меня осталось.

К этому времени люди в черных костюмах уже закончили. И пока Пим провожает их на лестничную площадку, Анна проникает в его кабинет и устраивается в одном из кресел на теплом еще сиденье. Когда Пим, вернувшись, застает ее здесь, он останавливается как вкопанный. Его дыхание учащается. Возможно, солдат, дремлющий в нем, почувствовал засаду.

— Анна? — осторожно говорит он. — Анна, что случилось?

— Я все слышала, — говорит она, безучастно глядя перед собой.

— И что это означает? То, что ты слышала все?

— Ты сам знаешь. Я услышала правду, Пим. Я лежала наверху, приложив ухо к полу, и я услышала правду. Ты притворялся, что это всего только деловые контакты. Бюрократические проблемы.

— Так и было всегда.

— Я боялась, что тебя хотят депортировать как немца, но ведь они приходили сюда не поэтому, так, Пим? Они приходили потому, что мы поставляли товары вермахту.

Пим сглатывает ком. Закрыв дверь, он садится в свое кресло — мягкое, роскошно скрипящее кожей. Но он сидит в нем, как на мине, которая может взорваться в любой момент. Его глаза влажны.

— Анна… — шепчет он. Это мольба.

— Как ты мог, Пим?

Ее отец вздыхает. Потом повторяет ее имя.

— Анна, пожалуйста, ты должно попытаться понять. Была война.

— Какое тут может быть оправдание? Ты! Еврей! Еврей! И ты наживался, торгуя с убийцами нашего народа! С убийцами наших соседей! Нашей семьи!

— Анна, не говори того, чего не сможешь взять назад, — тихо предупреждает ее Пим. — Правда в том, что подобного рода сделки были обычными. Оккупационные власти заправляли всем, и они должны были обеспечивать армию. Если они проявляли интерес к вашей компании, то вы соглашались с условиями, которые они выдвигали, и без возражений подписывали контракт. У нас не было выхода. Либо вы поставляли им товар, либо вас расстреливали. Условия были ужасными. На самом деле это нельзя назвать бизнесом. Но других условий не существовало. Мы не могли обойтись без денег вермахта, пойми это ради Бога. Пусть они текли тонким ручейком, но их хватало, чтобы покупать продукты и кормить нас в нашем укрытии.

Но гнев Анны не ослабевает.

— Ты сделал нас преступниками, которые наживались на войне. Ты брал деньги у тех, кто планировал нас уничтожить. А теперь правительство собирается включить нас в списки для депортации.

— Нет, Анна.

— Они же включили в них господина Нусбаума. А он был неповинен. Он не совершал преступлений.

— Вернер Нусбаум сам создал для себя проблемы, — горячо возражал Пим. — Я предупреждал его, чтобы он платил налоги, какими бы чудовищными они ему ни казались, и не наживал себе лишних врагов. Но он упрямился. Он был упрям с того самого момента в бараках, когда я с ним познакомился, и он не желал меня слушать.

— По крайней мере, он остался верен своим убеждениям.

— Так, значит, я совершил ошибку, да? — взрывается Пим. — Возможно, совершил. Но в тот критический момент я считал, что поступаю правильно. Я продавал вермахту пектин? Несколько сотен бочонков специй? Я думал, что тем самым защищаю нас! И если я был неправ, если я совершил грех, то исправить его я уже не могу. Мы можем сожалеть в своем сердце, но наши сожаления не в силах изменить прошлое.

— А мама знала? — резко спрашивает Анна.

Пим замолкает. Упрямо смотрит куда-то. Потом отвечает:

— У меня не было тайн от твоей матери.

Стук в дверь, и в кабинет входит Дасса с откровенно недовольным выражением лица — на работе она редко себе такое позволяет.

— Что тут происходит? Мы слышим ваши голоса от входной двери.

— А как насчет нее? — спрашивает Анна. — От нее у тебя тоже нет тайн? Она в курсе твоих сделок с немецкими убийцами?

На этот раз Анна застает Дассу врасплох. Ее мачеха бледнеет. Она плотно закрывает за собой дверь.

— Ты ей рассказал? — спрашивает она.

— Дасса, пожалуйста, тебе нет нужды вмешиваться…

— Нет нужды? А мне кажется, что такая нужда как раз есть, — говорит Дасса.

— Дочка, — взывает Пим, а Анна кричит в ответ:

— Не называй меня так! Я больше не хочу быть твоей дочерью!

Если бы у нее был кинжал и она пронзила бы его грудь, Пим не выглядел бы ужаснее. Его лицо стало белым.

— Пошла вон! — говорит Дасса убийственным тоном. — Убирайся. Ты хотела быть свободной? Тогда уходи! Будь свободной! Но не смей говорить больше ни слова!

Но прежде чем Анна успевает отреагировать, она слышит стук, и в двери образуется щель, в которую просовывает голову Мип.

— Извините, что я вас прерываю, — говорит она. — Анна, к тебе пришла какая-то дама.

— Дама?

В спальне она переодевается в кимоно, садится перед туалетным столиком и вглядывается в затененные глаза, отраженные в круглом зеркале.

Она сдирает с предплечья полоску пластыря и обнажает лагерный номер. Трогает его пальцем. А-25063. Фиолетовые чернила заметно посветлели.

Ищи в жизни прекрасное! Каждый день.

Расправив полушалок на плечах, она отыскивает щетку среди разбросанных тюбиков помады, карандашей для глаз и клочков запачканных тенями салфеток. Пропустив пальцы через густую волну волос, она берется за щетку. Это — долгий ритуал. И в какой-то момент она останавливается. И приближает лицо к зеркалу.

Может быть, эта ее жизнь — лишь одна яркая вспышка? Мгновение в горячечном бреду умирающей девочки? Минута колебания, прежде чем ангел смерти швырнет ее в свой мешок? Эта жизнь, теперь сосредоточенная в границах круглой рамы туалетного зеркала, — реальна ли она? Может ли она быть реальной? Жизнь девочки, которой запрещено жить за пределами Берген-Бельзена? И, мигнув, не почувствует ли она, как последнее дыхание покидает ее тело? Разве она может не испытать это?

И она мигает.

И все-таки дышит.

Даже если это видение, она видит жизнь, которая продолжается. Жизнь, для которой необходима цель. Зачем ей дана жизнь? Кто ответит на этот вопрос? Но эта жизнь ей дана, и потому ей нужно пользоваться. Куда она ее заведет? Как ею распорядится эта женщина, Аннелиз Мария Франк, существование которой подтверждено отражением в зеркале? Тикун олам, — сказал ей раввин Соуза. Напомнив о ее долге исправить мир.

Как? Своей жизнью. Словами, написанными на бумаге.

Еще вздох. И еще один взмах щетки, еще биение сердца, наедине с собой, выжившая наследница всего, что ушло в прошлое, устремленная в неведомое будущее, пустомеля, пучок противоречий, благословенная Богом Анна, окруженная надеждами мертвых.

Подписано в печать 13.10.20.

Дата изготовления 27.10.20.

Формат 70×100 ¹/₃₂. Усл. печ. л. 26,57. Тираж 3000 экз. Заказ № 9023.