Моему отцу я был не нужен. Я почувствовал это в раннем детстве, когда еще не мог толком понять, чего меня лишили, и тем более угадать почему. В каком-то смысле мое непонимание оказалось благом. Приди это чувство позже, мне проще было бы с ним свыкнуться, но, скорее всего, я не обошелся бы без притворства и ненависти. Я делал бы вид, что мне все равно, или исходил бы злобой у отца за спиной, проклиная его за то, что все сложилось именно так, а не по-другому. С досады я мог бы прийти к выводу, что в жизни без отцовской любви нет ничего исключительного, и даже решить, что мне повезло. С отцами ведь не так уж легко ладить, особенно если они тоже выросли без отцовской любви, поскольку в этом случае у них складывается твердое убеждение, что отцы имеют право всегда добиваться своего — не мытьем, так катаньем. Вдобавок отцы, подобно всем остальным, вынуждены мириться с тем, что жизнь безжалостно гнет свою линию, и им приходится оберегать и поддерживать собственную трепетную натуру, а на это иногда растрачиваются чуть ли не все душевные силы — где уж тут найти излишки любви на ребенка, которого по своему капризу подкинула им судьба.

Но я помнил и время, когда все было по-другому, когда мой отец не отгораживался от меня ледяным молчанием, если мы оказывались вдвоем в одной маленькой комнатке, когда он смеялся вместе со мной, тормошил и ласкал меня. Это была цепочка образов без слов и звука, маленькое сокровище, которое я тщательно сберегал. В ту пору, когда все было по-другому, я, наверное, еще не вышел из младенческого возраста, поскольку в моих первых ясных воспоминаниях об отце он предстает уже тем самым молчуном, каким оставался после. Пухлые детские тельца запоминают многое, что потом откликается во взрослой жизни, но эти следы прошлого нередко искажаются и перемешиваются. Иногда у меня возникало подозрение, что давние отцовские ласки — всего лишь выдумка, которой я пытаюсь себя утешить, и что часть картин, хранящихся в моей памяти, не принадлежит мне. Иногда я подозревал, что их вложили туда другие люди, которые были ко мне добры и старались заполнить белые пятна в моей и своей жизни, — те, кто преувеличивал связность и театральность беспорядочной рутины наших дней и кому хотелось всегда выискивать в происходящем отголоски минувшего. Добравшись до этого места, я начинал гадать, знаю ли я о себе вообще хоть что-нибудь. Все мое младенчество вполне могло состоять из плодов чужой фантазии: один говорил мне о тех годах одно, другой — другое, а я просто соглашался с более настойчивым из них или выбирал тот свой облик, который мне больше нравился.

В отдельные минуты эти гнетущие мысли становились до абсурда навязчивыми, хотя мне казалось, что я все-таки помню, как сижу рядом с отцом на залитом солнцем пороге нашего дома, в руках у него розовая сахарная вата на палочке и я собираюсь погрузить в нее лицо. Это возникало передо мной как застывшее мгновение, картинка без всякой предыстории или развития. Разве я мог такое придумать? Я только сомневался, что это и вправду было. Глядя на меня, отец заходится в беззвучном смехе — тщетно стараясь унять его, он прижимает локти к бокам и говорит мне что-то, чего я теперь уже не могу слышать. А может быть, он обращался вовсе не ко мне, а к кому-то еще, кто тоже там был. Возможно, вот так, задыхаясь от смеха, он говорил с моей матерью.

По всей вероятности, на мне была крошечная рубашонка, чуть прикрывающая пупок, а ниже — ничего. Я в этом почти уверен. То есть уверен, что кроме рубашонки на мне ничего не было. На одной из фотографий того времени я беззаботно стою посреди улицы именно в этом наряде, обычном для малолетних африканцев мужского пола. Девочкам разгуливать в таком виде не разрешалось, чтобы никто случайно не нанес ущерба их чистоте и невинности, хотя это не значило, что они избегнут уготованной им участи в дальнейшем. Да, я определенно видел однажды эту фотографию — нечеткий, плохо проявленный снимок, сделанный, скорее всего, бокс-камерой: полуголый чернокожий мальчуган лет трех-четырех глазеет в объектив с жалким оторопевшим видом. Это дает повод заключить, что я находился в состоянии легкой паники. Я был пугливым ребенком, и направленная в мою сторону камера должна была меня встревожить. Судить по этой выцветшей фотографии о моей внешности довольно трудно, и утверждать, что на ней запечатлен именно я, может только человек, и без нее знающий, как я выглядел. На бледном снимке нельзя рассмотреть ни царапин у меня на коленках, ни следов от укусов насекомых на руках, ни соплей под носом, зато отчетливо виден крохотный мешочек между ног, тогда еще целехонький, без всякого изъяна. Это значит, что мне тут не больше четырех. Примерно в этом возрасте мальчишки начинают ежиться от ужаса перед будущим обрезанием, поскольку шутки взрослых про то, что маленький абдулла скоро потеряет свою шапочку, вдруг приобретают для них смысл, а ужимки старухи, которая мнет детские яички, чихая и содрогаясь в притворном экстазе, уже не забавляют, а воспринимаются как издевательство.

Как ни крути, эту фотографию не могли сделать позже моего пятого дня рождения, потому что незадолго до него и моего поступления в кораническую школу отец с матерью усадили меня в такси. Поездка на такси была редким событием, и мать не пожалела усилий, расписывая лакомства, которые ждали нас в конце путешествия: витумбуа, катлеси, самбуса[2]! По дороге такси остановилось у больницы — это займет всего минутку, сказал отец, а потом сразу поедем дальше. Я взялся за его руку и пошел с ним внутрь. Не успел я сообразить, что происходит, как мой маленький абдулла потерял свою кофию[3] и пикник превратился в кошмарную смесь боли, предательства и разочарования. Меня подло обманули. После этого я несколько дней подряд сидел, широко расставив ноги, чтобы открыть целительному ветерку доступ к моему увенчанному алым тюрбаном пенису, а мать, отец и соседи приходили взглянуть на это с улыбками до ушей. Абдулла кичва вази[4].

Вскоре после этой травмы и обмана я начал ходить в кораническую школу. Там ученики были обязаны носить укороченные канзу[5] и кофии — и почти наверняка трусы, так что мои руки уже не могли время от времени рассеянно теребить то, что у мальчиков внизу. А раз научившись прикрывать свою наготу, особенно после столь коварно нанесенного мне увечья, я больше не мог снова выставлять ее напоказ с той же свободой, что и раньше, и никто уже не сфотографировал бы меня сидящим на пороге дома в одной только куцей рубашонке. Так что можно сказать с уверенностью, что в тот день, когда мой отец Масуд угощал меня на солнышке сахарной ватой, мне было около четырех. И нежность тех мгновений впиталась в меня на долгие годы.

Это был порог дома, где я родился и провел все свое детство, дома, который я покинул, потому что мне почти не оставили выбора. Позже, в чужой стране, я мысленно рисовал этот дом шаг за шагом. Не знаю, была ли то лживая ностальгия или честная тоска, но я проходил по всем его комнатам и вдыхал его запахи много лет после отъезда. Прямо за входной дверью было пространство кухни: ни розеток, ни встроенных шкафчиков, ни электроплиты или даже раковины. Это была просто несовременная кухня, но когда-то здесь и вовсе царил вечный полумрак, а на стенах лежала густая копоть от угольного очага. Как в пасти чудовища, говорила моя мать. Хотя с тех пор стены несколько раз белили известкой, эта копоть все равно пробивалась сквозь нее неистребимым сероватым отливом. В ближнем к двери углу был краник для стирки и мытья посуды; пол из скверного бетона раскрошился под напором воды, и в нем образовалась ямина. По левую руку от двери лежала старая циновка, которая, несмотря на ее древность, все еще пахла травой, — на ней мы ели, и на ней же мать принимала гостей. Дальше гости мужского пола не заходили — по крайней мере, когда мать была еще молода, или, по крайней мере, не все из них. Так это выглядело, когда я был мальчишкой, но позже циновка уступила место столу со стульями, да и вся кухня благодаря многим переменам стала гораздо более чистой и современной.

Следующая дверь отделяла эту обширную переднюю от основной части дома, состоящей из двух комнат, маленького коридорчика и уборной. В большей из комнат спали мои родители и я. У меня была удобная кроватка, которую я обожал. Одна ее боковина опускалась и поднималась, и, когда я лежал внутри за поднятой стенкой и под натянутой сверху москитной сеткой, мне казалось, что я плыву по воздуху в каком-то сказочном челне. Москитная сетка над головой всегда дарит мне чувство защищенности. Каждый раз, когда матери нужно было, чтобы я не мешал ей заниматься своими делами, она сажала меня в эту кроватку, потому что знала: там мне хорошо. Иногда я и сам просил, чтобы меня посадили туда и закрыли боковину, а потом часами представлял себе, что прячусь в собственной потайной комнатке, неуязвимый для всех и вся. Я наслаждался этим уютом лет до десяти. Позже в этой кроватке спала и моя сестра Мунира.

Во второй комнате жил брат моей матери, дядя Амир. Дверь в конце коридорчика вела в узенький дворик, где еле хватало места для бельевой веревки. У него была общая стена с двориком наших соседей — одинокого мужчины и его матери. Они жили так тихо и незаметно, что долгое время я даже не знал, как зовут хозяина, поскольку никто не говорил ни с ним, ни о нем. Его мать никогда не выходила из дому — не то болела, не то так отвыкла от прогулок, что боялась внешнего мира. У них не было электричества, и, когда меня отправляли туда с миской слив в подарок — сливы в ту пору были редкостью, — я едва мог различить в полутьме ее черты. С их двора не доносилось почти никакого шума, разве что изредка негромко покашляет хозяин или звякнет кастрюля. Выбегая ночью по нужде, я старался по возможности не открывать глаз и добирался до уборной ощупью. На заднюю дверь я никогда не глядел даже мельком, но мне все равно мерещилась тень, вырастающая над стеной в рассеянном свете прикрученной масляной лампы.

Перед домом не было ни палисадника, ни тротуара, так что в переднюю заходили прямо с улицы. В жаркие дни дверь распахивали настежь, и занавеска на ней лениво колыхалась под легким ветерком, то вздымаясь, то опадая. Значит, когда мы сидели на этом залитом солнцем пороге и отец угощал меня сахарной ватой, наши ноги стояли на улице — если только я уже доставал ногами до земли — и мы смотрели, как мимо нас течет жизнь. Улочка наша была пустынная и совсем тесная — на ней с трудом разъезжались два велосипеда. Жестяные крыши нашего дома и дома напротив почти смыкались, и те, кто случайно забредал в эти прохладные сумерки, должно быть, робели, чувствуя себя непрошеными гостями. Солнечные лучи падали на наш порог очень недолго, пробиваясь в щель между козырьками крыш, и фотография с ватой, очевидно, была сделана именно в такой момент.

Ни одного автомобиля здесь никогда не видели, да и нечего им было здесь делать: эти улочки предназначались для шарканья и шлепанья человеческих ног, для тел, соприкасающихся плечами, и для отдающихся эхом приветствий, проклятий и выкриков. Все необходимое доставлялось на тачках или на своих двоих. И ровной, как положено нормальной дороге, наша улица не была: когда-то ее замостили плитами, но время, ноги прохожих и дождевая вода оставили на них множество выбоин. Иногда, глухой ночью, звонкий стук чьих-нибудь твердых башмаков наполнял воздух угрозой. Неподалеку от нашего дома улица сворачивала направо и вскоре после этого — опять направо. В отличие от больших дорог, ведущих в глубь острова, наши улочки изгибались и поворачивали через каждые несколько метров, и примерно так же петляла жизнь их обитателей. В нашей части города не было особняков, просторных дворов и садов за высокими стенами, и жили здесь скромно. Так обстояли дела в моем детстве, когда эти улицы были пустынными и тихими, а не грязными и многолюдными, как в более поздние времена.

Наши соседи спереди, Масен и Би Марьям, жили в таком же маленьком домике, как наш, и прямо дверь в дверь с нами. Все называли его Масен, не прибавляя ничего к имени, а ее — всегда только Би Марьям[6]. Масен работал посыльным в городской администрации — маленький тощий человечек, которому в школьные годы наверняка крепко доставалось от хулиганов. Посыльным он назывался официально, но фактически был кем-то вроде мальчика на побегушках. Ему давали разные мелкие поручения: принести нужную папку, проводить посетителя к выходу, купить попить чего-нибудь холодненького, или сигарет, или булочку, сходить на рынок, отнести в ремонт сломанный вентилятор — короче говоря, его уделом были бесконечные хлопоты конторской жизни.

Некоторые чиновники и служащие годились Масену во внуки, но он и не думал роптать. Неизменно вежливый, мягкий и улыбчивый, он был бесконечно любезен и безупречно благочестив. По дороге с работы домой он приветствовал всех встречных — каждый из них получал от него улыбку, кивок или рукопожатие в зависимости от пола, возраста и степени знакомства. У одного он осведомлялся о его здоровье, у другой — о родственниках и сообщал взамен все собранные по пути новости. По утрам он вставал затемно, чтобы успеть в мечеть на самую раннюю молитву — это удавалось немногим, — и ни разу не пропустил ни одной из пяти ежедневных молитв, причем исполнял все религиозные обряды сдержанно, чтобы это никому не бросалось в глаза. Не будь он таким скромным, его непременно обвинили бы в позерстве. Он говорил вежливо даже с детьми, при том что почти все взрослые обращались к ним свысока и с неприязнью, словно заранее ждали от них какой-нибудь пакости или дерзости. К нему не прилипало ни единой сплетни, хотя отдельные недобрые языки и осмеливались намекнуть, что у него не все в порядке с головой.

Его жена Би Марьям сдержанностью не отличалась, да и во многом другом не походила на мужа. Она была тучной, подозрительной и воинственной. Она пользовалась любой возможностью привлечь внимание к набожности и благородству своего супруга, как будто кто-то в них сомневался. «Он человек истинной веры, — провозглашала она, едва подворачивался удобный случай, — возлюбленный Господа нашего. Видите — это Он наделил его добрым здоровьем и приятным лицом. Уж он-то получит свою награду, когда наш Повелитель призовет его к себе, и можете завидовать сколько влезет!»

Зарабатывала она тем, что пекла булки и лепешки для местных закусочных. По любому поводу у нее было свое мнение, и она всегда высказывала его громко и уверенно, чтобы ее обязательно услышали соседи и все случайные прохожие, которых оно могло заинтересовать. Она знала, чем лечить разные болезни и куда поехать отдохнуть, объясняла, как лучше жарить рыбу и к чему приведет намечающаяся помолвка, о которой ходит столько разговоров. Дети торопились поскорее проскочить мимо ее двери в страхе, что их поймают и отправят по какой-нибудь надобности. Своих детей у Масена и Би Марьям не было. Больше всего на свете она боялась, что ее неправильно поймут, и была уверена, что все вокруг только и ждут, как бы извратить ею сказанное — нарочно, ей назло. В отличие от остальных, Масена ее голос и рассуждения ничуть не раздражали. Мой отец говорил, что Масен, похоже, давно оглох и попросту ее не слышит, но другие видели причину в том, что он святой. Некоторые подозревали, что она колдунья, и старались держаться от нее подальше, но мать списывала это на их невежество. У нее самой вызывали опаску только напористость Би Марьям и ее дурной характер.

Несколько лет, когда в нашей семье еще все было хорошо, мой отец Масуд работал младшим бухгалтером в Водном управлении в Гулиони. Состоять на государственной службе считалось почетным и надежным. Сам я из этой поры ничего не помню и знаю о ней лишь по чужим рассказам. В моих первых ясных воспоминаниях об отце он уже торговал на рынке или вообще ничего не делал, просто сидел в комнате. Долгое время я не знал, что пошло не так, и в конце концов перестал спрашивать. Я много чего не знал.

Отец моего отца, Маалим Яхья, был учитель. Еще до моего рождения он переехал в Дубай, так что я видел его только на фотографии. Меня приняли в ту школу, где он работал раньше, и там, в кабинете директора, висели групповые фотографии педагогов. Их делали каждый год, и они занимали в кабинете почти целую стену. Должно быть, за несколько лет до моего поступления этот обычай отменили, потому что недавних фотографий там не было. Ни на одной из старых я не нашел ни директора, ни тех учителей, которые вели уроки у меня самого. Эти снимки будто открывали окошко в какое-то мифическое прошлое: серьезные люди в белых рубашках с длинным рукавом, застегнутых на все пуговицы, или в канзу и форменных куртках. Многие из них, наверное, уже умерли. Некоторых убили во время революции, хотя отличить их от остальных я бы не смог: мы только по слухам знали, что кого-то из наших учителей тогда убили. Сам директор тоже когда-то учился в нашей школе, в том числе и у Маалима Яхьи. Он мне его и показал.

— Вот твой дед. Он был очень строгий, почти всегда, — сказал директор.

Я знал, что называть учителя строгим или даже беспощадным считается комплиментом. Нестрогий учитель слаб по определению, и ученики имеют полное право над ним издеваться. Ему дали прозвище Маалим Чуй[7], добавил директор, потому что у него была манера смотреть на детей свирепым взглядом и скрючивать пальцы как когти, словно он собирался на них наброситься. Это выглядело так комично, что детей разбирал смех, но они не давали себе воли, потому что знали: моего деда лучше не злить. Директор продемонстрировал мне этот свирепый взгляд с когтями, и я невольно засмеялся.

— Но если ты что-нибудь натворил и он так на тебя смотрел, — со всей серьезностью сказал директор, тоже напустив на себя грозный вид, чтобы восстановить свой авторитет, — тогда можно было описаться от страха. В то время учителя не жалели учеников. Такой взгляд означал, что при первом удобном случае ты получишь хорошую затрещину, и по сравнению с тем, как лупили нас другие учителя, это еще сущая мелочь. А вас нынче распустили!

В директорский кабинет меня вызвали, чтобы похвалить за сочинение про велосипедную прогулку за город. Тему сочинения взяли из учебника английского: как ты провел каникулы? Рисунок под этим заголовком должен был служить нам подсказкой: двое смеющихся детей, мальчик и девочка, бегут по пляжу, их светлые волосы развеваются позади, а взрослая женщина с короткими светлыми волосами и в блузке без рукавов смотрит им вслед и улыбается. На той же странице был и другой рисунок: еще двое детей — а может быть, те же самые, но теперь волосы падают им на лицо — играют перед каким-то домом, а на заднем плане деревья, мельница, ослик и три или четыре курицы. Как мы провели каникулы… словно у нас было что-нибудь общее с детьми, нарисованными в наших учебниках, с детьми, чьи волосы развевались на бегу и которые отдыхали летом на пляже или ездили к дедушке на ферму и раскрывали тайны заброшенного старого дома у мельницы! Каникулами называлось время, когда не работала государственная школа, но в кораническую можно было не ходить только на Мавлид и байрамы[8] или в дни тяжелой болезни. Головная боль, расстройство желудка и даже сильно ободранная коленка не освобождали от уроков, хотя кровоточащая рана признавалась уважительной причиной. По обычным дням мы отправлялись утром в государственную школу, а после обеда — в кораническую. Когда в государственной были каникулы, мы проводили весь день в коранической, а вовсе не на пляже, где наши короткие курчавые волосы никак не могли бы развеваться на ветру, и не у дедушки на ферме, где не было никакой мельницы и где наши волосы в любом случае не могли бы упасть нам на лицо.

Но по сравнению со многими другими мальчиками из моего класса я делал в изучении Корана большие успехи, и к тому времени, как было написано мое сочинение о велосипедной прогулке, я уже окончил кораническую школу — можно сказать, избавился от нее. Для этого мне понадобилось дважды прочесть Коран вслух от начала до конца, к вящему удовольствию моего наставника, который за эти годы прослушал в моем исполнении каждую строчку каждой страницы, поправляя по ходу дела мое произношение и заставляя меня перечитывать каждый стих до тех пор, пока мне не удавалось одолеть его без единой запинки. К моменту выпуска из коранической школы я читал Коран бегло и с надлежащей интонацией, почти не понимая смысла того, что читаю. Я знал истории оттуда и любил их, потому что учителя всегда находили повод заново напомнить нам о трудах и победах Пророка. Один из наших учителей в коранической школе при Мсикити-Барза[9] был прекрасным рассказчиком. Когда отмечалась годовщина какого-нибудь важного религиозного события и он вставал, чтобы произнести речь, мы откладывали в сторонку свои учебники и дощечки для письма и сразу переставали ерзать и шептаться. Он рассказывал нам о рождении Пророка, о мирадже[10] и о вступлении в Медину. Я обожал историю про ангела, который пришел к мальчику-сироте, пасущему овец на холмах Мекки, рассек ему грудь и омыл его сердце свежим снегом. Я слышал ее в детстве многократно, и каждый раз она трогала и восхищала меня: очистить сердце свежим снегом! Должно быть, ангел извлек этот экзотический материал из туч в небе и захватил с собой, иначе откуда бы ему взяться на аравийских холмах?

Так как же проводили каникулы те, кто уже избавился от коранической школы? Они не делали ничего особенного. Вставали поздно, весь долгий день слонялись по улицам, сплетничали, играли в карты или бегали окунуться — названия пляжного отдыха это не заслуживало, потому что море находилось в двух шагах от дома. Никто не делал ничего такого, о чем стоило бы написать, а если и делал, то, скорее всего, что-нибудь запрещенное, а значит, об этом нельзя было рассказывать в школьном сочинении. Но меня просили выполнить задание, а не жаловаться на его нелепость. Поэтому я придумал историю о велосипедной поездке за город, перечислил деревья, в тени которых отдыхал по пути, описал мальчика, который помог мне найти дорогу, когда я заблудился, и девочку, которая исчезла раньше, чем я успел спросить, как ее зовут, и ослепительно-белый песок на морском берегу, до которого я наконец добрался.

Учителю мое сочинение понравилось, он показал его директору, а тот захотел, чтобы я переписал его своим самым красивым почерком — пишущей машинки в школе не было — и чтобы его вывесили на доске объявлений в пример всем остальным. Вот почему я очутился тогда в директорском кабинете: меня следовало похвалить. Когда у директора кончились хвалебные слова в мой адрес, а я все еще терпеливо стоял перед ним, вместо того чтобы ухмыляться от удовольствия и переминаться с ноги на ногу, дожидаясь, пока меня отпустят, он показал мне ту фотографию в качестве прощального подарка. Взгляни и уходи. Одни учителя на фотографии сидели, а другие стояли за ними, и в этом втором ряду, с краю, стоял отец моего отца Маалим Яхья. Худой, высокий, аскетического вида, он смотрел в камеру взглядом человека, приговоренного к тяжелому испытанию. А может, у него просто сильно болела голова, как бывало с моим отцом. Мать говорила, что отец унаследовал эти приступы от своего отца, которого они мучили регулярно. Поверх канзу на нем была куртка из тех, какие полагалось носить учителям государственных школ. Мой отец был совсем не похож на Маалима Яхью: наверное, внешностью он пошел в свою мать, а ее я никогда не видел ни в жизни, ни на фотографиях.

В те времена порядочные женщины не позволяли себя фотографировать из страха, что их снимки попадутся на глаза чужим мужчинам и от этого пострадает честь их мужей. Но поскольку от фотографирования порой уклонялись не только женщины, но и мужчины, у этого нежелания — в обоих случаях — была и другая причина: люди боялись, что часть их самих каким-то образом будет поймана и останется у снимка в плену. Даже в моем детстве, то есть намного позже, чем было сделано фото с Маалимом Яхьей, местные жители еще не избавились от этого предрассудка: стоило какому-нибудь туристу с океанского лайнера, гуляющему по нашим улочкам, поднять фотоаппарат, как его осаживали сердитыми выкриками, и ему приходилось спасаться бегством. Затем среди местных начинался спор между теми, кто опасался потерять свою душу, и теми, кто считал это полной чепухой. По этим причинам я никогда не видел фотографии своей бабушки по отцовской линии и не мог судить, насколько отец на нее похож. Однако, увидев фотографию с Маалимом Яхьей, я решил, что в его фигуре и цвете лица есть что-то общее с моими. Это было приятно, потому что восстанавливало мою связь с теми людьми и событиями, от которых меня отрезало отцовское молчание.

Фотография в директорском кабинете датировалась декабрем тысяча девятьсот шестьдесят третьего, то есть концом учебного года прямо перед революцией. Вскоре после этого Маалим Яхья потерял свое место — потому он и уехал работать в Дубай. Почти вся его семья, жена и две дочери, отправилась следом, но мой отец остался. Пока я не уехал сам, никто из них не возвращался даже ненадолго, и кроме как на той фотографии в кабинете директора я не видел членов отцовской семьи. В самом раннем детстве я и не чувствовал в этом никакой нужды. Отец с матерью были всем моим миром; иногда я слышал от них обрывочные упоминания о других родственниках, и мне этого хватало, при том что сами люди, о которых они говорили, казались очень далекими.

О семье матери я знал больше. Мою мать звали Саидой, и когда-то ее семья была довольно зажиточной — отнюдь не богатой, с какой стороны ни посмотри, но все же вполне состоятельной, поскольку у них имелся участок плодородной земли и собственный дом недалеко от здания суда. Когда мать была еще маленькой, ту часть города занимали знатные особы: люди, связанные с правительством султана, которые обитали в тиши уединенных садов за высокими стенами, и колониальные чиновники-европейцы — эти жили в огромных старинных арабских домах у моря, справляли чинные имперские ритуалы в белых полотняных мундирах, увешанных причудливыми медалями, и носили пробковые шлемы с плюмажами и сабли в позолоченных ножнах, как победители. Они присваивали себе пышные титулы и притворялись аристократами. Вельможи обеих разновидностей считали себя одаренными от природы, которая создала их благородными и наделила правом властвовать над другими, а также нести связанное с этим бремя.

Отцу моей матери, Ахмеду Мусе Ибрагиму, человеку образованному и немало поездившему по свету, было некогда тешить свое самолюбие игрой в патриция. Вместо этого он предпочитал говорить о свободе, справедливости и праве на самореализацию. За эти разговоры ему суждено было заплатить. После двух лет обучения в Колледже Макерере[11] и еще года в Эдинбургском университете он получил диплом специалиста по здравоохранению. Между периодами своего пребывания в Уганде и Шотландии он провел несколько недель в Каире в гостях у друга, который учился на педагога в Американском университете. Затем, по пути в Лондон, посетил Бейрут и на три недели задержался в Стамбуле. Годы, проведенные в Кампале и Эдинбурге, а также знакомство с другими волшебными городами принесли богатые плоды: его светскому лоску и житейской искушенности мог позавидовать каждый, и, когда он принимался рассказывать о каком-нибудь знаменитом месте, где ему удалось побывать, аудитория благоговейно замолкала. По крайней мере, так описывала реакцию знакомых на его речи моя мать. Он работал в лабораториях Министерства здравоохранения, совсем недалеко от своего дома. Его главной задачей было уничтожение малярии, но он внес свой вклад и в борьбу против холеры и дизентерии, выполняя необходимые анализы и участвуя в семинарах. Некоторые называли его доктором и просили вылечить их от разных болезней, но он со смехом отказывался, поясняя, что работает в отделе по отлову крыс и совершенно не разбирается в грыжах, мигренях, простудах и геморроях.

Его я тоже видел на фотографии — ее сделали на задах Министерства здравоохранения, у ворот служебной парковки. На нем был белый полотняный костюм с пиджаком, застегнутым на среднюю пуговицу, и лихо заломленная красная феска. Голову он наклонил так, что кисточка фески свисала свободно. Ноги скрестил — правая голень поверх левой, — что привлекало внимание к его коричневым туфлям, а правой рукой опирался на ствол безошибочно узнаваемого дерева ним у ворот. Позади него, чуть поодаль, высился гигантский делоникс, затенявший дорогу, которая огибала здание. В этой небрежной, изящной позе мой дед казался живым воплощением современности — беззаботный космополит, заглянувший в несколько крупнейших мировых метрополий — Каир, Бейрут и Стамбул — по дороге в Лондон и Эдинбург. Наверное, в Турецкой республике Ататюрка фески уже успели отвергнуть как рудимент старого мира; в пятидесятые годы они понемногу выходили из употребления и в других странах — Египте, Ираке, Тунисе, — где превращались в символ продажных пашей и беев и поверженных войск арабских националистов, но эти вести еще не достигли ушей отца моей матери, по крайней мере в ту пору, когда была сделана фотография. Для него этот головной убор еще оставался эстетским признаком принадлежности к мусульманскому авангарду, смелой и практичной заменой средневековому тюрбану. Белый полотняный костюм воспринимался не так однозначно: сам выбор костюма в качестве верхней одежды (как и коричневых туфель вместо обычных сандалий) выглядел данью уважения Европе, но вообще белое, если облекаться в него с надлежащим смирением, считалось цветом паломничества и молитвы, чистоты и благочестия. Деда можно было бы упрекнуть в излишней склонности к рисовке, если бы не его нарочито скрещенные ноги и неуверенная, слегка извиняющаяся улыбка на свежем круглом лице, точно он сам гадал, не перестарался ли со своим нарядом.

Хотя Ахмед Муса Ибрагим и не был открытым противником власти, он все же входил в группу интеллектуалов-антиколониалистов, тех, кто чувствовал свою связь с большим миром и знал о египетском деятеле Сааде Заглул-паше (отсюда феска), о Ганди и Неру, и о тунисском мятежнике Хабибе Бургибе, и о маршале Тито — о национальных лидерах, не спасовавших перед имперскими притеснителями других политических оттенков. Местные интеллектуалы, к которым отец Саиды ощущал свою причастность, восхищались этими яркими личностями и мечтали быть такими же современными, как они. Им хотелось строить свою жизнь без подавляющего влияния британцев и без их демонстративной, лицемерной, самодовольной сдержанности. Все, кто общался с ними достаточно тесно, — и отец Саиды в том числе — знали, что за этой показной скромностью на самом деле кроются неистребимая спесь и безграничное высокомерие по отношению к местным уроженцам, особенно чересчур образованным, чьим законным уделом они считали рабскую покорность и невежество. Да, он хорошо их знал! Они посмеивались над рассказами доморощенных интеллектуалов о своих земляках и над их притязаниями на современность в духе императора Сета[12] — гоняются за дипломами по здравоохранению, ну и где оно? — а потом тихонько упивались собственным долготерпением и снисходительностью к тем, кому соблаговолили оказать покровительство. Что им еще оставалось? А все эти упреки в коварстве и жестокости… что ж, порой быть добрым означает быть суровым.

«Англичан сюда никто не звал, — говорил отец моей матери. — Они пришли, потому что завистливы и не могут себе представить, что где-то способны обойтись без них». Колонизированная страна в пятидесятые годы — неподходящее место для таких заявлений. Британские официальные лица предпочитали не вспоминать о том, что они завоеватели и их главные орудия — принуждение и сила, и воспринимали любое прямое высказывание на эту тему как бунт. Империя очень любила это слово, но время таких слов — бунт, подстрекательство, легитимное управление — почти истекло. Они на глазах отживали свое. Жаркие дебаты затягивались далеко за полночь; в кафе и барах не смолкали громкие споры, активисты на митингах произносили гневные и насмешливые речи, а кто-то под влиянием новых политических веяний порывал со старыми друзьями и замыкался в себе… Это была тревожная и счастливая пора: британские чиновники бессильно хмурились, слыша, как ревут на сборищах восторженные толпы, знающие, что уход мабеберу[13] вместе с их лакеями и прихвостнями неизбежен.

В таких условиях отец Саиды волей-неволей вовлекся в политику. За год-другой до провозглашения независимости ему пришлось покинуть свое министерство, потому что он не мог работать на колонизаторов и одновременно выступать против них. Но открытая борьба с ними грозила тюрьмой — это явно и вполне обоснованно оговаривалось еще в условиях его назначения на должность, — и он занялся выращиванием овощей на продажу, благо своя земля у него имелась. Впрочем, весь тяжелый труд доставался поденщикам, а он просто стоял и покрикивал на них, уперев руки в бока. «Может показаться, что я ничего не делаю, — объяснял он родным, — но, если бы не я, эти лентяи немедленно бросили бы работать и заснули под ближайшим деревом». Мы не знаем, что такое дисциплина; вот в чем наша главная беда.

Он стал неофициальным консультантом одной из политических партий, принимал деятельное участие в кампаниях по регистрации избирателей и ликвидации безграмотности. Он устраивал для своей партии сбор средств, увлекая других собственным примером, и организовывал выступления ораторов, которые одновременно бросали дерзкий вызов колониальному порядку и дразнили своих политических соперников. Люди привыкли видеть в нем активиста, и уже пошли слухи о том, что в будущем его ждет пост не ниже заместителя министра. Однако, когда наступил решающий момент, все сложилось иначе, чем рассчитывал он сам и его политические товарищи-интеллектуалы. Во время революции его убили, поскольку все, что он делал, делалось не для той политической партии.

Моя мать хорошо помнила те события, потому что ее отца забрали, когда ей было уже четырнадцать. Она всегда говорила о нем серьезно и даже немного торжественно. Она почти не повторяла его шутливых историй о дальних краях и не вспоминала смешных случаев, которые могли бы когда-то с ним произойти: например, как однажды в праздничный день он споткнулся и опрокинул себе на брюки миску с фруктовым салатом, или разбил дорогую хрустальную вазу, или включил за рулем задний ход и врезался в дерево. В ее рассказах лишь изредка мелькал тот улыбающийся круглолицый человек с фотографии: я вдруг узнавал, как он с азартом подпевал великому Мухаммеду Абд аль-Ваххабу[14], стараясь, чтобы его голос тоже звучал чуть сипловато; как, слушая по радио Элвиса Пресли, он прикидывался, будто играет на гитаре, крутил бедрами и выделывал коленца в подражание Королю. Гораздо чаще она говорила о нем как о выдающейся личности: о его политических усилиях, его благородном отношении к народу, его тщательно выглаженных костюмах, о том, как все его уважали. Ее скорбь по нему была такой глубокой, что заслоняла собой другие, будничные воспоминания о нем и обращала его в трагическую фигуру.

Историю его ареста она пересказывала несколько раз. Когда до них докатился слух о восстании, отец строго-настрого наказал своим домашним: если к ним домой придут военные или просто вооруженные мятежники — а это случится обязательно, потому что о его поддержке другой партии всем хорошо известно, — никто не должен рыдать и причитать. Пусть все, кроме него, запрутся в дальней комнате, потому что ходит молва о нападениях и насилии, а он не хочет, чтобы его жену и детей избивали или оскорбляли. Те, кто так поступает, стали жертвами трагического заблуждения, но это еще не повод впадать в истерику. Когда они явятся, он поговорит с ними, а потом надо будет только подождать, пока все успокоится. Услышав, что перед их домом затормозил джип, Саида и ее младший брат Амир побежали прятаться согласно инструкции и по настоянию родителей, но их мать отказалась покинуть мужа, а ему некогда было ее уламывать.

Саида с Амиром услышали, как военные стучат в дверь прикладами, но за этим не последовало никаких криков — только приглушенный гул разговоров, как и обещал отец. Мать потом рассказала им, что знала каждого из четырех военных по имени, и назвала их всех по очереди, чтобы дети запомнили. Моя мать повторила мне эти имена, чтобы я тоже их запомнил, но я постарался сразу выкинуть их из головы. Разговоры ни к чему не привели. Ни дети, ни их родители не представляли себе, как безжалостно настроены победившие и как быстро жестокость порождает новую жестокость. Революционеры забрали отца, и родные больше его не видели; им не вернули тело, и никаких объявлений о его смерти не было. Он просто исчез. «Я не могу это описать», — говорила моя мать. На этом месте ей всегда приходилось ненадолго останавливаться. Принадлежащие семье земли и дом конфисковали и объявили государственной собственностью, чтобы отдать их какому-нибудь функционеру или рьяному стороннику революции, а может быть, его племяннице или любовнице. О конфискации было объявлено по радио с распоряжением немедленно освободить все конфискованные дома. Их мать не осмелилась возражать или делать вид, что не слышала объявления. Они перебрались к бабушке, взяв с собой лишь то, что смогли унести в сумках. На самом деле бабушка приходилась их матери только теткой, но, поскольку отдельного слова для такой родственницы нет, она стала для них бабушкой — биби.

«Ты не представляешь себе, что это было за время, — говорила моя мать, снова пытаясь описать неописуемое. — Не представляешь, какой это был ужас: аресты, смерти, унижение. Люди сводили друг друга с ума слухами об очередных зверствах, очередных декретах, известиями о все новых бедах. А впрочем, наверное, представляешь — по крайней мере, должен постараться. Между нами и самыми страшными злодействами нет ничего, кроме слов, так что деваться нам некуда: надо стараться и представлять».

Тогда, особенно в первые недели, просто не верилось, что возможна жизнь без той паники, которую они испытывали постоянно, говорила она. Они из кожи вон лезли, чтобы показать людям с автоматами, что они покорные, безвредные ничтожества, лишенные всякой способности к сопротивлению. Что от них не исходит ни малейшей угрозы. Что они никогда не рискнут чем-нибудь рассердить своих новых правителей или вызвать у них даже мимолетное раздражение. Это заняло некоторое время, однако их существование среди всего этого ужаса каким-то образом сделалось относительно терпимым. Поначалу они боялись вылезать на улицу и сидели дома — только биби иногда выбиралась проведать соседей или в магазин, где знакомый продавец приберегал для нее кое-какие продукты. Всем было ясно, что это обыкновенная глупая старуха и терроризировать ее нет никакого смысла. А когда они наконец стали более или менее регулярно выходить из дома, то увидели, что на улицах стало непривычно тихо, что многие дома опустели или получили новых хозяев, что на перекрестках стоят вооруженные люди в незнакомой форме, которые иногда заходят в магазины и берут все, что им нужно. Они научились не встречаться ни с кем взглядом, избегать провокаций, не обращать внимания на бесчинства, творящиеся у всех на виду.

«Через некоторое время тебе начинает казаться, что все эти дикости не могут происходить по-настоящему, что ты преувеличиваешь, когда говоришь о них, — рассказывала мать. — Тогда ты перестаешь говорить, и они отдаляются от тебя еще больше, делаются еще менее реальными, тебе становится еще труднее их вообразить, и ты говоришь себе: пора двигаться дальше, пора отбросить все это, оно не стоит того, чтобы его запоминать. Но отбросить не получается.

Наша биби жила в Киквахуни[15]. Прихожая в ее доме служила еще и кухней, так же как у нас, но была маленькая и темная, словно пещера. Биби пекла кунжутный хлеб на продажу и готовила на дровах, потому что по-другому не умела. Так что все стены почернели от сажи, и сама она тоже съежилась и покрылась пятнами, как будто от дыма высохла и прокоптилась насквозь. Ее хлеб славился по всей округе, и без запаха древесного дыма тут, наверное, не обошлось. Ее клиентами были мальчишки и девчонки, которых матери посылали за хлебом: они ходили к нам после обеда до самого вечера, потому что в это время она и занималась стряпней. Дела свои она вела по старинке: принимала монеты не считая, отказывалась повышать цену, давала скидку на хорошие заказы, добавляла лепешку-другую в подарок, если у кого-то лежал дома больной малыш, и тем не менее как-то умудрялась прокормить всех нас.

Кроме кухни, в доме была еще одна комната, в которой спали мы все. Уборная находилась в маленьком огороженном заднем дворике, и там же биби держала запас дров. Они лежали не на земле, а на помосте высотой в фут, потому что она боялась, что иначе туда заползут скорпионы, — как будто скорпионы боятся высоты! Скорпионы — это был ее главный страх. Она и видела-то всего одного: давным-давно, еще в детстве, подняла с земли тряпку, он выпал оттуда и тут же скрылся в дырке под стеной. Но после этого она всю жизнь опасалась скорпионов: ей чудилось, что они обладают волшебной способностью причинять вред.

После того как папу забрали, она приняла нас совершенно безропотно и изо всех сил старалась нам угодить. Кроме нас, у нее не было никаких родственников, и она говорила это много раз. К тому времени она уже тринадцать лет как овдовела и на десять лет пережила своего единственного сына. Моя мама была дочкой ее младшей сестры, а в отсутствие сестры и ее дочкой. Биби не уставала это повторять — без нажима, ненавязчиво, но так, что это звучало утешительно и обнадеживающе. Мама говорила, что на ней лежит Божья благодать. „Клянусь Аллахом, — говорила она, — эта женщина — ангел“. А биби говорила, что нам не следует жаловаться на удары судьбы, которые сыплются на нас один за другим. Кое-кто более мудрый, чем мы, знает, зачем все это нужно. А мы должны просто сказать „альхамдулиллах“[16] и делать что можем. Она тихо плакала, когда мы рыдали, грела нам воду для мытья и спала на полу, потому что уступила нам свою лежанку. Старый комкастый матрас, набитый кокосовым волокном, душная и тесная комната — вот и все, что она могла предложить, но это было лучше, чем ничего. Когда мама сокрушалась, что мы сели ей на шею, биби сурово осаживала ее: это, мол, не твоя забота. Ребенок не должен сетовать на материнскую любовь. Каждое утро она отправлялась на рынок за едой для нас и припасами для своей пекарни — сухая, сморщенная, неутомимая старушка, которая жила так, будто в мире гораздо больше доброты, чем на самом деле, и не могла пройти и нескольких шагов, не услышав от кого-нибудь очередного приветствия и пожелания крепкого здоровья.

Спустя какое-то время мама стала волноваться, что мы слишком обременяем биби. Мама не привыкла быть такой зависимой: раньше ее всегда окружали семья и смех, обслуживали слуги, баловал муж, и она расцветала среди всего этого тепла. Раньше она спала в удобной комнате на верхнем этаже, где всю ночь тянуло свежим ветерком из распахнутого окна, а теперь круглые сутки ютилась в крошечной каморке и не могла даже содержать себя и своих детей в чистоте. Это было не то, к чему она привыкла. Теперь ей приходилось спать на веревочной кровати с кокосовым матрасом, кишащим свирепыми клопами, которые насыщались нашей кровью. Раздавленные, они пахли как воспаленные раны, как разлагающееся мясо. В комнате разило потом и дымом, и в некоторые ночи маме удавалось только чуть-чуть подремать, потому что мы с братом ворочались и метались во сне, а на полу рядом с кроватью храпела биби. Однако мучительнее всего для нее было пользоваться умывальней и уборной без света и с полчищами тараканов. Она шепотом признавалась нам, что едва все это терпит, но мы ни в коем случае не должны были говорить об этом биби. Мама изо всех сил старалась быть хоть чем-то полезной, но у нее ничего не выходило, и из-за этого она чувствовала себя еще хуже. Она пыталась помочь биби на кухне, но не имела опыта такой работы и потому часто только мешала биби, отвлекая ее от привычных действий своими вопросами и предложениями. Она задыхалась от дыма, и у нее не было ни выносливости биби, ни ее кулинарного таланта.

Потом мы наконец получили от одного освободившегося арестанта подтверждение слухов о папиной смерти. Он остановил биби на улице и шепотом сообщил ей, что сомнений нет: его знакомый побожился, что видел все собственными глазами. Мы не знаем точных слов человека, который был очевидцем смерти папы, и не знаем, описал ли он то, что с ним сделали, но так сказала биби, и мы не стали выяснять подробности, потому что это известие вызвало у мамы приступ отчаяния. Она заливалась слезами несколько часов, обнимая нас, и мы ревели вместе с ней, иногда умолкая и опять заводя друг друга, снова и снова, пока совсем не выдохлись. Еще три или четыре дня она просидела, тихо плача, потрясенная и опустошенная, не в силах поверить в то, что знала уже несколько недель. Потом как-то утром, с опухшими глазами, поникшая от горя и изнеможения, объявила, что намерена делать. Это было безнадежно с самого начала.

Ей стыдно быть никуда не годной жертвой обстоятельств, сказала она, и не знать никакого средства повлиять на события или облегчить их гнет. В последние дни она столько плакала, что голос у нее стал глухим и хриплым. Раньше все в жизни давалось ей чересчур легко, и теперь она не могла справиться со свалившимися на нее горестями — жалкое бесхребетное существо, которое только и умеет что хныкать. Вокруг было полно таких: ощущение собственного ничтожества лишило их способности протестовать и возмущаться, хоть как-то противиться этому чудовищному злу, и все, на что их хватало, — это тихо и бессильно роптать. Тысячи людей были вынуждены уехать, потому что не имели ни работы, ни денег и им оставалось лишь понадеяться на милость брата или кузины, живущих в более благополучном месте, севернее по побережью или за океаном. Теперь она последует их примеру, сказала мама, и посмотрит, удастся ли ей организовать что-нибудь с помощью родственников или знакомых, которые уже перебрались в Момбасу или даже дальше. В это бурное время, когда их жизнь так исковеркана, надо проявить решимость. Ей очень не хочется покидать детей (тут мое сердце встрепенулось), при одной мысли об этом ей становится так худо, как не было еще никогда, что бы она ни сделала, — но нельзя всегда быть обузой. Она поедет туда и попробует как-нибудь там устроиться, а после пришлет за ними. Это ненадолго, всего на несколько месяцев, а потом они снова будут вместе. Она говорила так целыми днями. Биби могла бы сказать что-нибудь насчет бессмысленности этих разговоров, но не сказала. Могла бы сказать: в жизни бывают такие испытания, и тогда нужно быть стойкой и делать все, чтобы сохранить себя и детей, — но не сказала. Она бормотала себе под нос, кормила нас и грела нам воду для купания.

Но не успела мама выполнить свой отчаянный план, не успели ее приготовления к отъезду перейти к чему-то большему, чем просто слова, слова и бесконечные обещания никогда не забывать о своих детях, что бы с ней ни случилось, как ее поразила болезнь. Это произошло внезапно, точно по воле какой-то жестокой внешней силы. Мама сидела во дворе на табуретке и натирала кокосовую стружку для каши из кассавы[17] на обед — эту кухонную обязанность она на себя взяла, — как вдруг на нее обрушился могучий удар, и она отшатнулась, ловя ртом воздух. Потом стала оседать влево и уже не могла сопротивляться и даже крикнуть. Такой мы ее и нашли — почти сползшей наземь и задыхающейся. Вряд ли она поняла, что ее постигло. Кажется, ее сознание после этого так и не прояснилось — во всяком случае, об этом невозможно было судить, потому что она больше не произнесла ни одного слова, которое нам удалось бы разобрать. Это была не лихорадка, потому что температура у нее не поднялась, и не что-то с животом, потому что у нее не было… ну, знаешь…»

Она провела рукой позади себя, но словами не сказала.

«Ни биби, ни мы, дети, ничего не понимали в таких вещах. Она потеряла сознание и вся дрожала, а мы только и придумали, что повезти ее на такси в больницу — биби поддерживала ее с одной стороны, а мы с другой, как будто было очень важно, чтобы она сидела прямо и не заваливалась набок. Ехать было недалеко, но в ворота больницы такси не пропустили, и дальше ее пришлось вести: она практически висела у нас на руках мертвым грузом, и мы тащили ее, за всю дорогу не обменявшись ни словом.

В отделении неотложной помощи не оказалось никого, с кем можно было бы поговорить. Была дежурная медсестра, и биби попыталась объяснить ей, что у нас случилось, но она спокойно прошла мимо, точно к ней никто не обращался. Не понимаю, как медсестра может так себя вести! Когда она не вернулась, мы пошли в амбулаторию. Там было много народу, и все ждали доктора. Мы сели на каменную скамью и тоже стали ждать молча, как остальные, — просто сидели и держали маму, которая дрожала и стонала. Приемная была большая, двери широко распахнуты, но внутри все равно стоял тяжелый дух от нездоровых и нечистых тел. Там были люди всех возрастов: старуха с закрытыми глазами, обессиленно прислонившаяся к женщине помоложе, наверное ее дочери; ребенок, без умолку плакавший на руках у матери, — глаза у него были залеплены гноем; молодые женщины без явных признаков хвори и еще самые разные люди, каждый в плену какого-нибудь из множества недугов, которые достаются на долю обитателям бедных уголков мира вроде нашего.

В приемной был дежурный санитар, но, когда биби подошла к нему, чтобы про нас сказать, он отмахнулся от нее без всяких слов. Кто бы ни пытался обратиться к нему насчет своей болезни, он сразу обрывал его или ее взмахом руки и властно указывал на каменную скамью, где ждали все остальные. Тех, кто проявлял настойчивость и повиновался не сразу, он осаживал грубым предостерегающим возгласом, и тогда они тоже устало брели прочь. Потом он и вовсе ушел в стеклянную кабинку с недовольной гримасой на лице и стал шуршать своими бумагами, прячась от людей, для которых ничего не мог сделать.

Доктора по-прежнему не было, и после полудня санитар велел всем идти по домам, принять аспирин, а завтра попробовать снова. Амбулатория закрывается, ему надо запереть двери. Дежурный врач, наверное, плохо себя чувствует. „Идите домой, нечего вам больше тут делать, завтра приходите. Завтра он будет. А сейчас я закрываю“.

Биби нашла такси, и мы отвезли маму обратно. Ночью дышать ей становилось все труднее и труднее, и она пыталась заговорить, но у нее изредка вырывался только громкий всхлип, в котором можно было различить что-то отдаленно похожее на слово. К утру дыхание превратилось для нее в такую муку, что мы боялись ее тронуть, боялись заговорить с ней из страха, что она попытается отвечать, боялись ее оставить, но слушать ее было невыносимо. Через несколько часов она умерла. Она не могла больше дышать. Ее сердце разорвалось. Мне было четырнадцать, Амиру — десять, и, когда мамины страдания прекратились, мне стало легче. Наверное, ужасно так говорить, но, когда все кончилось, это было облегчением.

После того как мама умерла, я поняла, что у меня нет ее фотографии. Мы столько всего оставили в нашем старом доме и боялись попросить, чтобы нам это вернули: книги, часы, фотографии, не говоря уж об одежде и мебели… Шли дни, и я стала пугаться, что забуду, как выглядела моя мама. Мой взгляд не мог на ней сфокусироваться, и ее черты расплывались, ускользали. Когда я придвигалась ближе, мама чуть поворачивала голову, пряча от меня свое лицо. А все потому, что я не смотрела на нее по-настоящему, пока она была жива, не смотрела на нее так, чтобы запомнить ее лицо навсегда, не держала ее за руку, когда она старалась дышать, и не любила ее изо всех сил, как надо было. От этих мыслей мне становилось стыдно и горько, но прошла неделя, другая, третья, и мамино лицо начало постепенно ко мне возвращаться — иногда только блеск глаз или форма улыбки, хотя само лицо отступало в тень, однако понемногу деталей прибавлялось, и каждый вечер, еще долго, я вызывала к себе перед сном ее образ, чтобы она не решила снова от меня спрятаться. Я и сейчас иногда вызываю ночью в памяти ее лицо: просто хочу убедиться, что она придет».

Саида и Масуд — вот как их звали, мою мать и моего отца. Они познакомились на мероприятии, организованном Молодежной лигой[18], когда оба еще учились в школе. Добыть у матери это признание стоило мне больших трудов; я упрашивал ее рассказать об их первой встрече, а она сидела и угрюмо молчала. «Это же такой простой вопрос, мам», — настаивал я. Ее упрямство было частью общего нежелания рассказывать о моем отце и о себе в том, далеком прошлом. Наконец я добился своего. Это случилось на одном конкурсе, устроенном Молодежной лигой, сказала она; тогда от них некуда было спрятаться, они заставляли нас то работать добровольцами на стройке, то каждое утро петь хвалебные песни в честь президента, то ходить на митинги. Просто терроризировали. Но сообщать о себе и папе что-то еще она отказывалась наотрез, и это длилось много лет. Если я задавал ей прямые вопросы, касающиеся конкретных фактов, она на них отвечала, но если пытался выяснить подробности их отношений, то сразу же упирался в стену.

Я знаю, что поженились они, когда ему был двадцать один, а ей двадцать — не слишком молодые, по нашим меркам. Я родился через два года, а спустя всего несколько дней умерла биби. После ее смерти дядя Амир перебрался жить к нам. Так что я по крайней мере присутствовал на той сцене, где действовали основные персонажи моей ранней жизни, хотя какое-то понимание событий, в которых я участвовал, пришло ко мне гораздо позже. Дядя Амир был принцем нашего королевства, и малышом я его обожал. Он смешил меня, дарил мне маленькие подарки и разрешал играть со своим транзисторным приемником. Когда у меня на тарелке оставался кусочек жирного мяса, который я не мог съесть, или ломтик почки, или комок йогурта, он забирал его раньше, чем замечала мать. Но обожал я его просто вслед за моими родителями, а почему они так к нему относятся, я не задумывался.

Тогда мой отец сильно отличался от того человека, каким стал позже, но я был слишком мал, чтобы сформировать воспоминания, которые могли бы сложиться в связный и цельный рассказ о нем. Помню только его удивительную мягкость, и этот задыхающийся смех, и еще множество маленьких, но очень ярких эпизодов: как я сижу у него на коленях, как он обнимает меня, рассказывает мне сказку, его глаза, когда он меня слушает. Я не помню, кто в первый раз отвел меня в кораническую школу, когда мне исполнилось пять. Скорее всего, он, потому что ему очень хотелось, чтобы я начал побыстрее, как только достаточно подрасту. Зато я хорошо помню, что первый урок был посвящен буквам алфавита, которым мама успела научить меня дома. Алиф, ба, та, ха… Эта картина и сейчас стоит у меня перед глазами. Но в обычную государственную школу — тогда мне было уже почти семь — совершенно точно привел меня именно отец. Там нам первым делом велели учить алфавит задом наперед, начиная с Z: иногда дети в колониях просто вызубривали его в правильном порядке, будто скороговорку, не разобравшись по-настоящему, как читаются буквы, и с помощью этой уловки учителя пытались помешать нам жульничать. Но благодаря матери я уже знал и латинский алфавит, так что первый день в школе стал для меня приятным.

В том же году, когда я пошел в государственную школу, где мне понравилось с первого дня, мою мать взяли на работу в правительственное ведомство, а один из друзей дяди Амира открыл в Каменном городе[19] отель с английским названием «Корал-риф-инн» и назначил моего дядю ответственным за организацию досуга постояльцев. Это было начало нашествия туристов, подобного которому никто никогда не видел. По-настоящему большой волной они нахлынули не сразу, но начиналось все тогда. Правила валютного регулирования стали мягче, и жителям богатых стран захотелось посмотреть на наш захудалый островок. В том же году мне исполнилось семь и мой отец нас покинул.

Сначала его уход ускользнул от моего внимания. Должно быть, в моем семилетнем мозгу царила непрерывная и очень основательная будничная сумятица, поскольку я далеко не сразу понял, что в нашей жизни произошло нечто важное. Я спал с родителями в одной комнате и мгновенно заметил отсутствие отца, но на мой вопрос мама ответила, что он уехал на несколько дней. Это положило начало череде серьезных обманов, продолжавшейся много лет, но тогда у меня не было причин ей не верить. Наверное, я включил пропажу отца в ряд обычных перемещений взрослых, чьи дела никогда не были мне до конца ясны. Тогда я еще не знал, что таинственность, которую они на себя напускают, порой объясняется их робостью или коварством, а порой служит ширмой для тревоги и растерянности. Дядя Амир тоже исчезал на несколько дней, но потом вернулся как раз перед тем, как исчез отец.

Эта чехарда помешала мне осознать истинный смысл папиного отсутствия, но наконец я все-таки стал понимать, что он больше с нами не живет. Поначалу эта мысль пугала меня физически, до приступов сердцебиения, словно я отпустил руку отца и оторвался от него в огромной толпе незнакомых людей далеко от дома или соскользнул с бетонного ограждения в черно-зеленую воду и отец не слышит моих криков. Мне чудилось, что он мечется в отчаянии, пытаясь найти меня и отвести домой. Поскольку я был еще маленьким, беспокойство из-за того, что меня бросили, воплощалось в конкретных навязчивых образах: я потерялся в толпе или беззвучно тону в черно-зеленой воде у набережной.

В эти дни я продолжал спрашивать про отца у матери, но она снова и снова повторяла, что через несколько дней он вернется. Когда несколько дней прошли, она сказала, что папе мы больше не нужны. По ее тону я понял, что обсуждать это она не хочет. Она говорила без злости, но в ее голосе слышались одновременно упрямство и смирение, а глаза угрожающе блестели, точно готовые в любую секунду брызнуть искрами гнева или наполниться слезами. Поэтому я опасался приставать к ней с новыми расспросами, но все равно спрашивал, снова и снова, и она не выходила из себя. Это вообще случалось с ней редко, а когда случалось, повергало меня в панику: она говорила такие ужасные вещи! Когда я спросил, можно ли мне пойти и увидеться с папой там, где он теперь живет, она сказала, что нет. Он не хочет видеть никого из нас. Может, когда-нибудь потом. Под конец всякий раз, когда я спрашивал ее, почему мы больше не нужны папе, она резко втягивала в себя воздух, как будто я ее ударил, или сжимала руки в кулаки и отворачивалась, показывая, что не желает отвечать мне и даже глядеть на меня. Не знаю, сколько это тянулось, — кажется, долго. Именно в эту пору мама и стала несчастной.

Потом я узнал, что папа переехал в Муэмбеладу[20], в съемную комнату за магазином, принадлежащим человеку по имени Хамис, который доводился ему дальним родственником по отцовской линии. Ежедневно в течение многих лет мама посылала туда папе корзинку с едой. Каждый день, придя домой из Министерства конституционных дел, она готовила нам обед и под палящим предвечерним солнцем относила папину порцию к нему в Муэмбеладу. Первое время дядя Амир пробовал ее отговаривать, но она пропускала его слова мимо ушей, только изредка откликаясь на них гримасой боли и отвращения, а однажды сердито сказала брату, чтобы он оставил ее в покое. Тогда они с ним шумно повздорили, и это повторялось еще не раз. Позже каждый день носить в Муэмбеладу корзинку с едой стал я. Но это произошло лишь через несколько лет, когда мой отец полностью утратил ко мне интерес — как будто, отказавшись от маминой любви, он сделался совершенно безучастен и ко всему остальному.

Отец больше не был государственным служащим. Из Водного управления в Гулиони его уволили. На пропитание он зарабатывал тем, что каждый день по нескольку часов торговал на рынке — ходил туда каждое утро и возвращался к себе в магазин вскоре после полудня. Он сильно оброс, а потом и на голове, и в бороде у него начала пробиваться седина, так что лицо отливало чернотой в обрамлении этих спутанных косм. Ему было тогда около тридцати, признаки старения на его молодом лице выглядели странно, и кто-то, наверное, гадал, что за беда с ним приключилась, хотя многие другие знали. Он проходил по улицам с опущенной головой и нарочито пустыми глазами, стараясь не вступать ни с кем в разговоры и не смотреть ни на что вокруг. Я стыдился его жалкого убитого вида: уже в семь лет мне было известно, что такое стыд. Взгляды, которые бросали на него люди, жгли меня как огнем. Мне хотелось, чтобы мой отец исчез насовсем, без следа. Даже спустя годы, когда я стал носить ему еду вместо матери, он почти не говорил со мной и ни разу не спросил, чем я сейчас занят и что меня волнует. Иногда мне казалось, что он болен. Дядя Амир сказал, что он сам себя губит, хотя для этого нет никакого повода. Абсолютно никакого.

Сразу после того, как папа ушел, дядя Амир сменил место работы с «Корал-риф-инн» на Министерство иностранных дел, куда он давно хотел попасть. Еще до гостиницы он проработал пару лет в туристическом агентстве, и это, по его словам, пробудило в нем страстную тягу к большому миру. Он хотел отправиться путешествовать, посмотреть мир, а потом использовать все свои новые знания на благо народа. Такова была его мечта. Дядя Амир любил выражаться высокопарно. Стоило ему войти в дом, как он сразу наполнял его своим голосом, своим смехом и своими планами. Он рассказывал нам, с какими важными персонами он трудится бок о бок, как они восхищаются им и его элегантностью, о раутах, на которых он побывал, и заведенных там полезных знакомствах и о том, как он однажды станет большим человеком — послом или даже министром.

В те годы у нас в доме прибавилось комфорта. Дядя Амир предпочел бы дом попросторнее и в более благоустроенном районе. «Это же не значит, что тебе придется платить за аренду», — не раз повторял он, но мама всегда обрывала его и меняла тему. «Мне и здесь хорошо», — говорила она. Иногда они косились на меня, и я тоже говорил, что мне здесь хорошо, поскольку думал, что их интересует именно это. На то, чтобы разобраться, о чем они спорили на самом деле, мне понадобилось немало времени.

Многие улицы в нашем районе правительство распорядилось привести в порядок. Маленькие домики, ветхие и убогие, снесли, а вместо них вдоль расширенных дорог с новым хорошим освещением выросли современные многоквартирные дома. Такие здания, выкрашенные в яркие цвета, появились не только в разных частях города, но и в небольших поселках, где они угрожающе нависали над старыми покосившимися домишками. Из-за перебоев с электричеством улицы иногда погружались во тьму, а насосы переставали работать, так что вода не добиралась до верхних этажей и обитатели новых квартир жаловались на дурной запах из переполненных туалетов, в жару особенно сильный. Некоторые уголки, включая наш, избежали переделок, и мы продолжали жить в путанице узких улочек. Временами я слышал, как дядя Амир ругает наше жилье и спорит из-за него с мамой: тут, мол, вечный шум, никуда не спрячешься от глупых назойливых соседей, которые всюду суют свой нос, эта крикливая толстуха постоянно со всеми собачится, у нас не дом, а дыра, и каждый день мне приходится смотреть на эти жуткие безобразные трущобы. Дядя Амир часто называл наш дом дырой. Они спорили и по другим поводам: из-за денег и из-за корзинки с едой для папы. Иногда дядя Амир сердито выбегал из комнаты, напоследок бросая через плечо обидные слова. Он говорил, что скоро переедет в собственную квартиру, но пока неплохо было бы привести в нормальный вид хотя бы кухню. И у нас стали появляться мастеровые — они поставили нам электроплиту, смонтировали шкафчики и рабочие поверхности, установили раковину и посудомойку, натянули на окно сетку от мух и комаров, повесили вентилятор, привезли холодильник. «Теперь можешь делать нам глазированные пончики и жарить отбивные с картошкой», — подкалывал дядя Амир мою мать, зная, как она не любит готовить. Этим его кормили раньше в отеле, и он порой принимался расписывать свои отбивные с картошкой, чтобы позлить мать, когда она в очередной раз подавала на стол зеленые бананы и карри с рисом. Дядя Амир без конца шутил и валял дурака.

Но теперь в наших спальнях стояли кондиционеры, а у дяди Амира — еще и цветной телевизор. Когда он работал, его было слышно по всему дому. Едва придя домой, дядя Амир включал его просто для того, чтобы убедиться, что он еще в исправности, поскольку бывало и наоборот. Тогда дядя Амир раздражался и возился с ним до тех пор, пока не приводил его в чувство, хотя иногда он оставался немым по нескольку дней кряду. Когда дяде Амиру не удавалось наладить телевизор самому, он ругал мастера, которого обычно вызывал для починки, и отправлялся его искать. Потом он нашел другого мастера, и тот сказал ему, что антенна настроена неправильно, однако на этом мучения дяди Амира не кончились. Он только стал злиться еще сильнее: теперь он грозил телевизору кулаком и клялся, что разнесет его вдребезги, но я подозреваю, что это делалось с дополнительной целью нас рассмешить.

Я по-прежнему спал с матерью в одной комнате, и это тоже было поводом для дядиных шуточек: он напоминал мне, что скоро от нас уедет и тогда мне волей-неволей придется отказаться от моей детской кроватки и привыкнуть спать в отдельной комнате, как взрослому. Он знал, что меня пугают все эти возможные перемены. Мне нравилась моя кроватка, нравилось спать в одной комнате с мамой, и я обожал слушать сказки, которые она рассказывала мне, когда была в настроении. Кроме того, я не хотел, чтобы дядя Амир от нас уезжал.

Он все время куда-то уходил и приходил, наш дядя Амир, все время дергался, не мог усидеть на месте — то клал ногу на ногу, то снова снимал, беспокойно подрагивая лодыжками. Ему надо что-то делать, говорил он. Не может он просто сидеть и пялиться в стену. Он включал музыку и смотрел телевизор с открытой дверью, бренчал на гитаре и пел во весь голос так, будто все еще играл в любительской группе, как в молодости. Он сыпал идеями, подтрунивал надо мной и матерью, смеялся, подкалывал нас и подначивал. Так что в следующем году, когда он и впрямь уехал, по дому разлилась необычная тишина. В том возрасте я еще не мог толком понять, куда он уезжает и зачем, но он все равно объяснил это, а потом повторил свои объяснения. Его отправляют в Университетский колледж Дублина на трехгодичные курсы международных отношений, предназначенные, как сказал он мне и маме, для будущих дипломатов высокого полета. Эти слова — курсы международных отношений в Университетском колледже Дублина — застряли у меня в памяти на годы, хоть я и не понимал полностью их смысла.

— Это очень престижная программа, — сказал он нам, — туда очень трудно попасть, и европейские правительства дают студентам очень щедрую стипендию. Знаете, что такое стипендия? Это как жалованье, только шикарней. Латинское слово. Знаете, что такое латынь? Древний язык, на котором говорят в престижных университетах. Для этой программы отбирают только самых лучших, вроде вашего дяди Амира. Знаете, зачем они придумали такую программу? Чтобы те, у кого есть индивидуальность и стиль, побыстрее достигали высоких должностей.

Отъезд дяди Амира в Ирландию последовал за вестью о том, что он принят на курсы, почти мгновенно — так ему не терпелось туда отправиться. «Это мое правило, — сказал он, — ловить удачу за хвост». Он планировал пройти полугодичный курс английского для продвинутых, а заодно приспособиться к ирландскому образу жизни. Вообще-то этот курс ему не нужен, объяснил он, но его стоимость покрывается грантом, так почему бы и нет, а стипендию он будет получать с самого первого дня.

Когда дядя Амир уехал в Дублин учиться на дипломата, я перебрался в его комнату. С незапамятных времен я спал в просторной комнате родителей. Угол c моей кроватью был отгорожен занавеской, чтобы я не очень им мешал. Потом папа ушел, привычный порядок нашей жизни сломался, и теперь мама не всегда задергивала на ночь занавеску. После отъезда дяди Амира я занял его комнату. Дядин телевизор мама выбросила, сказав, что это хлам и от него больше хлопот, чем проку. Через некоторое время у нас появился другой, гораздо лучше, и она поставила его в своей комнате, потому что ребенку, по ее мнению, нехорошо было бы иметь телевизор у себя. Мне разрешалось приходить в ее комнату и смотреть его вместе с ней, когда я захочу, но она не особенно любила мультфильмы и приглушала звук, если я включал их, а при первой же возможности отправляла меня в постель. Зато ей нравились новости и бесконечные сериалы с женщинами в длинных платьях и мужчинами, сидящими за огромными столами, причем все они жили в гигантских усадьбах и ездили на длинных сверкающих автомобилях. Однажды я признался, что мне скучно, и она посоветовала не принимать все это всерьез — тогда, мол, смотреть будет интереснее. Я пытался вникнуть в происходящее и получить удовольствие, но тщетно: я не понимал, что говорят эти люди, и вдобавок мама говорила одновременно с ними, размышляя вслух, как мог бы сложиться сюжет на ее вкус, и посмеиваясь над собственными шуточками. Иногда она и вовсе выключала звук — тогда события на экране развивались безмолвно, и мама сочиняла забавные истории о том, что мы видели.

Дверь в свою новую комнату я по возможности старался не закрывать. Мне было там очень одиноко. Маленькое окошко почти под самым потолком выходило на улицу, но я не оставлял его открытым на ночь, потому что иначе туда заливалась тьма и наполняла меня страхом. Я с тоской вспоминал, как мама иногда тихонько напевала себе под нос, когда мы лежали в темноте недалеко друг от друга, или рассказывала о прошлых временах что-нибудь такое, о чем ей было не слишком больно говорить. «Пора повзрослеть, хватит хныкать, ты уже большой, тебе скоро десять», — укоряла меня она, когда я жаловался на одиночество. Едва потушив свет, я забирался под одеяло с головой, чтобы не слышать пугающих ночных шорохов, и осмеливался вылезти из-под спасительной москитной сетки только с первыми лучами утра. Понемногу эти предосторожности отмирали — особенно помогло то, что вскоре я научился читать книжки с начала до конца, стал больше времени проводить в постели без сна и забывать бояться. Порой я зачитывался допоздна — тогда мать стучала мне в дверь и просила выключить свет, но эта привычка появилась у меня не сразу. Полностью от страха перед вкрадчивыми ночными шумами я так и не избавился; мне было невдомек, что все люди чувствуют то же самое.

Примерно тогда же, когда у меня появилась своя комната, или вскоре после этого пожилая женщина из дома, примыкающего к нашему сзади, умерла, а еще немного позже исчез ее сын. Он был рыбаком; говорили, что однажды он вышел на своей лодке в море без спутников, как обычно, и не вернулся. Несколько лет их дом простоял пустым, а потом превратился в развалины. Позднее, когда мне довелось пожить в других краях, я осознал, что у нас в доме никогда не звучало эхо — мягкие стены поглощали любой шум.

Я начал каждый день носить отцу корзинку с едой, когда мне исполнилось одиннадцать. Тогда он жил отдельно от нас уже много лет, и я научился думать о расставании с ним без горечи. Этому помогло то, что он стал выглядеть совсем жалким и понурым. После его ухода мы изредка встречались на улице, но он всегда проходил мимо с отстраненным видом и ни разу не ответил на мое приветствие, как будто вовсе перестал меня узнавать. Если это было и не так, я все равно твердо знал, что он не хочет иметь со мной ничего общего. Порой мне казалось, что он тронулся умом и от него можно ждать чего угодно. Так что, когда мама попросила меня отнести ему корзинку, я не сдержал постыдных слез и признался, что боюсь его. Я думал, что мама обругает меня и даже сорвется на крик — временами у нее случались необъяснимые вспышки ярости, — но она сохранила спокойствие, хотя было видно, каких трудов ей это стоит. Она усадила меня перед собой и сказала, что я не должен бояться своего папу, поскольку другого папы у меня нет и никогда не будет, поэтому пусть я вытру слезы, отнесу ему поесть и пожелаю доброго здоровья. Я не очень понял, почему мысль о том, что он мой единственный папа и другого не будет, должна меня успокоить, но оценил ее усилия и как мог постарался унять свою тревогу.

На следующий день я доставил корзинку владельцу магазина Хамису, тихому медлительному человеку, который принял ее с улыбкой и вежливо назвал меня по имени: Салим, худжамбо[21]! Ты пришел повидаться с папой. Я надеялся, что отца нет и я просто оставлю корзинку и уйду, но он был у себя, и Хамис позвал его, чтобы он забрал корзинку и поздоровался с сыном. Когда папа вышел, я смог только промямлить приветствие, не глядя ему в глаза. Он взял корзинку, поблагодарил меня и отдал вместо нее вчерашнюю, пустую. Это было как носить еду заключенному. Всякий раз, когда я приходил с полной корзинкой, отец оказывался дома и возвращал мне пустую, и так продолжалось годами. Постепенно я привык к этому ритуалу, и через пару месяцев мне уже не верилось, что раньше я боялся своего отца, в чьих глазах — по крайней мере, теперь, когда я научился в них смотреть, — можно было увидеть только обреченность и апатию.

В обмен на выброшенный из моей комнаты телевизор мать разрешила мне взять себе одну из отцовских коробок со старыми книгами — их у нас осталось несколько. Сама она не слишком любила читать, но была уверена, что мне это полезно. «Нет ничего важнее чтения», — говорила она, хотя позже, когда я сделался заядлым книгочеем, стала проповедовать умеренность. Выйдя ночью в уборную и заметив, что у меня еще горит свет, хотя до уроков в школе остаются считаные часы, она стучала в мою дверь и требовала немедленно его погасить. Лет в десять я впервые прочел книгу целиком, хотя в ней были одни только слова без единой картинки. Помню, что она называлась «Племена бури»; я нашел ее в одной из отцовских коробок, а рассказывалось в ней о людях, которые жили в лесах, горах и пещерах и восстали против своего лесного царя-тирана, потому что какой-то добрый англичанин приехал к ним и объяснил, какой у них отсталый и несправедливый царь. По зрелом размышлении я полагаю, что все это происходило где-нибудь в Азии, потому что там была прекрасная принцесса, а историй с прекрасными принцессами, обитающими в африканских джунглях, не бывает. Я не все в ней понял — отчасти потому, что некоторые слова были длинными и незнакомыми, а отчасти потому, что не мог уловить смысла происходящего, — но все равно прочитал ее от корки до корки. После этого я взялся за другую книгу, а потом за третью. На то, чтобы одолеть всю коробку, ушло много времени, хотя некоторые книги из нее я так и не прочел. Я обнаружил, что мне проще читать детективы, вестерны и сказки Шахерезады. Потом я отправился к матери за второй коробкой, и так продолжалось до тех пор, пока в мою комнату не переехали все пять.

Как-то я положил одну из книг в корзинку с едой для отца и в последующие месяцы и годы продолжал отдавать ему книги таким образом, предварительно начитавшись ими досыта. Некоторые я перечитывал по нескольку раз, прежде чем с ними расстаться, — в основном это были детективы и вестерны. «Всадников пурпурного мудреца»[22] я отнес отцу только после шестого прочтения, и то скрепя сердце. Некоторые я и вовсе оставил себе, потому что они мне никогда не надоедали: «Шахнаме» Фирдоуси, «Шекспира в рассказах для детей» Лэма и «Книгу тысяча и одной ночи». Сказка о бедном дровосеке и девушке, заточенной ифритом в подземелье, не выходила у меня из головы много лет: как он нашел ее, полюбил и хотел помочь ей сбежать, но ифрит поймал их и страшно отомстил. Когда я наконец принес корзинку прямо в комнату отца за магазином и он позволил мне немного с ним посидеть, я заметил все эти книги в ящике из-под фруктов, аккуратно выстроенные вверх корешками, — видно было, что отец ими очень дорожит.

Тем временем дядя Амир триумфально вернулся из Дублина. Он приехал со своей подругой тетей Ашей — она училась в школе-пансионе в Суффолке и только что сдала выпускные экзамены. Дочь нашего бывшего вице-президента, она стала подругой дяди Амира еще до его отъезда в Дублин. Там она навещала его несколько раз, и на каникулах они путешествовали вместе: Лондон, Париж, Мадрид. Сейчас они уже были помолвлены. Проблему с жильем на родине он решил — точнее, как сказала мать, решила его будущая жена. Дяде Амиру заранее сняли здесь квартиру, поскольку в старом доме для него и его пожитков, очевидно, не нашлось бы места. «Его новые родственники — большие люди», — с иронией пояснила мать, хотя это было правдой. День свадьбы приближался, и о том, чтобы новобрачные поселились в нашей дыре, даже речи быть не могло. Так, по мнению матери, рассуждали о нас члены этой могущественной семьи, однако я никогда не слышал, чтобы кто-нибудь, кроме дяди Амира, называл наш дом этим словом. В любом случае молодые собирались прожить в съемной квартире совсем недолго, потому что вскоре после свадьбы дяде Амиру предстояло занять дипломатический пост. Он заезжал к нам каждые несколько дней, а однажды приехал за рулем новенькой белой «Тойоты-Короллы», принадлежащей тете Аше. В тот раз наша встреча не затянулась, так как ему пришлось оставить эту машину на порядочном расстоянии от дома и он боялся, как бы с ней чего-нибудь не случилось.

— Кто осмелится тронуть машину с правительственными номерами? Он просто хотел показать нам, что ездит на новой машине, — сказала потом мать.

Пребывание в Европе добавило дяде Амиру уверенности в себе и отполировало его индивидуальность и стиль до блеска. Возможно, на меня повлияла та ирония, с какой мать отзывалась о его новых родственниках, но я начал невольно сопротивляться дядиному обаянию, чего раньше за собой не замечал. А может быть, я просто подрос (мне ведь было уже почти тринадцать). Он даже двигался теперь иначе. Беспокойные, дерганые движения стали более сдержанными. Он все делал неспешно, как человек, сознающий, что на него постоянно устремлены восхищенные и завистливые взгляды. И смеялся он по-другому — экономно, будто демонстрируя, как надо контролировать свой смех. Время от времени прежнее балагурство все-таки прорывалось наружу, и тогда по лицу дяди Амира проскальзывала озорная улыбка, словно он только что отпустил крепкое словцо и просил нас на него не обижаться. Но в какой-то степени он еще оставался моим искусителем. Мне были дороги привезенные им подарки, в том числе трикотажная футболка с большими буквами UCD[23] на спине — я носил ее только с перерывами на стирку, так что она полиняла и вытерлась буквально за месяц-другой. Когда дядя Амир бывал в настроении, он рассказывал о своих путешествиях по Европе, и я с восторгом рассматривал фотографии: вот они с тетей Ашей сидят в брюссельском уличном кафе, вот стоят перед Эйфелевой башней, а вот обнимают каменных львов в мадридском парке, прогуливаются у зоопарка в Риджентс-парке, облокотились на парапет над Темзой… Благодаря дяде Амиру и тете Аше эти красочные городские виды превращались из фантастических телевизионных декораций в реальность.

Свадьбу сыграли с размахом — на нее пришли министры, послы и высокие военные чины с женами, гости щеголяли в костюмах и поглаживали свои драгоценности. Для торжественного приема был разбит шатер в частном саду отставного вице-президента, отца тети Аши. Мать уговорили сесть на подиуме, и она сидела там вместе с важными особами, пока произносились речи, а на меня дядя Амир велел надеть черные брюки и галстук. Потом я бродил по саду, удивляясь его просторам и безмятежности и гадая, сколько понадобилось усилий, чтобы создать из нашего грубого воздуха эту умиротворенную атмосферу. Вскоре после женитьбы на тете Аше дядя Амир получил назначение в бомбейское консульство на три года. Перед отъездом в Индию он подарил мне велосипед, вследствие чего мои сомнения на его счет уступили место виноватой благодарности.

Когда я учился во втором классе средней школы[24], у меня родилась сестра, Мунира. К той поре я стал лучше понимать наше положение. Мать никогда не делилась со мной обстоятельствами своей жизни, так же как и дядя Амир. Посторонние тоже ничего мне не говорили, даже в насмешку, если не считать одного раза, но какие-то кусочки просачивались в поле зрения, и я складывал их вместе. Я стал понимать, что с моим отцом связано нечто постыдное и именно поэтому его уход не нужно обсуждать. Я подчинился этому запрету, потому что тоже чувствовал стыд за мать и отца независимо от причины. Меня окружало молчание, и то, что я не должен задавать вопросы об окутанных тайной событиях прошлого, не казалось мне странным. Я долго не мог связать мелочи в цельную картину, потому что был рассеянным, витающим в облаках ребенком, которого интересовали только книги. Никто не объяснил мне, сколько низости в этом мире, и я смотрел на него как идиот, ничего не понимая.

Я продолжал каждый день навещать отца в Муэмбеладу. Сразу же после школы я брал корзинку с едой и ехал к нему на велосипеде, а потом возвращался домой обедать. Теперь я уже не ждал в магазине, пока отец выйдет, а сразу же отправлялся в его комнатушку, поздоровавшись по дороге с женой Хамиса. Отец почти все время проводил дома. Только по утрам он ходил на рынок, чтобы посидеть за прилавком, хотя торговля у него шла плохо: он не зазывал покупателей и норовил пораньше улизнуть обратно к себе. По субботам я привозил ему чистую одежду и постельное белье и менял постель, пока он ел. Если он разрешал. Иногда он просил меня ничего не трогать, и мне приходилось откладывать смену простыней до завтра или до послезавтра. Мои ежедневные посещения были недолгими: обычно я торопился вернуться, чтобы пообедать самому. Я ставил корзинку с едой на маленький столик, который отец держал в чистоте и за которым он читал, или штопал свои прохудившиеся вещи, или просто сидел, сложив руки на коленях и устремив в окно невидящий взгляд. Потом я забирал корзинку с пустой посудой и спрашивал, все ли в порядке и не надо ли ему чего-нибудь. Потом ждал, не зная, будет ли он говорить со мной, и иногда дожидался этого, а иногда нет. Иногда он отвечал: мне ничего не нужно, альхамдулиллах. Тогда я выходил в магазин, прощался с Хамисом, садился на велосипед и ехал домой. И так каждый день.

Мне было тогда четырнадцать лет, а в этом возрасте можно чувствовать себя старым и мудрым, хотя ты еще ничего толком не соображаешь и то, что ты принимаешь за мудрость, на самом деле не более чем скороспелая интуиция, не облагороженная смирением; ты просто щенок, пытающийся разобраться во всем самостоятельно. Я считал, что мой отец — бесхребетный неудачник, который позволил себя унизить и погрузился в молчание и безумие, что он потерял разум или самообладание, и мне казалось, что я догадываюсь, отчего он стал таким, хоть никто мне этого и не говорил. Я решил, что мой отец жалок, что он обладатель жалкого негодного тела и опозорил как себя, так и меня. Порой моя мать пропадала куда-то в послеобеденное время, и я знал, что она видится с мужчиной. Вечером ее обыкновенно подвозили обратно и высаживали за пару улиц от дома. Знал я и то, что она стыдится этих визитов и что они имеют какое-то отношение к овладевшей ею грусти. Возвращаясь после этих отлучек, она иногда не разговаривала со мной часами.

Начав понимать, что происходит, — наверное, это было примерно за год до появления на свет Муниры, — я ждал, что надо мной будут насмехаться в школе и на улицах: невозможно было представить, что мои ровесники удержатся от такого соблазна. Но это случилось лишь раз, из-за ботинок, которые дала мне мать: один парень спросил шепотом, уж не подарок ли это от маминого друга. Мне самому такая мысль даже не пришла в голову. Парень был здоровенный, почти взрослый, и он задал свой вопрос с ехидной ухмылкой, чтобы я огрызнулся и дал ему повод меня избить. Я повернулся к нему спиной, прикинувшись, что не слышал его шепота, и оставив без внимания издевательский смех, хлестнувший меня по плечам. Каков отец, таков и сын — я тоже покорно проглотил оскорбление. Больше я эти ботинки не надевал. Мать не называла имени того человека и не упоминала даже о самом его существовании почти до самого рождения Муниры, когда ее тело заметно округлилось и мне уже не надо было ничего объяснять.

— Его зовут Хаким, — сказала она, положив руку на живот. — Отца ребенка. Он брат Аши. Ты понял, о ком я? Ты иногда видишь его по телевизору.

Я промолчал. Я не мог вынести улыбки, с которой она произнесла его имя. Такую же улыбку я подмечал, когда мы оба видели его в теленовостях, — тогда я и догадался впервые, что именно с этим человеком она встречается. С тех пор я всегда отворачивался, стоило его лицу появиться на экране. Когда она сообщила мне его имя, в моем сознании проскользнул образ этого самоуверенного деятеля. Говорила она ему хабиби[25], когда он ее обнимал?

— Понял, о ком я? Ты познакомился с ним на свадьбе Аши и Амира, — сказала она.

Я кивнул. Я видел его, но меня с ним не знакомили. По лицу матери было ясно, что мое молчание причиняет ей боль. Я кивнул, чтобы утешить ее, поддержать разговор. Я помнил этого человека на свадьбе — с непроницаемым видом он сидел на подиуме, предназначенном для жениха с невестой и самых важных гостей. Моя мать тоже сидела там и выглядела настоящей красавицей. Она очень хотела уклониться от этой чести, но дядя Амир ей не позволил. Тогда я еще ничего не знал о связи моей матери с этим человеком. Я был занят тем, что впитывал разлитый в воздухе грубый аромат власти.

— Его превосходительство министр, — сказал я, и мать натянуто улыбнулась, притворившись, что сочла мой сарказм беззлобным подшучиванием.

— Он отец, — еще раз повторила она, коснувшись своего вздутого живота и снова безотчетно улыбнувшись, довольная тем, что в моих глазах было гротескной выпуклостью, обезобразившей ее фигуру. — Я хотела бы, чтобы ты сходил к нему, проявил уважение.

Я не знал, что на это ответить. Вдруг она показалась мне беспомощной и глубоко несчастной.

— Он просит меня выйти за него замуж, — добавила она после долгого молчания.

— Зачем ему это? Разве он не женат? — спросил я.

— Стать второй женой. Он хочет, чтобы я стала его второй женой, — сказала она.

— Зачем ему вторая жена? — спросил я.

— Это не так уж странно. Он хочет видеть ребенка. Хочет, чтобы у ребенка был отец, — объяснила она. — Но я ответила: нет, я уже замужем.

— Тогда почему у тебя его ребенок? — спросил я.

Мать покачала головой и отвела взгляд. Разговор не вязался, и виноваты в этом были мы оба: она не могла говорить со мной открыто, а я не мог сдержать свою горечь. Я видел, что она недовольна тем, как я принял ее слова, но не понимал, чего еще она от меня ждала.

— И что он сказал, когда ты ответила, что ты уже замужем? — спросил я. — Вряд ли это стало для него новостью.

Она пожала плечами, отказываясь меня задабривать.

— Я не могу говорить с тобой, когда ты так себя ведешь.

— Он, наверно, сказал: ничего, мы решим эту проблему? — не унимался я. — Он же большая шишка, так почему он ее уже не решил? Почему тянет столько времени?

Она снова пожала плечами и закрыла глаза, как будто мои вопросы страшно ее утомили.

— Что произошло между тобой и папой? — спросил я.

Мать открыла глаза и посмотрела на меня. Я еще никогда не задавал ей этого вопроса — по крайней мере, с такой прямотой и такой неприязнью, с таким обвинительным напором. Отец ушел, когда я был совсем маленьким, и мы с мамой научились говорить о его отсутствии так, чтобы избегать конфликта. Стоило мне начать интересоваться подробностями, как она уводила разговор в сторону или делала вид, что не слышит меня, а я не настаивал на ответах, боясь рассердить ее или причинить ей боль. Я всегда винил в их разлуке отца, подозревая, что он сам каким-то образом навлек на себя позор, который теперь так мучительно переживает. Поэтому я и не задавал раньше этого вопроса таким тоном — настойчивым, требовательным. Она словно на минутку задумалась, но потом лишь покачала головой. Я понял, что она ничего мне не скажет. Я отчего-то догадывался, что у нее нет слов, в которые она могла бы облечь честный ответ.

— Я не знаю, как тебе объяснить. Это слишком плохо. Я заставила его страдать, а он превратил это во что-то вроде отречения, — сказала она. — Я не могу исправить то, что сделала.

— Этот человек участвовал в том, что ты сделала, когда заставила папу страдать? — спросил я.

— Не называй его «этим человеком». Да, участвовал, — сказала мать.

— Из-за этого человека папа и ушел от нас?

Мать вновь покачала головой и не ответила сразу.

— Он ушел из-за того, что я сделала, — сказала она после очень долгого молчания. Я видел, что ей не хочется продолжать, что она не будет больше ничего говорить, даже если я не отстану, что все это для нее слишком горько, что сейчас она уйдет, запрется у себя в комнате и расплачется, как бывало в другие дни, когда я наседал на нее со своими расспросами. Мне невыносимо было слышать, как она плачет. — Я не могу отменить то, что сделала. Я не знала, что это разрушит его жизнь, — сказала она.

— Папа так несчастен, потому что все еще тебя любит? — спросил я.

Мать взглянула на меня и улыбнулась — несомненно, ее позабавила моя наивная недооценка человеческой способности ненавидеть.

— Ты задаешь слишком много вопросов. Нет, не думаю. Наверное, он несчастен потому, что разочарован. То, что он любил, оказалось жалким и недостойным. Понимаешь, о чем я? И из-за этого он решил разрушить свою жизнь.

Меня передернуло, потому что она снова отделывалась полуправдой — как тогда, когда лгала мне или недоговаривала самого главного о своих отлучках.

— Зачем ты это сделала? — спросил я, но в ответ она только провела рукой по лбу и отвернулась от меня.

После появления Муниры я стал колючим и непослушным. Я не всегда откликался на зов матери и уходил, если она начинала меня упрекать. Иногда она вызывала у меня такую неприязнь, что я не мог находиться с ней рядом. Я не скрывал от нее своей брезгливости. Дома я держался от нее подальше, читая или делая уроки, а то и вовсе запирался в своей комнате. Если она давала мне какое-нибудь поручение, я выполнял его с опозданием на несколько часов, а иногда нарочно покупал не то, что она просила, или не покупал ничего, а просто совал ей деньги обратно в руку и уходил, не обращая внимания на ее гневные окрики. Как-то раз она послала меня за сухим молоком для Муниры, а я принес ей аэрозоль от мух. Это было уже чересчур. У нее не хватало молока, Мунира заходилась плачем, а я сыграл с ней эту шутку. Она закричала на меня с такой яростью, что Мунира перешла на визг, а я молча повернулся и отправился за молоком.

Впрочем, это меня не остановило, и я с подростковым упрямством стал вредничать еще больше. В следующий раз она попросила меня купить хлеба в ближайшей закусочной, и я вернулся через сорок минут с коробкой пуговиц, за которыми мне пришлось прокатиться в отдаленный район Дараджани. Дома я применял разнообразные способы саботажа: испортил холодильник, перерезал антенну у нового телевизора. Если мне казалось, что какую-то вещь мог подарить матери ее любовник, я старался украсть ее или спрятать. Я решил, что буду разбивать все дорогие игрушки Муниры, потому что знал, откуда они появляются, но не сумел воплотить этот план в жизнь. К своему удивлению — потому что я был твердо убежден в справедливости взятой на себя миссии разрушителя, — я обнаружил, что новый член нашей семьи вызывает у меня слишком большую симпатию. Мне нравилось брать сестру на руки и ощущать, какая она цельная и увесистая, пухлая и беспомощная. В результате я сломал только две-три игрушки, которые счел самыми безобразными и потому недостойными пощады.

Сначала, ошеломленная моей тягой к разрушениям, мать пробовала меня урезонить, но потом стала встречать молчанием каждую очередную пропажу или поломку, следующие друг за другом с промежутком в неделю-другую. Когда любовник матери собрался нас посетить и она сказала мне об этом, я ушел из дома заранее, весь день прослонялся за городской чертой и вернулся уже в темноте, совсем измотанный. Я не мог признаться ей, что мне дорога едва заметная аура печали, которая все время ее окружает, и противна мысль о том, что этот человек с суровым лицом будет обмениваться с ней нежностями и глумиться над моим бедным отцом. Больше она никогда не позволяла этому человеку приходить к нам в дом — по крайней мере, насколько мне известно.

Через несколько месяцев после появления Муниры мать поставила в своей комнате телефон. У меня сразу возникла догадка, что это сделано ради ее любовника, чтобы он мог звонить ей и спрашивать про своего ребенка. Я принялся терпеливо ждать удобного случая, уверенный, что рано или поздно мне удастся перерезать провод или разбить аппарат. Потом я заметил, что его пронзительные звонки ясно слышны в некоторых частях моей комнаты даже при закрытой двери. Иногда я слышал даже плач Муниры и голос утешающей ее матери. До этого мы жили так тихо, что я не обращал внимания на то, где и насколько звуки в нашем доме проникают сквозь стены. Я слышал бы и телевизор, но мать почти не смотрела его одна, а когда все-таки смотрела, обычно убавляла громкость.

Я довольно быстро разобрался, что к чему. Звуки исходили из-за гравюры в рамочке, вида Бомбея, оставшейся у нас с той поры, когда дядя Амир работал в туристическом агентстве. После его отъезда я не убрал ее, потому что это была единственная картинка в рамке на всю комнату, и к тому же мне нравился широкий залив на переднем плане. На полу под гравюрой лежал огрызок карандаша, которого я раньше не замечал. Сняв ее, я увидел в стене отверстие диаметром примерно в сантиметр и догадался, что карандаш выпал оттуда. Скорее всего, эта дырка осталась от старой электропроводки. Карандаш подходил к ней идеально. Вынув его снова и заглянув в дыру, я обнаружил, что сквозь нее хорошо видна кровать матери. В этот момент ее в комнате не было, так что я заткнул дырку карандашом и повесил картину на место. Я мгновенно понял, что через этот глазок дядя Амир подглядывал за моими родителями.

Когда я был маленьким и дядя Амир жил с нами, я его обожал. Он находился рядом с тех пор, как я себя помнил, — все время шутил, смеялся и говорил о людях самые дикие вещи. Он никогда не требовал, чтобы я чего-то не делал, по крайней мере в те давние дни, и временами подмигивал мне за спиной у матери, когда она меня журила. Он знал, что происходит в мире, знал новые песни, и фильмы, и футбольных звезд, знал, что должно нравиться, а что нет. Мне, ребенку, дядя Амир казался умным и бесстрашным. После своего отбытия на учебу, а затем путешествий по свету в ранге дипломата он стал в моих глазах фигурой, окруженной сказочным ореолом. Он всегда привозил мне в подарок что-нибудь на память об экзотических краях, где только что побывал: рубашку из Майами, цифровые часы из Стокгольма, кружку с британским флагом из Лондона. Иногда мне хотелось, чтобы моим отцом был он, а не тот неряшливый, убитый горем молчун, которому я каждый день отвожу корзинку с едой. В такие минуты я чувствовал себя мерзким и криводушным мальчишкой, предателем, но это желание посещало меня не один раз.

Позже мое благоговение перед ним ослабло, хотя и не исчезло совсем, но, пожалуй, только найдя ту дырку в стене, я впервые начал сомневаться в своем дяде. Это было так безобразно, так подло с его стороны! Я подумал, что надо сказать об этой дырке матери, поскольку иначе она могла случайно наткнуться на нее сама и решить, что это моих рук дело, но так и не сказал. Я ни разу не осмелился сам посмотреть в дырку, хотя время от времени, если мне становилось слишком уж одиноко ночью, тушил свет и вынимал деревянную затычку, чтобы слышать мать и Муниру в соседней комнате — просто их голоса и шорох движений. Подслушивать я не старался. Так я узнал о планах дяди насчет меня самого.

После нескольких выдающихся стартовых лет дядя Амир занял высокий пост в лондонском посольстве. Теперь у них с тетей Ашей было уже двое детей, и вся семья приехала к нам с очередным регулярным визитом. Дядя Амир набрал вес и стал более степенным, как и подобало человеку его статуса. Иногда в его повадке сквозило что-то угрожающее, какая-то жесткость, которую он маскировал внешней приподнятостью и булькающим смехом. Он уже не был таким беспокойным, как прежде. Когда-то он имел привычку закидывать ногу на ногу, постоянно меняя их местами, и та нога, что была сверху, все время дрожала, точно жила своей жизнью, но теперь его ноги сохраняли неподвижность в течение долгих периодов и с ними лишь изредка случались краткие приступы лихорадочного подергивания.

Приезжая на родину, лондонцы останавливались у родственников тети Аши, однако благодаря своим связям дядя Амир сумел вернуть наш старый родовой дом. По всей видимости, здесь не обошлось без его превосходительства министра. Сейчас дом ремонтировали и отделывали заново, и дядя Амир сказал, что в следующий приезд они уже смогут поселиться там. Мать спросила, уцелело ли что-нибудь из прежних вещей. Дядя Амир посмотрел на нее с жалостью и ответил, что там было только никуда не годное барахло и хлам. «Все равно наши родители были бы рады», — сказала мать. Дядя Амир навещал нас каждые несколько дней, а иногда, хоть и не часто, с ним приезжала и тетя Аша. В этих случаях она говорила в основном об их детях и о жизни семьи в Лондоне — о том, как не по годам развиты первые и как насыщенна и элегантна вторая, какая она бурная, шикарная и дорогостоящая. Во время своих посещений она говорила без умолку, будто не сомневалась, что мы хотим обо всем этом слушать, что нам не терпится внимать ей с глазами, круглыми от восхищения перед их великолепной жизнью. В нашем доме негде было усесться удобно, кроме как в спальнях и за столом в передней комнате, и мы сидели вокруг него, покуда тетя Аша весело щебетала, откинувшись на спинку стула и взмахивая унизанной браслетами рукой.

Как-то вечером дядя Амир пришел один, чтобы поговорить с сестрой. Он объявил об этом уже с порога, мельком и словно бы невольно взглянув на меня, нахмурившись от сознания важности дела, которое намеревался обсудить. Это ясно показывало, что разговор будет обо мне, поэтому, пока дядя Амир потягивал чай, которым его угостили, я ушел к себе в комнату, с непривычной решимостью погасил свет, приложил ухо к дырке в стене и приготовился подслушивать. Я понимал, что если они захотят поговорить тайком от меня, то пойдут в комнату матери, а не останутся в передней, где я могу в любой момент появиться снова.

Всего я не расслышал. Голос дяди Амира звучал вполне отчетливо, но из сказанного матерью я разобрал немного. Она говорила тихо, а иногда еще и невнятно, а может быть, дополняя свои слова жестами, но я услышал достаточно, чтобы догадаться об остальном. Дядя Амир сказал, что возьмет меня с собой в Лондон. Парень я смышленый и трудолюбивый, заявил он; будет обидно, если такие способности пропадут зря. Но он раскроет мне свой замысел не раньше, чем я окончу школу и сдам выпускные, не то я решу, что все мое будущее уже устроено, и перестану стараться. Мать ответила, что благодарна ему, но уверен ли он, что может себе позволить меня содержать? Несправедливо будет, если меня увезут в такую даль, а потом выяснится, что я должен сам себя обеспечивать.

— Конечно, до какой-то степени он должен будет сам себя обеспечивать, — сказал дядя. — В этом весь смысл. Научиться выживать самостоятельно в большом мире. А что, по-твоему, делают все остальные? По-твоему, то, что у меня есть, упало с неба? Когда я жил в Дублине, мне приходилось подрабатывать летом на стройках и фабриках и каждый вечер есть одну и ту же картошку с дешевым фаршем. Но можешь не волноваться, без помощи я твоего сосунка не оставлю. Комната для него у нас найдется, а посольство субсидирует своих, и еще один рот для него не проблема. Когда родился наш старший, я оформил траст, страховой полис, и копил деньги на образование наших детей, а недавно внес туда дополнительную сумму, так что это отчасти покроет расходы и на его образование. Но самому ему тоже придется подрабатывать, легкой жизни никто не обещает. Скорее всего, некоторое время у него не будет хватать денег на поездки домой, так что, если ты его отпустишь, будь готова к тому, что снова увидишься с ним нескоро.

Тут наступил долгий перерыв, в течение которого они, кажется, продолжали говорить, но тихо, а потом из дырки снова раздался голос дяди Амира:

— Нет-нет, совсем не так. Да и вообще, столько лет прошло, а я еще не отплатил тебе за то, что ты тогда для меня сделала. Хотя это, похоже, и тебе не повредило. — За этими словами последовал громкий смех. Ответа матери я не расслышал. — Ладно, ладно, я возьму его с собой в Лондон. Я вижу, что здесь он превращается в обузу: дома от него одни неприятности, сам он все больше скучает и рано или поздно пойдет по кривой дорожке. Вдобавок неплохо будет убрать его подальше от этого слабоумного и дать ему возможность начать с чистого листа. Не нравится мне, что он каждый день к нему ездит.

— Спасибо, что подумал о нем, — сказала мать. — Он будет вечно тебе благодарен, и я тоже.

Первой моей реакцией была не радость, а смятение. Из-за бесконечных разглагольствований о своей жизни в Лондоне дядя Амир с тетей Ашей стали казаться мне глуповатыми, и перспектива жить у них не слишком меня привлекала. «Какая же тут невыносимая жара, разве эту воду можно пить, до чего жесткая эта курица, не могу есть этот хлеб, как надоели все эти мухи, у нас в Лондоне никогда не бывает столько мух». В основном так говорила тетя Аша, но дядя Амир сидел рядом, и его, похоже, вполне устраивал ее тон — иногда он даже вставлял какое-нибудь ехидно-снисходительное замечание в ее поддержку. Кроме того, раньше я не слышал, чтобы дядя Амир так отзывался о моем отце — слабоумный, хоть и знал, что большинство людей с ним согласилось бы. При мне дядя Амир никогда не говорил о папе с таким открытым презрением, однако как раз это меня почему-то не удивило. Именно этого и следовало ожидать от такого светского льва, как дядя Амир, по отношению к такому растерянному горемыке, как мой бедный папа.

Я не понял, зачем меня надо убрать от него подальше. Отец не интересовался мной, и мы с ним почти не общались. Я привозил ему обед и отвозил обратно пустую посуду, а иногда сидел напротив него, пока он молча штопал свои рваные вещи, и рассказывал ему обо всем, что приходило в голову. Конкретная тема не имела значения: отец редко задавал мне вопросы или как-нибудь комментировал то, что я говорил. Иногда он смотрел на меня чуть дольше, чем я ожидал, будто пытаясь осмыслить какую-то упомянутую мной подробность, иногда по его лицу проскальзывала необъяснимая удовлетворенная улыбка, сбивавшая меня с толку, а иногда у него вырывались восклицания, которые были мне не совсем понятны. Я объяснял это тем, что временами у него, наверное, мутится в голове. На улице мы иногда проходили друг мимо друга, не раскрывая рта.

Упоминая о моем отце в разговоре, что случалось очень редко, дядя Амир называл его Масудом и никогда не говорил ничего обидного. То, что я услышал от него сквозь дырку в стене, было сказано с легкостью привычной мысли; я понял, что таково истинное мнение дяди Амира о моем отце, и обнаружил, что оно меня задевает и мне хочется защитить папу от неуважения, хотя он сам вызвал его тем, что так откровенно махнул на себя рукой.

Когда я окончил школу и мать передала мне предложение дяди Амира отправиться с ним в Лондон, я спросил, почему он так поступает, и она ответила: потому что ты ему как сын. Я не спросил ее, за что он хочет ей отплатить. Я не должен был знать, что дядя Амир говорил об этом. Да и вообще, когда меня пригласили ехать, все мои сомнения испарились и я не мог противиться соблазну повидать большой мир и познакомиться с блеском лондонской жизни. А дальше подготовка к путешествию на время отвлекла меня от всех остальных переживаний и забот.

Я знал, что мать подумывает о переселении в квартиру, снятую для нее любовником. Мунире было уже три года, ее отец хотел чаще с ней видеться и настаивал на том, чтобы они перебрались в более просторное жилище. «Не хочет, чтобы его дочь выросла в лачуге», — сказал я как-то, чтобы уязвить мать. Она медлила из-за меня: знала, что я не желаю иметь с этим человеком ничего общего и буду возражать против переезда. К тому времени я уже покончил с саботажем, но по-прежнему не скрывал, что отношусь к ее любовнику враждебно, и она боялась, что я могу возобновить свою подрывную деятельность на новом месте. Короче говоря, я понимал, что здесь буду только мешать матери, а потому с еще большим пылом ухватился за предоставленный мне шанс отправиться в волшебный город Лондон и проверить, что я сумею там из себя сделать. Какой вред это могло принести?

Я приехал к отцу попрощаться в последнюю пятницу июля. Ему было всего сорок, но выглядел он старше, почти стариком. Я сказал ему, что сегодня вечером улетаю, и сначала он замер, а потом обернулся, чтобы посмотреть на меня долгим, оценивающим взглядом — мне почудилось, что под конец его глаза даже блеснули. Что это означало? Удовлетворение? Или, глядя на меня, он пришел к каким-то новым выводам? Мне стало тревожно. Что творится в голове у моего несчастного папы? Я не допускал и мысли, что он мог огорчиться. Раньше я уже говорил ему, что собираюсь в Лондон, но он словно бы ничего не заметил. Только когда я сказал, что уезжаю сегодня, он обратил на меня этот долгий задумчивый взгляд.

— Я еду в Лондон и буду жить там с дядей Амиром и его семьей, — сказал ему я, подавляя легкое беспокойство, которое вызывали эти слова у меня самого. — Он мне это предложил и хочет отправить меня в колледж. Они оба предложили мне пожить у них. В Лондон, можешь себе представить?

Отец медленно кивнул, точно обдумывая услышанное, а может быть, решая, стоит ли что-нибудь отвечать. Скользя друг мимо друга, наши взгляды на мгновение встретились, и я вздрогнул — столько напряжения было в этой встрече. Мне почудилось, что я увидел в его глазах уныние.

— Ты не вернешься, — сказал он. Потом вздохнул, опустил взгляд и продолжал внятно, но мягко, будто обращаясь к самому себе: — Послушай меня. Открой глаза во тьме и сочти свои счастливые минуты. Не бойся темных мест в своем сознании, иначе гнев затмит твой взор.

— О чем это ты? — спросил я. Порой отец говорил что-то малопонятное, похожее на зародыши стихов, и лишь очень нескоро я начал догадываться, что он иногда цитирует строки из прочитанных книг. Некоторое время назад он принялся читать старые записи и бумаги своего отца — они хранились у нас дома в чемодане, и я приносил их сюда по его просьбе. Теперь я подумал, уж не оттуда ли этот маленький шедевр. — Откуда это? — снова спросил я, не дождавшись ответа.

— Ниоткуда. Это просто мысль, — наконец сказал он. — Сочти свои счастливые минуты, таково начало любви. Автор — Абу Саид Ахмад ибн Иса аль-Харраз.

Я не был уверен, что это подлинная цитата. Отец вполне мог придумать эти слова сам. Всякий раз, когда он цитировал какого-нибудь Ахмеда ибн Халаса аль-Халаса аль-Адуви или вроде того, я гадал, вправду ли был на свете такой человек или отец на ходу сочиняет мудрые сентенции просто ради красного словца.

— Повтори, если тебе не трудно, — попросил я, и он поднял глаза и произнес то же самое опять: «Сочти свои счастливые минуты, таково начало любви». Моя просьба была не слишком красивой уловкой: я хотел проверить, не запутается ли отец, повторяя эту фразу, но он прозвучала в точности так же, как в первый раз. Правда, яснее от этого не стала.

— Это было одним из любимых старинных изречений моего отца, — продолжал он. — Запомни: сам я нигде не был, но во время путешествий держи ухо поближе к сердцу.

По нашим меркам это считалось беседой, но цели отца так и остались для меня загадкой. Чего он хотел — предупредить меня о будущих опасностях или всего лишь напомнить, чтобы я не забывал о своих корнях? Что это было — мудрость или проверка? А может, он просто заговаривался? Не стоило ли сразу забыть о его словах? Я уклончиво улыбнулся, состроив такую мину, которую он мог бы истолковать на свой вкус, и увидел, как в ответ он бросил на меня быстрый взгляд и покачал головой, улыбаясь все шире. Это означало, что отец меня раскусил: ему было ясно, что я его не понял, но объяснять он ничего не собирался. В подобные моменты здравость его рассудка не вызывала сомнений, и мне очень захотелось сказать ему: «Прекрати, как тебе не надоест это уныние, воспрянь духом, и мы наконец обсудим важные вещи с оптимизмом. Зачем ты позволил так бесповоротно себя сломать? Расскажи мне о своих юношеских мечтах. Ну же, папа, пойдем погуляем, готовые ко всем поворотам судьбы. Как раз сейчас под казуаринами веет такой ласковый ветерок!» Но я ничего не сказал, потому что с годами скорбь моего отца загустела, он окружил себя неприступной стеной молчания и мне, тогда еще подростку, не хватило духу на то, чтобы попытаться ее пробить. Его страдания, его летаргия и пренебрежение собой внушали мне своего рода благоговейный трепет; я представлял себе, в какое глубокое разочарование он должен был погрузиться, утратив любовь матери, если это заставило его настолько решительно отречься от нормальной жизни. Так что прямо под моим взглядом отец снова опустил глаза и вернулся в свое тайное убежище. Когда я встал, чтобы уйти, он тоже поднялся на ноги и как-то неуверенно дотронулся напоследок до моего плеча.

Прежде чем покинуть магазин, я зашел попрощаться к жене Хамиса. Она наклонилась и поцеловала меня в щеку — это было неожиданно, потому что раньше мы с ней почти не разговаривали.

— Позаботься о себе, а мы позаботимся о нем, пока ты не вернешься, иншаллах[26], — сказала она. — Нам это совсем не трудно.

Я пожал руку Хамису, сел на велосипед и помахал хозяевам, снимая с себя обязанность кормить узника. Я не знал, кто будет возить ему корзинку, когда я улечу в Англию. Домой я приехал с облегчением и чувством выполненного долга, а там опять взяли свое тревоги и воодушевление, связанные со скорым путешествием, и я снова стал перебирать по списку вещи, которые нельзя забыть, и опасности, которых необходимо избежать. Как и папа, я еще никогда не выезжал из своей страны.

Перед расставанием мать сказала мне:

— Ты вернешься, я знаю, только не заставляй меня ждать слишком долго. И пиши почаще, ладно?

— Я буду писать тебе каждый день, — сказал я, и она улыбнулась моей горячности.

Вечером я отправился в Лондон рейсом через Аддис-Абебу и позже не мог вспомнить почти никаких подробностей этого перелета. Все было так странно: внутренность салона, земля, расстилающаяся внизу, сама мысль, что ты вдруг очутился над облаками. Я изо всех сил старался не сделать ничего глупого. Мне казалось, что впереди меня ждет что-то необыкновенное, и я даже не подозревал, что я всего лишь очередной простофиля, которого швырнули навстречу тяжелым испытаниям.

Через два года после этого мой дед, которого я никогда не видел, Маалим Яхья, вернулся на родину. Тогда ему было уже семьдесят и он жил в Куала-Лумпуре, куда перебрался из Дубая. Старый учитель приехал, чтобы забрать своего единственного сына, который, по слухам, лишился разума. Мой отец не возражал против того, чтобы его отец оформил документы и заказал билеты, нашел парикмахера, согласившегося прийти в магазин и подстричь его сына, купил ему новую одежду, а потом, в назначенный день, приехал на такси и забрал его из комнаты, где он много лет влачил одинокую и беспросветную жизнь человека, пострадавшего из-за любви. Наверное, когда они поднялись на борт самолета, отправляющегося в Куала-Лумпур, в глазах моего отца стояли слезы — так же, как два года тому назад у меня.

Когда я приехал в Лондон к дяде Амиру, он посоветовал мне выучиться на бизнесмена. На медицину мне не хватит ни знаний, ни способностей, сказал он; для нее нужны талант и чувство призвания, которых у меня нет, хотя иметь в семье доктора было бы приятно. Нас всех сразу стали бы больше уважать, добавил дядя Амир с ухмылкой, чтобы я не принял его слова всерьез.

— И потом, я не смогу содержать тебя в течение всего времени, которое требуется для овладения этой профессией, — пояснил он. — Слишком дорого. Как насчет юриспруденции? Впрочем, и тут придется долго ждать, пока ты станешь по-настоящему квалифицированным практикующим юристом. Для этого ведь мало просто окончить колледж, знаешь ли. К тому же я не могу избавиться от ощущения, что юристы иногда создают лишнюю фитну[27] только ради гонорара. Наверное, я старомоден, однако где-то же надо проводить границы. Но предпринимательство! Это и гибко, и престижно; вдобавок ты можешь учиться и работать, совершенствуясь благодаря практике, а заодно получая кучу денег. В твоем положении это идеальный выбор, и он позволит тебе потом работать в любом уголке мира, потому что язык бизнеса универсален. А выгода! Сам подумай: управление, бухгалтерское дело, консалтинг — и в результате кругленький счет в банке! Ну что, по рукам?

Если бы я признался, что больше хочу изучать литературу, он решил бы, что я просто трушу, а может быть, тогда я еще не знал, насколько сильно мне этого хочется. К моменту своего переезда в Лондон я перечитал почти все отцовские книги и основательно прочесал полки школьной библиотеки; кроме того, я не раз брал что-нибудь почитать у друзей и обменивался с ними книгами, так что считал себя неплохо подкованным по литературной части. Я помнил наизусть строки из «Оды греческой вазе» (Напевы, слуху внятные, нежны — но те, неслышные, еще нежней[28]), из «Листьев травы»[29] и «Отложенной мечты»[30] (Что будет, если отложить мечту? / Она засохнет, / Как изюмина на солнце?). Помимо десятков приключенческих и детективных романов я прочел «Дэвида Копперфилда», «Анну Каренину», «И пришло разрушение», «Другую страну», «Таинственного массажиста»[31] и так далее. Очутившись в Лондоне, я понял, как скудны мои познания, сколько всего еще нужно прочесть и осмыслить, если я хочу заниматься литературой профессионально. Не могу сказать, что это открытие меня разочаровало. В любом случае, когда я его сделал, ситуация уже успела измениться и мое мнение больше никого не интересовало. Дядя Амир имел на мой счет другие планы, и я не осмелился сообщить ему, как я сам предпочел бы построить свою жизнь. Он привез меня в Лондон, тем самым получив право выбрать мое будущее — по крайней мере, так мне тогда казалось. Препятствовать ему в этом значило бы проявить неблагодарность.

Меня тронуло то, с каким радушием они меня приняли. Оба сияли улыбками, и тетя Аша говорила со мной точно с застенчивым младшим братом, которого необходимо подбодрить. «Пожалуйста, будь как дома», — сказала она. Я еще не настолько опомнился после дороги, чтобы замечать детали, но просторные комнаты, обставленные дорогой мебелью, сразу вызвали у меня чувство низменного удовольствия: не каждый может похвастаться тем, что живет в таком доме, пусть даже не своем, а посольском! Когда мы поднялись на второй этаж и вошли в отведенную мне комнату, тетя Аша быстро приобняла меня и улыбнулась, словно у нас с ней появился общий секрет. Комната была роскошна: большая кровать, темный платяной шкаф, глубокий, как гроб, широкий письменный стол, комод, книжная полка, удобное кресло, и посередине еще хватило места для ковра. Там, откуда я приехал, люди жили в комнатах такого размера целыми семьями. Я решил, что поделюсь этим наблюдением с матерью в первом же письме. Мой новый чемодан, купленный накануне отъезда, выглядел на этом ковре маленьким, дешевым и хлипким, будто картонная коробка. Оставшись один, я сел на кровать, окинул комнату взглядом, переведя его с окна, за которым уже сгущались сумерки, на огромный чистый стол с лампой на шарнирной подставке, и невольно улыбнулся. Вот за этим столом я буду сидеть и писать тебе обо всех здешних чудесах, мама, и я не позволю мыслям о своем невежестве меня обескуражить. Я произнес это про себя, чтобы подавить легкое чувство паники, брезжащее где-то на задворках моего сознания. Что я здесь делаю?

На следующее утро, в воскресенье, дядя Амир позвонил моей матери и протянул трубку мне. Жест был нарочито небрежным, однако я видел, что дядю переполняют эмоции. Послушав с минуту, как я что-то неловко мямлю — раньше я никогда не пользовался телефоном, и общение с бестелесным голосом показалось мне странным, — он отобрал у меня трубку и дал матери полный отчет о моем прибытии, сыпля штампами и смеясь над тем, как нелепо я, провинциальный увалень, выглядел в аэропорту. Закончив разговор, он спросил, понравилась ли мне моя комната, и под его пристальным взглядом я пробормотал, что да, очень. Вечером того же дня состоялось мое первое знакомство с ножом и вилкой. Я подождал, пока остальные начнут есть, чтобы взять с них пример, но это меня не спасло. Дядя Амир всласть похохотал над моей неуклюжестью, а тетя Аша старательно прятала улыбку. Вместе с ними похихикали даже дети — восьмилетний Ахмед, которого здесь звали Эдди, и семилетняя Хадиджа, или Кэди. Я тоже улыбнулся, поскольку знал, что начало европейской жизни у такого, как я, просто обязано ознаменоваться этой неизбежной застольной комедией.

— Ты хоть понимаешь, что такое есть ножом и вилкой? — принялся рассуждать дядя Амир, насмеявшись вдоволь. — Это вовсе не значит быть европейским прихвостнем, отказавшимся от своей культуры. Кое-кто еще по старинке думает, что сунуть в рот ложку — первый шаг к тому, чтобы превратиться в христианина. Но нет, при этом ты ничего не теряешь. Ты просто начинаешь относиться к еде как к удовольствию, а это и есть цивилизованность. — Тут дядя Амир истово кивнул и подождал моего ответного согласного кивка.

Довольно быстро, в считаные дни, я понял, что теперь смешки и поддразнивание дяди Амира сопровождаются тоном, требующим смирения и торопливой улыбки, и что при любом намеке на несогласие его грубоватые шуточки сменяются сердитой насупленностью. В такие минуты даже аристократическая беспечность тети Аши уступала место легкому беспокойству. «Ну что там еще, мистер?» — спрашивала она, и, если дяде Амиру было угодно, чтобы его вывели из дурного настроения, он едва заметно улыбался и отпускал крошечную шуточку, сигнализирующую о начале возвращения к прежнему добродушию. В противном же случае он отвергал потуги жены возмущенным взмахом руки и продолжал хмуриться до тех пор, пока причину его недовольства не устраняли, всеобщими усилиями возвращая ему душевное равновесие. Это была манера, рассчитанная на устрашение, и всякий раз, случайно встретившись с дядей глазами, я послушно опускал голову.

Выбрав мою будущую профессию на свой вкус, дядя Амир повел меня в «Дебнемз», чтобы решить проблему с моим гардеробом. Тетя Аша, предпочитавшая «Маркс-энд-Спенсер», нехотя согласилась нас сопровождать. Одежда, которую я привез с собой, для здешнего холода не годится, сказал дядя. Тонкие хлопковые рубашки и териленовые штаны — о чем я только думал? Так мигом отморозишь все свои причиндалы! Дяде Амиру хотелось, чтобы я понимал как можно меньше из того, что видел в Лондоне, чтобы мне все надо было объяснять и все за меня решать. Какой бы вопрос ни стоял на повестке, моего мнения не спрашивали. Мне купили толстый голубой свитер — он доходил мне до подбородка и облегал шею, как тесный хомут, — и темно-синий дождевик из толстого шершавого материала, похожего на брезент. Он был на два размера больше нужного, чтобы под него влезли все шерстяные вещи, которые мне полагалось носить. Еще я получил две голубые рубашки с длинным рукавом, блестящие, скользкие на ощупь и дешевые на вид. Завершили набор пара толстых светло-голубых перчаток, голубые носки с шарфом и синие трусы. Тетя Аша любила все голубое и синее. Пока мы ходили по магазину, дядя Амир с тетей Ашей обсуждали каждый предмет одежды по очереди, прикладывали их ко мне, спорили насчет цвета и выбирали синий, а затем терпеливо, хоть и кратко, объясняли мне свое решение.

В первые несколько месяцев, провожая меня по утрам в колледж, тетя Аша непременно проверяла, чтобы на мне был весь мой комплект независимо от погоды. Я же не привык к холоду, говорила она во время инспекции, и если не поберегусь, то обязательно подхвачу сильную простуду, и кто тогда будет со мной возиться? Это Лондон, и им надо ходить на работу. В первые несколько месяцев я волей-неволей одевался как в полярной экспедиции. Свитер был слишком теплый, плащ — слишком просторный, и я чувствовал себя в нем так, будто мне дал его донашивать один из тех гигантов-англичан, которыми кишели улицы. Едва выйдя из дома, я снимал перчатки с шарфом и засовывал их в сумку. Поскольку я учился и одевался за чужой счет, казалось логичным, что право выбирать мне одежду должно принадлежать тем, кто за нее платит. Правда, меня немного удивила откровенность поведения моих дяди и тети. Я понял, что ожидал чего-то подобного; неожиданностью стала лишь та степень почтительности и послушания, какой они от меня требовали. В благодарность за их гостеприимство я был вполне готов мириться с тем, что они навязывают мне свою волю, но хотел бы, чтобы мне разрешили выбрать не такую несуразную одежду. Я знал, что не смогу ни сносить, ни заменить этот плащ в течение ближайших лет — по крайней мере, пока остаюсь бедным родственником тети Аши и дяди Амира. Он казался мне символом моей зависимости. Возможно, тогда меня смущала бы любая одежда, потому что смущение залегало глубже того, что я носил; оно было связано скорее со всепроникающей резкостью окружающего меня незнакомого воздуха.

Первые три недели в Лондоне пролетели быстро. На третьей неделе сентября, полностью экипированный, я начал свое обучение в колледже. Я пришел туда в страхе и трепете: Лондон нагонял на меня ужас. На улицах я путался, потому что не мог отличить одну от другой. Когда мимо проносились машины, такси и автобусы, у меня схватывало живот. В изобилии снующие вокруг люди и автомобили дезориентировали меня и повергали в панику. Я всего боялся и от всего шарахался, и это было унизительно. Мне чудилось, что огромный город презирает меня, словно робкого и докучливого ребенка, который явился непрошеным из своей пыльной и грязной лачуги на захолустном острове в этот край, где способны выжить только наглые, жадные и хвастливые.

Сказочная лондонская жизнь, которую с таким восторгом описывали дядя Амир и тетя Аша, оказалась лихорадочной, и мне пришлось играть в ней свою роль и суетиться, как все остальные. Это заставило меня задуматься о долгих годах, проведенных с матерью, о том, как неспешно мы проживали свои дни и ночи. Наверное, благодаря ностальгии они выглядели в моих воспоминаниях еще безмятежнее. Мы почти никогда не говорили друг с другом грубо — во всяком случае, до самых последних лет, когда я принялся нарочно пакостить ей, чтобы выказать свое отношение к ее любовнику, но даже это мы каким-то образом превозмогли. Она прятала подальше самое ценное для себя, а у меня не хватало решимости на то, чтобы доводить свои намерения до логического конца, и я не трогал вещи, без которых трудно обойтись в хозяйстве. Как бы то ни было, моя злость оказалась нестойкой: со временем я почувствовал в этом навязчивом желании карать ее за ложь и предательство что-то противоестественное. Теперь, вынужденный жить в спешке и суете по примеру дяди Амира и тети Аши, я вспоминал о нашей взаимной уступчивости и скучал по матери.

Я старался не обращать внимания на их нетерпеливость. Сначала тетя Аша относилась ко мне как к гостю и защищала меня от дяди Амира и детей. Но это продолжалось всего пару недель. Потом я уже не знал заранее, чью сторону она примет. Когда она звала меня, громко выкрикивая мое имя, я должен был немедленно бросать все свои дела и сломя голову мчаться к ней, чтобы меня не упрекнули в неуважении. Я не привык к подобному тону, к повышению голоса и к тому, что меня так часто и сердито отчитывают за то, в чем нет моей вины. «Думаешь, тебя тут обслуживать будут?» — спрашивала она, если я недостаточно быстро справлялся с поручением. Иногда она обращалась ко мне ласково и доверительно, как к младшему брату. В других случаях говорила со мной точно с ленивым слугой или ругала за какое-нибудь досадное происшествие с детьми, точно нерадивую няньку. Потом некоторое время вовсе со мной не разговаривала, как будто охваченная глубоким негодованием.

Может быть, своим приездом я нарушил равновесие в дядиной и тетиной жизни, лишил ее легкости. Стоило хоть чему-нибудь пойти не так, как у обоих начинали звучать в голосе обиженные нотки, словно на них ополчился весь мир. Но они не всегда были такими, и я старался соответствовать их ожиданиям. Я напоминал себе, что должен проявлять благодарность. Каждый день я ходил в колледж и не пропускал занятий. Я присматривал за детьми, в положенный час давал им молоко с печеньем и сидел с ними, когда их родители уходили из дома. Это были цивилизованные дети, и они уже знали, что их жизнь будет богатой и насыщенной.

Как-то солнечным воскресным утром мы пошли в Гайд-парк, который оказался даже ближе к нашему жилищу, чем я думал. Я играл с детьми, тетя Аша смотрела на нас, улыбаясь и аплодируя нашим коленцам, а дядя Амир фотографировал. Он заставил меня позировать, чтобы сделать несколько снимков для матери — юноша на семейном отдыхе в знаменитом Гайд-парке в Лондоне, где все самое знаменитое в мире. Через несколько дней, получив готовые фотографии и увидев среди них мои персональные, дядя Амир нахмурился: на каждой из них я широко улыбался.

— Ни индивидуальности, ни стиля, — сказал он. — Ты выглядишь как клоун. Зачем было так ухмыляться?

— Не знаю, — ответил я. — Мне кажется, я нервничаю, когда меня фотографируют.

Дядя Амир посмотрел на меня с изумлением.

— Глупости, — сказал он. — Ты что, маленький?

— Если на меня наводят фотоаппарат, я всегда так улыбаюсь, — признался я.

— Это не улыбка, а ухмылка, — возразил дядя Амир. — В следующий раз, когда я буду тебя фотографировать, пожалуйста, соберись и покажи свою индивидуальность, а не свои зубы.

Очередной солнечный день не заставил себя ждать, и мне велели взять мои книги и разложить их на столике во дворе, а потом сесть за этот столик и сделать серьезный вид, будто я с головой погружен в учебу. Так захотел дядя Амир: пусть моя мать знает, как мы ему обязаны.

Через месяц-полтора я нашел вечернюю подработку в супермаркете и с удивлением обнаружил, что мне приятно раскладывать по полкам товары и мыть полы. Поначалу я даже не сообразил, что это объясняется удобной возможностью сбежать из дома с его удушливой атмосферой. Я не знал, для чего служат некоторые товары на полках. Все было новым и иногда непонятным, но в этой странности внезапно проступало и что-то знакомое. Какая хорошая идея, думал я, догадавшись о назначении того или другого. Мне приходилось добираться до магазина и возвращаться оттуда поздно вечером, искать дорогу, успевать на автобус, учиться жить. После первой зарплаты я ненадолго забыл о том, как утомительна моя работа. Иметь деньги, заработанные собственным трудом! Меня охватило восхитительное чувство свободы, что было нелепо, как будто теперь я сам распоряжался своей жизнью. На каникулах я стал дополнительно работать на складе, а позже еще и в прачечной, превратившись в настоящего раба-мигранта, — так мне хотелось доказать дяде Амиру и тете Аше, что я достоин светлого будущего, которое они передо мной открыли.

В декабре выпал снег.

Я не отправил это письмо, потому что не знал, как продолжить его после нескольких первых строчек, а когда вернулся к нему, настроение уже ушло. Дядя Амир сфотографировал меня в засыпанном снегом заднем дворе, и я послал маме эту фотографию, написав на обороте: «Я стоял на ледяном пуху». У меня в столе лежал толстый блокнот из тонких листов, продырявленных по краю и скрепленных пружиной, — я купил его специально для того, чтобы писать письма. Несколько писем я бросил на середине, потому что сбился с мысли или потому что получилось чересчур откровенно и было видно, что мне плохо и я тоскую по родине. Эти листки я из блокнота не вырывал, так что вскоре стал записывать туда и свои грустные одинокие размышления, иногда намеренно. Однажды дядя Амир застал меня за этим занятием, и я так растерялся, что не успел быстро закрыть блокнот. Он игриво выхватил его у меня и принялся громко читать мои записи издевательски проникновенным тоном. Потом, видимо, понял, что они носят слишком уж личный характер, и вернул блокнот мне. «Неумно записывать такие вещи, — сказал он, неодобрительно нахмурясь. — То, что написано, уже никуда не исчезнет».

Я научился жить в Лондоне, контролировать свое любопытство, не пугаться столпотворения и грубости, не впадать в уныние под враждебными взглядами и целенаправленно идти туда, куда мне надо. Научился жить с холодом и грязью и избегать в колледже раздраженных студентов с их хвастовством, обидчивостью и предчувствием неудачи. Научился жить с хаосом лондонских языков, не говорящих между собой, и понимать плохой, ломаный английский с нехваткой артиклей и перепутанными временами. Я старался, но не мог влиться в этот пестрый городской карнавал. Я боялся пустых и молчаливых ночных улиц; закончив работу, я сразу спешил домой и, едва завидев на тротуаре впереди горстку людей, переходил на другую сторону. У меня появились неожиданные друзья: Решат, чьи родители приехали с Кипра, смешил меня своим бесконечным сквернословием, а у Махмуда из Сьерра-Леоне никогда не иссякал запас улыбок и добродушия. С ними я дружил в колледже; мое время после учебы и работы принадлежало дяде Амиру и тете Аше. Мои однокурсники шутили, что отец у меня посол, живет в Холланд-Парке и не разрешает мне водиться с нищебродами из третьего мира. Я сказал им, что дядя Амир не мой отец и не посол, но они пропустили это мимо ушей. Решат смеха ради притворялся послом — расхаживал туда-сюда с важным видом, громко топая, и вовсю честил иммигрантскую шушеру из лондонских трущоб.

— Если эти подонки сделают из тебя сутенера и наркодилера, я пожалуюсь на них в Особую службу! — кричал он, выпятив живот и надув губы.

Я тоже смеялся, хотя мне казалось, что у Решата не все в порядке с головой. Иногда к нам присоединялся Лизард, еще один приятель Махмуда. Его специальностью был расчет объемов строительных работ или что-то вроде того. Он не проявлял большой охоты обсуждать это и вообще что бы то ни было. Обычно его лицо оставалось абсолютно бесстрастным, на грани издевки, но даже он не мог удержаться от смеха, глядя на отчаянные кривляния Решата. Махмуд говорил, что Лизард сидел в тюрьме для несовершеннолетних за то, что покалечил кого-то в драке, но на самом деле он не такой уж страшный. Я спросил, почему его так зовут[33], и Махмуд ответил, что не знает, но у йоруба[34] к ящерицам особое отношение. Благодаря таким людям, как Лизард, я стал понимать, насколько изолированной была моя прежняя жизнь, и у меня возникло чувство, что меня не столько защитили от чего-то, сколько лишили этого и в итоге я вырос в каком-то смысле ущербным.

Новизна и необычность окружающего померкли, но не исчезли совсем, и, несмотря на все свои труды и старания, я не мог скрыть от себя, что предметы, которые я изучаю, мне неинтересны. Я думал, что сумею обойтись и без интереса, но тогда я еще не знал, насколько тяжело жить в странном и враждебном городе, если рядом с тобой нет ни таких же студентов, как ты, ни матери с ее умением подгонять и подбадривать. Я не представлял себе, как сложно общаться с чужими людьми. Дядя Амир держал меня под наблюдением, но у него хватало своих дел, он часто уставал на работе и слишком легко удовлетворялся моими сбивчивыми отчетами о событиях в колледже. Как правило, за ужином или после него он требовал рассказать, как у меня прошел день, и, похоже, радовался каждому моему маленькому успеху не меньше, чем я сам. Если мы оставались наедине, он отпускал шуточки насчет студенток и интересовался, удалось ли мне выпросить у кого-нибудь из них телефончик. Представляю, как он нахмурился бы и испепелил меня взглядом, если бы я ответил, что да. Стало быть, вот зачем ты сюда приехал — заниматься всякими непотребностями с молодыми англичанками?

Я не говорил ему, что почти все книги, которые он видел у меня в руках, — это не учебники по управлению и бухгалтерскому делу, а романы из библиотеки колледжа. Именно там я впервые наткнулся на Вирджинию Вулф, Джозефа Конрада и Джона Дос-Пассоса, и было необычайно приятно читать их не спеша и переходить по их подсказке к другим писателям, о которых я раньше ничего не знал.

Иногда по вечерам дяде Амиру надо было посещать разные мероприятия по дипломатической части. Тогда он приходил после работы домой в прекрасном настроении, принимал душ и переодевался в официальный костюм, насвистывая и поддразнивая детей. В смокинге с бабочкой он выглядел шикарно — как эстрадный певец в субботней телепрограмме. Он так нравился сам себе, что мог бы, наверное, войти в комнату и просто никого там не заметить без всяких дополнительных усилий — настолько неинтересны были ему все остальные. Иногда его сопровождала тетя Аша, но она предвкушала эти выходы с меньшим нетерпением. В такие дни он не успевал расспросить меня о моей учебе, да и в целом мне было нетрудно уклоняться от жесткого контроля с его стороны. Кроме того, весь первый год я учился хорошо, что обнадежило бы дядю, но после первых же летних каникул моя студенческая жизнь стремительно покатилась под откос. Несколько месяцев я еще как-то умудрялся это скрывать, и в минуты прилива оптимизма мне даже удавалось убедить себя в том, что упорная зубрежка на последних стадиях непременно спасет ситуацию.

Я часто оставался дома только с тетей Ашей и детьми. Если ей нужно было, чтобы я развлек детей или помог на кухне, она звала меня, и я спускался вниз. Ей нравилось, когда я проявлял интерес к кулинарии. Тетя Аша была добросовестной поварихой — пробовала новые рецепты, вычитанные из журналов, или старалась воспроизвести блюда, которыми их с дядей Амиром где-то угощали, — и временами я смотрел, как она готовит, и слушал ее объяснения. Моя мать, в отличие от нее, почти никогда не разнообразила наше меню и стряпала одно и то же неделю за неделей, пока у нее не кончались необходимые продукты. Иногда это надоедало.

У тети Аши были любимые темы — в основном она сама и ее дети. Она рассказывала мне о своей юности, о пансионе в Суффолке, лучшей поре ее жизни, о том, как она ездила на каникулы в Дублин и Париж, и — если была в настроении — о том, как они с дядей Амиром тогда обожали друг друга. Рассказывала о своем отце, который больше не работал в правительстве и с которым я так и не познакомился, хотя часто видел его по телевизору. Упоминала она и о своем брате Хакиме, с которым я тоже так и не познакомился, что не мешало мне питать к нему холодное отвращение. «Он ведь практически твой отчим», — сказала она как-то, и я еле сдержался. Говоря о дяде Амире и моей матери, она ходила вокруг да около, явно что-то скрывая; ее рассказы слегка менялись, когда она опускала детали, стараясь представить события в наилучшем свете. «Однажды мы чуть не попали в переплет», — сказала она, но тут же осеклась и умолкла, а я стал гадать, что она утаивает и не имеет ли это отношение ко мне. Иногда она обрывала фразу на полуслове и пытливо смотрела на меня; в таких случаях я изо всех сил прикидывался простофилей, который ничего не заметил. Я научился задавать вопросы без нажима, терпеливо выслушивал по нескольку раз одни и те же истории, льстил тете Аше в нужных местах и постепенно собирал из ускользающих фрагментов целую картину, хотя она по-прежнему оставалась мучительно расплывчатой.

Я понимал, что тетя Аша не всегда говорит мне правду, а иногда ее тон ясно убеждал меня в том, что она лжет. Но я не знал, есть ли у нее причины меня обманывать или она лжет по привычке. Я полагал, что она мне доверяет, потому что я послушен и провожу много времени с ее детьми, этими в моем представлении королевскими отпрысками, которым — насколько это зависело от их родителей — было уже обеспечено ослепительное будущее в самых завидных профессиях.

Последние следы восхищения, которое когда-то вызывал у меня дядя Амир, исчезли, и я привык уклоняться от его вечных попыток диктовать и контролировать и научился выскальзывать из того круга удушающей семейной жизни, где он назначил мне роль. Должно быть, он понял, что потерял меня: такое вероломство невозможно скрыть. Я уже вполне освоился на лондонских улицах, перестал их бояться и по выходным развлекался с друзьями — играл в футбол или ездил погулять по центру города ближе к вечеру, а иногда на запад без всякой конкретной цели — или просто сидел у себя в комнате, читал или слушал музыку. Я прогуливал большинство лекций, утратил способность трудиться через силу и теперь, пытаясь выучить то, что было мне совсем неинтересно, только раздражался и острее ощущал свою несостоятельность. Вместо того чтобы идти на самые невыносимые занятия, я забивался в дальний уголок библиотеки колледжа и утыкался в очередной роман. Спустя какое-то время я осознал, что пошел вразнос и что на исправление того, что я сейчас творю, уйдут годы, но не мог ничего с собой поделать. Я спрятал это знание от всех, включая себя. Жалкого подростка во мне понемногу сковывало параличом, а я не обращал на него внимания. Когда дядя Амир задавал мне вопросы, я лгал. Я редко появлялся в аудиториях, не выполнял заданий, и преподаватели наконец оставили меня в покое.

Однажды воскресным вечером, за пару месяцев до экзаменов, когда я уже несколько недель подряд пренебрегал всеми своими обязанностями и меня начинало тошнить от тревоги и ненависти к себе, я решил во всем признаться. Вернее, я принял это решение не в точности там и тогда — ему предшествовали дня три внутренних колебаний, — но в конце концов все же собрался с духом. Вечер выдался теплый. Мы с дядей Амиром сидели во дворике после обеда, а тетя Аша с детьми строили на лужайке шатер из старых простыней.

Выждав момент, когда дядя повернулся ко мне, я выпалил:

— Я не смогу сдать экзамены. Я не хочу учиться бизнесу. Это была ошибка. У меня нет способностей к этой работе.

Он с удивлением посмотрел на меня и некоторое время ничего не говорил. Я испугался, что у меня потекут слезы или случится еще какая-нибудь глупость в этом роде.

— Пойдем внутрь, — сказал он, поднимаясь на ноги.

Следом за ним я вошел в его кабинет и прикрыл за собой дверь. Всему миру ни к чему было слушать, как он меня распекает. Еще с минуту дядя Амир разглядывал меня, нахмурясь, словно мой внешний вид должен был помочь ему лучше понять мои слова.

— Что это значит? Ты, кажется, делал успехи. Что стряслось?

— Мне очень трудно изучать эти предметы. Они мне неинтересны, и у меня нет к ним таланта. Я в них почти ничего не понимаю, мне скучно, — сказал я, слыша в своем голосе хнычущие нотки, но чувствуя себя таким несчастным, что у меня не было сил подавить их. Мне скучно, прямо как ребенок! — Я не смогу заниматься этим еще целых три года. У меня ничего не выйдет. Имеет ли смысл мучиться еще два месяца, чтобы сдать экзамены, если от этого все равно не будет никакого проку?

Пока я говорил, дядя Амир не сводил с меня глаз, и на лице у него были написаны удивление и обида. Потом он стал спорить со мной, увещевать меня: «Нельзя опускать руки, в жизни порой случаются неожиданности, а ты как думал?» Он пробовал даже льстить мне, расхваливая мои способности и усидчивость, но потом нетерпение взяло верх, и он взорвался.

— Не будь идиотом! — закричал он. — Разумеется, ты пойдешь на экзамены! По-твоему, жизнь — это легкая прогулка? Таланта у него нет! Хватит нести чушь! Единственный талант, который тебе нужен, — это упорство. Другие варианты карьеры мы обсудим позже. А сейчас перестань ныть и возьми себя в руки! Ты не можешь бросить учебу на полдороге, после стольких затрат, после всего, что я совершил, чтобы привезти тебя сюда и сделать из тебя человека!

Комната ходила ходуном от его негодования. Рот его открывался и закрывался, словно ему не хватало воздуха, словно этот приступ ярости застал его врасплох. Мои губы невольно задрожали — не от страха перед физической болью, а от напряжения, которое его гнев во мне вызвал.

— Я не буду сдавать экзамены, — проговорил я осторожно, чтобы он не заметил, как у меня дрожат губы. — Я не могу выучить эти предметы, — продолжал я медленно. — Весь последний семестр я пропускал лекции. И уже очень давно не выполнял домашние задания. Это бессмысленно.

Некоторое время дядя Амир молча смотрел на меня, и его лицо постепенно багровело. Казалось, что он вот-вот раскричится вновь, но он сделал глубокий вдох и повернулся ко мне спиной. Должно быть, этому учат в школах для дипломатов. Через несколько секунд он повернулся обратно и твердым холодным голосом произнес:

— Слушай меня, наглый неблагодарный говнюк. Ты сделаешь, как я сказал. Вернешься в колледж, наверстаешь все, что ты пропустил, и сдашь экзамены, иначе я раскрою тебе башку. Кем ты себя вообразил? Наверное, унаследовал ген идиотизма от своего отца? Марш в свою комнату и немедленно приступай к занятиям… вон отсюда!

Конечно, я вышел, потому что альтернативой было бы покинуть дом, а я еще не думал, что буду делать, если дойдет до этого. Я надеялся, что он выслушает меня и рассердится, потому что такова его манера и потому что я это заслужил, но потом скажет: ладно, давай вместе подумаем, как нам теперь быть. В следующие несколько дней он не говорил со мной вовсе, только иногда грозно спрашивал, хожу ли я на занятия, а тетя Аша подбадривала меня короткими нотациями и предостережениями. Я послушался, потому что мне не оставили выбора. Он был моим спонсором и поручителем, и, захоти он, меня мигом выслали бы из страны, так что я снова стал ходить в колледж и как мог выполнял задания.

Тетя Аша расспрашивала меня о моей учебе и, по-видимому, докладывала о результатах наверх, поскольку спустя какое-то время дядя Амир снисходительно обронил:

— Так держать, мой мальчик.

А тетя Аша сказала:

— Помни, твой дядя старается как ради тебя, так и ради твоей матери. Ты должен думать не только о себе одном.

Когда она увидела, что ее усилия достигают цели и я вот уже которую неделю прилежно сижу за своим столом, тихий и пришибленный, часть ее веры в меня восстановилась и она стала говорить со мной мягче, жалеть меня и время от времени даже приносила мне чашку чаю. Видимо, я нашел самоуничижение в некотором роде привлекательным, поскольку в отдельных случаях включал дополнительную подобострастность, даже если от меня этого не требовали. Однажды я сказал, что не заслуживаю такой доброты, какую они ко мне проявляют, и тетя Аша буквально засветилась от сознания своей праведности.

— Что ж, я тебе говорила: это еще и ради твоей матери, а не только ради тебя, — сказала она.

Я сидел за кухонным столом, разложив перед собой книги и тетради, а тетя Аша расставляла по местам кастрюли с мисками и вытирала другие столы, пока готовился ужин. Ее слова прозвучали как приглашение, и я не смог ему противостоять.

— Но вы же ничего ей не должны, — сказал я.

Я ожидал, что она сразу разгадает мою уловку и сменит тему, но после долгой оценивающей паузы тетя Аша приняла решение. Она подошла к столу и сказала:

— В каком-то смысле твой дядя немного ей обязан, я полагаю. Помнишь, я говорила тебе, что однажды мы чуть не угодили в переплет, когда еще только познакомились?

— Да, помню, — ответил я.

— Но я, кажется, не говорила тебе, что твой дядя был задержан на несколько дней, так ведь?

— Нет! Неужели его посадили в тюрьму? Я никогда об этом не слышал, — сказал я с преувеличенным ужасом, хотя и вправду не знал, что дядю Амира когда-то сажали в тюрьму. «Но сейчас я узнаю все», — подумал я.

— Так оно и было, — сказала тетя Аша. — И твоя мать помогла ему, когда он попал в беду. Знаешь, почему его арестовали? Это имело отношение к нам… к нам двоим. Мы тогда только познакомились, и моему брату Хакиму, твоему дяде Хакиму, не понравилось, что мы хотим быть вместе.

Тут она замолчала и посмотрела на меня игривым, дразнящим взглядом, как будто раздумывала, не скрыть ли все-таки от меня остаток этой истории. Я понял, что ей приятно рассказывать об этом, и невольно улыбнулся. Она тоже улыбнулась и заговорила снова:

— Честно сказать, это было нечто большее. Я имею в виду, больше, чем обычное неодобрение. Это было полное непонимание. Хаким просто все перепутал. Он рассердился на Амира, очень-очень-очень-ОЧЕНЬ рассердился, а ты, наверное, знаешь, какой он становится, когда выходит из себя. Он… — На секунду она остановилась, точно подыскивая нужные слова, но потом изменила направление: — В общем, он велел арестовать Амира. Это была ошибка, Хаким просто неправильно все понял. Ему почудилось, что нашу семью оскорбили. Он вышел из себя и решил показать, что с ним шутки плохи, вот и все. Но… — она засмеялась и отмахнулась от гнева своего брата унизанной браслетами рукой, — увидев твою мать, он влюбился, и твоего дядю Амира выпустили из тюрьмы, и с тех пор мы с ним живем дружно и счастливо. Вот почему у него есть обязательства перед твоей матерью.

С минуту я сдерживал слова, готовые вырваться у меня изо рта, но потом мои силы кончились.

— А у нее был выбор? — спросил я, опустив глаза, чтобы она не прочла в них вызова.

— Что?! — резко воскликнула тетя Аша, отступив от стола, но тут же взяла себя в руки. — Что ты хочешь этим сказать?

Я носил эти слова во рту уже не первый месяц, но не отваживался выпустить их, потому что вопрос казался слишком отчаянным. Раньше я видел этого человека по телевизору, государственного министра чего-то, с бритой головой и мощной упрямой шеей, и теперь, вспоминая это лицо, говорил себе: он ее заставил. Почему бы и нет? Многих жен и дочерей принуждали к тому, чтобы отдать себя в распоряжение сильных мира сего. Тогда я еще не знал, что дядю Амира сажали под арест.

Не дождавшись моего ответа, тетя Аша потребовала:

— А ну-ка повтори, что ты сейчас сказал! — Голос ее дрогнул, предвещая вспышку негодования, и я предусмотрительно смолчал опять. — Никто ее не заставлял, понятно тебе? Спроси у нее самой. Как ты можешь говорить такое о своей родной матери? Совести у тебя нет! Ты сам не понимаешь, что говоришь. Как у тебя только язык поворачивается? Как ты мог даже подумать такое? Ты негодяй, ты просто змея. А что тогда можно подумать о твоем дяде Амире? Да как ты смеешь! Как ты смеешь! — Теперь голос тети Аши уже срывался от ярости. — Ты мерзкое, гадкое насекомое. Грязный неблагодарный мальчишка. Как ты можешь жить у человека в доме и говорить такое? Он же тебе как отец. Как ты можешь есть наш хлеб и думать про нас такие вещи?

Это потому, что я и впрямь бессовестен, слаб и приучил себя терпеть унижения и вранье, подумал я, но не сказал — не мог сказать. Почтительность и смирение я впитал с материнским молоком. К тому же моя мать хотела, чтобы я поехал сюда, а ей и так досталось немало горя. И вот я сижу здесь, как бродяга, отданный на вашу милость.

— Не вздумай сказать что-нибудь в этом духе своему дяде, ты понял меня? — предупредила напоследок тетя Аша и вышла из кухни.

Я тоже встал из-за стола, собрал книги, которые теперь все время носил с собой по дому в знак своего согласия повиноваться, и поднялся к себе наверх. «Я напишу матери и потребую от нее ответа», — твердил я себе, но знал, что не смогу. Градус тетиной ярости означал, что случилось что-то плохое, и оно наверняка было связано с уходом отца.

Я ждал, что после того, как тетя Аша доложит о случившемся и заодно придаст моему вопросу ту окраску, какую сочтет нужной, дядя Амир немедленно прибежит наверх и устроит мне разнос, но все было тихо и никто не топал ногами по лестнице. Когда подошел час ужина, за мной отправили Эдди. Я спустился и поел, не услышав ни единого обращенного ко мне слова, — на этот раз дядя Амир и тетя Аша не читали мне нравоучений и говорили исключительно со своими детьми. И в последующие дни дядя Амир не только со мной не разговаривал, но и не смотрел в мою сторону. С тетей Ашей и детьми он общался в своей обычной манере, как будто меня рядом не было.

Мое покаянное усердие оказалось малоэффективным. После каждого экзамена я сразу понимал, что провалился. Мне не удавалось как следует сосредоточиться, да и знаний у меня, несмотря на все приложенные в последние месяцы усилия, явно не хватало. Как правило, я отвечал внятно лишь на один вопрос из билета, а по двум остальным только неуклюже что-то мямлил. Я решил обсудить с дядей условия своего ухода из колледжа раньше, чем он вынесет мне приговор. К той поре я провел в Англии уже два года и полагал, что смогу худо-бедно перебиться в этой стране и самостоятельно, однако для того, чтобы вообще здесь остаться, мне необходимо было дядино содействие. Так что на выходных после оглашения результатов, когда он сидел у себя в кабинете за своими бумагами, я постучался к нему в дверь.

— Я сделал ошибку, когда пошел на это направление, — сказал я. — Все это моя вина: надо было признаться раньше, не надо было вас обманывать. Я должен был объяснить вам, чем хочу заниматься по-настоящему, и убедить вас мне помочь. Очень жаль, что я не сумел отблагодарить вас за великодушие своими успехами в учебе. Я думал, что старание и упорство помогут мне овладеть даже теми предметами, которые вызывают у меня мало интереса, но это оказалось заблуждением. Простите за все беспокойство, которое я вам причинил. Теперь я хочу изучать литературу и для этого готов поступить в колледж заново. Мне придется пойти на дневное отделение с полной учебной нагрузкой, иначе я не получу визу. Но от меня потребуют, чтобы я доказал свою финансовую обеспеченность. Сможете ли вы дать мне эту гарантию? Я не прошу у вас никаких денег. У меня есть и другой вариант — просто исчезнуть, но я не уверен, что в этом случае смогу учиться как положено. Если у вас нет возможности дать мне необходимую гарантию, самым лучшим для меня будет вернуться обратно.

Дядя Амир посмотрел на меня задумчиво и долгое время ничего не говорил; я тоже не добавлял ничего к сказанному. Потом он кивнул и ответил:

— Ты описал свою ситуацию просто и ясно. Я гадал, что ты предложишь теперь, когда так позорно запорол прекрасную возможность, которую тебе предоставили. Ты глупый неблагодарный мальчишка. Прежде я не знал тебя с этой стороны, но после того, как ты к нам приехал, она открывалась мне все больше и больше. Знай я обо всем заранее, я не стал бы тратить деньги понапрасну и приглашать тебя жить с нами. Это сохранило бы нам всем кучу нервов и не потребовало бы столько бессмысленных усилий, направленных на то, чтобы заставлять тебя учиться, тогда как ты не имел такого намерения. Вдобавок у меня складывается впечатление, что у тебя злобная и мелкая душонка и ты только и ждешь повода устроить какую-нибудь гадость. Аша сообщила мне, что ты сказал ей о своей матери. Ничто не может быть дальше от истины. Я расскажу твоей матери, какую черную неблагодарность ты проявил и к ней, и к нам. Думаю, она возлагала на тебя более высокие надежды.

Я не знаю, почему ты хочешь изучать литературу, — продолжал дядя. — Не понимаю, откуда могла взяться такая идея. Это бессмысленный предмет, ни для кого не имеющий практической ценности. Что ты с ней потом будешь делать? Она не сможет тебя прокормить, ты не извлечешь из нее никаких полезных навыков, и благодаря ей из твоей жизни не выйдет ничего путного, но это твое дело. Я старался тебе помочь, но получил в ответ только низость и невежество. Я наводил справки в колледже, но мне сказали, что не могут предоставить никакой информации относительно того, что с тобой пошло не так. Эта страна и ее дурацкие законы! Полагаю, ты связался с наркоманами и преступниками, в этом городе их пруд пруди. Теперь можешь окончательно слиться с этой публикой и стать настоящим безработным жуликом-иммигрантом. Я хотел дать тебе что-нибудь получше. Мы старались дать тебе дом и перспективы, но тебе оказалось этого мало. Ты предпочел убивать время в компании приезжих лодырей. Ты сын моей сестры, и я не могу снять с себя ответственность за тебя, но я хочу, чтобы ты убрался долой с моих глаз. Со своей стороны я оформлю финансовую гарантию, о которой ты просишь, но обеспечивать тебя не буду. Я не желаю, чтобы ты здесь оставался. Будь добр, позаботься о том, чтобы найти себе жилье прежде, чем мы уедем отдыхать. А после этого можешь катиться к черту. Если тебе понадобится от меня что-нибудь еще, пришлешь мне записку.

Я переехал в комнату на Гвинеа-лейн в Камберуэлле — в домике, где снимали жилье еще трое, все африканцы. Это было очень далеко от посольского дома в Холланд-Парке и в прямом смысле, и по уровню комфорта, и во многих других отношениях. По Камберуэлл-роуд с ревом лились нескончаемые потоки машин, а в нескольких минутах ходьбы от нас начинался трущобный хаос и замусоренные тротуары Пекем-роуд. Я узнал об этом доме от Махмуда, а он — от своего двоюродного брата, который там жил. Хозяин, мистер Мгени, жил рядом. Камберуэлл находился в той части Лондона, куда я раньше не заглядывал, и Саутуорк[35] представлялся мне скопищем темных домов, закопченных снаружи и заляпанных высохшими человеческими выделениями изнутри. Наверное, я где-то это вычитал, но мне чудилось, что люди испокон веков ведут здесь жалкое и мучительное существование. Я и вообще редко бывал на юге от реки: как-то раз съездил с Махмудом на метро на Брикстонский рынок, провел полдня с друзьями в Гринвиче, участвовал в музейной экскурсии, организованной нашим преподавателем в рамках курса по изучению свободных наук и искусств. Музей был довольно скромный, и в основном его экспозицию составляли текстильные изделия из бедных и захудалых уголков мира, так что по крайней мере одной из целей мероприятия было познакомить нас с этническим искусством, чтобы мы научились не презирать плоды неуклюжих усилий отсталых народов. Примерно с таким исследовательским интересом я отправился смотреть комнату.

Мистер Мгени оказался опрятным симпатичным человеком за шестьдесят с добродушной улыбкой, тщательно выверенными интонациями и жизнерадостной повадкой. Он был невысок и худощав, с седоватыми усами и короткой густой шевелюрой, и в его движениях сквозила нарочитая бодрость, как будто он все время себя подстегивал. Ходил он немного враскачку — руки в карманах курточки, все тело подергивается, словно в такт ритмичной музыке, слышной ему одному. Мне подумалось, что он похож на учителя, но еще я уловил в его живом взгляде что-то колючее и какую-то мудрую утомленность. Он понравился мне мгновенно, и при нашем дальнейшем знакомстве эта симпатия стала гораздо сильнее. Когда мы встретились, он внимательно посмотрел на меня и, услышав мое приветствие на суахили, расплылся в широчайшей улыбке.

— Ага, так я и думал, — сообщил он. — Джамаа, мсуахили мвензангу[36]. Как только увидел тебя, сразу понял. Мсуахили уйу[37] — вот что я себе сказал. Мы земляки.

Я догадался об этом еще по его фамилии, и первый же взгляд на него подтвердил эту догадку. Мистер Мгени спросил, откуда я родом, и объяснил, что сам он из кенийского Малинди. Он уехал оттуда столько лет назад, что уже почти ничего о нем не помнил. Нет, не так: он просто не был уверен, что там до сих пор все выглядит таким, каким ему помнится. Был я когда-нибудь в Малинди? Сейчас город, наверное, очень изменился, если судить по рекламе всех этих пакетных туров, которая отовсюду лезет в глаза. Трудно представить, чтобы в тот прежний, известный ему Малинди валом валили туристы. Видел я эти проспекты? Небось все построено на грязные бандитские деньги — отмывают доходы, или как это у них называется. Отели в этих проспектах прямо-таки сказочной красоты. Ясное дело, туристы туда и не поехали бы, если б не могли там жить во дворцах, как привыкли здесь у себя. Ну что, показать комнату? Имей в виду, это жилье холостяцкое: отделано кое-как, и мебель дешевая, в самый раз для голодранца вроде тебя. Плата за неделю вперед и рукопожатие — больше ему ничего не требуется. Конечно, комната моя, если она меня устраивает. Маловата, зато пустая — заходи да живи.

Вернувшись из Камберуэлла, я сказал тете Аше, что покину их завтра утром. Возможно, мое заявление прозвучало неучтиво и оскорбительно, но задумано оно было как маленькая демонстрация независимости. Все мое имущество по-прежнему легко умещалось в дешевый картонный чемодан, с которым я сюда приехал. Встав пораньше, я умылся, оделся и сел на кровать ждать, когда проснутся остальные. Я обвел взглядом комнату, где прожил два года, и содрогнулся. Было солнечное воскресное утро, и никто не спешил подниматься с постели, потому что вчера вечером, когда я делал вид, что собираю вещи у себя наверху, все они допоздна смотрели мюзикл «Аладдин», игнорируя меня и отказываясь превращать мой бесславный уход в торжественные проводы. Но покидать дом в этой брюзгливой тишине вдруг показалось мне грустным. Услышав, что все наконец встали, я спустился вниз попрощаться. Расцеловал Кэди в обе щеки и дождался, пока она поцелует меня в ответ. Обменялся рукопожатием с Эдди: ему было уже десять, и к поцелуям он относился прохладно. Потом я поблагодарил тетю Ашу и поцеловал ей руку. Она игриво шлепнула меня по плечу и сказала, что она не бабушка, чтобы ей целовали руку взрослые мужчины. Затем внезапно потянулась ко мне и обняла. «Береги себя и не пропадай», — шепнула она. Не знаю, что имелось в виду.

Чтобы попрощаться с дядей Амиром, мне пришлось зайти к нему в кабинет. Когда я открыл рот, дядя поднял руку, призывая меня к молчанию. В этом высокомерном жесте читалось нежелание слышать, как я молю о прощении. Дядино лицо было мрачным, но уже потеряло способность угрожать и устрашать, которой оно обладало, когда я жил здесь. Мы пожали друг другу руки, а потом дядя Амир переложил из левой руки в правую несколько банкнот и протянул их мне на ладони, предлагая взять. Я оторопел от этой снисходительности, затем покачал головой и пробормотал что-то вежливое. «Не дури», — сказал дядя Амир и сунул деньги в мой нагрудный карман.

Идя на автобусную остановку с чемоданом и рюкзаком за плечами, я чувствовал себя как герой в конце романа на пути к приключениям и успеху. На самом деле мой путь лежал на Гвинеа-лейн и впереди меня ждали скорее борьба и муки, и, когда я подумал об этом, мои глаза невольно защипало от огорчения и жалости к себе. Как я очутился в одиночестве там, где вовсе не хотел очутиться?

Я бросил писать на этом листке и взял другой.

Через несколько недель мать ответила мне и сообщила, что Маалим Яхья вернулся и забрал отца с собой в Куала-Лумпур. Читая ее письмо, я снова увидел перед собой того человека, которого школьный директор показал мне на фотографии много лет назад, и впервые подумал о нем как о своем деде. И еще я увидел, как улетает мой папа, который так долго от этого отказывался.

Мать писала:

Я написал:

Этот листок остался в моем блокноте.

Моя комната была в доме самой маленькой: кровать, узкая откидная полка под мансардным окошком и лоскуток пола между ними. Я мог дотянуться до всего, не вставая с постели. Мне сразу понравилось, что обои чистые и окно открывается легко. Оно выходило на маленький мощеный дворик с вялыми растениями в горшках и ржавой садовой жаровней, которой явно уже давно не пользовались. Окно в доме напротив смотрело прямо в мое, и до него было всего метра три-четыре. Я решил, что вдобавок к жалюзи мне понадобится занавеска, хотя бы от раннего утреннего солнца. Душ с туалетом находились внизу — мрамором не сверкали, но сносные.

Мистер Мгени называл свои владения Домом ОАЕ — Организации африканского единства, потому что все его жильцы были из Африки: Алекс из Нигерии, Мэнни, двоюродный брат Махмуда, из Сьерра-Леоне, а Питер из Южно-Африканской Республики. Мистер Мгени познакомил меня с ними прямо в то воскресное утро, когда я переехал. Питер держался развязнее всех остальных, если не сказать наглее, зато был самым искушенным, и все вопросы по житейской части задавались ему. Когда мистер Мгени пошутил насчет Дома ОАЕ, Питер сказал:

— Для меня ОАЕ звучит как название мутной кредитной компании или банка для отмывания денег.

— А что значит отмывание денег? — спросил мистер Мгени.

— Это когда преступные доходы превращают в легальный капитал, — ответил Питер и рассказал про выставление завышенных счетов, вклады в офшорных банках, фиктивные сделки с недвижимостью, расчеты наличными и бесчисленные варианты этих уловок. — Все международные преступники, включая наших орлов из ОАЕ, должны применять эти методы, или нанимать тех, кто в них разбирается, или использовать их как часть сделок с крупными глобальными компаниями, когда они обсуждают свой бакшиш, иначе им придется держать свои грязные деньги под подушкой — ведь если они попробуют потратить их за пределами своих вонючих дворов, то могут угодить под суд.

— Откуда ты все это знаешь? — с восхищением спросил мистер Мгени.

Со временем я стал понимать, что мы, все четверо, ведем довольно бестолковую жизнь: работаем допоздна, маемся с долгами и мечтаем об успехе. При нашей первой встрече я так не думал. Мои новые соседи показались мне спокойными и уравновешенными — типичными обитателями мегаполиса, тогда как сам я по-прежнему чувствовал себя приезжим из маленького городка, который до сих пор путается в адресах и направлениях, хотя изо всех сил старался это скрыть.

Алекс работал охранником в Национальной галерее. Он был худой, элегантный и ходил с преувеличенной важностью — не шагал, а вышагивал. Иногда он принимался что-то напевать одними губами или молча совершал несколько танцевальных движений прямо посреди разговора. Я представлял себе, как он исполняет свои немые танцы в музейных залах, когда рядом нет посетителей, изумляя солидных джентльменов на стенах. Индивидуальности у Алекса хватало с избытком, но его стиль дядя Амир одобрил бы вряд ли. Он любил одеваться в джинсы, кожаные куртки и яркие двухцветные рубашки, которые делали его похожим на неумелого жулика с толкучки, но эти наряды не выглядели на нем нелепо, потому что он всем своим видом давал понять, что носит их потехи ради, рассчитывая позабавить вас дерзостью своего вкуса. Вздумай он надеть леопардовую мантию и чехол для пениса, ему и это сошло бы с рук.

Мэнни, двоюродный брат Махмуда, работал в фирме по уборке офисов и с раннего утра уже пылесосил и начищал лондонские башни в Сити. Обычно он помалкивал, словно погруженный в свои мысли, и оттого казался мне человеком серьезным и достойным доверия — хотя, возможно, это впечатление объяснялось его родством с Махмудом. Здесь, на краю света, где мы по большей части натыкались друг на друга по воле случая, родственная связь между двумя твоими знакомыми не была пустым звуком.

Питер был нашим домашним остроумцем, циничным высмеивателем хрени — так он называл все и всех, что или кого ему в данный момент хотелось высмеять, будь то телевизионные новости, политики любых мастей, фанатики-мусульмане, идеологи афроцентризма, международные сообщества — особенно международные сообщества, банкиры, генералы, экстрасенсы… сплошь вруны и обманщики, а все, что они говорят, сплошная хрень. Он занимался продажей рекламы в бесплатной газете: обзванивал разные фирмы и уговаривал их дать рекламу, а когда выдавалось свободное время, писал для своей газеты небольшие заметки. Последняя из них называлась «Пенсионер потушил пожар в местном магазине». Он говорил, что набирается опыта в ожидании дня, когда закончится апартеид — а теперь это может случиться когда угодно, брат, и тогда он вернется в Кейптаун и будет работать в настоящей газете. Иногда, забывшись, он погружался в глубокое тревожное молчание.

Дядя Амир определил бы их всех как нищебродов и лузеров, людей без таланта, иммигрантишек, которые никогда ничего не добьются. Для меня же впервые в жизни наступила пора, когда я мог сам выбирать, на что потрачу каждый очередной отрезок времени — буду ли я учиться, спать, есть или просижу целый день перед телевизором. Размеры безделья ограничивались необходимостью посещать занятия и ходить на работу, но в промежутках я мог по-прежнему верить в эту иллюзию выбора. Вечерами я по нескольку часов проводил в супермаркете, как обычно, моя полы и раскладывая товары, — это была моя официальная работа. Неофициально я работал в подпольной пошивочной мастерской в Нью-Кросс, а если мистеру Мгени требовался помощник для какого-нибудь дела, он тоже приглашал меня и платил наличными. Думаю, он сразу понял мою ситуацию и старался найти для меня работу при любой возможности.

Мистер Мгени был самозанятым строителем, уже почти ушедшим на покой. Он давал объявления в газете Питера и выбирал из того, что ему предлагали. Если у него возникала нужда в паре лишних рук — его выражение, — он брал меня с собой: мешать раствор, или таскать материалы вверх по лестнице, или подавать доски, или подметать оставшийся мусор, или просто чтобы было кому послушать, как он рассказывает о своей жизни и путешествиях. Он обожал рассказывать всякие истории, а я — слушать их. Я еще никогда не встречал такого открытого человека. Его жена Марджори родилась на Ямайке, но мистер Мгени никогда там не был, хотя они прожили вместе семнадцать лет. Когда Марджори приходила охота съездить на родину, она отправлялась туда с их дочерью Фредерикой. Во время нашей совместной работы мистер Мгени рассказал мне и это, и много чего еще, не опуская подробностей, поскольку я слушал очень внимательно. Устав говорить, он включал на древнем кассетном магнитофончике в брызгах штукатурки и крошечных комочках цемента записи Ната Кинга Коула[38] и подпевал Королю. Rambling rose, rambling rose, why I want you, heaven knows[39].

— Вот и в Малинди я давно не бывал, гораздо больше семнадцати лет, — сказал он. — Почему? Это другой вопрос, и ответ ты когда-нибудь, возможно, найдешь сам. Как бы то ни было, это значит, что Марджори никогда не видала моей родины. Я устал от путешествий и суеты, и сейчас мне достаточно хорошо здесь, в Камберуэлле. Много лет я служил моряком и плавал по всему свету. Я видел дельту Амазонки в Южной Америке — или, точнее будет сказать, был там, потому что толком ее не увидишь. Она как море. Любовался закатами на Карибах, видел Саргассово море — водоросли там плавают по поверхности и занимают целые мили, как остров, — и танцевал в прибое на побережье Западной Африки с тамошней молодежью и рыбаками. Это были чудесные, незабываемые впечатления, ради них стоило вкалывать на кораблях. Я даже забирался далеко на север, до самых балтийских портов, чего тебе не советую. Потом, когда надоело плавать, стал сварщиком, плотником и под конец строителем. Получил на работе травму… так я и встретил Марджори, она была медсестрой в больнице Святого Фомы. После этого я уж ее не отпустил. Ее судьба решилась в тот миг, когда я ее увидел. А какая великолепная это больница — Святого Фомы!

В рассказах мистера Мгени иногда случались внезапные повороты, и я кивнул, чтобы проверить, куда мы теперь направляемся.

— Раньше я не замечал в ней особого великолепия, — сказал я. — Вы имеете в виду корпуса?

— Я говорю не о том, что она великолепно выглядит, а скорее про саму идею — места, где лечат больных. Ты скажешь: так разве не для того и существуют больницы, чтобы лечить больных? Да, но знаешь ли ты, что впервые она открылась тысячу лет назад? Я не шучу, — сказал мистер Мгени, когда я усмехнулся такому неожиданному переключению. — Что делали наши с тобой дедушки, если заболевали тысячу лет назад? Небось ложились в постель, и стонали, и звали шейха почитать над ними молитвы, пока они ждут, когда придет Азраил и выполнит свою работу, прости меня Аллах за нечаянную дерзость. А здесь люди строили для хворых больницы, хотя научились они этому, наверное, у мусульман из Персии и Египта.

Мистер Мгени говорил со мной на суахили, и я думаю, отчасти поэтому он так любил рассказывать мне свои истории.

— Мне больше не с кем поболтать по-человечески — нет больше тех, кто понимает наш язык по-настоящему, не уродуя его сомалийским, кикуйю, всяким там сленгом, шенгом[40] и бог знает чем еще. До чего приятно поговорить на нашем старом добром языке[41] — кто-то скажет, что он звучит слишком пафосно, зато сколько оттенков, какая выразительность!

Каждый день мистер Мгени заходил в наш дом, чтобы поздороваться и немножко с нами посидеть. Иногда, зайдя днем и увидев в раковине грязную посуду, он ее мыл. Иногда приносил с собой фрукты или пирог, испеченный Марджори для мальчиков. По вечерам он заглядывал на несколько минут, слушал наши разговоры, отпускал пару шуточек и возвращался к себе. Складывалось впечатление, что он проверяет, хорошо ли мы ладим между собой. В любом случае его частые визиты, похоже, никого не раздражали.

Еще одной частой гостьей у нас была Фрэн, девушка Питера. Я подружился с Питером, и иногда они вдвоем приглашали меня к себе в компанию. Высокая и привлекательная, с бронзовой кожей и темными волосами, собранными сзади в хвостик, Фрэн говорила мягким голосом, часто улыбалась и вела себя спокойно, в противоположность болтливому и сыплющему остротами Питеру, не способному усидеть на месте. Ее костюмы отличались элегантными комбинациями цветов, явно подобранными с большим тщанием. В нашем доме с его безотрадным интерьером эта ухоженная женщина в модной одежде казалась существом из другого мира. Ей было лет двадцать пять, и, несмотря на скромное поведение, в ней ощущался немалый заряд сдержанной сексуальной энергии — по крайней мере, так мне чудилось при моей невинности. Она работала в финансовом отделе крупного универмага в центре Лондона и имела право покупать там одежду и аксессуары с огромной скидкой. Питер любил подшучивать над ее, как он выражался, буржуазной маскировкой.

— Наверно, шмотки ей подбирает мамочка, как по-твоему? — спрашивал он меня, не стесняясь Фрэн. — Мать у нее англичанка и не позволит своей дочери забыть об этом.

Отец Фрэн, уроженец Руанды, изучал здесь богословие, но после окончания учебы вернулся на родину и больше не выходил на связь. Я знал это от Питера, который время от времени вспоминал в разговорах биографию своей подруги. Иногда мне казалось, что он стыдится Фрэн и обращается с ней пренебрежительно, чтобы наказать ее и себя. Порой это начиналось как добродушное подкалывание, когда Фрэн на секунду изменяла своей обычной щепетильности — например, облизывала нож или брала огурчик с тарелки рукой.

— Эй, а что бы сказала на это твоя мамочка-англичанка? — тут же наскакивал на нее Питер, а потом снова вкратце пересказывал, как ее мать бросили. — И это при том, что твой папаша был священником!

Фрэн никак не защищалась и сносила его жестокие выходки с удивлявшим меня смирением. Это выглядело так, словно она знала что-то неизвестное мне и понимала, что Питер имеет в виду на самом деле. В таких случаях мне трудно было подавить неприязнь к своему другу. Я гадал, не связаны ли эти насмешки над Фрэн с каким-то его собственным постыдным секретом и не хочет ли он таким образом опровергнуть любые подозрения в том, что его чувства к ней по-настоящему глубоки, и продемонстрировать, что он всего лишь ее терпит. Мы не обсуждали друг с другом наши душевные раны. Их мы старались залечивать сами. Если в доме не было никого, кроме нас троих, Питер и Фрэн садились перед телевизором и я видел, как они шепчутся на диване и как Питер к ней льнет. Если дома были и другие жильцы, эта пара поднималась наверх, в комнату Питера, и Фрэн иногда оставалась на ночь. Похоже, при посторонних она чувствовала себя неуютно, поскольку тогда Питер начинал поддразнивать ее еще язвительнее. Ко мне же Фрэн относилась как к младшему брату, хотя наша разница в возрасте не превышала двух-трех лет и мы были одного роста. Слишком многие молодые женщины обращались со мной как с младшим братом. Это обескураживало.

Алекс с Мэнни никогда не приглашали к себе домой своих девушек — по крайней мере, они к нам не приходили, так что я их никогда не видел. Однажды Алекс показал мне фотографию женщины, оглянувшейся на камеру через плечо в классической гламурной позе. Она стояла вполоборота, чуть наклонив голову, как будто смотрела вниз и только что подняла глаза по просьбе фотографа. Прядь каштанового парика свесилась на ее левый глаз. Короткий белый топ плотно облегал грудь, от белых спортивных штанов в кадр попали только верхние сантиметров пятнадцать — эта часть ее тела была повернута к объективу боком. Над штанами лоснился обнаженный черный живот.

— Хороша, правда? Ее зовут Кристина, и скоро она станет моей невестой, — сказал он и убрал фотографию обратно в бумажник.

Алекс любил порассуждать о ненасытных аппетитах развращенных нигерийских политиков. По части воровства казенных денег они были определенно худшими в мире. Он произносил определенно со странным нажимом, словно бы с благоговейным уважением. Коррупция в Нигерии находилась на заоблачном уровне. Доплата на транспортные расходы, средства на личного помощника, отпускные, пособие на проекты в своем районе, чрезвычайный резервный фонд, фонд инвестиций на будущее — они узаконили для себя все, что только можно придумать. И это помимо засекреченных номерных счетов и тайных комиссионных. Он называл невероятные суммы украденных денег и рассказывал об абсурдной беспечности в обращении с ними. О том, как секретари и члены семьи разъезжают повсюду с пачками наличных и забывают сумки с десятками тысяч долларов в такси и залах ожидания. При этом он лучился противоестественной гордостью, восхищаясь наглостью и беззаботностью своих земляков-законодателей и порой прямо-таки заикаясь от смеха. На свете нет никого жаднее и продажнее нас!

Каждую субботу Алекс мылся, натирался кремами и опрыскивался одеколоном, пока не доводил себя до блеска, потом надевал разноцветную рубашку и кожаную куртку и отправлялся в Тотнем, чтобы встретиться со своей подружкой и паствой церкви Воскрешенных Душ Вифании. Возвращался он только в воскресенье вечером.

Подруга Мэнни жила в Ковентри. Он о ней ничего не рассказывал, просто говорил, что едет в Ковентри на несколько дней, и приезжал оттуда заметно повеселевшим. О его подруге я услышал от Махмуда. Он тоже никогда ее не видел, но знал, что она с Мартиники и что она католичка. Отец Мэнни в Сьерра-Леоне был суннитским имамом и расстроился бы, узнав о выборе сына.

— Каждому известно, что мы в Сьерра-Леоне очень терпимы к другим религиям, — сказал Махмуд.

— Так все про себя говорят, — возразил я.

— Но это правда! — воскликнул Махмуд с такой обидой, что я засмеялся и не стал спорить. — Но я думаю, Мэнни все равно боится, что родные на него рассердятся. Вдобавок ко всему остальному, его подруга еще и замужняя с двумя детьми — один от мужа, второй от Мэнни, — а развода ей муж не дает. Для отца Мэнни это чересчур. Он у него из тех имамов, каких уже мало где найдешь, по-настоящему набожный и благочестивый — истинный хаджи, отрешенный от мира. Не знаю, куда им деваться, разве что так и продолжать, как сейчас. Поэтому Мэнни и не говорит о своей подружке: слишком виноватым себя чувствует. Боится, что родные узнают и скажут отцу. Просто не понимаю, о чем люди думают, когда выбирают себе такую пару!

У меня подружки не было, так что все они без устали теребили меня и предлагали разных кандидаток. Даже Фрэн присоединилась к общему хору и говорила мне, как младшему брату, что я очень симпатичный и что все девушки в колледже наверняка ждут не дождутся, когда же я приглашу их на свидание. Питер слегка хмурился, когда слышал, какой я симпатичный, но это пробуждало во мне тайную тягу к ней.

Я не мог признаться им, что меня пугает перспектива остаться наедине с женщиной — по крайней мере, так казалось мне самому, несмотря на мои физические потребности. Не то чтобы у меня не было естественных стремлений и желаний, и я делал все необходимое, чтобы удовлетворить их, но стоило мне вообразить интимную встречу с женщиной, как на меня накатывали тошнота и тревога и мне приходилось гнать от себя память о гнетущем молчании моего отца и гасить вспыхивающие в мозгу образы встреч моей матери с тем человеком, сжимающим ее в своих грубых объятиях. В моем представлении пойти на интимную близость значило уступить жестокой и бесстыдной силе, и сама мысль об этом наполняла меня своего рода ужасом.

Я начал снова.

Когда я помогал мистеру Мгени с его подрядами, он не только рассказывал мне о том о сем, но и расспрашивал меня о моей жизни. Например, о колледже — и терпеливо слушал, как я распространяюсь об очередной книге из нашей программы: о сцене, с которой начинается «Радуга»[42], или об аллюзиях на корабли с рабами в «Сказании о Старом Мореходе»[43], или еще о чем-нибудь таком, к чему он не испытывал ни малейшего интереса, но чем я, однако, потчевал его безо всякой пощады. Временами он задавал осторожные вопросы более личного свойства. Поначалу я отмалчивался, но он упорствовал, и наконец я сдался, оправдываясь перед собой тем, что мне не оставили выбора.

— Что привело тебя сюда? — спросил он меня как-то раз, когда мы ремонтировали верхний этаж дома на Олд-Кент-роуд.

Мы обдирали на лестнице старые обои, наступила короткая пауза, и тут он задал мне этот вопрос. Я и сам часто задавал его себе в минуты усталости: что я здесь делаю? Теперь, прозвучав из уст другого человека, он вдруг показался мне настолько бессмысленным, а ответ на него — настолько очевидным, что я отреагировал не сразу. Потому что так вышло. Должно быть, мистер Мгени решил, что я чего-то не понял, поскольку повторил свой вопрос с уточнением:

— Что привело тебя сюда, в Лондон?

— Меня привел дядя, — сказал я.

Мистер Мгени подождал немного, затем снова нарушил молчание:

— Ладно, тебя привел дядя, очень остроумно. И зачем?

— Он устроил меня в колледж учиться бизнесу, но я не справился, и он меня прогнал, — объяснил я.

Мы вернулись к работе, и некоторое время мистер Мгени переваривал эту информацию. Потом он спросил:

— Твой дядя живет в Лондоне?

— Да, — ответил я, старательно соскребая обои и даже слегка отвернувшись от него.

— Может, нам стоит пойти к нему и попросить, чтобы он больше не злился? — спросил он, и я, даже не оборачиваясь, уловил в его голосе улыбку. Мистер Мгени говорил не всерьез. — Он твой родной дядя?

— Брат матери, — ответил я.

— И он взял да и вышвырнул тебя, — сказал мистер Мгени и снова ненадолго умолк. — А ты не натворил чего-нибудь такого, про что я не знаю?

Я покачал головой.

— Ему не понравилось то, что я сказал. Он решил, что я недостаточно ему благодарен.

— Он что, очень вспыльчивый?

Я поразмыслил.

— По-моему, он любит, когда его боятся.

— Не повезло тебе, — сказал мистер Мгени. — Но тут уж ничего не поделаешь. А чем твой дядя занимается в Лондоне?

— Он дипломат.

— А, большая шишка. Ну а мать с отцом у тебя живы?

— Да, но они расстались.

— Они не могут тебе помочь? — спросил мистер Мгени.

Это был вопрос, поэтому я ответил: «Нет». Я не сказал ему, что именно мать и отправила меня сюда, что с отцом давным-давно случилось что-то непоправимое и я превратился в ненужный осколок их разбитой жизни. Мистер Мгени продолжал задавать мне вопросы до тех пор, пока не разобрался во всем как следует, хотя о моих родителях он больше не спрашивал. Он выяснил, что дядя Амир согласился стать моим финансовым поручителем, но по-прежнему зол на меня, считает себя оскорбленным и не намерен долго мне помогать даже формально. Скорее всего, через год-другой мне придется уехать или исчезнуть. Мистер Мгени поднимал эту тему неоднократно, уточнял подробности и наконец сделал мне предложение.

— У меня есть один знакомый, — сказал он. — Юрист из Судана, который очень ловко разбирается с такими вещами.

— Как это? — спросил я. — В обход закона?

— Ну, он умеет, — уклончиво сказал мистер Мгени и сделал паузу, чтобы проверить, хочу ли я слушать дальше. Конечно, я хотел и дал ему это понять, энергично покивав. — Раньше я уже имел с ним дело. Он помогает материально зависимым людям получить нужные документы, чтобы воссоединиться с семьями. Его клиенты в основном сомалийцы и эритрейцы, и гонорары он берет огромные, но много лет назад я знал его брата — жил с ним вместе в Токстете[44], в доме, битком набитом такими же иммигрантами, как мы, ничего здесь не понимающими. Я уверен, что он мне не откажет.

Контора знакомого мистера Мгени располагалась в здании бывшей школы в Уолтемстоу. Кроме таблички «Джафар Мустафа Хиляль, юридические услуги» я увидел у входа вывески других почтенных фирм: одна из них занималась литографской и цифровой печатью, вторая — текстильным дизайном, третья — бухгалтерским учетом. Хорошенькая молодая секретарша провела нас в кабинет и закрыла за нами дверь. Комната казалась пустой. Мистер Мгени сел на один из стульев перед столом, а я — на другой. Через некоторое время я услышал плеск воды и понял, что кабинет на самом деле не пуст и кто-то моет руки за перегородкой в углу. Еще через минуту из-за перегородки вышел хозяин, на ходу вытирая руки полотенцем. На вид лет пятидесяти с небольшим, Джафар Мустафа Хиляль был высокий и смуглый, плотного сложения, с круглым, чисто выбритым лицом и толстыми выпяченными губами. Стрижка у него была короткая. Подходя к мистеру Мгени с протянутой рукой, он улыбнулся, но его внешность не стала от этого менее устрашающей.

— Ахлан ва сахлан[45], мой старый друг. — Он быстро пожал руку мистеру Мгени и потянулся за моей. — А это наш юноша. Приветствую тебя, сынок, — сказал он, стискивая мою руку в своей правой руке и продолжая держать руку мистера Мгени левой. Потом отпустил нас обоих и жестом пригласил сесть обратно.

Когда мы все расселись по местам, мистер Мгени начал разговор. Он принялся объяснять мою ситуацию, но у меня не было впечатления, что Джафар Мустафа Хиляль внимательно его слушает. Он не сводил с меня взгляда — любопытного, насмешливого и, как мне показалось, чуточку хищного.

— Да-да, — сказал он, когда мистер Мгени сделал паузу в кратком перечислении моих невзгод. — Он будет выглядеть очень неплохо в качестве зависящего от вас лица, очень прилично. Подумаем, что мы можем организовать. — Он откинулся на спинку кресла, поставив локти на подлокотники и прикрыв глаза, мысленно перебирая нелегальные уловки с глубоко удовлетворенным видом. — Придется выправить ему полный комплект бумаг. Это займет известное время, и цена будет немалой, но я приложу все старания, чтобы достичь успеха. Как вы знаете, брат мой, между нами никаких расчетов быть не может, так что понадобится заплатить только за услуги свидетелей и оформление документов.

После этих слов он кивнул, и мистер Мгени ответил на это своим кивком, улыбкой и легким поклоном в знак благодарности. Должно быть, когда-то он оказал его брату весьма серьезную помощь. Мне не терпелось услышать историю о том, что приключилось в Токстете. Затем Джафар Мустафа Хиляль повернулся ко мне.

— Это будет небыстро, но ничего невозможного в этом нет, — сказал он, и я подумал, не тяжело ли выговаривать слова с такими выпяченными губами, не приходится ли ему напрягаться, чтобы заставить эти губы слушаться. — Мы запишем кое-какие детали, а потом вы можете положиться на меня. Учитесь дальше и ни о чем не волнуйтесь. Нет ничего важнее образования! Вы станете племянником мистера Мгени, а он — вашим последним оставшимся в живых родственником. Кроме того, нам придется снизить ваш возраст: так будет проще оправдать финансовую зависимость. На запрос этих документов уйдет некоторое время, а когда мы их получим, займемся видом на жительство. Я буду на связи. Маасалама йа хабиби[46], — закончил он, окинув нас по-дружески теплым взглядом.

— Что случилось в Токстете? — спросил я позже мистера Мгени.

— Я обещал никому не рассказывать, — ответил он, но по лукавым искоркам в его глазах я понял, что это обещание будет нарушено.

— Я ваш племянник, — сказал я.

— История не слишком приятная, — начал мистер Мгени, больше не отпираясь. — Я когда-нибудь говорил тебе о своем брате? У меня были брат и три сестры, все младше меня. Брат был общим баловнем. Потом отец женился на женщине гораздо моложе моей матери. Его молодая жена обращалась с моей матерью так, что жизнь в новой семье стала для меня невыносимой. Мне тогда было шестнадцать, я уже работал на каботажных судах. Наглость этой молодой женщины, с которой отец проводил каждую ночь, невозможно было терпеть, и я нанялся на большой грузовой корабль и ушел в дальнее плавание. Я кружил вокруг земли, как солнце, и постепенно забыл дорогу обратно.

Я написал своему брату из Ливерпуля и сообщил, что живу там. Это было мое первое письмо: я только что научился писать на вечерних курсах. Через месяц-полтора брат ответил… наверное, он попросил кого-нибудь сделать это за него, потому что сам раньше писать не умел. Он хотел приехать ко мне и умолял прислать ему денег — умолял слезно, потому что жить в нашем старом доме, по его словам, стало просто невозможно. У меня были кое-какие сбережения, я отправил их ему, он приехал и поселился со мной.

Ты уже знаешь, что я тогда жил в Токстете, в одном доме с другими иммигрантами — все они были мусульмане, и среди них был брат Джафара Мустафы, Садик. Почти все мы трудились с утра до ночи, и все без исключения были бедны — африканцы вдали от родины. Мой брат оказался буйным и ленивым. Он не задерживался ни на одной работе. Его интересовали только шуточки и пособие, женщины и наркотики, и в Садике он нашел идеального товарища. Они были в точности такими, какими англичане хотят считать всех нас, — болтались по улицам, ходили к женщинам и сидели в пабе. И однажды они убили женщину. Да, убили проститутку во время какой-то сексуальной игры, связанной с насилием. Потом кинулись домой и рассказали мне. Я отдал им все деньги, какие у меня были, и велел бежать. Документов у обоих не было, и, если бы их арестовали, мы все попали бы в беду. Это был ужасный поступок — помочь им сбежать, но есть обязательства… Конечно, явилась полиция и задала кучу вопросов. Мы сказали, что ничего не знаем. Но тут выяснилось, что та женщина все-таки не умерла, а поскольку она была черная, полиция скоро потеряла интерес к этому происшествию. Вот и вся токстетская история. И вот почему Джафар Мустафа Хиляль так любезен.

— А вы знаете, что с ними стало? — спросил я.

Мистер Мгени покачал головой.

— Занимаются где-нибудь какими-нибудь грязными делами, — сказал он. — Может быть, адвокат Джафар и знает, где они, но я нет.

Тем временем я влюбился в дочь мистера Мгени Фредерику. Ей было шестнадцать, она была абсолютная красавица, и я ничего не мог с собой поделать. Каждый раз, приходя к ним на семейный ужин, или чтобы подождать мистера Мгени, перед тем как отправиться вместе на работу, или за своим заработком — мистер Мгени не любил платить мне на глазах у остальных, — я надеялся, что она тоже окажется дома. В стране с постоянным и интенсивным соблазном моя половая невинность была бременем, из-за которого я чувствовал себя жалким и неполноценным. Повадка Фредерики говорила, что она понимает в этих вещах больше меня, несмотря на родительскую бдительность. Я не сомневался, что она знает о моем тайном обожании и безразлична к нему, но она все равно поощряла меня улыбками, а время от времени и лестью, как будто была старшей из нас двоих. Конечно, это звучит смешно, однако в течение нескольких месяцев я был по-настоящему влюблен во Фредерику, и мои мучения, вызванные отсутствием ее интереса ко мне, невозможно описать. В этом было что-то по-своему духоподъемное, и если бы я умел, то сочинил бы стихи или песню. Мистер Мгени и Марджори наверняка видели, что происходит, и посмеивались про себя. Это оставалось только перетерпеть.

Чтобы не терять накала, мои страдания нуждались во внешней поддержке, а поскольку Фредерика не желала ее предоставлять, они бледнели и угасали, но я знал, что это что-то реальное и правдивое, а не воображаемое или неправильно понятое, — истинное, как та боль, которая терзала меня во время приступов одиночества и тоски по дому. Казалось бы, тоска по дому — это удел неразумных подростков, но иногда она накатывала на меня с такой непреодолимой и парализующей силой, что я запирался у себя в комнате и плакал часами. Наверное, это тоже звучит нелепо, но моя тоска была бесспорной и настоящей. Я горевал с отчаянием трагического героя, но это тоже оставалось только перетерпеть, и рано или поздно я отпирал дверь и возвращался к своим обычным занятиям. Мне приходилось выучивать столько нового с такой скоростью и при этом еще так много работать, что я перестал как следует понимать, что именно я знаю.

Мои успехи в колледже были вдохновляющими, но я подозревал, что мне завышают оценки с целью меня подбодрить. Я учился в основном с теми, кто, как и я, однажды уже потерпел неудачу и решил попробовать снова; это не значило, что среди нас не было толковых и способных, но наши учителя, возможно, опасались, что нам не хватает уверенности в своих силах. Когда на меня нападали сомнения или задание оказывалось очень уж сложным, я напоминал себе о перспективах, которые передо мной открываются. Я поступлю в университет и буду вести жизнь разума вместе с теми, кто ценит его благородные искания превыше всего.

Год в Доме ОАЕ пролетел стремительно. Я много работал, привыкал к независимости, изучал то, что мне нравилось, и перенес безответную любовь.

На второй год жильцы в Доме ОАЕ поменялись. Алекс вернулся в Нигерию, чтобы там жениться, и его место занял другой нигериец по имени Амос. Вздорный и агрессивный, он чистым нахрапом задавил весь дом и отравил его атмосферу, подогнав течение нашей жизни под удобные ему мерки. Когда мы с Питером смеялись или просто выглядели веселыми и довольными, он сидел с мрачным видом, а потом набрасывался на нас с саркастическими замечаниями и издевательскими шуточками. Это был плотный и коренастый парень, пышущий энергией, и у него, наверное, хватило бы сил одолеть любого из нас. Казалось, он умеет только спорить и препираться, причем так, будто от этого зависит его личное благополучие. Даже мистер Мгени спасовал перед его натиском и теперь заглядывал к нам лишь тогда, когда знал, что Амоса нет дома. Стоило Амосу вернуться, как телевизор начинал орать, потому что он любил слушать новости; весь холодильник был забит его пакетами и кастрюлями. Музыку он не одобрял и требовал приглушить, алкоголь внушал ему отвращение, и он корчил гримасу, если кто-нибудь открывал при нем банку пива. В церковь он ходил регулярно и был ярым антиисламистом. Когда в новостях попадалось что-нибудь имеющее отношение к исламу, и я оказывался рядом, он нападал на меня так, словно я единственный мусульманин во всем Лондоне и лично несу ответственность за то, что ему не нравится.

— Все мусульмане — фанатики, империалисты, расисты! — восклицал он, яростно выкатывая глаза. — Они пришли в Африку и разрушили нашу культуру. Они подчинили нас себе, украли наши знания и изобретения и превратили нас в рабов.

Я не понимал, почему заслуживаю гнева Амоса больше, чем Мэнни, который тоже был мусульманином и при этом сыном имама, знаменитого своей набожностью, или больше, чем несколько миллионов других африканцев, исповедующих ту же религию. Однако Питер оказался для Амоса крепким орешком, и несколько вечеров они спорили и кричали друг на друга с таким пылом, что дело едва не доходило до драки.

— Какие такие изобретения они у вас украли? Что ты несешь? — возмущался Питер. — Единственное, что изобрели африканцы, — это ассагай, и его придумали мы. А чем вы занимались все это время? Продавали друг друга за побрякушки!

— У вас, южноафриканцев, нет чувства истории, — язвительно отвечал Амос. — Белый человек съел ваши мозги много поколений назад.

— Ты прав, мы дерьмо, — соглашался Питер. — Но мы, по крайней мере, признаем это, а не выдумываем историю, которой не было.

— Ты просто закомплексованный кафр, дружище, — говорил Амос.

— Какой я тебе дружище? Я не дружу с упертыми психами.

Амос снимал ремень и угрожающе покачивал пряжкой, но держался от Питера в стороне, и Питер игнорировал эти выпады. Мне громкие разглагольствования Амоса были так противны, что я часто уходил от них в свою комнату, и это не приносило моим штудиям ничего, кроме пользы.

Я не навещал дядю Амира и тетю Ашу с тех пор, как покинул дом в Холланд-Парке, и мой новый адрес был им неизвестен. Бумагу для продления действия финансовой гарантии я отправил в посольство. Поначалу у меня не хватало духу на новую встречу с ними, и к тому же я слишком хорошо помнил резкие слова, напоследок сказанные мне дядей. Постепенно причин не возобновлять наше общение становилось все больше: я стыдился своего провала в колледже, злился на них за то, что они заманили меня сюда, меня раздражала их самовлюбленность, и я ровным счетом ничего не был им должен. Поэтому я очень удивился, получив перед Рождеством письмо с гербом посольства в Риме. По-видимому, мой адрес они узнали от матери.

Имя дяди Амира значилось на фирменном бланке как имя его превосходительства посла, так что он наконец выполнил свое обещание стать большим человеком. Письмо было написано от руки дядей Амиром; он желал мне успехов в учебе и во всем, что я теперь делаю, и сообщал мне свои новые координаты. Рим! Туда я съездил бы с удовольствием. Я с удовольствием съездил бы куда угодно, так надоело мне тянуть свою лямку в Лондоне. Слушайся я дяди и тети, в этом году мог бы провести рождественские каникулы в Риме. Я послал дяде открытку с видом Лондонского моста, поздравил его с новым назначением и попросил передать наилучшие пожелания тете Аше и детям. Что еще я мог сделать?

Летом я сдал вступительные экзамены в университет и был принят. Узнав об этом, Мэнни молча обнял меня и легонько поцеловал в обе щеки. С лица Питера не сходила ухмылка, а потом он потащил меня в турецкое кафе на праздничный ужин и битый час — первый из многих часов, посвященных таким разговорам, — давал мне полезные советы о студенческой жизни. Я написал дяде Амиру, что меня приняли в университет и я начну учиться там через два месяца. Спустя несколько недель я получил из Рима еще один конверт с посольским гербом. Я догадывался, что найду внутри, и немного подержал его в руке, размышляя о дяде, которого когда-то любил. «Дорогой Салим, — говорилось в письме, — я был рад узнать о твоих успехах и желаю тебе удачи с университетом. Полагаю, что ты сообщаешь мне о своем поступлении, рассчитывая на мою помощь, но боюсь, что я не смогу оплачивать твою учебу. Траст, в который я вносил деньги, лопнул вместе с многими другими, и у меня больше нет возможности оказывать тебе поддержку. Я не получил от тебя ни слова благодарности за все, что для тебя сделал, и вплоть до последнего времени не имел никаких сведений о том, как складывается твоя жизнь. Ты никогда не писал нам, что с тобой происходит, и даже не присылал хотя бы изредка поздравительные открытки. Я научился мириться с такой неблагодарностью несмотря на то, что ее проявляет член моей семьи, к которому я когда-то относился как к собственному сыну. Однако теперь, когда всем приходится переживать финансовые трудности, которые от раза к разу только усугубляются, я вынужден думать о будущем своих детей, так что тебе придется обеспечивать себя самому. Твоя тетя Аша и дети шлют тебе привет».

Я давно уже ждал от него такого письма: он должен был совершить этот последний акт возмездия, еще раз выместив на мне злобу, вызванную моей неблагодарностью. Я часто гадал, что заставило дядю Амира взять меня с собой в Англию. Мне не верилось, что таким образом он решил отплатить моей матери за какую-то давнюю услугу. Если и так, это составляло лишь малую часть правды. Дядя Амир вряд ли имел желание постоянно вспоминать о своей роли в печальных событиях прошлого, какими бы они ни были, а ежедневно видеть перед собой мое лицо означало бы для него именно это. Думаю, он просто хотел показать себя серьезным человеком, сознающим свою ответственность перед родными и располагающим средствами для ее реализации. Он надменно вторгся в мою жизнь, выдернул меня из нее и увез за тридевять земель в сказочный Лондон, но вместо того, чтобы почтительно трепетать перед ним и сломя голову бросаться исполнять любое его веление, я оказался упрямым и бесталанным и вдобавок затаившим какие-то непонятные обиды. Очевидно, что дядя Амир и тетя Аша давно успели простить себя за тот хаос, который они когда-то внесли в мою жизнь, и теперь я не мог не показаться им самым неблагодарным маленьким засранцем на свете. Обнаружив, что я не гожусь на роль подобострастного зависимого племянника, они должны были рано или поздно бросить меня на произвол судьбы, так что это вовсе не стало для меня неожиданностью.

Однако к тому времени, когда из Рима пришло письмо дяди Амира, Джафар Мустафа Хиляль раздобыл необходимые документы, мистер Мгени помог мне оформить кредит на обучение, и в сентябре я переехал в Брайтон. Подавись своими деньгами, гнусный дядюшка! Я не мог противиться мысли, что все теперь пойдет по-другому.

Я нашел работу в Хоуве, в кафе под названием «Галилей», и поселился в студенческом городке. Моя маленькая комната, выкрашенная в белый и голубой цвета, дышала свободой. На выходных я вернулся в Камберуэлл и пришел в гости к мистеру Мгени, Марджори и Фредерике. Мне хотелось увидеть их и показаться им в своем новом статусе, чтобы они воскликнули: «Какой ты молодец! Мы тобой гордимся!» Мистер Мгени время от времени похлопывал меня по колену и молча улыбался, довольный тем, что мы так успешно реализовали наш хитрый замысел. Потом я заглянул поздороваться в соседний дом, и меня приняли там с теплом и смехом. Казалось, даже Амос обрадовался моему появлению и попросил меня прочесть что-нибудь из Шекспира в доказательство того, что я и вправду теперь настоящий знаток литературы из университета. Повидаться с мистером Мгени и остальными было все равно что попасть домой, и я получил большое удовольствие, но мне не терпелось вернуться в Брайтон.

Жить у моря было счастьем. Я уезжал на автобусе подальше вдоль побережья и ходил по скалам, ежась на холодном ветру и слушая ритмичный гул прибоя. Иногда садился внизу на камень и смотрел, как бесшумно вползает на берег очередная полоса пены. Хотя я много времени проводил один, меня это не угнетало. Так мне удобнее было думать об отце, о котором я раньше думал меньше, чем следовало. Мои одинокие прогулки помогали мне представить, как он прятался от своих друзей и знакомых. Чтобы поделиться с ним этими мыслями, я сочинил ему воображаемое письмо.

Я мечтал о студенческой рутине, об ученой среде, о том, как я буду жить в кампусе и ходить на семинары, но оказалось, что я существую на обочине университетской жизни и почти ничего не говорю на занятиях. Когда я открывал рот, сказанное звучало неправильно. Дело было не в грамматике и не в выборе слов, а в чем-то более глубоком: я как будто бы фантазировал у всех на глазах, мучаясь и запинаясь. В отличие от других студентов, мне не хватало самообладания, и я чувствовал себя среди них лишним.

Меня удивляло то, с какой страстью они обсуждают самые разные темы и проявления несправедливости в мире: борьбу за равноправие в Южной Африке, разгул педофилов в Южной Азии, угнетение цыган в Центральной Европе, права секс-меньшинств на Карибах, войну в Чечне, права животных, женское обрезание, НАТО в Боснии, озоновый слой, репарации бывшим колониям… Едва приехав в Лондон, я написал матери, что здесь можно увидеть людей со всего света, но мои разговоры с этими представителями разных народов никогда не касались той жизни, которую они оставили в прошлом. Даже в Доме ОАЕ мы собирали крохи сведений друг о друге, но от прямых расспросов воздерживались. Я ничего не знал о семье Питера до тех пор, пока Амос в своей обычной задиристой манере не спросил у него, к какой расовой группе его отнесли бы в Южной Африке — это был конец эпохи апартеида. Питер нехотя ответил, что к цветным. Сам Амос, как обнаружилось, был одним из детей-солдат во время гражданской войны в Нигерии, но никаких подробностей нам выяснить не удалось: стоило ему выпалить это признание, как глаза его наполнились слезами и он кинулся из комнаты прочь.

Все сложно, а вопросы упрощают то, что постигается лишь благодаря опыту и близкому знакомству. Ничья жизнь не свободна от вины и дурных поступков, и, даже спрашивая о чем-то из чистого любопытства, ты порой будто требуешь от человека исповеди. Ты не знаешь, что можешь выпустить на волю одним глупым вопросом. Лучше не трогать тех, кто предпочитает молчать. Так считал я, но не мои однокурсники. Всякая кампания и демонстрация, всякий призыв и лозунг давали им повод объявить любую очередную несправедливость своей с таким легкомыслием, точно они ей радовались. Эти счастливые люди хотели владеть даже чужими горестями. Казалось, что после всех скитаний по свету, выпавших на долю их предкам и им самим, после всех этих тягот и бездумно причиненных страданий люди в Англии решили вести праведную жизнь, соблюдать приличия, питать отвращение к ненависти и насилию, отказаться от всего дурного и уважать личность в каждом ближнем.

Я устроился на работу в кафе «Галилей» в начале семестра. Владелец кафе, Марк, редко улыбался и никогда не терял бдительности, как пастух при стаде. Он все замечал и во всем участвовал — присматривал за поварами на кухне, помогал официантам, сидел за кассой, — а если постоянные клиенты, которые ему нравились, заходили к нам не в самое горячее время, пил с ними кофе и отдыхал за разговорами. Однако серьезность не покидала его даже в минуты отдыха, так что и эти разговоры походили на рабочие совещания: головы тесно сдвинуты, брови сосредоточенно нахмурены, и тихий рокот голосов лишь изредка перемежается взрывами грубого хриплого смеха, вызванными, как я знал, какой-нибудь скабрезной шуткой. Марк не был англичанином. Он и его друзья, которые у нас столовались, говорили на арабском. Особый язык тела — пожатия плечами, движения рук, форма, которую принимали их губы при артикуляции, — плюс специфический смех и часто мелькающие в их разговорах слова «Ливан» и «Бейрут» ясно показывали, откуда они родом.

Потом, в одно воскресное утро, я установил это окончательно. Взъерошенный Марк сидел с обессилевшим видом, молча прихлебывая крепкий кофе — его мучило похмелье, — и вдруг слабым голосом сказал:

— Салим. Откуда ты взялся с таким именем?

Я подлил ему еще кофе и ответил:

— Из Занзибара.

Марк присвистнул в знак удивления и уважения.

— Это где-то далеко в Африке, да? Там, за экватором, с обратной стороны мира? — Я кивнул и стал ждать того, что непременно должно было за этим последовать: Черного континента. — Черная-пречерная Африка, — послушно сказал он. — Зинджибар, — продолжал он: так когда-то называлась моя страна по-арабски. — Мы читали про него в Ливане еще мальчишками. — По-настоящему его зовут Муса, объяснил он, но в интересах бизнеса он решил назваться Марком. Так клиентам комфортнее иметь с ним дело. — Когда ты пришел наниматься на работу, я подумал, что ты из Вест-Индии. Но потом услышал твое имя и понял, что ошибся.

— Что, в Вест-Индии нет Салимов?

Он пожал плечами.

— По крайней мере, я не слыхал, чтоб были. Не люблю я тамошних.

— Почему? — спросил я.

— Есть причины, — ответил он.

На Рождество кафе закрылось. Я остался в своей бело-голубой комнате, в тихом, почти опустевшем кампусе, и написал матери длинное письмо. В нем я рассказывал ей о своей новой жизни, об учебе, отнимающей у меня много сил, о Марке и его кафе, о блюдах, которые мы там подаем, и о рецептах их приготовления. Я понимал, что ее это совершенно не интересует; это был просто способ объяснить ей, что здешняя жизнь совсем не похожа на ту, к какой мы привыкли. Я хотел бы, чтобы мне нравилось здесь больше, писал я, но кое-что мне нравится. Я рассказал, что зимой здесь темнеет в три часа дня, зато летом даже в десять вечера еще светло. Рассказал о том, что особенно поражало меня на первых порах, о маленьких недоразумениях, которые со мной случались, и неприятностях, которые меня преследовали, — все это в шутливом тоне, изображая себя недотепой, не умеющим приспособиться к непривычной обстановке и все время набивающим себе шишки в той новой жизни, куда он так упорно стремился. Мне было приятно писать в таком духе, и я надеялся, что мать тоже будет улыбаться, читая о своем глупом сыне, который неуклюже ковыляет по дорогам большого мира. О ее жизни я ничего не спрашивал. Это был просто маленький рождественский подарок для поднятия настроения. К письму я впервые приложил открытку для Муниры — как я только что сообразил, ей уже исполнилось десять. Сколько же времени прошло!

Моя жизнь катилась по такой гладкой колее, что я стал чувствовать себя почти счастливым. По программе мне полагалось читать книги, которые открывали для меня мир, и благодаря им я все лучше понимал, что он гораздо просторнее, чем мне казалось. Книги придавали мне мужества и обостряли зрение, и я воображал, что бережно несу свою чашу сквозь скопище врагов[47]. Но в другие минуты я начинал сомневаться, что нахожусь в правильном месте и иду по правильному пути. Салим Масуд Яхья, что ты здесь делаешь? Наверное, такие моменты бывают у каждого. Кое-что из прочитанного удивляло меня своей показушностью, неумолимым всезнайством и бессмысленностью — по крайней мере, так это выглядело в моих глазах. Кое-чего я искренне не мог понять, как ни силился, и колебался между восхищением людьми, посвятившими всю жизнь созданию и распространению чего-то столь вычурно-безобразного, и презрением к ним. Потом, сев за письменную работу, обнаруживал, что все-таки что-то понимаю, и передо мной понемногу вырисовывался спасительный маршрут. Главное — не отчаиваться!

В то лето я поселился вместе с приятелем, тоже работавшим в «Галилее». Его звали Бэзил, и он приехал из Греции изучать экономику. Он только что получил диплом, а с сентября у него должны были начаться занятия в магистратуре. Он снимал квартиру со своей подругой по имени София, тоже гречанкой с экономического факультета. Высокий, медлительный и элегантно взъерошенный, Бэзил обслуживал клиентов с такой грациозной безмятежностью, что даже Марк, требующий от своих официантов хотя бы показной расторопности, не решался его подгонять. В конце смены Бэзил небрежным движением кисти забрасывал на плечо тонкий шарф и не спеша выходил на улицу.

Отец Софии родился в Аруше[48]. «Если бы не его рассказы о жизни в этом городе, Африка осталась бы для меня просто огромным загадочным материком с кучей проблем, — говорила она. — Благодаря отцу я увидела ее, так сказать, в подробностях — наверное, потому и захотела сделать своей профессией программы развития бедных стран. По-моему, тут есть связь».

У Софии были блестящие черные глаза и короткие непокорные темные волосы, так что я мигом тайно влюбился и в нее. Моя девственность становилась для меня невыносимой. София повесила в эркере гостиной гамак — вечерами, устроившись в нем, она читала, делала заметки и писала письма, а Бэзил сидел за компьютером или читал профессиональные журналы, заодно слушая музыку через наушники. Они занимались любовью почти каждую ночь, и я не мог этого не замечать, поскольку во время кульминации София не старалась соблюдать тишину. Потом я слышал их сдавленные смешки и хихиканье, а чуть позже раздавались мягкие шаги Софии, направляющейся в ванную. Я с удовольствием представлял себе, как она вылезает из постели голая и идет туда. Иногда по вечерам я не стремился заснуть раньше, чем услышу ее страстные стоны. София говорила, что я слишком робок и должен научиться вести себя смелее. Это казалось мне разновидностью флирта, с которой я уже был неплохо знаком. «Ты у нас сама невинность, — поддразнивала меня она. — Ваши островитяне небось все такие?»

Как-то ко мне в гости на выходные приехал Питер. Бэзил взял напрокат машину и отвез нас всех на Бичи-Хед, где мы провели двое суток в арендованном коттедже — гуляли, готовили еду, пили и играли допоздна в нелепые карточные игры. Тогда я не знал, что после этого уик-энда больше не увижусь с Питером. Помню, в наш последний вечер вместе он сказал мне: «А ты все грустишь, да? Значит, еще не повзрослел». Позднее я задумался, не говорил ли он также и о себе. Через несколько месяцев Питер прислал мне из Кейптауна открытку с сообщением, что теперь, когда его родина свободна, он решил туда вернуться. «Будем на связи, брат», — писал он, но это у нас не получилось.

Я попросился на роль в спектакле «Зимняя сказка». Режиссером был наш преподаватель по Шекспиру профессор Хобсон, грузный мягкотелый человек, пахнущий застарелым потом. Он постоянно ходил в серо-зеленом твидовом пиджаке поверх темного свитера, и одежда у него всегда пахла, хотя он регулярно ее менял. Когда я пришел на прослушивание, профессор спросил, какой у меня опыт, и я перечислил три одноактные пьесы, в которых играл в школе; одна из них была на суахили. Их названия не вызвали у Хобсона никакой реакции. Автором первой был Чехов — я упомянул о ней, потому что по причинам, непонятным никому из нас, профессор обожал его творчество. В ней действовали сплошь нервные, страдающие аристократы, которые, казалось, вот-вот рухнут в обморок просто от ужаса перед жизнью. Другая принадлежала Рабиндранату Тагору — Хобсон выбрал ее, чтобы расширить наш культурный кругозор. «Театр — это не только Шекспир, Джордж Бернард Шоу и остальные империалисты, чьи опусы уже затерты до дыр», — сказал он нам. Пьесу на суахили написал один из наших учителей. Она называлась «Мситири мвензако», что я перевел для профессора Хобсона как «Спаси своего друга от позора». В ней был юмор, предательство, интриги и сцена с криками безумной ярости. Профессор сделал пометку у себя в блокноте, затем сказал мне спасибо и предложил место в команде оформителя.

Профессор Хобсон не хотел брать меня в свой спектакль. Я слышал, что он симпатизирует БНП[49] и даже писал материалы для их кампании, поэтому я приходил на репетиции когда мог, садился в сторонке и безмолвно наблюдал за всем происходящим, чтобы позлить режиссера. Кроме того, я был поклонником одной из актрис — ее звали Марина, и она посещала курс литературы, куда я записался, впервые принявшись за Германа Мелвилла: «Хвосты показывают!»[50] Я восхищался Мариной издалека, что не мешало мне быть тайно влюбленным и в нее тоже.

За три года, проведенных в Англии, я целовался с несколькими девушками на вечеринках, когда слов не требовалось; я целовал их в темноте, когда громко играла музыка и все уже прилично выпили. Если быть честным, это меня целовали три девушки на трех разных вечеринках, хотя я мало сделал для того, чтобы привлечь их внимание. Одна из них сказала, задирая мне рубашку и засовывая руку в джинсы, что легла бы со мной в постель, если бы я не был черным, но, поскольку я черный, она этого не сделает. «А если бы я был китайцем?» — спросил я. Она ненадолго задумалась и ответила, что тогда да. Затем снова стала целовать меня взасос, и я не сопротивлялся, хотя из самоуважения мне следовало бы оттолкнуть ее и гордо удалиться.

Марину интересовал только смазливый Робби — пожалуй, лучший актер в труппе. Это ничего не меняло: она все равно была для меня слишком хороша, так что я любовался ею на расстоянии и не претендовал на большее. У нее были густые черные волосы и яркие карие глаза, блестевшие слюдяным блеском, когда она внезапно поворачивала голову к свету. На последней, генеральной репетиции я, как обычно, торчал за кулисами, и вдруг Марина мягко подошла ко мне и без единого слова обняла меня — крепко, по-настоящему. В тот миг, когда она всем телом прижалась ко мне, ей, должно быть, стало ясно, почему я так исправно хожу на эти репетиции. Потом она легонько чмокнула меня в шею. Через несколько секунд она отстранилась, и я увидел, что за нами наблюдает Робби, стоявший буквально в двух шагах от нас. Его взгляд в полутьме был убийственным, и я почувствовал, что Марина вздрогнула, прежде чем отпустить меня совсем. В тот вечер Робби играл свою роль, как разъяренный сутенер, а после репетиции закатил скандал. После этого Марина избегала зрительного контакта со мной, и я безропотно скрылся в тень, вновь заняв привычную для себя позицию жалкого бессловесного воздыхателя. Спектакль был сыгран только один раз для своих зрителей, которые знали актеров в лицо и иногда смеялись не в тех местах.

Я долго и мучительно грезил об этом объятии и затяжном поцелуе, который в моих мечтах должен был за ним последовать. Я знал, что запомню этот момент навсегда, и влюбился в Марину еще сильнее. Возможно, мне стоило проявить больше храбрости и попробовать снова к ней подступиться. Наши сомнения — предатели[51]. Мне не хватало какого-то ключика, подхода к жизни, который позволил бы мне совершать смелые поступки без промедления.

В то же лето Бэзил и София уехали. Мы обещали писать друг другу, и мне пришлось многократно поклясться, что следующим летом я приеду в Афины и поживу у них. На прощанье София обняла меня со словами: «Я никогда тебя не забуду», и я ответил: «Я тебя тоже». После их возвращения в Грецию мы некоторое время переписывались, но потом обмен открытками стал реже и постепенно прекратился.

Я перебрался в большой дом на Файвуэйз, где жили еще пятеро, все — студенты-иностранцы. О том, что там сдают комнату, я узнал от другого студента, который тоже работал в кафе у Марка. В моем новом жилище было грязно, и я предвидел, что зимой будет еще и холодно: окна закрывались неплотно и дребезжали на ветру. Коврами служили истертые до дыр тряпки — очистить их не удавалось при всем желании, однако волокна и пыль они производили в таком количестве, что все мы получили аллергию, возможно пожизненную. Из-за отсыревшей древесины в доме разило гнилью; эти отравленные миазмы окутали меня, как только я перешагнул порог. Я понимал, что это не пойдет на пользу никому из нас, но делать было нечего.

Под конец лета установилась прекрасная погода, и в нашем кафе, особенно за уличными столиками, всегда сидели посетители. Официантов не хватало, и Марк сказал, что туристам приятнее, когда их обслуживает девушка. Тогда у нас и появилась Энни, положившая конец моим мукам. Для Марка она оказалась идеальным приобретением: вежливая и предупредительная с клиентами, словоохотливая на кухне, проворная и никогда не опаздывающая. У нее уже был необходимый опыт, и она справлялась со своими обязанностями ловко и непринужденно. Марк отвел Энни столики на улице, и она скользила между ними, как танцовщица на сцене, улыбаясь прохожим, которые задерживались перед кафе, раздумывая, зайти к нам или нет. К вечеру второго дня Марк уже то и дело посматривал на нее с довольной ухмылкой, даже когда она не оглядывалась.

Энни была среднего роста, стройная, с округлым лицом и короткими темно-коричневыми волосами и находилась в том возрасте, когда все эти черты идеально сбалансированы. Но еще больше привлекательности ей добавляло самообладание. Она перемещалась по кафе грациозно, никогда не спотыкаясь и не совершая лишних или ошибочных движений — по крайней мере, так мне казалось. Марк обращался с ней тепло, как всегда с новенькими, особенно с девушками: он некоторое время флиртовал с ними, точно проверяя свои донжуанские навыки, а когда девушки убеждались, что их любят, понемногу снижал уровень ухаживания до легкой болтовни, оставляя их заниматься своей работой. Бизнес есть бизнес.

Как бы то ни было, Энни уже сделала свой выбор — и, к моему удивлению, выбрала она меня. Она часто одаривала меня дружескими улыбками и подходила ко мне за помощью по всяким мелким поводам. Однажды при разговоре она положила руку на мою, а в другой раз на секунду прислонилась ко мне во время недолгого затишья. В субботу под конец своей первой недели, когда схлынули обедавшие, она спросила, какие у меня планы на вечер. Я пожал плечами:

— Никаких. А у тебя?

— Пойду домой и приготовлю себе карбонару, — ответила она, глядя на меня ясными, приветливыми, широко раскрытыми глазами. — Хочешь, поделюсь с тобой?

— Обожаю карбонару, — радостно сказал я, восхищенный тем, как легко и просто она все устроила.

День был долгий и жаркий, но, когда мы вышли из кафе, с моря потянуло прохладным ветерком. В дверях я поймал взгляд Марка и заметил в его глазах усмешку. Мы пошли пешком, так как вечер выдался хороший, а идти до ее дома на Фаунтин-роуд было всего минут двадцать. Ее лицо светилось от высохшего пота, а глаза сверкали весельем и возбуждением. Как выглядел я, не знаю. Уже в начале пути она взяла меня за руку, а когда мы повернули на Фаунтин-роуд, остановилась на тротуаре и поцеловала меня, раскрыв мягкие губы для моего языка. Ее квартира была на третьем этаже, и она широким жестом пригласила меня внутрь. На улице еще не стемнело, и свет через большое окно лился в гостиную. Кровать стояла в нише за углом, Энни пошла туда, я — за ней. Карбонару она в тот вечер так и не приготовила; вместо этого мы несколько часов провели в постели. Это не было похоже на первый раз, потому что в нужные моменты интуиция заменяла мне опыт. К тому же Энни знала, чего она хочет, и заставляла мои руки и рот исполнять ее желания. Потом она приникла ко мне, и мы долго лежали рядом, время от времени соприкасаясь губами в томных ленивых поцелуях. Ялла![52] Так вот как это бывает!

Когда за окном наконец сгустилась тьма, я потерял всякое чувство времени, но спать нам обоим почему-то не хотелось, и между ласками я вдруг заговорил с такой свободой, какой раньше не знал. Может быть, это всегда как в первый раз. Не знаю, все ли сказанное мной было правдой, но моя речь текла удивительно легко. Энни поглаживала меня и повторяла снова и снова: «Ты так прекрасен!» Я? Должно быть, в какой-то момент мы заснули, потому что внезапно я очнулся в ранних утренних лучах и вспомнил, где я. Энни крепко спала, лежа на боку лицом ко мне и тихо дыша. При воспоминании о минувшей ночи я улыбнулся с невероятным удовольствием, и по ее губам, кажется, тоже скользнула слабая улыбка.

Наверное, потом я заснул опять, потому что проснулся гораздо позже оттого, что Энни положила ладонь мне на щеку. Было начало девятого, и в кафе я уже опоздал. Быстро ополоснувшись в крошечной душевой и жалея, что согласился работать без выходных, я торопливо поцеловал Энни и кинулся вниз по лестнице. «После работы сразу назад, — успела крикнуть она. — Мы все-таки приготовим карбонару!» Я опоздал на час, и в кафе уже было полно народу: одни расправлялись с основательным воскресным завтраком, другие спокойно потягивали кофе и листали газеты за уличными столиками. Марк не хотел встречаться со мной взглядом, но я был так воодушевлен, что почти не обратил на это внимания. Когда настало время все-таки меня заметить, он очень выразительно посмотрел на свои часы и сказал: «Дрючка есть дрючка, а дело есть дело».

По воскресеньям кафе работало только до полудня. Освободившись и зайдя на Чёрч-роуд в поисках зубной щетки, я обнаружил, что не спешу возвращаться на Фаунтин-роуд. Мешала какая-то смутная тревога. Мне чудилось, будто я что-то упустил и эту ошибку надо поскорее исправить. Когда я шагал в то воскресное утро по Чёрч-роуд, меня охватила горькая тоска, пронзило чувство вины перед мамой и папой, чья жизнь сложилась так печально. Ночь с Энни была роскошью, которую я не имел права себе позволить. Отогнав от себя эту мысль, я свернул на ближайшую улицу, ведущую к ее дому. Она впустила меня, едва услышав по домофону мой голос. Не прошло и получаса, как спагетти карбонара были готовы, и мы принялись за них, сидя у большого открытого окна с тарелками на коленях.

Потом мы снова легли в постель, и довольно долго казалось, что наши неторопливые ласки могут тянуться до бесконечности, но на это у нас, конечно, не было сил, и в конце концов Энни разъяснила мне ситуацию. Она сказала все что надо без сантиментов и попыток оправдаться, как женщина, уверенная в себе и умеющая позаботиться о своих нуждах.

— Мой парень работает на пароме. Дэвид. У него рейс из Портсмута в Сантандер, так что он возвращается в понедельник утром. Раньше он ходил из Портсмута в Кан, ночным рейсом, и возвращался на следующий день. Я тогда работала в ресторане на том же корабле, там мы и познакомились. Какое-то время мне нравилось на пароме — все по-другому, интересно, особый шик, необычный режим, куча новых знакомых каждый день, но потом это оказалось не для меня. Я не могла привыкнуть работать чуть ли не до утра, а когда я уставала, в море меня еще и мутило. Короче, когда я в понедельник пришла в кафе…

— Неужели это было всего неделю назад? Мне кажется, что я знаком с тобой дольше, — сказал я и получил за свое вмешательство парочку дополнительных поцелуев.

— Короче говоря, я знала, что все выходные Дэвида не будет, — продолжала она, заранее улыбаясь, — вот и решила поразвлечься, пока его нет. Люблю иногда устраивать такое, если подворачивается шанс. Ты же заметил, как ты мне нравишься? Может, я вела себя слишком откровенно?

— По-моему, ты была очень благоразумна, — сказал я.

— Знаешь, что мне в тебе особенно нравится, кроме твоего прекрасного тела? То, что у тебя такой мягкий голос и что ты обнимаешь меня так осторожно, словно я могу нечаянно выскользнуть у тебя из рук, — сказала она. — Это ужасно мило. Но оставаться на ночь тебе нельзя. Мне надо успеть убрать квартиру, постирать постель и привести все в обычный вид раньше, чем вернется Дэвид. Мне надо, чтобы из моих волос выветрился твой запах.

По дороге домой я улыбался себе под нос — островитянин с прекрасным телом и мягким голосом, у нас там все такие. Глупо, ведь это делают даже мухи — кто так говорил, Ромео или Меркуцио? — но я все равно чувствовал себя так, будто совершил что-то дерзкое и героическое.

Энни сомневалась, что у них с Дэвидом прочные отношения — может, да, а может, и нет, — но она жила в квартире, за которую он платил единолично, и это следовало учитывать. Была надежда, что нам опять удастся провести уик-энд вместе, когда он снова уйдет в рейс. Энни оставалась у нас в кафе до конца августа, и за это время я ночевал на Фаунтин-роуд еще трижды. На работе она меня не трогала, разве что мимоходом, но посылала мне воздушные поцелуи, когда никто не видел. Всего она проработала у Марка чуть больше месяца, но, по моим ощущениям, это был целый сезон, наполненный восторгом и непривычным для меня волнением. Энни вытравила из моей памяти воспоминания о влюбленности в Марину, а заодно, пусть на время, и обо всем остальном: один пожар съедает другой, одна боль заглушается другой мукой. В начале сентября она со своим парнем переехала в Портсмут. Этот план был задуман давно, но под конец она заколебалась. Что там хорошего, в Портсмуте? «И потом, здесь ты, — сказала она. — Я уже собиралась выложить ему все про тебя и остаться в Брайтоне, но где бы я тогда жила? В какой-нибудь дыре, и денег все равно вечно не хватало бы. Я бы этого не выдержала, но и с тобой расставаться невыносимо. По-моему, я немножко в тебя влюбилась. А ты будешь по мне скучать?»

После ее отъезда тот месяц с лишним, что она провела в нашем кафе, временами казался мне плодом воображения, хотя память о ней жила в моем теле еще не один год. Позже я понял, что Энни не моего поля ягода и ее страсть к наслаждениям выглядит иначе, если посмотреть на нее с другой стороны. Я вспомнил, как после нашей любви она дремала с удовлетворенным видом, слегка приоткрыв рот. Что бы она ни говорила о Дэвиде, подумал я, их связь, скорее всего, продолжалась дольше, чем можно было судить по ее словам. Наверное, не стоит удивляться тому, что некоторые выбирают жизнь на грани кризиса, подобно этой паре. Мне хотелось кому-нибудь рассказать об Энни, но я так и не придумал кому.

На старте своего последнего университетского года я переехал в двухкомнатную квартирку на верхнем этаже. Я много раз жаловался ее хозяину на неисправный бачок в туалете, но слесарю никак не удавалось его починить. Неделю-другую в квартире стояла тишина, а потом, обычно посреди ночи, я вдруг вновь слышал неторопливый шепот льющейся в бачок воды и журчание, с которым она сбегала в унитаз. Временами я был готов заткнуть течь своим телом. Мне казалось, что унитаз сейчас переполнится и на моих соседей снизу рухнет промокший потолок. Когда у меня в голове крутились такие ужасные мысли, я не мог заснуть и был не в силах от них избавиться.

В первые годы жизни в Лондоне мне не давали покоя навязчивые фантазии об одинокой старости моего отца. А вдруг он уже просит на улицах подаяния? Я был уверен, что это не так, но все равно живо представлял себе, как он подходит к людям с протянутой рукой. Эта картина нагоняла на меня жуть, но я не мог ее прогнать. Иногда по ночам я просыпался под эхо от собственного крика: я боялся, что моя мать, терзаемая чувством вины, решит покончить с собой. «Я должна умереть, потому что поступила дурно и не смогла исправить последствия».

Квартиру подо мной занимали китайцы, пожилая супружеская пара. Оттуда не доносилось никаких звуков — только в теплую погоду, когда они открывали кухонное окно, я слышал, как у них что-то шипит на сковородке. В выходные к ним обычно приходила молодая китаянка с сумками, полными продуктов. Иногда она наводила порядок в маленьком садике, полола и поливала растения в горшках, купленные в супермаркете, а время от времени, если не было дождя, вывешивала сушиться постельное белье. Я решил, что это их дочь. Порой я слышал ее голос, высокий и брюзгливый, точно она сердито отчитывала своих кротких родителей. Но, может быть, слова, произнесенные незнакомым голосом на непонятном языке, звучали агрессивно только на мой неискушенный слух. Может быть, она просто рассказывала им, что случилось у нее на работе. Сами пожилые супруги никогда в садике не появлялись, и я видел их вне дома лишь дважды — оба раза они молча, гуськом выходили на основную улицу, морщинистые и сгорбленные от старости. На нем был старый мешковатый костюм, который, возможно, когда-то сидел лучше, а на ней, казалось, множество рубашек и курток, надетых одна поверх другой. Они выглядели так, будто направлялись куда-то по важному поводу — на встречу с ровесниками, или на похороны, или на прием к врачу. Оба раза я поднимал руку в знак приветствия, но они меня не замечали.

Я писал и отцу — не письма, а просто по нескольку строчек в блокноте или абзац, который вдруг складывался в уме и не давал мне покоя. Я сочинял короткие загадочные апофегмы в стиле аль-Бируни[54], или Альхаджа Ахмеда ибн Халаса аль-Халаса аль-Адуви, или еще кого-нибудь и представлял себе, как отец читает их, сидя на низком стульчике под деревом в Куала-Лумпуре: «В смятении я обратился лицом к лесу и узрел ослепительное сияние сада знающих, жаждавших рассудить тех, кто любит».

Окончив университет, я остался в Брайтоне. Ехать домой было слишком далеко, и к тому же я не заслужил на это права, потому что за годы, проведенные в чужой стране, еще ничего не достиг. Если бы я вернулся без гроша и несолоно хлебавши, мне пришлось бы сдаться на милость любовника моей матери, человека, чье имя я не мог заставить себя произнести; он подыскал бы мне работу, охомутал бы меня и поставил в свою конюшню. Я мог возвратиться в Лондон, но после Брайтона мне претили грязь, хаос и суета огромного города. Так что я решил оттянуть неизбежное и еще немного пожить здесь.

За последние годы я превратился в настоящего скопидома. Я старался это скрывать, но на самом деле считал каждый пенни и откладывал все что мог. Я покупал дешевую одежду и носил ее, пока она не истиралась до дыр. Я отказывал себе во всем, без чего мог обойтись, и со стоическим упорством сберегал заработанное. В таком самоотречении была своя прелесть. Решение переехать в отдельную квартирку далось мне нелегко, но я не мог больше терпеть шум и грязь общежития на Файвуэйз. Поначалу я поставил своей целью накопить столько, чтобы иметь возможность улететь домой, если здешняя жизнь станет невыносимой. Это было следствием паники, охватившей меня, когда я приехал в Лондон, чтобы жить под покровительством дяди Амира и тети Аши. Едва начав замечать самодурство своих покровителей, я перестал чувствовать себя в безопасности. В первое время цена билета домой казалась заоблачной, но я годами откладывал фунт за фунтом, глядя с тайным ликованием, как прирастает сумма моего банковского счета, и к окончанию учебы уже накопил больше, чем стоил билет на родину.

Я написал матери:

Я начал снова:

После выпуска я продолжал трудиться у Марка с утра до вечера, одновременно подыскивая себе другую работу. Он сказал, что я могу оставаться у него сколько захочу, но на повышение не рассчитывать. «Бизнес есть бизнес, мой благочестивый друг», — добавил он, кося глазами на растолстевшем лице. Я искал работу повсюду: в аэропорту (Гатвик был всего в двадцати минутах езды на электричке), в местных газетах, агентствах недвижимости, банках, в «Американ-экспресс» (в нашем городе был их главный британский офис), Университете Суссекса, Брайтонском университете, адвокатской конторе и даже откликнулся на объявление о курсах железнодорожных машинистов. Почему бы и нет? Но все это ни к чему не привело.

На Новый год я приехал навестить мистера Мгени. «А мы думали, ты уже совсем пропал», — сказал он, увидев меня. Он уже продал Дом ОАЕ какому-то бизнесмену из Заира, и тот переделывал его для продажи в обычный дом для одной семьи. Цены на недвижимость в этом районе сильно подскочили. Мэнни перебрался в Ковентри, но адреса не оставил. Амос нанялся на работу в Ливии, и там с ним случилось несчастье: ему в глаз угодил кусочек окалины, и глаз воспалился. Мистер Мгени узнал об этом от знакомого плотника, который поехал с Амосом в Ливию на ту же работу.

— Тебя тут искали, — сказал мистер Мгени. — Твой приятель, родственник Мэнни, который назвал себя Муд. Я спросил у него, что это за имя такое, и он сказал, что это сокращение от Махмуда. Зачем сокращать хорошее имя до такой ерунды? Ему я не стал этого говорить, потому что выглядел он неважно: дрожал, сопел, весь запачканный. Он что-то принимает. Попросил у меня фунт, но я не дал, потому что, если дать денег тому, кто на что-то подсел, он обязательно вернется. Спрашивал, как с тобой связаться, но я ответил, что теперь уже не знаю.

— Но я же посылал вам адрес, — сказал я.

— А тебе надо, чтобы он поехал искать тебя в твой Брайтон? Почему ты не заведешь себе телефон?

Я не виделся с мистером Мгени несколько месяцев. Дышал он тяжело, и глаза у него не блестели, как раньше, но после такого долгого перерыва я не хотел сразу приставать к нему с расспросами о здоровье. Марджори накрыла нам скромный праздничный стол, и Фредерика тоже явилась с нами пообедать. В тонком красном хлопковом платье она была ослепительна. Когда она вошла, мистер Мгени засмеялся от удовольствия, не спеша полюбовался дочерью с расстояния в пару шагов и только потом привлек ее к себе для короткого объятия.

— Дочка, ты выглядишь потрясающе. Признайся, хочешь его обольстить? — спросил он, кивая на меня. — Решила отказаться от того, другого, в пользу своей детской любви?

Фредерика шлепнула его по руке — игривый шлепок, каким молодые женщины награждают пожилых ухажеров или какой иногда достается хворающим отцам от их дочерей. Марджори объяснила, что Фредерика теперь живет в Стретэме со своим парнем, Крисом, и что они собираются скоро пожениться. Я гадал, почему Фредерика выглядит так великолепно — это было просто чудо. Мне казалось, что такая красота должна иметь смысл, и если я его угадаю, то это поможет мне понять что-то важное.

— А ты все хорошеешь, — сказал я. — Повезло твоему Крису!

Фредерика улыбнулась и в то же время недоверчиво подняла брови, точно мои слова были всего лишь дружеским подшучиванием.

— Он тоже хотел с нами пообедать, — сказала она. — Я ему про тебя рассказывала, и он был бы рад с тобой познакомиться. Но у него сегодня работа. Он физиотерапевт в больнице на Денмарк-Хилл и не смог сегодня поменяться сменами.

Сама Фредерика работала в отделе кадров Ламбетского совета в Брикстоне и, когда я признался, что мечтаю уйти из надоевшего брайтонского кафе и переехать в Лондон, сказала, чтобы я дождался объявления о найме новых сотрудников, которое выйдет у них в ближайшие дни. Потом она прислала мне вырезку, и, хотя я тянул с обращением до последней минуты, потому что одновременно искал работу в нескольких других фирмах и конторах и был почти уверен, что из этого опять ничего не получится, мне предложили место в Ламбетском совете, и я не нашел в себе сил отказаться. Так я стал муниципальным служащим.

Я нашел маленькую квартирку-студию рядом с Брикстон-Хилл, над магазинчиком, где продавались мотоциклы. Как будто мало было этого шума, мои соседи на том же этаже и наверху оказались скандалистами, которые ссорились до поздней ночи с криками, грохотом и швырянием разных предметов. Поэтому я съехал оттуда при первой возможности и переселился сначала в крошечную конурку в Клэпем-Каммон на правах субаренды, а потом в трехкомнатную квартиру в Патни. Все путешествие заняло больше года, и за этот срок я примирился со многим и в первую очередь с жалованьем, которое тихо поступало на мой банковский счет в обмен на мою вялую деятельность в офисе. Беготня в кафе «Галилей» утомила меня и истрепала мне нервы, от нее в той или иной мере страдали чуть ли не все мои органы чувств, тогда как работа в отделе по организации досуга оказалась гораздо более спокойной и размеренной.

Некоторое время я был всем доволен. Я говорил себе, что получил своего рода отпуск и могу потратить его на раздумья о том, чем заняться дальше, но проходила неделя за неделей, меня стали одолевать прежние тревоги, и наконец я почувствовал, что просто плыву по течению. Это меня испугало. Я не хотел превращаться в обыкновенного английского илота, привыкшего к своему ярму. Пора было уезжать, пока у меня еще оставались на это силы, — сейчас или через год-два, поскольку мой вид на жительство позволял не принимать скоропалительных решений. Я мог подкопить денег, переквалифицироваться и поискать работу в странах Персидского залива или в Южной Африке — в одном из тех мест, где у таких, как я, есть шансы себя проявить. А можно было отправиться домой и посмотреть, не пригожусь ли я кому-нибудь там. Иногда мне казалось, что я только и жду для этого удобного случая, а иногда — что уже никогда не вернусь.

Тем временем я ходил на работу и исполнял свои обязанности, закусив губу и скрепя сердце, пока это не обратилось в рутину и я не научился делать то, что от меня требовалось, не подавляя в себе ощущения, что это никому не нужно. Я завидовал рвению некоторых коллег и старался им подражать, гадая, не притворяются ли и они тоже. Иногда я пропускал со своими сослуживцами по стаканчику, ходил с ними на крикет, футбол или мотогонки, ездил в выходной на какое-нибудь популярное мероприятие, о котором судили и рядили все вокруг: на музыкальный фестиваль, в цирк, на Уимблдон — лучший теннисный турнир в мире. Мы общались друг с другом так, словно были единомышленниками, говорили на одном языке, выросли в одних и тех же условиях и предпочитали одни и те же развлечения. Там, где я родился, никому не пришло бы в голову называть что-нибудь свое лучшим в мире. Как можно это утверждать, если ты не знаешь всего мира? А здесь было полно лучшего в мире: лучший в мире вратарь, лучший в мире университет, лучшая в мире больница, лучшие в мире газеты. Чтобы говорить такие вещи без стеснения, ты должен впитать веру в них с молоком матери. Но когда было надо, их говорил и я. Натурализоваться так натурализоваться!

У меня было много отношений с женщинами. Это значит, что у меня были более или менее короткие романы с женщинами, с которыми я сводил знакомство и которые тоже хотели вести жизнь, свободную от лишних сложностей. Уберечься от сложностей удавалось не всегда, и жестокие шаги порой оказывались неминуемы, но я стал лучше чувствовать тот момент, когда наступает необходимость ускользнуть. Прежде я в течение многих лет не умел подойти к женщине и интимная близость представлялась мне разновидностью оскорбления и насилия, чем-то ставящим жертву в унизительное положение, но потом я обнаружил, что для этого не нужно ничего, кроме взаимной готовности сторон. Я научился распознавать эту готовность у противной стороны и давать ей понять, что она имеется и у меня, не прилагая при этом слишком больших усилий и не слишком жадничая. Тогда все стало происходить относительно гладко и без серьезных обид. Появилась возможность на некоторое время сделать погоню за наслаждением истинным смыслом всего. Кроме того, я нашел удовольствие в эгоистичной с обеих сторон скоротечности этих приключений — она позволяла заглушить иногда неизбежно возникавшее чувство досады.

Мистер Мгени уже полностью ушел на покой. У него больше не хватало сил на работу, и его кровяное давление держалось на угрожающе высоком уровне. Врач сказал, что он, по всей видимости, перенес небольшой инсульт, сам того не заметив. Теперь ему велели избегать нагрузок, иначе дело могло кончиться плохо. Мистер Мгени относился к врачам скептически, но жена не разделяла его взглядов и следила за тем, чтобы он принимал назначенные лекарства. Он старался от этого увильнуть, потому что они вызывали у него вздутие живота и запоры, но Марджори не желала слушать никаких возражений.

— Ты упрямый невежда, — говорила ему она. — И потом, у тебя нет другого выбора. Все равно эти таблетки надо пить, так что лучше не трать время на напрасные споры.

— Мне всего шестьдесят семь, — ворчал в ответ мистер Мгени, отказываясь замечать растущую слабость. — Что ты мне предлагаешь — сидеть сиднем и жиреть? Я работал всю жизнь с тех пор, как немножко подрос. Разве я могу бросить?

— За такой долгий срок у тебя должна была накопиться усталость, — отвечала Марджори. — Почему бы теперь не отдохнуть?

Мне не верилось, что мистер Мгени когда-нибудь разжиреет. Пока что он, наоборот, терял в весе, однако при этом у него распухали запястья, лицо и, возможно, другие части тела, скрытые от моего взгляда. И вообще, судя по его облику, у него вряд ли нашлись бы силы хоть на какую-то работу. Когда он поднимал чашку, рука у него дрожала, и он больше не был способен на безграничное добродушие, свойственное ему в прежние времена. Он чаще впадал в раздражение, хотя сердился в основном на себя и изредка на Марджори. Плакал он теперь тоже из-за любого пустяка. Увидев у него в глазах слезы, я старался поскорее отвернуться, чтобы не заплакать самому. Он выглядел утомленным, и разговаривать с ним стало трудно, потому что он не мог сосредоточиться на одной теме. Он говорил, что иногда, проснувшись утром, не понимает, где находится. Он снова и снова возвращался к тяготам своих давних морских путешествий, а потом к долгим годам жизни в Англии, вспоминая, как он трудился в любую погоду и скитался по общежитиям и переполненным съемным квартирам — скотское существование, говорил он, — пока Бог не осы́пал его благодеяниями и не послал ему Марджори. Он перескакивал с эпизода на эпизод, иногда злясь на себя за то, что не может вспомнить какое-нибудь имя или место или путает одно событие с другим. Он сокрушался, что не исправил старых несправедливостей, пока у него еще были силы. Когда я спрашивал у него, что это за несправедливости, он молчал.

— Вы думаете о доме? — как-то спросил я.

Некоторое время он молчал, а я не повторял вопроса. Потом он ответил:

— Мой дом здесь.

Я заглянул к нему через несколько дней после того, как получил от матери письмо с известием, что ей пришлось опять съездить в Дар на новое обследование. В этот раз он был таким же, как прежде: смеялся, вспоминал случаи из своей биографии и давал советы. Я упомянул о письме матери, потому что мистер Мгени поинтересовался ее здоровьем.

— Что у нее подозревают? — спросил он.

— Она не сказала, — ответил я. Раньше я уже признавался ему, что она проходит обследования, но он не всегда помнил, что ему говорили. — Вы же знаете, люди стараются скрывать свои болезни.

— Только не от родного сына. Позвони ей. У тебя ведь теперь есть телефон. Позвони, потому что она этого ждет, — сказал мистер Мгени, вдруг рассердившись на меня, как настоящий дядя.

Когда я жил с дядей Амиром и тетей Ашей, они регулярно звонили моей матери и в какой-то момент обязательно подзывали меня, чтобы я тоже обменялся с ней парой слов. Она ненавидела телефон — я знал это с давних пор, тоже ненавидел его и не хотел слышать по телефону ее голос. Но после того, как меня изгнали из дядиного Эдема, я не звонил, поскольку опасался, что трубку возьмет тот человек, а с ним у меня не было желания говорить.

Да, теперь у меня в квартире был телефон и номер матери лежал рядом с ним, однако я все еще не мог заставить себя позвонить ей. Это было одной из причин моей вечной тревоги, но я не знал, что ей сказать. Телефон представлялся мне средством, которое пускают в ход, когда нужно срочно передать какое-то сообщение, но ничего срочного у меня не было. Я не говорил с матерью несколько лет и не знал, с чего начать. И потом, трубку по-прежнему мог взять он. Но в тот воскресный вечер, терзаемый чувством вины и пристыженный мистером Мгени, я все-таки позвонил домой. Я набрал номер и через несколько гудков уже собрался было положить трубку с облегчением, но тут мне ответили. Я услышал голос, который не мог принадлежать никому другому.

— Алло! — Это был он. Не дождавшись моего отклика, он продолжал: — Нани уйу?[55] Алло, это международный звонок? Вы меня слышите?

Я повесил трубку. Голос был сильный и уверенный, самый подходящий для человека с толстой шеей и крепкими руками. Мне следовало отозваться и попросить ее к телефону. Надо было поступить как взрослому мужчине, не пасующему перед житейскими трудностями, а не кидаться наутек, как ребенок. Я пытался забыть об этой неудачной попытке, но не мог превозмочь стыд. Воспоминания о ней не давали мне покоя несколько дней.

Спустя пару недель, тоже в воскресенье, я опять пришел на обед к мистеру Мгени, и он спросил, поговорил ли я с матерью насчет обследования. Я соврал, что звонил, но мне никто не ответил.

— Ты пробовал только один раз? — спросил он. Я промолчал. — У тебя с собой ее номер? Не упрямься. Иди и позвони ей сейчас. По нашему телефону.

— Я потом позвоню, — сказал я.

— Дай мне номер, — потребовал он. — Я сам позвоню ей и скажу, что ты неблагодарный сын и никчемный племянник.

— У меня нет с собой номера. Я потом позвоню, — сказал я. Должно быть, он мне поверил, потому что немного позже забылся настолько, что даже потрепал меня по колену.

На свадьбе у Фредерики он был почти таким же, как в прежние времена, сиял улыбкой и даже вышел из-за стола, чтобы сделать пару танцевальных движений, когда для него поставили Ната Коула. Иногда я виделся с Фредерикой на работе, и она всегда сообщала мне новости о родителях. Когда она вышла замуж, у нее появилась новая манера говорить со мной — слегка игриво, но с неприкрытой уверенностью, точно взрослая женщина, поддразнивающая мальчишку. Я вспомнил, что несколько лет назад со мной точно так же разговаривала Фрэн, подружка Питера. Интересно, куда она подевалась — уехала с Питером? И что случилось с ним там, в его обновленной Южной Африке?

Мистер Мгени умер на втором году моего пребывания в Патни, и я приехал на его похороны в часовню крематория в Стретэме. Марджори попросила меня прочесть что-нибудь связанное с родиной мистера Мгени и средой, в которой он вырос, и я прочел Фатиху, а после нее еще Ихлас[56], потому что не знал никаких заупокойных молитв, как, наверное, и сам мистер Мгени. Я написал матери, что мистер Мгени умер. Я уже несколько раз писал ей о нем — о том, что мы с ним оба говорим на суахили, и о том, как я помогал ему в работе и как меня всегда привечали у него дома. Когда он скончался, у меня было чувство, что мать знала его и потому ей нужно сообщить о случившемся. Я написал: жаль, что, когда понадобилось прочесть по нему молитву, для этого не нашлось никого более подходящего, чем я, а все, на что меня хватило, — это Фатиха и самая короткая сура в Священной книге, но я не думаю, что из-за этого он сильно расстроился бы. Там были его близкие, а он называл их благодеяниями, которыми осыпал его Бог. Это значило для него больше, чем если бы я прочел над ним Йа-Син[57]. Он умел мириться с утратами. Сочиняя это письмо, я подумал, что сказал бы мне мистер Мгени, если бы сейчас был здесь. «Позвони ей». Эта мысль взволновала меня, и, недолго думая, я так и сделал.

— Салям алейкум, — сказал душегуб.

Прежде чем откликнуться, я медлил сколько мог, пытаясь решить, стоит ли начинать разговор или лучше просто повесить трубку. В конце концов я сказал:

— Алейкум салям. Можно мне поговорить с мамой?

— Это ты, Салим? А ты знаешь, который час? — сурово спросил он. Потом рассмеялся и сказал: — Ладно, подожди минутку. Как ты там? У тебя все в порядке? Ничего не случилось?

— Нет, ничего, — ответил я. — Все нормально.

— Алло, — раздался в трубке голос матери. Он прозвучал так знакомо, как будто в последний раз я говорил с ней совсем недавно.

— Мама, — сказал я.

— Я знала, что это ты! — воскликнула она радостно. — Не успел Хаким подойти к телефону, а я уже поняла, что это ты. Кто еще будет звонить после полуночи?

Я и забыл о разнице во времени. Обращаясь к матери, я мысленно видел ее лицо, ее глаза и жестикулирующую руку. Я сказал, что у меня не было особой причины звонить, я только хотел узнать, как у нее дела. Потом спросил о ее здоровье, а она меня — о моем. Спросил о результатах ее обследования, и она ответила, что врачи пока не сказали ничего определенного. Возможно, это просто ранняя менопауза, утомление, головные боли и все такое, но осмотры велено продолжать. Они в точности не знают, отчего умерла ее мать. На случай, если это что-то наследственное, проводят обычную проверку сердца, почек, кровяного давления и так далее, но никаких ясных результатов пока нет. Когда я приеду ее навестить? Я пообещал, что скоро. Собственно говоря, у меня и не было для нее никаких новостей, но я очень обрадовался, услышав ее голос.

После обмена еще несколькими стандартными фразами я сказал, что мне пора идти. Я хотел спросить, нет ли у нее каких-нибудь вестей от папы, но так и не спросил.

— Звони почаще, — сказала она. — Слышишь? И в следующий раз выбери такое время, чтобы Мунира тоже могла с тобой поговорить. Лучше всего вечером, и не забывай про разницу часовых поясов. Она постоянно про тебя спрашивает. Она даже не помнит, как ты выглядишь.

— Хорошо, — сказал я. А про себя подумал: «Если я не предприму чего-нибудь как можно скорее, то превращусь в одного из английских илотов, как мистер Мгени, а потом Англия меня прикончит».

После этого звонка я долго лежал в предрассветных сумерках, обдумывая разные планы, которые рассматривал в прошлом, чтобы выпутаться из своей нынешней бессмысленной жизни, а утром снова отправился на работу, и все покатилось по привычной колее.

После похорон Марджори улетела отдохнуть на Ямайку — сначала на месяц, но, когда он кончился, она осталась там еще на месяц, а потом и на следующий. В больнице Святого Фомы держали за ней место сколько могли, но Марджори так и не вернулась. Она застряла на Ямайке и даже не приехала, чтобы очистить дом от вещей. Это сделали за нее Фредерика с Крисом. Они отправили ей те вещи, которые, по их мнению, она хотела бы сохранить, и роздали все остальное. Потом выставили дом на продажу, а выручку положили в банк, ей на старость. Когда Фредерика рассказала мне, как Марджори все бросила и умчалась на родину, у меня вырвался недоверчивый смех. Она уехала бы туда гораздо раньше и взяла с собой отца, пояснила Фредерика, но он был слишком слаб и не перенес бы очередного переезда.

Как раз в ту пору, когда из-за смерти мистера Мгени меня снова стали донимать тягостные раздумья, я встретил Билли. Ее полное имя было Биндия, но ее звали Билли с самого рождения. Отец у нее был англичанин, хотя большую часть своей взрослой жизни он провел в Индии. Он-то и настоял на том, чтобы его детям дали индийские имена, но сам при этом называл их на английский лад. Так что и для братьев Билли у него были английские уменьшительные, а настоящие, индийские он пускал в ход только по дисциплинарным или церемониальным поводам.

Мы встретились на спектакле «Вишневый сад» в Национальном театре. Я прочел о нем в воскресной газете: блестящая постановка Тревора Нанна и великолепная игра Корина и Ванессы Редгрейв вместе с другими звездами — и решил дать Чехову еще один шанс после разочаровывающего знакомства с ним в свои школьные годы. Спектакль давали в Котслоу, филиале театра на южном берегу Темзы, и переполненный зал гудел, но место слева от меня оставалось пустым почти до того самого момента, как закрыли двери и погас свет. Когда его обладатель наконец появился, я понял, что это женщина, возможно, более светская и утонченная, чем моя просто одетая соседка справа (льняные брюки и толстый кардиган), по сопровождавшему ее прибытие аромату духов и шелесту платья. Подавив любопытство, я сосредоточил свое внимание на сцене, хотя это удалось мне не сразу.

Через несколько минут я целиком погрузился в пьесу, загипнотизированный напряженными диалогами, а также прекрасными декорациями и освещением. Ванесса Редгрейв играла Любовь Андреевну Раневскую, а Корин Редгрейв — ее болтливого братца Гаева. Брат и сестра в роли брата и сестры — журналистское клише, но они и вправду были великолепны. Когда у Любови Андреевны вдруг вырвался мучительный возглас: «Если бы снять с груди и с плеч моих тяжелый камень, если бы я могла забыть мое прошлое!» — у меня защипало глаза от сострадания к немолодой уже матери, оплакивающей своего ребенка. Стало ясно, что человеческая скорбь всегда порождается горестями прошлого и сожалениями о нем и ни время, ни география, ни история при этом не имеют особенного значения. И позже, когда она рассказала, как предала своего мужа и как потерпела крах ее любовь, я не сдержал слез. В финале пьесы, когда бригада Лопахина рубила сад, я почувствовал, что стук топоров, врезающихся в вишневые деревья, останется со мной навсегда, как будто эти удары наносили по моему собственному телу. Три часа пролетели незаметно, и в конце я вскочил на ноги, присоединившись к общим неистовым рукоплесканиям.

Женщина слева от меня повернулась к выходу; я тоже. В антракте — я провел его на своем месте, а она выходила — я заметил, что она привлекательна и у нее тонкие черты лица, создающие впечатление хрупкости, несмотря на статную фигуру. Пока мы пробирались между рядами кресел, она взглянула в мою сторону, а потом оглянулась снова и с улыбкой обронила «привет», точно своему знакомому. Я еще был поглощен пьесой и, по-видимому, не откликнулся на ее приветствие должным образом, потому что она опять улыбнулась и напомнила мне, что пару месяцев назад мы познакомились на одной свадьбе.

— Люси и Морган… катер на Темзе, — сказала она через плечо, когда мы медленно двигались к выходу из зала.

Тогда я вспомнил эту свадьбу, на которую ходил с Терезой, хотя не знал ни жениха, ни невесты и меня лично туда никто не приглашал. Тереза сказала, что хозяева не будут возражать, и я услышал в ее голосе уверенность, поскольку люди ее круга привыкли проявлять гостеприимство сами и ждать его от других. С Терезой я познакомился в джаз-клубе в Килберне, куда пошел с друзьями, — то ли кто-то из них бывал там, то ли мы просто выбрали его из списка в местной газете. Мы объединили столы с другой компанией, и я случайно сел рядом с ней. У нее были добрые темные глаза и неторопливая улыбка, но говорила она быстро и много, смеялась громко и отпускала саркастические шуточки. Работала она в агентстве по связям с общественностью и сказала мне, что ее фирма заключила крупный контракт с горнодобывающей компанией, у которой есть африканские филиалы. Она произнесла ее название так, будто нашла между нами что-то общее. Потом на сцену вышла африканка в длинном платье с блестками и разноцветном тюрбане с воткнутым в него страусиным пером и запела на языке, непонятном никому из нас. Именно ради того, чтобы ее послушать, мы и пришли. После того вечера я встречался с Терезой еще трижды, и она рассказывала мне захватывающие, явно щедро приукрашенные истории о сомнительных делах, творящихся в мире пиара. У нее не было ко мне интимного интереса, а у меня не было к ней другого, так что прогулка с молодоженами по Темзе стала нашим последним совместным выходом.

В фойе я получше присмотрелся к своей недавней соседке, но так и не вспомнил нашей встречи на катере. Я там никого не знал, и после нескольких бокалов этот мелкий эпизод, наверное, уже прошел незамеченным. А она многих оттуда знает? Она сказала, что училась с Люси в университете и после этого они остаются на связи.

— Мы еще немножко дружим, — со смехом объяснила она.

— Это прекрасно, — сказал я. — Друзья так легко теряются! Вы не хотите чего-нибудь выпить?

В театральном буфете толпился народ, поэтому мы вышли на набережную и отыскали винный бар. Так я и познакомился с Билли — точнее, возобновил знакомство. Через несколько дней я позвонил ей, и в пятницу вечером мы сходили в кино, а потом поужинали. Потом я предложил еще где-нибудь выпить, но она сказала, что завтра утром ей надо на работу. Она работала в банке на Ливерпуль-стрит, так что ей предстояло проделать далекий путь до Актона, а на следующее утро вернуться в Сити. Она планирует вскоре переехать, сказала Билли, но пока приходится мотаться туда-сюда. Конечно, не она одна в таком положении, но все равно это утомительно. К тому же она живет с матерью, а мать беспокоится, если дочь гуляет допоздна. Ее старший брат тоже живет с ними, но он может возвращаться когда хочет, поскольку он мужчина. А отец у них умер, когда ей было всего пять лет.

Я спросил, не против ли она встретиться со мной снова, и она ответила, что пока не знает, пусть лучше я ей позвоню. На следующей неделе я позвонил, и мы встретились, чтобы выпить после работы. Потом наши отношения продолжали медленно развиваться — стаканчик в конце рабочего дня, иногда кино или ужин, — и так прошло, наверное, месяца полтора. Я не знал, проявить мне больше настойчивости или отступить, действительно ли она колеблется или не хочет принимать мои ухаживания — может быть, ей со мной скучно. У ее неуступчивости могло быть много причин: полуиндианка, живущая при матери, связалась с каким-то Салимом из Занзибара, подумать только! Мне давно следовало бы все бросить и отправиться на поиски более покладистой партнерши, но я уже выпал из той рутины и теперь чувствовал отвращение к ее хищнической беспощадности, да и от Билли не очень хотелось отказываться.

Как-то вечером, месяца через два после нашей встречи в Национальном театре, мы сидели в тихом ресторанчике неподалеку от Холборна, она о чем-то говорила — я не слишком внимательно ее слушал, — и меня вдруг охватила такая нежность, какой я еще никогда не испытывал по отношению к женщине. Я должен был дать ей это понять и убедиться, что она меня не покинет. В солнечную апрельскую субботу мы поехали в Кью[58], и, когда я обнял ее, она ненадолго приникла ко мне. Я знал этот момент — начало любви, полное жадного нетерпения. После прогулки по саду мы долго лежали на траве, расстелив под собой куртки, целовались, обменивались ласками и разговаривали, наслаждаясь этим новым чудесным знанием друг о друге.

— Как познакомились твои родители? — спросила она.

— Это было на школьных дебатах в штаб-квартире Молодежной лиги, — ответил я.

— Ух ты, звучит круто, — сказала она. — Можно подробнее?

— А я больше ничего и не знаю. Расскажи про своих.

— Они встретились в Дели, когда он работал коммерческим директором по продаже фотоаппаратов «Кэнон». Нет, он не продавал их, а только заведовал сбытом. Англичанин в Индии не может быть продавцом. И все мы родились в Дели. Суреш, которого еще зовут Сол, и Ананд, он же Энди, — оба появились раньше меня. Когда родилась я, моему старшему брату было одиннадцать и отцу захотелось отправить его в среднюю школу в Англии. Может, его просто потянуло на родину, но он говорил, что так Солу, а потом и всем нам будет легче поступить в университет.

Сам отец в университете не учился, — продолжала она. — Он нашел работу почти сразу после школы-интерната через родственника со связями в Индии — так и очутился в Дели на службе у «Кэнон». Но с тех пор мир стал другим, и теперь без высшего образования нам мало что светило. Вот мы и перебрались в Лондон — папиной фирме ничего не стоило это устроить. Для него это означало навсегда вернуться домой, но я и мой средний брат попали сюда впервые, хотя я была тогда еще совсем маленькая и мне было все равно. Суреш с мамой однажды уже ездили с ним в Англию как туристы, и он возил их в Бат, Маргейт, Кембридж, на Норфолкские озера и в разные другие места, где они останавливались на ночь в маленьких гостиницах, а в Лондоне жили у его сестры в Уонстеде. Это моя тетя Холли — она и сейчас здесь, ей уже семьдесят один.

Но переезд в Лондон оказался для него неудачным. Мать говорила, что это случилось слишком поздно, все его существо хотело быть в Индии — его разум, его руки и ноги, а прежде всего душа. Она часто говорит в таком духе. При первой возможности переключается на метафоры, тем более если речь идет о чувствах. А по особым поводам пишет стихи на хинди — про любовь, долг, материнство и жертвы, все такое нравоучительное, похожее на молитвы, насколько я представляю. Они довольно неплохие, если тебе нравятся такие тяжеловесные вещи.

— Какие тяжеловесные вещи? — спросил я.

— «Жизнь и радость порождаются неразумием, отворяющим двери бесконечности. Я падаю ниц перед любовью и мудростью нашей небесной повелительницы». Что-то вроде этого, — сказала Билли. — Я не знаю, правда ли папа не хотел покидать Индию, но в Лондоне его здоровье стало быстро ухудшаться, и через два-три года он уже больше не работал. Он был старше матери, но еще не пенсионного возраста, когда бросил работать. Ему было пятьдесят девять — кто теперь умирает так рано? Погляди на нашу тетю Холли, да и обоим родителям моей матери уже за восемьдесят.

— Чем он болел? — спросил я.

— Сердцем. Однажды, когда мне было пять, он что-то делал в саду, и у него случился удар. Я тоже была в саду — возилась с игрушечной лейкой и пластиковыми чашечками. Услышала шум, а когда повернулась, увидела его на коленях. Не помню, что было после — наверно, я громко заплакала или побежала в дом за мамой. Не знаю, помню только, что потом он провел несколько ужасных недель в больнице.

Очень долго я именно так его и помнила, — продолжала она после паузы, во время которой, как я подумал, переживала свои воспоминания заново. — Помню эти жуткие посещения больницы, когда все мы плакали, а он лежал, не замечая ничего вокруг, накачанный лекарствами. Позже вернулись и другие воспоминания, но даже теперь мне иногда очень трудно отогнать от себя эту картину — как он лежит на больничной койке. Ты меня понимаешь? У тебя бывает, что какое-нибудь зрелище или событие все время возникает неизвестно откуда и ты не можешь от него избавиться? Он называл меня Билли, и хотя мне больше нравится Биндия, но я стала пользоваться именем, которым он меня звал, чтобы сохранить ему верность. Похоже, я была сентиментальным ребенком.

— А сейчас уже нет? — спросил я. Казалось, она вот-вот расплачется.

— Не настолько, — ответила она. — Впрочем, меня все равно все вокруг звали Билли, вряд ли так просто было бы их переучить. Мой старший брат ненавидел свое английское имя и сейчас совсем от него отказался, но он живет в Мадриде, и ему легко приучить всех своих новых тамошних знакомых к тому имени, которое он предпочитает. Он автомобильный дизайнер, я тебе говорила?

— Говорила, — сказал я. — А чем занимается твой средний брат?

— Он оценщик в агентстве по продаже земли «Хоуп энд Боро». Они торгуют участками ценой во много миллионов фунтов. Ты про них слышал? — спросила Билли, с надеждой глядя на меня.

— Нет, не слышал, — ответил я.

— Они очень известные.

До моей квартиры мы добрались уже под вечер. Так мы проводили в то лето почти каждую субботу: днем ехали куда-нибудь, потом возвращались ко мне и ложились в постель, а потом иногда выходили в ресторан или ужинали дома. На ночь она не оставалась. «Мне хорошо здесь с тобой, — говорила она. — Мне нравится проводить с тобой весь день, и я была бы счастлива остаться с тобой на всю ночь. Но еще рано. Пока я живу с мамой, я должна возвращаться туда каждый вечер. Если бы ты ее знал, ты бы меня понял. Я не могу оставить ее дома одну».

Как-то раз она сказала:

— Моя мать родом из Бомбея, как он раньше назывался, но ее отца, государственного чиновника, перевели по службе в Дели. Там она через несколько лет и познакомилась с моим отцом. Мама тоже работала в «Кэнон». Переезд в Лондон после того, как я родилась, дался ей с трудом. Она выросла со слугами и привыкла, что всю домашнюю работу делают они. Привыкла видеть рядом с собой не только своих детей, но и взрослых родственников и друзей, которые всегда составляли ей компанию. А в Лондоне ей пришлось делать все самой и в одиночку, и она так и не преодолела свое первое отвращение к большому городу и навязанной им жизни, тем более что он очень скоро еще и отнял у нее мужа. После его смерти она стала грустной и визгливой. Я нарочно так говорю — визгливой, — сказала Билли и подождала, чтобы я это осмыслил. — В детстве мне было стыдно, что у моей мамы такой пронзительный голос. Мне казалось, что он проникает сквозь стены всех домов на улице и что соседи над нами смеются. Я не понимала, что она подавлена, одинока и напугана.

— Почему она не вернулась в Индию? — спросил я. Билли посмотрела на меня долгим взглядом, и я понял, что она думает: «А ты? Почему ты сам еще здесь?» — Я имею в виду, ей не приходило в голову вернуться?

Билли пожала плечами.

— Это было сложно, — сказала она. — Дом в Актоне отошел к ней, все ее дети учились здесь и были пристроены, как она это видела. Их папочка выбрал Актон, потому что он еще не превратился в гетто и в местных школах пока было безопасно. Если бы она вернулась в Индию, ей пришлось бы лишить своих детей того, чего хотел для них отец. Вдобавок ей пришлось бы опять поселиться с родителями, а этого она не хотела. В конце концов, она считала своим долгом выполнить планы отца — чтобы мы ходили здесь в школу, а потом поступили в университет.

После его смерти она увлеклась религией, — продолжала Билли. — Она очень много говорила об отце, когда я была маленькой. Без конца: папа, папа, папа, — и это совсем не угнетало. Благодаря этому я узнала про него все в таких подробностях, что он стал для меня реальным, как будто мог войти в дверь в любую минуту. Не угнетало до тех пор, пока мама не начала шантажировать нас этим, чтобы заставить делать то, чего она хотела.

Теперь все в моей жизни вращалось вокруг Билли. Иногда мы встречались после работы прямо посреди недели, но обычно ждали до выходных. Субботнее утро окрасилось в такие волшебные цвета, что, готовясь к встрече с ней, я не мог унять свою радость. Эта радость держалась на хрупком, ненадежном основании. Если Билли опаздывала, мои мысли затуманивала тревога: я боялся, что она больше никогда ко мне не придет или что она откладывает свой приход насколько возможно, потому что наше совместное времяпрепровождение чересчур предсказуемо и ей это наскучило. Наверное, она стыдится меня, моей работы, того, что я напрочь лишен честолюбия, моей необычности, моей ординарности, моей чернокожести, моей бедности. Потом, когда она приходила, и улыбалась мне, и обнимала меня так крепко и горячо, что нельзя было сомневаться в искренности ее чувств, — когда она приходила и обнимала меня так, вся тьма рассеивалась и я плакал от счастья. Билли знала об этом — знала, с каким отчаянным волнением я ее дожидаюсь, но не подозревала, что за ним кроется такая ранимость. Она принимала это за мужское нетерпение, и моя пылкость вызывала у нее улыбку.

К концу осени того года, когда тротуары засыпало влажной листвой, в парках стало грязно и ветрено и мы были вместе уже семь месяцев, Билли впервые осталась со мной на выходные. Матери она сказала, что поедет в гости к университетской подруге. Еще она сказала ей, что хотела бы уйти из дома и пожить в съемной квартире вместе с одной из своих сослуживиц.

— Мама не может понять такое желание, и, когда я сказала об этом, вид у нее был сначала озадаченный, а потом уязвленный, как будто она услышала что-то… не знаю… возмутительно бессердечное, — пожаловалась Билли. — Я сказала ей это прямо перед тем, как поехать сюда, и поскорее ушла, так что она не успела ничего толком ответить. Пускай поразмыслит над этим, пока меня нет, но, когда я вернусь, нам предстоит гораздо больше разговоров.

В следующие месяцы Билли ежедневно докладывала о жарких спорах, обиженном молчании и бесконечных обещаниях, которые она давала матери. Ее брат Ананд, живущий с ними, встал на сторону сестры.

— Я стараюсь объяснить ей, что здесь так принято. Все уходят из дома и селятся отдельно. Все хотят быть хозяевами своей жизни и устраивать ее на свой лад. Конечно, она это понимает, но изображает удивление, потому что ей страшно остаться одной. Будь ее воля, она так и держала бы при себе нас всех. Когда мой брат Суреш уезжал в Мадрид, было то же самое.

Поведение матери Билли вовсе не казалось мне таким уж странным. Мою собственную мать точно так же озадачило бы желание уйти из дома по причине, которая в ее глазах выглядела бы совершенно неубедительной. Даже хотя мы виделись друг с другом уже несколько месяцев — обожаю эти милые английские эвфемизмы, виделись, — я до сих пор не был знаком ни с одним членом ее семьи. Поначалу это меня нимало не беспокоило. Я и раньше не знал никого из родственников женщин, с которыми встречался. Если какая-нибудь из них предлагала мне посетить ее семейное празднество, я вежливо отклонял это предложение. Близости на таком уровне я не хотел. Но с Билли все было иначе. Она собиралась жить со мной, и ее матери с братом было бы приятно что-нибудь знать о том человеке, с которым она думает поселиться. Впрочем, когда я об этом заговаривал, она меня осаживала. «Нам еще далеко до совместной жизни, — говорила она. — Но когда-нибудь я тебя с ними познакомлю».

Поскольку она сообщила родным, что хочет снимать квартиру с приятельницей, мое появление у них дома бросило бы на ее слова тень. Я догадывался, почему Билли не торопится предъявлять меня своей родне: она знала, что они не одобрят ее выбор. Я мог бы назвать несколько возможных причин такой реакции, но если Билли всерьез намеревалась жить со мной, то ей следовало поговорить с родственниками начистоту и попробовать их переубедить. Нельзя было прятать меня вечно. Однако, когда я сказал ей об этом, она покачала головой, и я понял, что впереди нас ждут неприятности.

Несмотря на мои опасения, Билли все же переехала ко мне. Как-то на выходных она пришла с набитым саквояжем и осталась у меня на целую неделю. На следующие выходные она отправилась домой, а в воскресенье снова вернулась, принеся с собой еще кое-какие вещи. Таким образом она стала перебираться ко мне постепенно, не покидая бесповоротно и свой прежний дом. Мне доставляли глубокое наслаждение интимные мелочи нашей совместной жизни: сделать дополнительный комплект ключей, подстроить отопление под ее вкус, развесить на сушилке ее белье, вместе пойти в магазин, каждый вечер ложиться вместе в постель и просыпаться с ней рядом, заниматься любовью, начиная и заканчивая этим чуть ли не каждый день. Она осматривала мои книжные полки, но редко брала что-нибудь почитать. В то время я методично осваивал Чехова и пытался заинтересовать им и ее.

— В конце концов, мы познакомились благодаря Чехову, — напомнил ей я.

— Вообще-то я не особенно люблю читать, — призналась она. — Я пошла на эту пьесу, потому что мы проходили ее в школе и кто-то в моем банке страшно восхищался новой постановкой, и как-то вечером, когда я рассказывала про это матери, Ананд услышал меня и раздобыл мне билет. Он любит делать такие щедрые неожиданные подарки. Вот я и решила, что схожу и посмотрю сама, а когда пришла — оп-ля! — там уже сидит и поджидает меня мой любовничек.

Ее мать ни разу не выразила желания посмотреть новую квартиру дочери или познакомиться с ее подругой из банка, хотя, как я понял, намекнула, что готова принять ее у себя, если Билли захочет. Тем не менее Билли разработала процедуру, позволяющую экстренно удалить из квартиры все признаки моего пребывания в ней, а также спрятать и меня самого. Я забавлялся, глядя на ее репетиции, потому что всегда находил забытую ею улику, которая нас выдавала.

— А это что? — спрашивал я, показывая ей найденное свидетельство преступления: ботинок большого размера, ремень, мужские трусы и носки в корзине для грязного белья.

— Ты передергиваешь, — сказала она по поводу корзины.

— Да ну? Думаешь, твоя мать не догадается заглянуть в грязное белье? Это первое, что я сделал бы, если бы захотел выяснить, с кем ты живешь.

Так мы таились еще несколько месяцев, и наконец я познакомился с Анандом: он привез Билли обратно после ее очередного визита домой. Увидев меня, он совсем не удивился, и я понял, что все главные факты были известны ему заранее. Билли посвятила его в нашу тайну, но матери еще ничего не сказала. Ананд оказался хорошо сложенным парнем с мягким голосом и копной курчавых русых волос; мы обменялись рукопожатием и вежливыми улыбками. Наверное, когда он называл себя, новые знакомые присматривались к нему с интересом, потому что не ожидали услышать такое имя. Войдя в квартиру, он быстро обежал ее внимательным взглядом своих серых глаз — как брат и профессиональный оценщик, подумалось мне. Задерживаться он не стал, но на прощание, уезжая на своем «мерседесе», дружески помахал нам рукой.

Теперь наш секрет стал известен брату, и Билли сказала, что обман дается ему с трудом. Он редко заглядывал к нам, а если ему хотелось поговорить с Билли, приглашал ее на ланч куда-нибудь в кафе. Кроме этой необходимости умалчивать о том, где она живет и с кем, все остальное складывалось у нас хорошо. Мне очень нравилось прикасаться к ней, и я знал, что никогда не забуду, какова на ощупь ее безупречная кожа. А может быть, так всегда чувствуешь кожу любимой? Как-то вечером, в постели, я начал рассказывать ей о матери, с которой из-за своего увлечения Билли уже давно не общался, но она заснула, когда я вспоминал, как мы смотрели по телевизору популярные американские сериалы и мать предлагала вслух свои варианты развития сюжета. Перед этим мы с Билли провели долгий день на побережье, а за ужином выпили вина — больше нескольких глотков Билли никогда не могла осилить. Наутро она вспомнила:

— Ты что-то говорил про своих родителей, а я заснула.

— Я просто рассказывал о своей матери, о ее дурной привычке придумывать, что может случиться дальше, когда мы вместе смотрели сериалы, как бы переписывать сценарий, — ответил я, думая на этом и закончить.

— Нет, — возразила Билли, — расскажи мне больше.

— Когда мне было семь, папа ушел от нас, — сказал я и вдруг понял, что никогда еще никому об этом не говорил. — Вот и все. Я не знаю, почему он ушел.

— Расскажи, — попросила Билли и обняла меня, когда я хотел от нее отвернуться. И я стал рассказывать, но только в общих чертах, а она подбадривала и тормошила меня, заставляя выкладывать все больше и больше. Я рассказал что мог, хотя и это было не все: про молчание моего отца, про корзинку с едой, про тайные встречи матери с любовником, про дядю Амира, про Муниру, про то, как страдала и, может быть, страдает до сих пор моя мама.

— Иногда ее глаза становились пустыми, как будто она оборачивала взгляд внутрь себя, а иногда она вдруг поджимала губы, как будто ее неожиданно ударили. Не знаю, что она при этом вспоминала и почему потом сидела в таком тихом отчаянии. Но эти приступы всегда проходили, и после них ее глаза оживали снова, и в них опять начинали играть насмешка, беспокойство и веселье. А когда я спрашивал, что случилось, она отвечала, что временами к ней возвращаются кое-какие воспоминания.

— Какие?

— Не знаю, — сказал я. — Она не любила такие разговоры о себе. После того как отец от нас ушел, в нем что-то сломалось. Он уже почти ничего не говорил и почти ничего не делал. Жил как отшельник в маленькой комнатке за магазином. Ни он, ни она не хотели рассказывать о прошлом.

— Так вот он, этот темный угол у тебя в душе, — сказала Билли после того, как я замолчал. — Я знала, что ты там что-то прячешь.

Мне стало неловко, словно я нарочно выменивал свои муки на ее сочувствие, но она сказала: «Нет, эту черту мы должны были переступить. Надо говорить о том, что причиняет тебе боль».

Не успело кончиться лето, как появилась и другая черта. Мать Билли решила, что хочет посмотреть, как живет ее дочь. Билли переключилась в аварийный режим и в тот день, на который было назначено посещение, выпроводила меня из дому на долгую прогулку. Это не имело смысла: я не понимал, как может кто бы то ни было, тем более мать, войти в нашу квартиру и подумать, что в ней живут две женщины. Во второй спальне были коробки, книги, письменный стол и узенькая кровать, которую мы хитро поставили туда, чтобы мать Билли поверила, будто там ночует ее сожительница, но ни один человек в здравом уме все равно не принял бы эту комнату за гнездышко подруги, которая тоже работает в банке. Когда я вернулся со своей марафонской прогулки, Билли сидела перед выключенным телевизором.

— Она хочет с тобой познакомиться, — сообщила она в ответ на мой вопрос о том, как все прошло. — Завтра.

— Звучит как приказ, — сказал я. Она сердито посмотрела на меня, но не проронила ни слова. — Все так ужасно? — спросил я, стараясь загладить вину.

— А ты как думаешь? — ответила она.

Ее мать явилась с Анандом и после короткого осмотра квартиры сказала: «А он много читает». При последующем допросе Билли вынудили признаться во всем. «Рано или поздно это должно было случиться, — сказал я. — Завтра поедем к ней, а после сообразим, как жить дальше». Я попытался выяснить у Билли, почему она так мрачно настроена, но мне это не удалось. «Не волнуйся, — сказал я, — мне не впервой охмурять старушек», но она фыркнула и ответила, что я ничего не понимаю в семейных делах. По дороге в Актон на следующий день Билли по-прежнему выглядела подавленной, и я вошел к ним в дом с тяжелым предчувствием. Нас встретил Ананд — с беззаботной улыбкой, рукопожатием для меня и поцелуем для сестры — и проводил в гостиную. Мать Билли сидела на диване, сдержанно улыбаясь, как и следовало ожидать.

— Салим, — представила меня Билли, и это прозвучало как непристойный выкрик в святом месте. Я подошел пожать хозяйке руку. Я дал бы ей около шестидесяти — в целом похожа на Билли, но с несколько оплывшим лицом. На ней было сари в коричневую, оранжевую и кремовую полоску и большие тонированные очки — элегантная дама дружелюбного вида, которая явно не собиралась закатывать скандал. Она похлопала по дивану рядом с собой и произнесла имя Билли. Ананд тем временем усадил меня на стул у окна, а сам устроился на другом по ту сторону дивана, в глубине комнаты. Несомненно, меня предполагалось подвергнуть самому тщательному осмотру. Беседу в основном поддерживали Билли с Анандом; они обменивались байками о своих коллегах по работе и болтали о том о сем. Иногда в разговор мимоходом вовлекали и меня, но в этом не было ничего вызывающего — только предложение высказать свое мнение или добавить какую-нибудь несущественную информацию. Мать Билли не говорила почти ничего, но следила за нами с улыбкой, и ее взгляд оставался благожелательным, даже когда падал на меня. Кажется, все идет неплохо, подумал я и попытался встретиться глазами с Билли, но она поглядывала на меня лишь вскользь.

Я ждал испепеляющих взоров и ядовитых вопросов о моих родителях, работе и религии, но самым близким к этому был момент, когда я взглянул на мать Билли во время очередной истории Ананда и увидел, что она смотрит на меня с подозрением. Она поймала мой взгляд, тут же улыбнулась и обернулась к сыну. В должный момент на столе возникли чай с печеньем, и после пары часов такого невыразительного общения мы отправились восвояси в Патни.

— Мне нравится твоя мама, — сказал я. — Очень элегантная. Теперь понятно, в кого ты такая красавица.

Билли покачала головой. Ее явно беспокоило что-то, о чем она еще не готова была говорить. Я подумал, что она, по-видимому, перебирает в памяти подробности нашего визита. Спустя некоторое время она заметила, что встреча прошла на удивление хорошо, но какая-то нотка в ее голосе подсказала мне, что этими словами она просто хочет положить разговору конец. На следующий день она позвонила мне с работы сказать, что вечером ей велели приехать в Актон.

— Зачем? — спросил я, хотя не сомневался, что это из-за меня.

— Не знаю, — ответила Билли. — Приеду, наверное, поздно.

Но она не приехала совсем и даже не позвонила. Меня терзали опасения; я представлял себе, как Билли тычут носом в суровую правду жизни, как мою спину безжалостно полосуют виртуальными ударами. «Мы ничего не знаем о его семье. Понятно, что перспектив у него никаких — отдел спорта и досуга Ламбетского совета, господи боже мой! Тебе светит приличная карьера в банке, а он сядет тебе на шею. Послушай, тебя ведь уже учат финансам и инвестициям, так зачем с молодых лет компрометировать себя сомнительными связями? Мусульманин, да еще из Африки!»

Я позвонил Билли на работу, но мне сказали, что она не может подойти к телефону. Ближе к полудню я получил мейл: «Извини за вчерашний вечер. Увидимся позже», но вместо того, чтобы успокоиться, встревожился еще сильнее. Почему она не звонит? Вечером, вернувшись домой, я застал там Билли, хотя обычно она приходила позже меня. Я обнял ее вялое, обмякшее тело и увидел у нее в глазах глубокую усталость и безнадежность.

— Что случилось? — спросил я.

— Прости, — сказала она. — Мне очень жаль.

Я подождал немного и повторил свой вопрос, хотя уже догадывался, что услышу в ответ.

— Они все были там, — сказала она. — Суреш приехал из Мадрида наводить порядок. Мать позвонила ему после нашего визита. Она хотела познакомиться с тобой, просто чтобы убедиться, что не напутает в мелочах. После этого позвонила Сурешу и сказала ему, что я живу с ниггером-мусульманином из Африки и что он должен завтра же приехать и отговорить меня от этого. Он уже знал о тебе от Ананда. Они все спланировали. Наперебой твердили это слово: ниггер есть ниггер, каким бы славненьким он ни прикидывался. Я думала, все упрется в религию… Прости. Мне придется с тобой расстаться.

— Нет. Это невозможно.

— Ты не понимаешь… мать сказала, что убьет себя, если я не послушаюсь.

— Она этого не сделает!

— Откуда мне знать? — воскликнула Билли. По лицу ее бежали слезы. — Ты не представляешь, какая она бывает, если на чем-нибудь зациклится. Когда я сказала: «Нет, не говори так», она заявила, что это будет благородное деяние, священная жертва, возложенная на алтарь семейной чести. Ты вряд ли поймешь, что такое для нее эта семейная честь.

— Нет, она сказала это для… только чтобы заставить твоих братцев взяться за тебя как следует, — предположил я.

Билли покачала головой.

— Я не уверена, что она не наложит на себя руки, если мы останемся вместе. Когда у моей матери депрессия, она говорит о самоубийстве. Я слышала эти разговоры и раньше. Она говорила, что самоубийство смотрит тебе в глаза и манит тебя с самого рождения, а потом маячит над тобой всю жизнь. А теперь заявляет, что каждая минута, которую я провожу здесь с тобой, причиняет ей страшные муки, и если я не вернусь немедленно, то она себя убьет. Как я могу быть уверена, что этого не случится? Я обещала завтра вернуться домой.

Я пытался переубедить ее, но она сказала, что у нее нет выбора и все разговоры тут бесполезны. Когда мы легли в постель, я снова стал убеждать и упрашивать, но она слушала молча, а потом повернулась ко мне спиной. Должно быть, в конце концов я заснул, потому что меня внезапно разбудил шум раннего уличного движения за окном. Билли спала на спине, закинув за голову правую руку, как обычно. Я умылся и оделся в спешке, потому что уже опаздывал. Я старался действовать тихо, чтобы не разбудить ее, хотя подозревал, что она только притворяется. Вчера она предупредила, что позвонит на работу и скажется больной, а сама будет собирать вещи. Весь день я провел в уверенности, что не застану ее дома, когда вернусь вечером, но ошибся: она меня дождалась.

— Я хотела попрощаться, — сказала она твердо, спокойно, без улыбки.

— Пожалуйста, не надо, — мягко возразил я. — Давай обсудим, что можно сделать. Нельзя же просто выбросить все, что было.

— Я не хочу ничего обсуждать. Мне нужно уехать и обдумать все, что произошло. И лучше поскорее, иначе я не смогу, — сказала она. — Но уехать, не попрощавшись, было бы неправильно. Ты ведь ни в чем не виноват. Пожалуйста, не говори ничего. Я позвонила Ананду, он скоро будет здесь.

Я кивнул и немного посидел в комнате, не находя слов перед лицом такой решимости, а затем пошел в спальню переодеться после работы. Когда появился Ананд, мы улыбнулись друг другу и он забрал вещи Билли, но не вернулся попрощаться. Ниггер есть ниггер, хоть и не обязательно говорить ему это в глаза. Напоследок я обменялся с Билли легчайшим из поцелуев, и она ушла.

Из Актона жизнь со мной, которую она выбрала несколько месяцев назад, должна была выглядеть иначе, чем отсюда, изнутри. Наверное, оттуда она выглядела безрассудной, наивной, даже предательской. По всей видимости, ее братья изображали меня коварным проходимцем, который втерся украдкой в их теплый семейный круг и изловчился склонить их сестру к безответственности. В результате они сломили ее сопротивление, да и про мать Билли явно рассказала мне не все. Ее угроза покончить с собой казалась мне просто старческим брюзжанием, рассчитанным на то, чтобы навязать дочери свою волю. Я не представлял себе, как самоубийство может быть священным деянием, и не понимал до конца его чудовищности в глазах набожной индуистки — по крайней мере в то время. Перед уходом Билли не объяснила мне всего этого, так что я вынужден был по мере сил строить догадки и выяснять все постепенно.

Билли не облегчила мне задачу и после своего ухода пресекала все мои попытки поговорить с ней и восстановить наш союз. Должно быть, этого потребовали от нее мать и братья. Она заблокировала мой номер после второго звонка, так что ее мобильный стал для меня недоступен. На мейлы она тоже не отвечала и, скорее всего, в какой-то момент заблокировала мой адрес. Я позвонил ей на работу и настоял, чтобы ее позвали, несмотря на все отговорки. Она молча выслушала мое приветствие и потом спокойно сказала: «Не звони сюда больше. Из-за тебя меня уволят». Услышав такой суровый ответ, я почувствовал себя отвергнутым и униженным и в дальнейшем больше не пытался с ней связаться.

Ква мпензи[59] мама!

Саламу на баада йа саламу. Надеюсь, вы с Мунирой здоровы. В последние дни у меня не происходило ничего особенного, и я вспомнил, что Мунире уже семнадцать, а это почти столько же, сколько было мне, когда я уехал. Не представляю, как она сейчас выглядит. Конечно, взрослая девушка, но я так давно не видел ее даже на фотографиях! Надо было попросить тебя присылать ее снимки каждый год, чтобы я видел, как она растет, но это почему-то не пришло мне в голову — вот до чего я невнимательный! Иногда мне кажется, что я до сих пор в том возрасте, в каком уехал из дома, — не умом, а если я вдруг нечаянно как бы взгляну на себя со стороны, то вижу того же семнадцатилетнего мальчишку, который приехал сюда давным-давно, или по крайней мере чувствую себя им. Прошло уже столько времени, а я все еще здесь, хотя тогда и думать не думал, что задержусь тут надолго. Все так говорят: не думали, что останутся надолго.

Извини, что давно не писал, но это не потому, что я о тебе не вспоминаю. Пожалуйста, не считай меня таким уж плохим и равнодушным сыном. Просто все дни тут похожи один на другой: текут и текут, а рассказывать про них нечего. Но сегодня у меня есть кое-какие новости. Я собираюсь купить квартиру — ту самую, в которой живу, в Патни. Интересно, что ты сказала бы, если бы ее увидела. Как-нибудь сделаю несколько фотографий, где я сижу в своем удобном кресле с книжкой Чехова, и пришлю тебе. Наверное, она покажется тебе слишком замкнутой и вместе с тем слишком просторной для одного человека. Я часто думаю о нашем старом домике — какой он был маленький и уютный, но при этом совсем не тесный и не душный. А здесь я иногда чувствую себя совсем обессилевшим. Воздух спертый от пыли и человеческих миазмов, и временами я просто задыхаюсь.

Сейчас лето, но погода ненастная — ливни, град, и только иногда ненадолго выглядывает солнце. После нью-йоркской трагедии язык людей в новостях и в общении изменился: везде только и говорят, что о мусульманских фанатиках и террористах. Знакомые разговоры о свободе тоже ведутся, но ее планируют насаждать силой. Впрочем, и это нам знакомо. Но ты удивилась бы, если бы услышала, как рассуждают некоторые из бородатых: мол, все это придумали Киссинджер и евреи, они заложили бомбы, чтобы потом все свалили на мусульман и Америка могла напасть на мусульманский мир и раздавить его. Они полны ненависти и готовы идти на любые зверства с таким праведным негодованием, что это совсем не похоже на чудесные истории, которыми мы заслушивались в детстве: «Возвращение в Медину», «Ночное путешествие», «Купол Скалы». Теперь я ощущаю себя здесь еще бо́льшим чужаком, чем раньше. Это страшно тяжело, но я все равно остаюсь. Чувствую себя предателем, хотя толком не понимаю, кого я, собственно, предаю.

Мама, примерно месяц назад я потерял женщину, которую люблю. Это все равно что потерять жизнь. Я рассказывал ей про тебя с папой и про то, как у нас все расстроилось. Она единственная, с кем я говорил о тебе, и теперь мне чудится, словно я тебя обокрал, зря выдал то, что касается только нас. Иногда мне физически плохо от одиночества. Иногда я теряю счет дням и в среду вдруг думаю, что это четверг, а раньше никогда их не путал: в среду мне всегда было хуже всего, ведь до конца недели еще терпеть и терпеть.

Не знаю, что такого в покупке квартиры, но с ней мне будет спокойнее, меня как бы перестанет нести куда-то в бескрайнюю неведомую темноту. Ради этой квартиры я влез в долги по самые уши, но это необходимые мучения, расплата за то, что целый год или больше я хотел чересчур многого. В моем блокноте уже столько неотправленных писем к тебе, что скоро придется заводить новый.

Шок от ухода Билли просочился во все клетки моего тела лишь через несколько дней, породив усталость и апатию, которая временами буквально лишала меня способности двигаться. Я не поверил бы, что так бывает, если бы это не происходило со мной самим. Ее отказ от меня воспринимался как телесная тошнота, физическое чувство отторжения и опустошения. Мне приходилось через силу выполнять простейшие действия: застилать постель, принимать душ, готовить пищу. Даже приготовив что-нибудь, я часто не мог есть. Мой сон длился не больше двух-трех часов, а потом я просыпался в отчаянии. Мне не удавалось сосредоточиться на работе и на том, что я читал. В квартире стояла гнетущая тишина, и слишком много вещей вокруг напоминали о той, кого я потерял. Я задумался о поездке на родину — чтобы разорвать цепь событий, порадовать мать и хоть немного воспрянуть духом. Это наверняка отвлекло бы меня от мыслей о Билли, но я ничего не предпринимал. Так проходила неделя за неделей, пока я наконец не нашел способы насильственно выводить себя из этого безвольного состояния. Одним из этих способов стала покупка квартиры. Владелец сообщил, что хочет ее продать, я согласился купить, и это хотя бы отчасти вытеснило у меня из головы мысли о Билли.

Долгие прогулки стали вторым. Наверное, начало им положила та, которую я совершил в день посещения нашей квартиры матерью Билли: я получил тогда такое удовольствие, что теперь принялся бродить в одиночку по всему Лондону. Иногда я выходил из дому с утра, пересекал реку и шел куда глаза глядят, на запад или на восток, добираясь до самого Чизика или Хакни. Я гулял целый день или пока не начинали ныть ноги и возвращался в Патни на поезде или автобусе. Я всегда брал с собой книгу, и если появлялось желание и находилось удобное местечко, то садился почитать. Иногда я отправлялся в Камберуэлл и проходил мимо Дома ОАЕ или в Холланд-Парк, чтобы еще раз увидеть тот дом, где я жил, когда впервые приехал в Англию. Весной, вернувшись с работы, я иногда снова выходил из квартиры, чтобы прогуляться в ближайшем парке или даже в Клэпем-Коммон[60], а по дороге заглядывал в какое-нибудь кафе или бар.

Однажды, в пятницу, я шел всю ночь напролет — через Уондсворт, Тутинг-Бек, Брикстон, Денмарк-Хилл и Луишем до самого Гринвича. По пути мне встречались кутилы, тусовщики и чудаки вроде меня, которые брели по лондонским улицам в полусне. По большей части я держался в стороне от главных магистралей и старался сориентироваться в путанице переулков, всегда забирая влево в сомнительных местах. Я читал, как Чарльз Диккенс однажды дошел от Тэвисток-сквер в Блумсбери до Гэдс-Хилл-плейс, своего дома близ Рочестера — семичасовой ночной марш — после того, как поссорился с женой. Читал я и о компании, повторившей путешествие чосеровских паломников[61] из Саутуорка в Кентербери. Я мечтал, что как-нибудь в летний денек, когда солнце чуть больше согреет землю, тоже пройду по их стопам, прихватив с собой свою паломническую фляжку, чтобы подкрепляться по дороге.

В канун Нового года я поехал в гости к подруге. Она жила в Фолкстоне, в графстве Кент. Мы познакомились на курсах повышения квалификации, у нас все сложилось, и после этого она звонила мне, когда приезжала в Лондон и была в настроении встретиться, и пару раз у меня ночевала. Звали ее Ронда. Я говорю о нашей связи так легко, но у Ронды был трудный характер, и я пообещал себе, что эта встреча станет у нас последней.

Новогоднее утро выдалось теплым, с плотными облаками и тонкой, почти невидимой дымкой. Все вокруг было облито пепельным светом с неожиданно яркой изнанкой, точно серебряная пленка в зеркале, и это вызывало какую-то необъяснимую тоску. Я сидел на заднем крылечке — Ронда жила на первом этаже — и смотрел на лужайку, которая скатывалась под уклон к маленькой частной клинике по соседству. По лужайке не проходило границы, отмеченной забором или живой изгородью, потому что вся она принадлежала клинике. Была суббота, и в этом районе города, среди островерхих викторианских домиков, царила тишина. Некоторые из этих домиков высотой в три этажа до сих пор оставались семейными. Вдоль улиц тянулись ряды огромных безлистых деревьев — я знал, что летом под ними сумрачно, как в густом лесу. Даже оттуда, где я сидел, мне было видно здание клиники, и я размышлял, не был ли прежде собственностью ее главного врача и этот дом, в котором теперь живет Ронда, и не составлял ли он с клиникой одно целое.

Время от времени я слышал, как мимо проезжает машина — этот тихий влажный шорох доносился словно бы издалека, хотя я знал, что дорога проходит прямо перед домом. Других звуков не было, несмотря на Новый год и субботу. Ронда еще лежала в постели с козырьками на глазах, демонстрируя этим, что ее не заставят встать против воли, а ее дочь Сюзанну отправили на ночь к подружке. За несколько дней до этой субботы Ронда позвонила мне спозаранок. Я догадался, что это она, еще не сняв трубку: только у нее была манера звонить в такой неурочный час. Когда это случилось впервые, я подумал, что звонят откуда-то издалека, и теперь всякий раз, когда телефон будил меня среди ночи, чувствовал острый укол совести из-за того, что слишком редко разговариваю с матерью.

Тем ранним утром за несколько дней перед Новым годом, добравшись наконец спросонья до телефона, я уже сообразил, что это Ронда. Я не хотел встречаться с ней и все же хотел. Я поздоровался, ожидая ритуального зияния в разговоре, ее излюбленного приема. Через несколько секунд она сказала мне, что не может спать. Это ужасно! А я один? Она меня разбудила? Я ответил, что да, и ограничился этим. После очередной паузы она сказала, что на Новый год тоже будет одна и знает, что не вынесет этого. Нет-нет, только не на Новый год! Какие у меня планы? Не хочу ли я приехать на денек-другой? Тут я, в свою очередь, выдержал паузу, и в эти секунды тишины на меня нахлынули образы Ронды: ее блестящие глаза, полные скорби, тепло ее обнаженного тела рядом со мной, ее страдания. Что-то с ней было не совсем правильно. У нее был вялый подбородок и довольно маленькие глаза, но она держалась как настоящая красавица, и это самодовольство придавало ей эротичности.

Ее звонку предшествовал добрый месяц молчания. Наша последняя встреча ознаменовалась ядовитыми препирательствами, и задолго до того, как остановиться и разойтись, мы успели как следует облить презрением и друг друга, и все, что свело нас вместе. Когда на нее находил такой саркастический стих, она начинала говорить с непостижимой уверенностью, языком, который наводил меня на мысли о руинах каких-то абстрактных конструкций и о фантазии в свободном полете. Так что, получив ее приглашение, я не торопился с ответом, размышляя, стоит ли опять связываться с этой женщиной, говорящей так, будто слова означали для нее что-то другое, будто она умела наполнять их одной ей ведомым смыслом. Через некоторое время, когда воспоминания о ней вновь захлестнули мое тело, я сказал: «Хорошо, приеду». Мгновение спустя в трубке кликнуло, и Ронда исчезла.

Так она действовала всегда — резко, взбалмошно, вызывая раздражение, и все ради того, чтобы продемонстрировать свою дурацкую независимость, хотя было видно, что ее грызет печаль. Каждый раз, покидая ее, я думал, что это уже насовсем. Сидя на заднем крыльце ее дома тихим субботним утром и дожидаясь, пока она проснется, я улыбнулся этой мысли. Улыбнулся грустно, не без жалости к самому себе, потому что не знал, кому из нас хуже.

Моя мать умерла в канун Нового года. Я узнал об этом лишь спустя четыре дня, потому что вернулся из Фолкстона в понедельник. К этому времени маму уже давно похоронили и отчитали над ней все положенные молитвы и отрывки из Корана. Теперь оставалось только горевать. Вестником смерти стал дядя Амир — он позвонил мне в понедельник вечером.

— Это ты, Салим? У меня плохая новость, — сказал он. И, помолчав, сообщил: — Твоя мать покинула этот мир.

Все мое тело содрогнулось от отчаянного внутреннего вопля, но наружу не вырвалось ни звука. Не дождавшись моей реакции, он заговорил снова, низким торжественным голосом:

— Я звонил тебе утром в пятницу из Дели. Надеялся, что ты сможешь приехать на похороны или хотя бы на заупокойные чтения, которые проходили в следующие дни, но мне никто не ответил. Я даже подумал, что Мунира перепутала номер или он у тебя сменился в связи с очередным переездом. Сам я прилетел туда накануне ночью рейсом «Оман эйр», так что на похороны успел. Я звонил тебе каждый день раза по два-три, но дозвонился только сегодня. Даже наводил справки через посольство — просил узнать, живешь ли ты еще на прежнем месте.

— В пятницу я был на работе, — сказал я. — А потом уехал на несколько дней. Мне очень жаль, что ты меня не застал.

— Мы похоронили твою мать в пятницу вечером и тогда же отчитали над ней хитму[62] в Мсикити-Мнара, — сказал дядя Амир. — Мы добавили твои молитвы к нашим, потому что знали, что ты бы этого хотел.

— Спасибо, — ответил я. — Должно быть, это случилось совсем неожиданно.

— Альхамдулиллах, мы помолились за упокой ее души. Твоя сестра Мунира была с ней до последнего мгновения и слышала, как она произнесла шахаду[63], прежде чем ее душа рассталась с телом. Аллах оказал ей большую милость. Никто не может умереть иначе, нежели по Его воле и в назначенный Им час. — Это была цитата из Корана.

Затем дядя Амир рассказал мне, кто обмывал покойную, кто вел молитвы и как он благодарен тем, кто взял на себя все эти хлопоты в отсутствие ее брата и сына. Он был так удручен и изъяснялся таким благочестивым языком, что я даже удивился. Раньше я не слышал от него ничего подобного.

— Ее убила закупорка сосуда в мозгу, эмболия, — сказал он. — Ты же знаешь, что у нее было высокое давление? И диабет вдобавок. Ты ведь знал, правда? А впрочем, может, и нет. Ты был не слишком внимателен к своей матери. И писем ей почти никогда не писал, и даже позвонить не удосуживался. Откуда тебе было знать? Ну ладно, теперь уж ничего не поделаешь, но ты мог бы по крайней мере оставить номер, когда уезжал, чтобы у нас была возможность тебя найти! У тебя что, нет сотового телефона? Без них сейчас никто не обходится.

Я пробормотал все извинения, которых требовала ситуация: как я сожалею, что не смог принять участие в поминальном обряде, выполнив тем самым свой сыновний долг, и как мне стыдно за то, что я причинил родным столько беспокойства, не отвечая на их звонки. Я всегда следил, чтобы у меня были деньги на билет в экстренном случае, но когда этот случай настал, меня не оказалось дома и я не взял с собой телефон. Я еще не привык к мобильным телефонам, так что своим пользовался не постоянно и иногда забывал положить его в карман или включить вовремя. Когда мама умерла, я был с Рондой, и мысль о ней и о ее неумолимых играх наполнила меня отвращением к моим потребностям.

— Теперь уже ничего не поделаешь, — повторил дядя Амир, и я снова услышал в его голосе знакомую жесткость. — Полагаю, ты здоров и твоя жизнь складывается успешно хотя бы в каком-то отношении. Твой номер у меня теперь есть, так что, когда в следующий раз буду проездом в Лондоне, позвоню тебе — выпьем кофе или еще что-нибудь. Может, дашь мне заодно и номер твоего мобильного на случай, если тебя не окажется дома? Кстати, насчет расходов на похороны можешь не волноваться. Мы с Хакимом решили этот вопрос. Ладно, твои здешние родственники передают привет. Береги себя и не пропадай.

Я ждал этого известия — ждал с ужасом, но в глубине души уже смирившись с его неизбежностью. Все эти обследования сильно меня тревожили, а мама наверняка лгала в ответ на мои вопросы, поскольку всегда говорила, что врачи ничего не нашли. Ей было пятьдесят три — здесь, да еще в наше время, в этом возрасте никто еще и не думает умирать. Но она жила не здесь, и время ей досталось непростое. Я подождал, пока дядя Амир даст отбой, и только потом повесил трубку. Я был расстроен оттого, что не попал на похороны, но особенной трагедии в этом не видел. «Кстати, насчет расходов на похороны можешь не волноваться. Мы с Хакимом решили этот вопрос». Очевидно, это принесло им обоим большое удовлетворение. В любом случае они стремились соблюсти приличия не столько по отношению к усопшей, сколько по отношению к самим себе. Дядя Амир сообщил мне, что выполнил обязанности близкого родственника, только желая уязвить меня тем, что я пренебрег своими.

Я достал коробку из-под обуви, в которой держал письма матери, и весь остаток вечера и ночь читал их, пока не прочел все до единого. Их было несколько десятков. Дядя Амир снова солгал: похоже, мы писали друг другу чаще, чем мне помнилось. Хабиби — так начинались все ее письма ко мне. Любимый. Мамако — так они кончались. Твоя мама.

Весь первый год я получал от нее только такие письма — оптимистичные и ободряющие, иногда с легким укором. Позже, когда у меня возникли трудности с учебой и с родственниками, дядей Амиром и тетей Ашей, тон писем изменился. Я прочел и эти более поздние, пришедшие, когда я уже покинул Холланд-Парк, и снова почувствовал ее разочарование моими неудачами и услышал ее натянутое подбадривание. Должно быть, в ту пору я стал писать ей реже, потому что большинство ее писем начиналось с жалоб на мое долгое молчание. В начале остальных она сама извинялась за задержку с ответом или бурно радовалась недавно присланному мною письму. Мне следовало вести себя лучше. Прочитав все материнские послания, я принялся за свои блокноты. Их было три; сначала шли письма незаконченные или брошенные посередине, но потом их сменяли те, которые я, очевидно, и не собирался никуда отправлять. Мать играла в них роль воображаемого читателя, я словно разговаривал с ней у себя в уме. Два блокнота были исписаны целиком, но в третьем еще оставалось место, и я сел за новое письмо, адресованное теперь уже покойной матери.

Два дня спустя — они понадобились мне, чтобы собраться с духом, — я позвонил по номеру матери. Я думал, что мне ответит Хаким — теперь я решил называть его по имени. Наверное, мама улыбнулась бы, узнав, что я преодолел свое мелочное упрямство. Скорее всего, она считала, что я изображал отвращение к Хакиму и его подаркам в упрек ей, но это было не так. Мне пришлось набирать номер через силу. Возможно, это был страх, невольная беспомощность перед лицом его агрессивной ненасытности. Но я хотел поговорить с Мунирой, которая тоже потеряла мать. Хотел услышать ее голос, пожелать ей всего хорошего и закончить на этом. Мне было ничего от нее не нужно, и я сам ничего не мог ей дать. Так я думал. Трубку взяла Мунира, но услышал я голос матери.

— Мунира, — сказал я.

— Салим, — мгновенно отозвалась она. — Салим, Салим! До чего я рада слышать твой голос, он совсем не изменился!

— Мунира, — повторил я.

— А я догадалась! Как только услышала этот глухой гул, который всегда бывает при междугородних звонках, так сразу и поняла, что это ты.

— Меня не застали дома вовремя, — сказал я. — Прости. Я бы приехал.

— Все случилось очень быстро, — ответила Мунира. — Она принимала свои обычные лекарства от давления и сама за собой следила, но в тот день у нее сильно разболелась голова. У нее уже несколько дней были головные боли, но она не думала, что это серьезно. Мы не знали, что это может быть симптомом. И в тот же день у нее началось головокружение и онемела правая нога. Потом нам сказали, что это была эмболия — кровяной сгусток приплыл из какой-то другой части тела и заткнул артерию в мозгу.

— Прости, — повторил я.

— Я знаю, что ты приехал бы, если бы мог. Было бы здорово с тобой повидаться, даже по такому грустному поводу, — сказала она. — Мы ужасно по тебе скучали! Она часто о тебе говорила, почти каждый день, как будто виделась с тобой только утром. Знаешь, какое у нее было для тебя словечко? Она говорила, что ты верный, преданный — ана амини — и что когда-нибудь ты приедешь обратно. Но вот как все обернулось, и теперь уже ничего не поделаешь.

Я не нашел что ответить, онемев от вины. Я слишком долго тянул, а теперь было уже поздно. Я слушал, как сестра рассказывала мне о похоронах.

— Дядя Амир приехал как раз вовремя, прямо из аэропорта. Дэдди[64] договорился, чтобы его встретили. Тетя Аша и другие тетушки из той семьи были очень добры. Одна из кузин дэдди на время поселилась у нас, чтобы побыть со мной. Я еще не решила, что буду делать. Я не могу оставаться в квартире одна, и в любом случае мне надо доучиться в Дар-эс-Саламе, сейчас уже последний год. А потом решу. Квартира на мамино имя, это ее собственность, так что теперь она наша с тобой. Если когда-нибудь вернешься, хотя бы ненадолго, у тебя тут будет свое жилье.

В голосе Муниры была удивившая меня твердость. Чувствовалось, что она привыкла говорить по телефону и умеет принимать решения. Она выросла среди влиятельных людей — наверное, этим и объяснялась такая уверенность в себе. А может быть, она унаследовала ген напористости от своего дэдди. В какой-то момент она, по-видимому, заметила мое молчание, потому что остановилась и после небольшой паузы спросила:

— Салим, ты еще здесь?

— Да-да, — сказал я. — Я просто заслушался.

— Извини, я такая болтушка, — рассмеялась она. — Ты ведь звонишь издалека, а это, наверно, страшно дорого. В следующий раз я сама тебе позвоню.

— Не переживай, — сказал я. — Запиши лучше мой электронный адрес. Нечего школьнице тратиться на дальние звонки.

В одном из электронных писем она и сообщила мне, что мой отец вернулся. Она писала: «Он приехал через три недели после маминых похорон. Не знаю, связано это с ее кончиной или нет. Мне сказал дэдди, а ему кто-то из его друзей. Не знаю, насовсем он приехал или только на время. Через пару дней я лечу в Дар, начинается второй семестр моего последнего года в бизнес-школе. Буду держать тебя в курсе, и ты тоже не пропадай».

Известие о возвращении отца было полной неожиданностью. Мне никогда не приходило в голову, что он может совершить подобное. Мысль о том, что мой старенький папа решил вернуться, вызвала у меня улыбку. Очевидно, он услышал о кончине мамы, и в нем взыграла сентиментальная жилка. Я решил, что тоже вернусь и поговорю со своим непоседливым отцом: надо было наверстать упущенное за многие годы. Я сразу же ответил Мунире, оповестив ее об этом решении и попросив выяснить, надолго ли приехал папа. Мунира тоже ответила мгновенно: по-видимому, мы оба как раз сидели за своими компьютерами: «Ну наконец-то! Давно пора. Выясню до отъезда в Дар».

Я договорился об отпуске на работе и взял билет заранее. На месяц меня могли отпустить только в июне, но никакой спешки не было: теперь я знал, что папа приехал насовсем и поселился у Хамиса, как раньше. Мунира сходила туда и рассказала ему о моих планах. Когда мой отец уехал в Куала-Лумпур, ей уже исполнилось шесть, но она не знала его лично — или, скорее, он не знал ее. В те годы ему вообще ни до кого не было дела. Она написала мне, что назвалась сестрой Салима, и он сказал: «А!» Выглядел он довольно хрупким, но здоровым и улыбнулся, когда она пообещала, что через несколько месяцев я вернусь. «Передай ему, что я буду здесь, иншаллах», — сказал он.

Я не сразу решил, где буду жить. Стоит ли заселяться в квартиру, которую Хаким подарил матери? Мне этого не хотелось, но я не сомневался, что Мунира будет настаивать. «Мамина квартира теперь наша, — писала она по электронной почте. — Я прожила в ней почти всю сознательную жизнь». У меня эта квартира вызывала более мрачные ассоциации, и я не хотел владеть даже ее частью. Сначала она была собственностью отца Муниры, а теперь должна перейти к ней одной — мне предстояло убедить ее в этом. А пока я забронировал себе гостиницу, чтобы по приезде у нас не возникло никаких споров.

Я пробовал представить себе папу, но не слишком старался. Трудно было выкинуть из памяти образ того усталого, измученного человека, с которым я прощался перед отлетом в комнатке за магазином Хамиса. Я не мог толком вспомнить туманный совет, полученный от него в тот день. Счастливые минуты — это начало любви, или наоборот? Впрочем, какая разница? Это были только слова, но ведь не слова делают людей несчастными — по крайней мере, в конечном счете. В этом виноваты воспоминания, те горькие застывшие моменты, которые отказываются тускнеть. Так что во все месяцы до отпуска мой папа оставался тем же полубезумным отшельником, которого я каждый день видел подростком. И он возвратился туда, где так страдал! Какую веру надо для этого иметь! Ана амини. Должно быть, старый ученый скончался, а когда умерла и мама, папа приехал, чтобы быть поближе к местам, где протекла ее жизнь.

После прибытия в Англию я путешествовал мало. Дважды ездил с друзьями на «Евростаре» в Париж и один раз с Рондой на пароме — в Булонь. Несколько лет назад, с другой женщиной, провел уик-энд в Амстердаме, а еще побывал в разных уголках Англии. Теперь же мне предстояла первая дальняя поездка. Неопытность по части путешествий усугубляла тревогу, с которой я думал о возвращении после столь долгого отсутствия, но постепенно я успокаивался и ко дню вылета почувствовал себя гораздо увереннее, чем ожидал. Я написал Мунире про бронь в гостинице, просто чтобы снять этот вопрос, и она ответила сообщением, что встретит меня в аэропорту.

Полет прошел замечательно, и на рассвете, когда мы снижались над Занзибаром, я попытался найти глазами знакомые приметы. Воздух я вспомнил с первого вдоха, хотя не то чтобы когда-нибудь особенно скучал по нему и мог описать его словами. Я знал этот запах и узнал бы его, даже если бы меня разбудили среди ночи и потребовали его назвать. На трапе кто-то легонько подтолкнул меня в спину. Самолет был набит британскими туристами, приехавшими в отпуск, — должно быть, они торопились начать развлекаться, тогда как я медлил и наслаждался своим возвращением.

Я увидел Муниру, когда проходил таможню. Она стояла на тротуаре у выхода для прибывших, положив руку на металлический поручень ограды. Я узнал ее по фотографии, которую она прикрепила к своему последнему электронному письму, но и так ни с кем не перепутал бы. Она была очень похожа на маму, разве что немного повыше. Я помахал ей, она помахала в ответ, и даже на таком расстоянии я увидел, что улыбка у нее спокойная и терпеливая, точно ей совершенно некуда спешить, точно она просто встречает брата, который уезжал на несколько дней, — улыбка совсем как у мамы. Мы обнялись и расцеловались, после чего она отступила и окинула меня уверенным взглядом. «Все такой же симпатичный», — сказала она, и мы пошли к машине. Она водила ее сама. До моего отъезда женщина за рулем была редкостью, но я предполагал, что такие вещи успели измениться. Она говорила со мной так, будто знала меня всю жизнь, хотя на самом деле я видел ее в последний раз, когда ей было три года.

— Кстати, — обронила она в череде наших взволнованных восклицаний и моих рассеянных попыток воспринимать знакомые виды и слушать ее одновременно. Мне было знакомо это «кстати», произнесенное небрежным тоном. Обычно за ним следовало что-нибудь весьма важное, и я полностью переключил внимание на сестру. — Кстати, — повторила она, не в силах сдержать улыбку, — я отменила твою бронь. Ты будешь жить со мной.

— Зачем ты это сделала? Я ведь уже заплатил! — сказал я.

— Неправда, — решительно возразила она. — Я позвонила в гостиницу и проверила. Так что нет смысла упираться. Я не могу позволить своему брату жить непонятно где, когда у нас есть собственная квартира. Что скажут люди? Сам подумай! — Я запротестовал снова, но никакими аргументами мне так и не удалось согнать с ее лица эту самодовольную улыбку. — Сначала взгляни на квартиру, — предложила она. — Посмотрим, понравится она тебе или нет. Ты можешь жить там сколько захочешь. На следующей неделе мне придется улететь в Дар на четыре дня, чтобы сдать последний выпускной, но после этого я вернусь сюда, и мы все наверстаем. Вот увидишь, это будет лучше, чем киснуть одному в гостинице.

Я снова подивился ее бодрости и уверенности в себе. Мама никогда не была такой — во всяком случае, на моей памяти, — поэтому я заключил, что моя сестра унаследовала эти качества от второго из своих родителей. Квартира была в Кипонде, и Мунира припарковала машину во дворе перед местным исмаилитским центром. Ее огромная парадная дверь выглядела новой, и Мунира сказала, что здание недавно отремонтировали. Фонд Ага-хана[65] не жалел денег на восстановление старых исмаилитских построек и заново мостил тротуары по всему Старому городу. «Погоди, ты еще Фородхани[66] не видел», — добавила она.

— Машина не моя, а сестры, — пояснила Мунира. — Но я беру ее когда хочу. Сестра сейчас далеко — она учится в Бостоне, так что, если тебе вздумается куда-нибудь съездить, ты только скажи, и я тебя отвезу. Сегодня ближе к вечеру мне надо вернуть машину на место. Ты не хочешь составить мне компанию и заодно познакомиться с остальной семьей? Дэдди сейчас в Министерстве обороны, но он почти на пенсии, и у него сокращенный рабочий день. Можем зайти и поздороваться с ним, когда поставим машину.

Я ответил не сразу.

— Сегодня схожу поздороваюсь со своим папой, — наконец сказал я, жалея, что не поселился в гостинице, как планировал. Если бы я настоял на своем, мне было бы гораздо проще уклониться от неприятных обязательств и любезностей. Я не мог допустить, чтобы мой отец узнал, что первым, кого я посетил по возвращении, был не он, а душегуб. — Может быть, потом.

Я решил не идти сразу к Хамису, а сначала побродить по улицам. Мне встречались люди, которые узнавали меня и вскакивали на ноги, торопясь со мной поздороваться. Как они умудрились не забыть меня за все эти годы? И как им удалось сохранить свой облик, при том что я чувствовал себя настолько изменившимся? Добравшись до магазина, я сразу увидел Хамиса: он сидел под навесом на скамеечке, постаревший и погрузневший, но в остальном такой же, как прежде, а посетителей обслуживал за алюминиевым прилавком молодой продавец. Хамис мгновенно узнал меня, поднялся с довольным смешком, и мы обменялись рукопожатием и приветствиями. Потом он сказал:

— Заходи. Он, наверное, спит. Разбуди его.

Но папа не спал. Он сидел за столом с книгой, в точности как несколько лет назад, только теперь на нем были очки. Когда я появился на пороге, он снял их и около минуты смотрел на меня, не вставая с места, а потом встал и протянул мне руку. Вместо того чтобы ее пожать, я обнял его, почувствовав, какое худое и хрупкое у него тело. Его поредевшие седые волосы были подстрижены очень коротко. Я отдал ему пакет с подарками: парой рубашек и книг и набором конфет. Папа вежливо поблагодарил и отложил его в сторону, не заглянув внутрь. После еще нескольких приветственных слов и вопросов он сказал:

— Подожди, я переоденусь, и можем пойти прогуляться.

Поначалу мы шагали молча. Я видел, что уже перерос отца, но не мог вспомнить, было ли это так заметно еще до моего отъезда. Мы шли медленно, и мне показалось, что он иногда чуть-чуть оступается, словно ему трудно сохранять равновесие. Я ощутил его хрупкость, когда мы обнимались, а теперь видел ее и в его походке, и в улыбке. Время от времени он дотрагивался до моей руки и говорил что-нибудь ласковое или восхищенное: «Как хорошо ты выглядишь…» — с открытостью, совсем не свойственной ему в прошлом. Мы свернули в кафе и заказали чаю. Я нервничал, потому что в кафе стоял шум, посетители выкрикивали заказы и громко перешучивались с официантами. Кроме того, здесь все сплошь было жирное: чашки, столики, булочки, которые нам принесли вместе с чаем, — причем жир не просто покрывал видимым слоем окружающие предметы, а словно пропитывал саму атмосферу и интерьер зала. Я к этому не привыкну, подумал я, но мне пришлось, потому что папа любил это кафе. В городе были и почище, но именно сюда он заходил по меньшей мере дважды в день на чашку чая и здесь же ужинал, поскольку знал хозяина еще со школы.

Прежде чем добраться до трудных вопросов, мы провели несколько дней в мирных ностальгических разговорах. Я приходил к папе утром, и сначала мы отправлялись по делам: покупали ему немного фруктов к обеду и новые батарейки для радиоприемника, выпивали в кафе по чашке чая с булочкой, а затем возвращались в его комнату и говорили до полудня. Потом я уходил пообщаться с Мунирой: утро она любила проводить одна, чтобы собраться с мыслями. Еще по утрам к нам заглядывала кузина дэдди Би Рама: она готовила для нас обед, убирала квартиру и передавала привет от родственников, которых я еще не навестил, хотя это предстояло мне в самом ближайшем будущем.

После обеда я снова шел к папе, и мы немного болтали с Хамисом, а потом опять гуляли по набережной и по улицам, как принято в это время суток, обмениваясь со знакомыми приветствиями и последними новостями. Когда ты собираешься вернуться к отцу? А семью с собой привез? Что значит еще не женился? Так и прошли первые несколько дней, причем и с папой, и с Мунирой мы говорили в основном обо мне. Как я жил там все эти годы? На что вообще похожа жизнь в Лондоне? Где я работал? Чем занимался? А англичане правда такие высокомерные, как кажется?

Отчитываясь о своей жизни в Англии в оптимистическом ключе, я с удивлением заметил, что теперь бремя этих лет давит на меня меньше. Еще сильнее я удивился, когда понял, что скучаю по ней! Отец между тем реагировал на мои вопросы в обычном для него стиле. Он не давал прямых ответов, а я не напирал и не торопил его. Сначала я думал, что, если буду неосторожен, папа может испугаться, но он говорил совершенно свободно и, похоже, не старался ничего скрыть, так что мне стало ясно: рано или поздно он расскажет все, что меня интересует. Надо просто позволить ему самому выбрать подходящее время. Меня очень удивляла беглость его речи — не только потому, что раньше он упорно молчал, но и потому, что раньше он не демонстрировал таких познаний в разных областях.

В начале следующей недели Мунира на четыре дня улетела в Дар-эс-Салам сдавать выпускной экзамен в бизнес-школе. В первый вечер после ее отъезда папа пригласил меня в кафе на ужин из козьего карри с паратой и жареной барабульки. Вся снедь лоснилась жиром, но папа принялся за нее без промедления. Он ел с большим аппетитом, наклонившись над столом, чтобы не закапать одежду. Я тоже попробовал всего, что нам принесли, поскольку не хотел лишний раз выслушивать шутки про то, каким я стал англичанином. Мне нравились эти местные блюда, но я бы предпочел их в домашнем исполнении — гораздо меньше масла и костей и не такой дешевый сорт мяса. Когда я сказал об этом папе, он рассмеялся, слегка задыхаясь, как в былые времена. Потом сказал, что привык к плохой еде, которой кормят в закусочных, и скучал по ней, когда жил в Куала-Лумпуре. Она напоминает ему о юности. Я сказал, что она вряд ли полезна для здоровья при таком-то количестве жира, но он только молча отмахнулся.

Потом мы пошли к нему, и он говорил так долго, что в конце концов я улегся на циновке и продолжал слушать — сам он уже давно лежал в постели. Иногда, приближаясь к критическому моменту в своем рассказе, он спохватывался и увиливал от него, но постепенно его тон становился все доверительнее, и я чувствовал, что он хочет выложить мне все. Он не мог рассказать свою историю напрямую и временами умолкал так надолго, что я начинал думать, не заснул ли он. Папа не мог отчитываться о произошедшем как свидетель или подводить итоги. Он говорил, а потом останавливался, будто переживая заново то, о чем шла речь, или проверяя, не ошибся ли в деталях; об одних вещах он рассказывал с явной неохотой, зато другие вызывали у него улыбку, и их он описывал без запинки, опершись на локоть и следя за моей реакцией.

Кое в чем ему приходилось полагаться на слова матери, потому что сам он не мог присутствовать при некоторых событиях. Иногда он вспоминал подробности, заставлявшие его возвращаться к тому, что он описывал раньше, и размышлять, каким образом они могли повлиять на что-то другое. Однажды я задал ему вопрос, чтобы прояснить какую-то мелочь, и он замолчал на пару минут, точно вдруг придя в чувство. Потом спросил, правда ли я хочу слушать про все эти старые дела? Я не устал? Не хочу ли я вернуться в квартиру своей матери в Кипонде и лечь спать? После этого я больше не задавал папе вопросов. Пусть перескакивает с одного на другое и рассказывает все как ему вздумается, решил я.

Утром я вернулся к себе, чтобы немного поспать, а после обеда снова отправился к папе. Мы прогулялись по городу, и по дороге он показывал мне места, которые упоминал в своем рассказе. Наш старый дом в лабиринте переулков никуда не исчез, как и жилые комплексы на главной улице, но в переулках валялся мусор, а на задах многоквартирных домов, среди куч металлолома и выброшенной мебели, переливались радужной пленкой черные лужи. Тротуары кишели людьми, дороги — автомобилями, и повсюду было гораздо больше шума и суеты, чем в прошлые времена. После прогулки мы зашли в кафе за нашей обычной порцией жирной еды, а потом опять вернулись в папину комнату, и он стал рассказывать дальше. Так — он говорил, а я слушал — протекла и вторая ночь. Посреди этой ночи — на улицах было уже темно и тихо, — приближаясь в своем рассказе к моменту, когда любовь потерпела крах, когда он потерял мою мать, папа поднялся с постели и выключил свет. «О таком легче говорить в темноте», — пояснил он. Его голос во тьме звучал так, словно он находился совсем рядом со мной. Вот что он мне рассказал.

Как ты знаешь, мой отец Маалим Яхья был учителем. Он преподавал религию в той самой школе, где учился ты, хотя к этому времени он уже ушел оттуда и вы с ним никогда не встречались. Должен сказать, что он преподавал ислам как религию, а не как концепцию или философию религии. Возможно, в твои школьные годы такого уже не было.

Отец был настоящим богословом. Прежде чем перейти в государственную школу, он много лет преподавал в коранической. Он мог бы начать преподавать в коранической школе еще тогда, когда сам был мальчишкой, как только его наставники обнаружили, что он понимает священные тексты и достаточно умен, чтобы выучить их и объяснять юному поколению, в чем их сила. Нетрудно было распознать тех, кто одарен в этом отношении, и для некоторых из них знание слова Божьего оказывалось благословенным полем применения врожденных способностей. Они становились местными знаменитостями, их узнавали на улицах и приветствовали с известной долей иронии. Маалим Яхья был одним из таких необычных подростков. Сначала его ученость вызывала только добродушные насмешки, но, когда он превратился в юношу, к нему стали все чаще обращаться с просьбой вести молитву. Это была дань уважения, которую люди, не имеющие ни денег, ни власти, оказывали одному из своих: веди нашу молитву, а мы будем тебя почитать. Когда мой отец вел молитву, он произносил наизусть самые длинные и самые сложные суры без единой запинки и, насколько остальные могли судить, с идеальной точностью, а если кто-то из паствы просил его истолковать какое-нибудь место из священного текста, он выполнял эту просьбу без малейшего труда с подробными ссылками на все необходимые стихи и главы. Такой талант мог быть лишь даром свыше.

И дело тут не в одной начитанности — Маалим Яхья принадлежал к тому поколению, чье отношение к миру целиком строилось на религии и ее метафорах. Это не значит, что мой отец был невеждой со средневековым складом ума, хоть он и верил в существование зла как силы, принимающей форму враждебных духов, которые витают вокруг и осаждают слабых и нерешительных с целью их погубить. Он не знал ничего — или почти ничего — об учености и триумфах Европы и совершенно не интересовался историей ее лихорадочных войн и соперничающих наций, а потому не имел ни желания, ни возможности прибегать к ней ради исторических объяснений мира, в котором жили мы. Он знал о плодах неистовой европейской воли, как знал о них весь мир. Не обращал он особенного внимания и на то, что творилось под сенью других религий и у других народов, видя в них лишь странные далекие племена, бессмысленно копошащиеся где-то на сумеречных мировых окраинах. Все, что они там делали, касалось исключительно их самих. Если же надо было разрешить дилемму или вникнуть в суть какого-нибудь события, для этого всегда отыскивался подходящий пример в житии Мухаммеда и его спутников либо в житиях предшественников Пророка, мир ему и благословение. В трудах бесконечной череды ученых, наследовавших Пророку, тоже всегда можно было найти поддержку и опору. Как говорил мой отец, мы благодарны Богу за то, что в своей бесконечной милости Он открыл перед нами столько источников бесценных знаний.

Даже истории, которые Маалим Яхья рассказывал нам, детям, всегда приукрашивались отсылками к религиозной мудрости или просто были эпизодами из жизни Пророка. Отец говорил на такие темы без нажима, будто они не представляли собой ничего особенного и случайно приходили ему на ум во время беседы; он никогда не показывал намерения силком запихнуть что-то нам в глотку, хотя оно у него, конечно, было. Меня завораживала его бесконечная осведомленность — все непонятное он мог разъяснить неспешно и обстоятельно, снабдив свои доводы несколькими примерами. Правда, он часто уставал и вдобавок страдал от ужасных головных болей, так что порой я целыми днями дожидался удобного момента: задав отцу вопрос в неурочное время, я рисковал получить не тот роскошный исчерпывающий ответ, на который рассчитывал, а всего два-три брошенных вскользь слова.

Что именно? Тебя интересует, о чем я его спрашивал? Однажды я спросил, что означает его имя — Яхья. Это был период, когда происхождение имен не давало мне покоя. Отец любил подобные вопросы, потому что их можно было развернуть. Он сказал мне: так звали пророка, которого насрани[67] зовут Иоанн; имя твоей матери, Махфуда, означает «та, кого бережет Бог»; имя твоей сестры Суфии означает человека с чистым сердцем, как у суфия. Он объяснил, что меня назвали в честь Абдуллаха ибн Масуда, молодого пастуха, который стал шестым обращенным в ислам. Сказал, что еще в пору жизни Пророка этот необразованный пастушок сделался величайшим знатоком Корана и его самым прославленным чтецом и толкователем. Он рассказал мне о годах, проведенных Абдуллахом ибн Масудом в Куфе, о том, с какими еще мудрецами он там встречался, об их учениях и вкладе в богословие. Вот на что способна вера, сказал он; ей подвластны все судьбы людей, и она может возвысить самого смиренного из них до величайших и благороднейших достижений. Тебя назвали в честь великого человека, сказал он мне.

Странно, что с течением времени Маалим Яхья оказался учителем в государственной начальной школе для мальчиков, потому что сам он в детстве не ходил в такую школу и не учился на латинском алфавите. В первую очередь его привело на эту работу стремление выполнить свой долг перед обществом. Иначе он до конца дней кормил бы семью преподаванием в коранической школе и безропотно вел аскетическую жизнь религиозного наставника, довольствуясь крошечными взносами, которые родители платили за обучение своих детей слову Божьему, вкупе с мелкими случайными подаяниями и гостинцами. Так жили знатоки и толкователи священных текстов. Став одним из них, Маалим Яхья последовал своему призванию; он был полон смирения и готов жить в бедности, пусть и окруженный всеобщим уважением. Позже мой отец научился с благодарностью принимать ежемесячное жалованье учителя государственной школы, позволявшее ему обеспечивать приличное существование себе и нам. Но он по-прежнему видел свою главную задачу в том, чтобы изучать и распространять Божье слово и Его заповеди. Именно этому он себя посвятил, и именно это приносило ему удовлетворение. Все мальчики, которых он учил в государственной школе, одновременно или раньше ходили и в кораническую: тогда это было обязательным. Так что они уже знали все, чему он должен был научить их согласно школьной программе, однако он не стеснялся это повторять. А почему бы и нет? В его классе все получали только отличные оценки, как и положено маленьким мусульманам.

Наверное, тебя удивляет, что мой отец закончил карьеру учителем в обычной школе. Колониальное правительство вынуждено было ввести преподавание ислама в школах, чтобы убедить родителей, что там их детям не будут засорять мозги, превращая их в неверующих. Поначалу родители сильно сопротивлялись. Никто не хотел отдавать своих детей в государственную школу: считалось, что там их могут только испортить. Все слышали пугающие истории о сладких речах лукавых миссионеров и знали, что ради внедрения повсюду своих обычаев британцы не брезгуют ничем. Так что родители твердо стояли на своем: пока ислам не включат в программу, мы своих детей в государственную школу не пустим. Вот потому Маалима Яхью — который сам никогда не ходил в такую школу, но свободно рассуждал о хадисах и их интерпретации в разные века и мог цитировать наизусть целые главы из Корана и поминальную молитву — и пригласили стать учителем в одной из колониальных государственных школ. И другие богословы заняли такие же должности в других школах, чтобы открыть колониальному образованию доступ в жизнь местной детворы. Какая ирония: колониальное образование сделали возможным именно богословы вроде моего отца!

С ранних лет я начал ходить с Маалимом в мечеть и другие места, где он вел молитву и исполнял ритуалы. Я носил за ним его разобранные на листы книги, подавал ему очки и тасбих[68], а при необходимости бегал с мелкими поручениями. Я знал, что отец любит, когда я сопровождаю его по таким поводам; многие одобрительно похлопывали меня по плечу, и мне нравилось чувство своей нужности и причастности к общему делу. Меня называли маленьким святым и предсказывали, что я пойду по отцовским стопам; моя скороспелая набожность вызывала улыбки, но в этих улыбках читалось поощрение. Потом я подрос и стал уклоняться от этих совместных мероприятий, ссылаясь на домашнее задание. Должно быть, и отец, и все остальные прекрасно понимали, что это просто отговорки. Я ходил в ту же школу, где он учительствовал, и ему было отлично известно, что нам задают. Наверное, его очень разочаровало, что моя любовь к религии и ее изучению оказалась такой поверхностной.

Так прошли годы независимости, а потом случилась революция, после которой все изменилось.

Тут папа остановился в своих воспоминаниях, обратив взгляд куда-то далеко. Я вспомнил, как мама боролась с памятью о тех временах, и, когда папино молчание затянулось на несколько минут, сказал ему об этом, чтобы вернуть его оттуда, где он сейчас находился. Он посмотрел на меня, но не заговорил сразу. Потом отпил воды и продолжал.

Как многие немолодые учителя и государственные чиновники, через год-полтора после революции мой отец потерял работу в школе. Думаю, он это предвидел. Правительство объявило, что проводит увольнения с целью сэкономить деньги и избавиться от «привилегированных осколков ушедшей эпохи» — таков был язык новых властителей и их консультантов из братских социалистических стран, Германской Демократической Республики и Чехословакии, взявших шефство над нашим образованием (китайцам при этом досталась медицина, а Советский Союз курировал органы правопорядка и вооруженные силы). Возможно, эти консультанты использовали более решительные выражения, чем «привилегированные осколки ушедшей эпохи». Наверное, они произносили жесткие и суровые слова: очистить систему, удалить гниль, изгнать, выжечь, истребить — сделать то, что делал с ними самими Советский Союз в своей безумной жажде вершить реформы огнем и мечом. Похоже, единственные реформы, на которые способны такие преобразователи, — это истребление и изгнание. Короче говоря, почти все пожилые чиновники и учителя, замаранные пусть даже формальным сродством с предыдущей эпохой, понимали, что рано или поздно они лишатся своих мест. Среди них были и те, кто привык к роскоши и почету; они и представить себе не могли, что их низведут до такого уровня. Несомненно, по контрасту с прежним благополучием им было труднее переносить бедность и пренебрежение, вскоре ставшие их уделом, хотя в сущности точно такие же тяготы выпали и на долю людей вроде моего отца, чья жизнь всегда балансировала на грани нищеты: тесное жилье, скромная пища и всего ровно столько, сколько необходимо.

Но нам оставалось только одно: сидеть тихо, пока историю пересказывают заново, безмолвно и печально наблюдать, как издевательски развенчивают наши старые легенды, и дожидаться той поры, когда мы сможем шепотом напомнить друг другу, что́ эти грабители пытались у нас украсть. По мере того как тьма сгущалась, а количество унижений и опасностей возрастало, многие занятые поисками работы и безопасного угла стали вспоминать, что они арабы, индийцы или иранцы, и понемногу возрождать заброшенные связи. Некоторые из этих связей были порождениями фантазии в умах людей, доведенных нуждой до отчаяния, но другие были реальны, хотя и давно забыты. Так здесь и жили: у каждого было полно родственников и знакомых, рассеянных по всему океанскому побережью, о которых он раньше предпочитал не вспоминать, но теперь каждый бросился искать их адреса в старых письмах и на клочках бумаги. Правительство не пресекало эту лихорадочную суету. Политика деколонизации не терпела нелояльности и требовала верности нации и континенту. С революцией эта политика стала жестокой и насильственной и вынуждала многих пускаться в бега, потому что они боялись за свою жизнь и за свое будущее. Власть видела в этих поисках контактов за океаном доказательство тайной враждебности местных жителей и терпеливо ждала их отбытия, отнимая у них покуда все, что могла.

Спустя некоторое время Маалиму Яхье предложили работу в Дубае, и он получил паспорт и разрешение на выезд, что в ту пору было непросто — не по какой-то особенной причине, а потому, что в ту пору все было непросто. Предложение ему прислали из хорошего места, где искали и ценили людей с такими познаниями. Он подготовился к отъезду как можно незаметнее, чтобы не привлечь внимания властей. Уехал он на пароме, взяв с собой только небольшой чемоданчик, словно собирался вернуться через несколько дней. Билет на самолет в Дубай он купил в Дар-эс-Саламе, где никто его не знал и ни у кого не могло возникнуть желания его задержать. Маалим Яхья не был одним из тех религиозных аскетов, которые не признают наручных часов, поскольку один лишь Бог волен распоряжаться течением дня, и считают полеты на самолете кощунством как идущие вразрез с Божьим замыслом (если бы Бог хотел, чтобы мы летали, Он дал бы нам крылья). Однако он не задумывался и над тем, что самолет, готовый доставить его в Дубай, — это плод человеческой изобретательности. На месте этой машины мог бы оказаться ишак или дау[69] — любое средство передвижения, выбранное Богом. Аллах карим![70] Для Маалима Яхьи создатели и водители аэропланов прозябали где-то на обочине повседневности и походили скорее на призраков, чем на живых людей. Они его не касались. В ту пору еще можно было жить в своем уголке без телевизора, без интернета и электронной почты, в изоляции от мира и его лихорадочной активности и при этом с полным сознанием своей фундаментальной правоты.

Через несколько недель, уже в безопасности, отец сообщил нам из Дубая письмом, что подыскал хороший домик, который сдают в аренду, и договорился о займе в счет своего будущего жалованья, чтобы переселить к себе семью. Он не объяснил, с каким трудом ему удалось найти жилье, какую высокую цену за него назначили и на каких унизительных условиях ему согласились выдать заем. Устроить все это было его долгом мужа и отца, и дальнейшие обсуждения он считал излишними.

Каковы были эти унизительные условия, он рассказал мне позже. От него потребовали найти шестерых поручителей, гарантирующих погашение кредита. Всем им он заплатил гонорар и по их настоянию показал свой банковский счет. Кроме того, отец расстался с солидной суммой в качестве доказательства своей порядочности и согласился на крупные ежемесячные взносы, которые мог делать только благодаря новым займам. Это был настоящий кошмар, но в то время мы ничего этого не знали. Мать поняла только одно: теперь у семьи есть деньги на воссоединение, а все остальное ее не касалось.

Когда моя мать Махфуда передала мне желание отца, я сказал, чтобы они отправлялись к нему без меня. Я отказался уезжать. Тогда мне было семнадцать, я жил в доме, где вырос и где потом вырос ты, и учился в последнем классе школы. В недавнем прошлом у меня были нелады с отцом — с человеком, которого все уважали за ученость и считали достойным Божьего благословения. Я не оспаривал отцовских заслуг, но он казался мне чересчур суровым, нерациональным и раздражительным; очевидно, он ждал от меня большего энтузиазма в преклонении перед Богом, чем я проявлял или был намерен проявлять. Как я уже говорил, к тому времени моя потребность в Божьем благословении несколько снизилась. Возможно, отчасти поэтому отец и стал все чаще на меня сердиться, а потеря места учителя в государственной школе и волнения, связанные с поисками новой работы в другой стране, только подлили масла в огонь.

Мне было все труднее демонстрировать сыновнее послушание, хотя внутренне я досадовал на свою обидчивость и напоминал себе, что обязан подчиняться отцу. Я понимал, что горбиться, пожимать плечами и говорить «не знаю» в ответ на большинство обращенных ко мне вопросов — чистое ребячество, но от этого мне не становилось легче сносить отцовское раздражение и его упреки. Он заставлял меня ходить на молитвы — мол, это мой долг, и, если я не буду его исполнять, Бог меня покарает — и порой обвинял в прегрешениях, которые вовсе не казались мне таковыми. Как все мои ровесники, в каникулы я любил поспать подольше, но отец не одобрял этого и будил меня, требуя, чтобы я встал и сделал что-нибудь полезное.

— Займись домашним заданием, — говорил он.

— Сейчас каникулы, — отвечал я. — Нам ничего не задают.

— Не дерзи мне, козий катышек. Готовься к продолжению учебы. Или почитай со мной Коран, сходи для матери на рынок или просто погуляй и подыши свежим воздухом. Нечего валяться весь день, как старая тряпка. Бог подарил тебе жизнь, а ты тратишь ее зря.

Не нравилось отцу и мое увлечение кинематографом. В детстве я обожал кино. Отец же видел в нем только растленность и порчу, куфуру[71], подрыв моральных устоев и выбрасывание денег на ветер. По заключительному пункту я был с ним согласен. После революции правительство увлеклось дурацкой цензурой — я подозреваю здесь влияние Советского Союза и Восточной Германии. Мы, невежественные киноманы, ходили на все, что нам показывали, а это были по большей части голливудские, британские и индийские фильмы — ковбои, шпионы, любовь, мюзиклы, Тарзан. Многие из этих фильмов цензор беспощадно кромсал или отменял в последний момент, а вместо них крутили что-нибудь другое: другой фильм, старый выпуск новостей или мультфильмы, но меня это не расхолаживало.

Все знали этого цензора в лицо — громогласный и трусливый, он запрещал все, что могло не понравиться начальству: никакого Синдбада, Аладдина и Али-Бабы, поскольку режиссеры этих фильмов не представляли себе их героев без тюрбана, а это попахивало ностальгией по низверженным султанам; никаких шелковых халатов, развевающихся бород и целования кончиков пальцев по той же причине; никаких шпионских триллеров, поскольку злодеи в них всегда русские, а русские теперь наши друзья; никаких искателей приключений из Британской империи, поскольку британцы вечно корчат из себя высшую расу и всегда побеждают своих туземных оппонентов; и никаких темнокожих без одежды, поскольку без нее они выглядят дикарями. Вместо всего этого нас в изобилии потчевали индийскими музыкальными мелодрамами, героини которых каждые пять минут ударялись в энергичные танцы, утомительными китайскими операми, где маленькие тонкие китаянки с густым макияжем верещали целыми часами, и итальянскими киноверсиями греческих мифов с полуголыми богатырями и аляповатыми спецэффектами. Не все, но многие из этих фильмов были откровенной чепухой, а какие-то, недоступные пониманию, тянулись бесконечно (русские), но и это меня не отпугивало. Я выбрасывал деньги на ветер, но не такие уж большие. Меня приводил в восторг полутемный зал, вспыхивающие на экране картины и то, что можно выйти из одного мира и вступить в другой, а через пару часов вернуться обратно.

Но мой отец осуждал не только кино. Ему не нравились мои друзья — точнее, те, с кем я начал водить компанию, когда совершил побег из его мира, шумные юнцы, которые громко смеялись и, бродя по улицам, куражились на грани приличия. Отец называл их хулиганами, но это была неправда. Они всего лишь прикидывались хулиганами, валяли дурака, изображали из себя испорченных. На самом деле мой отец имел в виду, что они не ходят в мечеть, и это была правда. Пререкания между отцом и сыном, пожалуй что, неизбежны в любой семье, и, будь я умнее, я сказал бы себе, что когда-нибудь мы над этим посмеемся. Но я не был умнее, мне шел семнадцатый год, и я жил в краю, где отцы привыкли не давать сыновьям спуску. Я хорошо знал своего отца и понимал: он считает, что у меня есть святая обязанность почитать его как родителя и добродетельного человека, и ждет от меня полного подчинения. Вот как я смотрел на происходящее между нами, хотя, возможно, такое всегда происходит между отцами и сыновьями.

Я избегал прямого конфликта и не мог его себе даже представить. Бросить вызов отцу было бы немыслимым неуважением с моей стороны, но я нашел свои способы уклоняться и увиливать от его требований. Я прятался от него, лгал ему, направляясь к мечети и на полдороге ныряя в переулок, который приводил меня к кинотеатру или кафе. Скорее всего, отец знал о моих уловках, но он не слишком старался меня поймать, да и я, в свою очередь, был достаточно осторожен, чтобы казаться послушным и благовоспитанным сыном. Поэтому мое нежелание выполнить приказ отца и перебраться вместе с семьей в Дубай выглядело неслыханной наглостью. Я наотрез отказался ехать. Заявить об этом ему в лицо было бы труднее, но, поскольку он был уже далеко, я набрался смелости сказать матери, что никуда не поеду и никакие уговоры не заставят меня изменить мое решение. Это моя страна, сказал я, и меня вовсе не привлекает перспектива стать бездомным бродягой и выпрашивать милости у людей, чьего языка я даже не понимаю. Что там такого замечательного, ради чего я должен отказываться от всего, что знаю? Лучше уж останусь здесь и подожду, пока жизнь снова наладится. Мать с сестрами ждали меня весь последний школьный год в надежде, что я образумлюсь и перестану упрямиться. Они повторяли ходовые истории о том, как прекрасна жизнь на берегах Персидского залива: какие набожные и воспитанные там люди, как легко получить работу, дом, машину, как сверкают огнями отели, как ломятся от товаров магазинные полки, как хитроумны устройства, как хороши колледжи, как великодушно государство. Они верили в эти истории сами и то ли по неопытности, то ли из-за большого желания принять их за правду не видели в них фантазий безработных мигрантов. Они передавали их мне, давили на меня ими, пытаясь заставить меня изменить свое мнение и уехать с ними вместе, но я не поддался, хотя времена были страшные и опасные. Имелась и еще одна причина, из-за которой я отказывался уезжать, и это была твоя мать.

При этих папиных словах я не смог сдержать улыбку.

— Я ждал, когда она появится в твоей истории, — сказал я.

Он поднял ладонь, будто осаживая меня. Имей терпение.

— Она ничего не рассказывала мне про вас двоих, — пожаловался я. — Не хотела.

Он, похоже, удивился и немного поразмыслил над этим.

— Я любил твою мать, — наконец сказал он. — Любил еще до того, как она стала твоей матерью. Тебя не смущает, что я так говорю?

Я покачал головой, и он улыбнулся, но в глазах у него блестели слезы. Я ждал продолжения.

Она была одной из причин, препятствующих моему отъезду, но я никому об этом не говорил, даже твоей матери — я имею в виду, когда отец позвал нас в Дубай. Тогда я и не смог бы сказать ей ничего подобного. При одной мысли о том, чтобы что-нибудь ей сказать — я уж не говорю о таком нахальном признании в любви, — у меня холодело в животе и перехватывало дух от ужаса. Буквально! Я страдал этим в молодости: если меня охватывал сильный страх, мой язык словно распухал и заполнял собой весь рот, и я мог издавать только невнятное бульканье, как идущий ко дну. Несколько раз такое случалось в разговорах с отцом, иногда с учителями, а однажды с полицейским, который остановил меня за то, что я ехал вечером на велосипеде без фонарика, и я знал, что это случится снова, если я заговорю с ней.

Кроме того, я хорошо понимал, какой будет ее реакция, если мне все же удастся выдавить из себя эти отчаянные слова. Да, я не сомневался, что она посмотрит на меня с жалостью и невольно рассмеется. Кто я, если не никчемный малообразованный уродец, у которого язык еле ворочается во рту и нет никаких жизненных перспектив? Менее подходящего кандидата на амурные дела трудно себе представить. Вдобавок я слишком тощий, ноги у меня большие, а лодыжки толстые, и я не могу похвастаться ничем особенным, а она настоящая красавица. Так я считал, однако не мог отказаться от надежды снискать ее любовь — или, по крайней мере, попробовать. Я издевался над самим собой, ругал себя за эти нелепые фантазии, но не мог перестать думать о ней и говорить с ней даже в ее отсутствие. Этот способ быть с ней взялся неизвестно откуда, никто мне о нем не рассказывал. Просто какая-то ее часть проскользнула внутрь меня и устроилась там так прочно, что я знал: она никогда меня не покинет и не поблекнет.

Я встретил ее на дискуссии, организованной Молодежной лигой при нашей партии… Ах, ты знаешь об этом! Стало быть, кое-что она тебе все-таки рассказала… Как тебе хорошо известно, эта лига не имела ничего общего с юношеским задором и весельем, даже самого невинного толка. Молодежной лиге нравилось называть себя коллективом отважных политработников, занявшим место в авангарде революции… тебе знакомы эти большевистские иносказания. В этой организации было полно горячих голов, доктринеров, вовсе не обязательно молодых, которые говорили на языке силы и конфронтации, жестокости и кровопролития. Судя по их заявлениям и лозунгам, они считали своей целью находить, разоблачать, обвинять и добиваться ареста врагов партии и государства — двух сущностей, представляющих собой единое целое. Разрешена была лишь одна политическая партия — в ту пору это удобство позволяли себе многие африканские страны, чьи правители хотели заниматься своими делами без раздражающих вопросов и помех со стороны прислужников мирового империализма, внутренних оппозиционеров и половых извращенцев.

Несколько Избавителей и Их Превосходительств Защитников Нации уже дали правилу «одно государство — одна партия» интеллектуальное обоснование, и только враги африканской цивилизации еще пытались утверждать, что это авторитарная практика. Выборы проводились регулярно, президент и его правительство всегда их выигрывали — а почему бы им не выиграть? Кто еще мог бы на них победить, если не президент с его правительством? Какой-нибудь безработный гомосексуалист? Или перевоспитавшийся домушник? А упрямство всех этих докучливых критиков объяснялось просто их неспособностью постичь самобытность африканской культуры: ведь все африканцы предпочитают однопартийное государство во главе с сильным и мужественным лидером.

Как заявил один высокомудрый Его Превосходительство Президент, однопартийное государство — чисто африканская концепция, плод старинного обычая управлять по всеобщему согласию: а именно, поскольку он Президент, каждый гражданин все равно обязан с ним соглашаться, так зачем тогда нужны другие партии? Другой Его Превосходительство, который в свободное от государственных дел время писал стихи, высказал мнение, что однопартийное государство — логичный выбор всех граждан. Вместо того чтобы терпеть раздоры и фитну, порождаемые оппозицией, однопартийное государство поощряет конструктивный диалог и сближает людей, высвобождая дух той уникальной африканской культуры общественного единства и повиновения, которая составляет предмет зависти всего остального мира. Его Превосходительство Поэт очень любил повиновение и считал его ценнейшей добродетелью.

По аналогичным причинам в стране имелась и одна-единственная Молодежная лига, а среди самых важных ее инициатив последнего времени была организация в школах конкурсов-дискуссий — с их помощью планировалось вовлекать молодежь в околопартийную деятельность, пробуждать в ней чувство национального единства и гражданского долга и развивать ее риторические и интеллектуальные способности, дабы затем поставить их на службу народу. В одном из таких конкурсов сошлись две школы, моя и Саиды, и мы с ней оказались членами соперничающих команд. Как я тебе уже говорил, в ответственные моменты на меня находил столбняк; это случалось и тогда, когда мне предстояло обратиться к нескольким слушателям одновременно, и наш директор отправил меня дискутировать, считая, что это пойдет мне на пользу, поможет преодолеть психологический барьер и раскрепоститься. «Ты же нормальный парень, — сказал мне он. — Все дело в мозгах. Я ведь слышал, ты умеешь трещать, как рыбак, объевшийся гашиша». Наш директор был известен своей склонностью к беcсердечным розыгрышам, которые он пускал в ход вместо наказаний. Не всех они веселили, но мы предпочитали их оскорблениям и розгам, а потому прикидывались, что нам весело. Вот и теперь, призывая меня к борьбе с моим недостатком, он уже посмеивался над своей очередной шуткой. Мне кажется, он презирал меня за то, что я такой тихий и незаметный, и хотел, чтобы я как следует подергался. «И даже если ничего не выйдет, — сказал мне директор, — и ты будешь стоять там с закрытым ртом, словно проглотил одним махом целую булку, членов Молодежной лиги это здорово позабавит и наша команда победит. Так что вперед, сынок! Задай им всем жару!»

Дискуссия проходила в комплексе Молодежной лиги, большом трехэтажном здании около рынка. Сегодня я показывал его тебе на прогулке — там теперь куча маленьких магазинчиков, складов и ломбардов. До революции там располагался штаб другой партии, и тогда все здание было увешано флагами и транспарантами, гудело и кишело народом; люди входили, выходили или останавливались перед ним, чтобы обменяться последними сплетнями. Но в те дни, о которых я рассказываю, когда оно перешло к Молодежной лиге, его было уже не узнать: оно лишилось половины мебели, сильно обветшало и почти обезлюдело. Так правительство мстило своим поверженным соперникам — оно превращало в руины места их былого процветания. Раньше я заглядывал туда несколько раз, чтобы сыграть в карром[72] с Юсуфом, моим школьным другом, чей отец был большой шишкой в правительстве. У нас была крепкая дружба, и позже он снова появится в моем рассказе, но ты вряд ли его знаешь. Мы с Юсуфом проводили время в игровой комнате, где стояли еще теннисный стол и сломанный напольный вентилятор. Я никогда не заходил ни в другие комнаты, ни на другие этажи. Потом я узнал, что Саида пришла туда в первый раз и нервничала. Молодежная лига была знаменита своей нетерпимостью и любила унижать тех, кто попадался в ее сети. Ее ярость могла обрушиться на любого неожиданно и без всякой причины. Кроме того, эта партия убила отца Саиды, и обычно она держалась от нее подальше. Думаю, она боялась увидеть пятна крови на стенах и злорадные лица убийц своего отца, чьи имена знала.

Само мероприятие было совершенно заурядным — под него выделили комнату на втором этаже, и присутствовали на нем только председатель, четверо организаторов и две пары соревнующихся из двух школ — для юношей и для девушек. Почти все, что я помню из дальнейшего, связано с Саидой. До этого я несколько раз встречал ее на улице, не зная, кто эта привлекательная девушка в кремовой накидке — такая тогда была мода. Но, очутившись с ней здесь, в комнате для дискуссии, я увидел, что она красавица, и этот миг стал для меня решающим. Когда подошла моя очередь… я выступал вторым и должен был говорить всего минуту… я заметил, что она ждет моей речи, склонив голову набок, вот так, будто посмеиваясь над незнакомым участником интеллектуальной беседы. Я почувствовал себя немножко уязвленным, но понимал, что она делает это в шутку, а потому, дожидаясь, пока мой язык отлепится от нёба, чуть кивнул ей в знак того, что оценил ее интерес. К моему облегчению, слова начали кое-как вываливаться у меня изо рта, и это продолжалось в течение всей отведенной мне минуты. Скользя на этой волне бессмысленной болтовни, я позволил себе сделать перед своей аудиторией из восьми человек некий выразительный жест, а ближе к концу еще и отвесил легкий поклон председателю. Саиду это позабавило, я видел. В ее глазах блеснул огонек, так что я добавил еще один эффектный выпад с каменным лицом, просто чтобы заставить ее улыбнуться. Вот так это у нас и началось — с маленьких жестов и улыбок во время нелепой дискуссии. Голоса организаторов разделились в точности поровну, так что никто не победил и не проиграл — похвальная демонстрация общественного единства! Потом мы, участники, немного прогулялись все вчетвером, со смехом обсуждая комедию, которую только что разыграли, а когда настала пора расходиться, я уже знал Саидино имя.

После этого я искал ее и думал о ней каждый день; она занимала все мои мысли. Я часто видел ее в компании подруг в школьной форме, а если я проезжал мимо на велосипеде, она иногда приветствовала меня легким взмахом руки. Другие девушки замечали это и смеялись. Я не знал, что делать — вернее, делать ли вообще что-нибудь или просто ждать и смотреть, что случится дальше. Не знаю, как сейчас принято у молодых людей, но нас воспитывали в убеждении, что обратиться к приличной девушке не из числа твоих родственниц значит оскорбить ее. Как взяться за такое, даже не обсуждалось. Я видел, как парни встречаются с девушками в кино, улыбаются им, сверкая зубами, ездят с ними в автомобилях с открытым верхом и даже целуют их, но среди этих парней не было ни одного моего знакомого. Я решил просто подождать и посмотреть, что будет. У меня родилось несколько планов, но ни один из них я не осмелился привести в исполнение. Впрочем, они все равно были глупые. Со временем я узнал, что ее бабушка печет на продажу кунжутный хлеб, и мне пришла в голову отчаянная мысль попробовать застать на рынке Саиду и, может быть, даже заговорить с ней как любой другой покупатель, но у меня так и не хватило духу туда пойти. Это было бы слишком очевидно и вряд ли бы ей понравилось.

Мне было тогда почти восемнадцать, и я уже заканчивал школу, сопротивляясь уговорам матери уехать к отцу в Дубай. Здесь был мой дом, и я не хотел скитаться, как бродяга без роду-племени. Так я и говорил матери снова и снова: я останусь здесь и буду ждать, пока жизнь наладится. А еще — понимая, что это нелепо, — я не хотел уезжать из-за Саиды. Этот секрет я не выдавал никому и в душе издевался над собой, но не мог отрицать его реальность. Мысли о ней причиняли мне боль. Я представлял себе с болью, как она высмеяла бы меня, если бы знала. Внутренний голос нашептывал мне, что я влюблен. Наверное, это кажется тебе нелепым — слушать, как твой седовласый отец говорит такие вещи о твоей матери? Я тосковал по ней каждый день, и мне приходилось сдерживать себя, чтобы не пуститься на ее поиски по улицам: вдруг мою тайну раскроют и моя детская любовь станет мишенью для всеобщих насмешек? Так что я сжился с этим постоянным зудом, научившись умерять свои страдания до уровня, на котором их можно было терпеть. Я не знал, что мне еще делать.

Когда я окончил школу, моя мать Махфуда перешла от упрашиваний к мольбам. Она не хотела уезжать в Дубай без меня. Что скажет отец — что она бросила их единственного сына? И кто будет за мной ухаживать, если меня свалит болезнь? Кто будет мне готовить? Об этом я подумал? Мне придется каждый день есть всякую дрянь в кафе, и рано или поздно я обязательно заболею. Насчет плохой еды в кафе мать была права, но она не знала, что со временем у меня появится к ней вкус. А к кому я обращусь, если мне понадобится помощь? Я встану на дурную дорожку. В этом полном опасностей мире с человеком может случиться все что угодно. Да и что, собственно, я рассчитываю здесь найти? В общем, ты слышал эти доводы. Когда она начинала так со мной говорить, это было невыносимо. Ее тон менялся, глаза наполнялись болью, и я невольно чувствовал себя бессердечным эгоистом. Когда я пытался ей возразить, она только повышала голос и продолжала свои уговоры, отчего стыд терзал меня еще сильнее, а кончалось все слезами. Иногда я подозревал, что она повышает голос нарочно, чтобы наша соседка Би Марьям услышала нас и решила ее поддержать — тогда вся округа узнала бы, что я отказываюсь уезжать вместе с семьей.

Мои сестры, обе младше меня, тоже не давали мне покоя. Они не хотели расставаться с любимым братом, без него все будет не так. Если я останусь здесь, они меня потеряют. Я слушал их, плакал с ними, мучился от стыда, но уезжать отказывался. Я не знал, как объяснить им, что не хочу терять свободу быть там, где я на своем месте, где я умею жить. Я и сам не понимал, что меня удерживает здесь именно это, а потому не находил и нужных слов. И даже найди я их, мой неповоротливый язык не справился бы с задачей произнести их так, чтобы они сложились правильным образом. Я не смог бы сказать, что не хочу снова терпеть отцовскую тиранию, поскольку мать с сестрами это наверняка уязвило бы. Не мог я и сказать, что не хочу покидать Саиду: ведь я еще даже не поговорил с ней и не выяснил, есть ли у нее какие-нибудь чувства ко мне.

Когда стало ясно, что я не передумаю и не соглашусь ехать с ними, мать рассердилась и два дня со мной не разговаривала. Сестры тоже дулись и обращались ко мне только обиженным и саркастическим тоном. Но долго так продолжаться не могло, и в конце концов мы все смирились с тем, какой оборот приняли события, и восстановили нормальные отношения. Я помог им с паспортами — для этого мне пришлось день за днем стоять в очереди в иммиграционное бюро, а когда я наконец попал на собеседование, то ответил на все вопросы сотрудника о моей матери и сестрах: сами они не имели на это права, а я имел, поскольку был мужчиной. Им выдали временные разрешения на три месяца, по которым они могли только поехать в Дубай и вернуться обратно. Если получивший подобное разрешение не возвращался в течение срока его действия, это означало полный запрет на въезд в страну и автоматическое лишение гражданства. Мне трудно было понять, чем вызвана такая жестокость, и я еще больше укрепился в своем намерении остаться. Я не хотел превратиться в бездомного скитальца.

После того как мы получили билеты, мать раздала все, что не могла взять с собой, нашим соседям и знакомым. Билеты нам принесли домой: их передавали из рук в руки, пока они не добрались до нас из самого Дубая. Почему? Чтобы власти не узнали о наших планах. В то время все были так озлоблены, что какой-нибудь чиновник мог запросто порвать наши билеты без всякой причины или, если бы у него хватило умения и смекалки, продать их на сторону. Еще отец прислал немного денег для меня, и их тоже пришлось передавать через доверенных лиц, иначе они никогда не дошли бы по адресу. Мать оставила мне на память и хранение драгоценности из своего приданого: четыре золотых браслета и цепочку. Она боялась, что их отнимут на таможне перед посадкой. По закону не разрешалось вывозить из страны ничего, кроме кожи на собственной спине да нескольких тряпок, из опасений, что будет похищено национальное достояние. Так что, сам понимаешь, безжалостные таможенники выполняли эту часть своих обязанностей весьма тщательно. Потом, в назначенный день, мы все приехали на такси в аэропорт, я дождался отправки рейса и смотрел, как самолет исчезает в небе, зная, что моя мать и сестры уже не вернутся, и думая, что мы, может быть, никогда больше не увидимся.

В наступившей тишине я слышал, как день сменяется ночью. Было, кажется, около десяти, и отдаленный шум дорожного движения стих, хозяева кафе выключили свои телевизоры с радиоприемниками, и большинство людей, не считая туристов, уже должны были разойтись по домам. Некоторое время папа думал о чем-то своем, а затем испытующе посмотрел на меня.

— Тебе не пора? Не хочешь обратно к себе? Можем продолжить завтра, — сказал он. — И комары, наверно, тебя кусают?

— Нет, не кусают, — солгал я.

— Сейчас я их потравлю, — сказал он. — Давай выйдем, продышимся.

Он встал, закрыл окно и велел мне подождать снаружи, пока он обрабатывает комнату спреем. Потом мы вышли прогуляться, чтобы дать яду сделать свое дело. На улице горели фонари и еще работали редкие магазинчики с дешевыми продуктами для бедноты: черствым хлебом, рыбными консервами и сгущенным молоком. Мы прошлись немного по тротуару и вернулись по другому, перешагивая через мусор и сложенный инвентарь уличных торговцев. В одной нише перед дверью кто-то лежал — смутный ком под циновкой — и, когда мы проходили мимо, окликнул отца по имени. Это был сторож, охранявший ряд магазинов и ветхие лотки продавцов. Он сам назначил себя на эту должность, а взамен ему было где спать, и владельцы лавок поутру давали ему скудные гроши на завтрак. Мы переступили через грязную сточную канавку, пересекли безлюдную мостовую и вскоре снова очутились в папиной комнате. Я сел на коврик, прислонившись к стене, и стал ждать, пока он возобновит свой рассказ.

Незадолго до отъезда матери с сестрами, всего через несколько месяцев после окончания школы, я устроился на работу в Водное управление. Это была эпоха самопожертвования в интересах родины. У Соединенных Штатов и их друзей были Корпус мира, VSO, Dan Aid[73] и другие благотворительные организации, у Советского Союза и Кубы — юные пионеры, марширующие в форме и готовые служить партии и народу, а многие африканские страны, недавно ставшие независимыми, создали свои волонтерские программы, направленные на воплощение идеала дисциплины и служения обществу. Государственная программа, в которой довелось принять участие мне и моим ровесникам, называлась добровольческой только для красоты, чтобы благороднее звучало. На самом деле она была добровольно-принудительной, и вот как это было устроено.

Государство назначало всех, окончивших школу, на должности с минимальной зарплатой, в основном помощников учителей в начальных школах, чтобы хоть как-то заменить уволенных пожилых учителей вроде моего отца. Когда Министерство образования забирало свою долю, остальных выпускников распределяли по другим местам: в городские правительственные учреждения, или в армию, если они признавались политически благонадежными и физически крепкими, или в студенты, если у них были хорошие связи и им улыбалась удача. Мне повезло, потому что у отца моего друга Юсуфа, того самого, с которым я играл в карром в игровой комнате Молодежной лиги, хватило влияния, чтобы удалить наши имена из списка Министерства образования. Все получилось просто: Юсуф сказал пару слов отцу, а тот уладил дело с помощью одного короткого телефонного разговора. Юсуф попал в Министерство иностранных дел, где работал его отец и где сам он собирался делать карьеру, а меня отправили в Водное управление — может, и не так шикарно, зато недалеко от дома.

Впрочем, у нас в городе все было недалеко от всего — по крайней мере в то время, когда он еще не расползся по сельской округе, — хотя через каждые две улицы район назывался по-другому и от нас требовали, чтобы мы не путали эти названия. Бессмысленный педантизм вроде поэзии — упоение сложностью, смакование мелочей, упрямый отказ забывать известное. От точности в названиях не было практической пользы, потому что жители города и так не могли в нем заблудиться, а кто-то другой если и заблудился бы, то ненадолго. Приезжие знали совсем немного названий и в основном не понимали, где находятся в этой путанице улочек, а кроме того, большей части этих названий все равно не было ни на каких уличных табличках и никто никогда не пользовался картой. Городок-то был маленький, и если ты терял ориентиры, то просто шел прямо, пока не замечал их снова, или, если не боялся показаться глупым, спрашивал у кого-нибудь дорогу.

Работа в правительственном учреждении означала, что я должен каждый день надевать чистую рубашку и мне не надо снимать ее из-за того, что я обливаюсь потом на солнце. Я не обязан был потакать капризам бригадира и выполнять грубые приказания под ухмылки зевак. Мне не приходилось в конце каждого дня терпеливо ждать, когда со мной расплатятся за работу, и с надеждой спрашивать, не понадобятся ли мои услуги завтра. Я сидел за столом у открытого окна, куда залетал ветерок с моря. В жару во время отлива ко мне доносило миазмы с грязной речушки по ту сторону дороги от нашей конторы, а иногда еще вонь мусорной свалки со стороны Саатени и другие, менее определенные, но тоже неприятные запахи, как будто где-то жгли костры или палили шкуры. Во время прилива нашу сумрачную контору освещали играющие на потолке отражения солнечных бликов с воды, а в окна дул прохладный бриз.

Наше здание было известно тем, что когда-то в нем прожил несколько месяцев знаменитый шотландский путешественник из маленького городка под названием Блантайр (в 1881 году там жили девять тысяч человек)[74]. Здесь он готовился к путешествию в глубь материка, где рассчитывал найти людей, нуждающихся в помощи, а заодно истоки древней реки, открытие которых принесет ему вечную славу. Такова была странная особенность той эпохи: существование чего бы то ни было — реки, озера, горы или животного — не считалось доказанным наверняка, покуда какой-нибудь европеец не увидит его и не назовет по-своему. Река, к которой знаменитый шотландец собирался отправиться из этого дома, уже имела очень древнее название, но ее истоки еще не были удостоверены европейцем[75]. Во время прилива, когда над сверкающей на солнце водой тянуло свежим ветерком, я представлял себе, как этот путешественник сидит у окна, поглядывая на маленькую голубую мечеть напротив или устремив взор дальше, туда, где речушка впадает в море, и грезит о своей родине и спасении. Мне трудно было вообразить его думы в те часы, когда комната наполнялась смрадом, — возможно, он размышлял о том, что недостоин жребия, который сам для себя избрал. Такой смрад вполне мог порождать подобные мысли.

Наверное, наша контора походила на многие другие правительственные учреждения той поры: ее персонал состоял из вчерашних школьников, мало на что способных, зато почтительных и робеющих перед властью. Власти опасались все, потому что недавно мы видели, как она может быть сурова, особенно по отношению к тем, кого подозревает в склонности к непокорству. Власть же упивалась страхом, который она внушала, и обращала его себе на пользу. Она творила свои отвратительные дела так, словно никто не замечал, что происходит, и не мог запомнить, кто их совершает и почему.

Моя группа в Водном управлении отвечала за снабжение города. У нас было меньше хлопот, чем у наших коллег, отвечавших за сельскую местность, где правительство рыло колодцы и прокладывало трубы к деревням, жители которых раньше не знали водопровода. Эти наши коллеги понемногу занимались своим праведным делом, тогда как городское водоснабжение часто вовсе не работало — либо потому, что отключали электричество, а вместе с ним и насосы, либо насосы были сломаны и ждали починки, либо случалась еще какая-нибудь неприятность, которую, в отличие от двух первых, нельзя было даже предвидеть. Иногда сломанные насосы удавалось наладить лишь через несколько дней, после того как нужную деталь наконец доставляли с Большой земли или откуда-то совсем издалека. И люди волей-неволей приспосабливались: делали запасы, копали колодцы, обходились без воды.

Система водоснабжения была старая, по большей части построенная султаном Баргашем в восьмидесятые годы девятнадцатого века, на закате оманского правления, когда британцы нетерпеливо переминались с ноги на ногу чуть поодаль от трона, дожидаясь удобного момента, чтобы перехватить власть в нашем маленьком уголке мира. Прежде чем стать султаном, Баргаш провел пару лет в Бомбее. Он был сослан туда все теми же британцами за попытку свергнуть с престола своего старшего брата Маджида — оманские принцы прибегали к этому способу возвыситься при первой возможности. Говорят, что их отец стал султаном в пятнадцатилетнем возрасте, прикончив собственными руками своего двоюродного брата: отточенная джамбия[76] в грудь во время пира и погоня по окрестностям, пока брат, этот проклятый ваххабитский узурпатор, не пал мертвым от ран.

Британцы не имели формального права вмешиваться в эти междоусобные распри — они еще не прибрали нашу маленькую территорию к рукам ради ее же блага, — но тем не менее вмешались, поскольку считали, что все в мире должно происходить согласно их желаниям, даже если это просто капризы. Изгнать одного, заменить другого, повесить недовольных, а то и разбомбить целый город — почему бы и нет? Ведь только так и можно показать, кто здесь главный и у кого власть, а кто обязан послушно выполнять то, что ему велено. После всегда найдутся историки, которые обоснуют вескими политическими причинами любое мелочное вмешательство и сумеют убедительно оправдать всякое проявление алчности и жестокости. Александр Македонский плакал оттого, что дошел до края мира и ему нечего больше покорять, но он не знал, как на самом деле велик этот мир и сколько в нем еще таких мест, где требуется навести порядок самыми суровыми методами. Он не догадывался, что за горами, пустынями и океанами спрятано еще много лакомых кусочков и уж тем более что существует целый Новый Свет — грабь не хочу.

В Бомбее Баргаш открыл для себя многое, в том числе и чудо водопровода. Вскоре его брат Маджид очень кстати умер молодым, Баргаш вернулся султаном и среди прочих благодеяний, которыми он осыпал своих подданных и себя, принялся за строительство дворцов, садов и хамамов. Он оснастил свой городок водопроводом и сливными туалетами тогда, когда о такой роскоши еще не слыхивали в большинстве крупных европейских городов, хотя ею, наверное, уже могли похвастаться Сан-Франциско, Сент-Луис и Нью-Йорк, поскольку американцы всегда стремились продемонстрировать, какие они передовые. Примерно в ту пору американцы планировали сооружение Панамского канала с его искусственным озером и шестью гигантскими шлюзами, чтобы опускать и поднимать суда при переходе из одного океана в другой, так что сливной туалет был для них детской игрушкой. Но султан Баргаш властвовал лишь над несколькими маленькими островами — в его случае даже само слово «властелин» звучало как лесть, — и оборудовать свой городишко системой водоснабжения было для него непростой задачей. Он справился с ней, однако с тех пор минуло больше сотни лет, весь мир стал старше и изменился, а наш маленький городок заметно вырос. В некоторых из подземных бетонных труб в Старом городе появились трещины, так что часть воды терялась, и, даже когда насосы работали, в системе не удавалось поддерживать необходимое давление. Денег на ремонт не было, а те, что были, оказывались нужнее для чего-то другого, да и вообще в нашей жизни и наших головах столько всего шло не так, как надо, что задумываться об этом значило только зря портить себе настроение.

Так что, как и все мои сограждане, я делал что мог и старался не замечать остальных бед, которые нас преследовали. По ночам в Старом городе рушились дома, обветшавшие без хозяев. Дождевая вода просачивалась сквозь облупленную штукатурку в кладку, и, какими бы толстыми ни были стены, рано или поздно они трескались — крак! — и дом падал. Что мы могли тут поделать? Я был одним из владельцев рыночной палатки — свою маленькую долю я купил на деньги, присланные отцом из Дубая, — и временами зарабатывал на ней больше, чем в конторе. Другие — все, кто имел возможность, — тоже так делали или находили себе какой-нибудь приработок в дополнение к своему скудному жалованью, а счастливчики, сумевшие устроиться в официальные органы, вымогали взятки у тех, кто нуждался в их услугах, — конечно, если у них хватало на это умения и наглости. И так поступали не только чиновники. Учителя не всегда приходили на уроки, потому что у них была другая работа, приносившая больше выручки или хотя бы какую-то выручку, и дети иногда надолго оставались без присмотра — тогда они вопили, ссорились и дрались между собой, как будто весь день превратился в одну сплошную перемену. В тех школах, где дело с дисциплиной обстояло получше, дети тратили по несколько часов в неделю, освободившихся таким образом, на уборку своих классов, или школьных туалетов, или даже улицы перед школой.

Я остался один в доме, где появился на свет и до недавнего времени жил с родителями и сестрами. Здесь я до сих пор проводил все ночи без исключения, причем еще никогда не спал под этой крышей в полном одиночестве. Я опасался, что пустота и тишина будут действовать мне на нервы и я не смогу победить ночные страхи, знакомые всем нам с детства. Поначалу тишина в доме и правда ошеломляла меня — и, кстати, внешние шумы стали звучать совсем по-другому. Теперь они казались приглушенными и близкими, а иногда зловещими. Услышав, как кто-нибудь идет по улице и откашливается, я невольно напрягался и, только когда шлепанье сандалий затихало вдалеке, с облегчением переводил дух. Но стоило запереть все окна и двери, натянуть москитную сетку и укрыться простыней, как ко мне приходило чувство покоя и полной безопасности.

У нас был договор аренды, но, поскольку сдавать жилье по закону уже не разрешалось, хозяин боялся требовать арендную плату. Официально наш дом принадлежал государству, однако за последнее время было конфисковано столько домов, что чиновники, занимавшиеся учетом недвижимости — этим иносказанием прикрыли откровенный грабеж, — не успевали их регистрировать, и пока им было не до того, чтобы взимать плату с жильцов. Будь это шикарный особняк у моря, тогда кто-нибудь из нового начальства быстро прибрал бы его к рукам, но, поскольку это была всего лишь двухкомнатная хибара в темном переулке, ей приходилось терпеливо дожидаться официального признания. Такое положение дел вполне устраивало чиновников, поскольку благодаря ему они могли заработать лишку на дополнительных услугах по ускорению или задержке нужных процедур.

А пока что я затеял генеральную уборку. Когда со мной жили мать и сестры, я ни разу даже пальцем не шевельнул, чтобы навести где-нибудь порядок, хотя иногда меня и коробило от засаленных стен, плесени в ванной и запаха нечистого белья. Теперь же, когда все уехали, грязь в доме стала для меня невыносимой. Я разобрал все постели в большой спальне, которую раньше занимали мать с сестрами, постирал простыни и москитные сетки и проветрил матрасы. Возвращаясь с работы во второй половине дня, я каждый раз стирал что-нибудь, развешивал это на заднем дворе, и к сумеркам все обычно уже высыхало. Книги, которые отец не взял с собой, одежду, которую мать никому не отдала, и безделушки, которые мне не нравились, я собрал в чемодан. Я не знал, что дальше с этим делать. Хотя я предпочел бы, чтобы он как-нибудь потихоньку исчез, пока что я поставил его к стенке и прикрыл тряпкой. Все чистое постельное белье я сложил и убрал в гардероб. Драгоценности, отданные матерью на хранение, смотал в один узелок и засунул под белье. Покончив с большой спальней, я закрыл ее дверь и принялся за маленькую комнату, где спал сам.

Затем я вычистил все в большой прихожей — шкаф с кастрюлями и сковородками, жаровни, примус, циновку — и из денег, присланных отцом вместе с билетами, заплатил маляру, чтобы он побелил стены и потолок. После побелки стены стали всего лишь серыми, но запахи жира, пота и густого человеческого дыхания почти исчезли. Сделав все это, я почувствовал себя готовым к началу новой жизни. Теперь дом выглядел опрятным и ухоженным, в нем было гораздо меньше хлама и копоти.

Мои соседи Масен и Би Марьям наблюдали за этой бурной деятельностью с дружелюбным любопытством и легкой иронией, но я не обращал на это внимания. Я наслаждался свободой, которую принесло мне одиночество. Иногда петушиные крики на рассвете вызывали у меня во сне улыбку, как будто раньше я никогда не слышал по утрам петухов. По вечерам я отправлялся в кино и, несмотря на бдительность цензоров, находил в фильме достаточно интересного, чтобы оправдать вылазку. Я не ожидал, что самостоятельная жизнь окажется так приятна. Когда мне хотелось, я гулял с друзьями, а если настроения не было, сидел дома в тишине и читал.

В то время раздобыть новую книгу было трудно, однако после уехавших осталось так много старых, что витрины букинистов от них ломились. Я пошел в один магазинчик в Мкуназини, хозяином которого был молодой индиец по имени Джаффер. Несколько лет назад я учился в школе с младшим братом Джаффера и даже немного дружил с ним, пока его не отправили в частную школу в Найроби. Семья возлагала на него большие надежды, и родственники в Найроби великодушно приняли его к себе; кажется, эта семья была из тех, что всегда норовят подстраховаться и отправляют одного сына сюда, а другого туда на случай, если где-нибудь дела пойдут не так. Они занимались производством одежды и швейных принадлежностей и держали галантерейный магазин, но во время революции собственность у них отобрали, и в последовавший за этим период тревог и неопределенности все члены семьи Джаффера, которые еще жили в нашем городе, сбежали в Найроби по пятам за его младшим братом, а ему велели охранять дом и мебель до тех пор, пока он не найдет способа от них избавиться.

Оставшись один, Джаффер временно превратил фамильную галантерею в букинистический магазин: теперь вместо рулонов ткани на полках лежали груды книг, а часть из них стояла корешками вверх прямо на прилавке. Мы договорились, что, если я куплю целый ящик, он даст мне скидку. Так что мы вместе обошли весь зал и даже заглянули на склад, причем Джаффер, который любил свой магазин и всегда мечтал иметь такой, не жалел для меня советов и подсказок. Он говорил так, будто отобрал чуть ли не весь ассортимент лично, — а может, просто изображал из себя знатока, как свойственно продавцам. Я составил коллекцию из детективов и вестернов, подвернувшихся под руку, четырехтомного собрания сочинений Вальтера Скотта (потому что успел посмотреть фильм «Айвенго»), сокращенной «Тысячи и одной ночи», старой детской энциклопедии (ее Джаффер добавил в подарок) и полного собрания сочинений Шекспира в одном томе, выпущенного издательством Collins. Несмотря на мельчайший шрифт и тоненькую, как папиросная, бумагу, Шекспир все равно был солидный и увесистый, толщиной не меньше двух дюймов.

Раньше я не читал ни одной шекспировской пьесы, так что дома открыл эту книгу с любопытством, почти не сомневаясь, что ее содержимое меня ошеломит. Я заглянул в начальные сцены нескольких знаменитых пьес: «Юлий Цезарь», потому что в нашем школьном учебнике был монолог Марка Антония, «Макбет», потому что я видел сделанный по ней комикс и знал, что там есть ведьмы и призраки, «Венецианский купец» из-за жутковатой выдумки с фунтом плоти, — но в каждом случае мне удалось осилить не больше пары страниц. Тогда я взялся за другую и втянулся в текст легко и быстро. Это были «Два веронца», и я читал эту пьесу до поздней ночи. Потом я отложил Шекспира на несколько месяцев, решив покамест удовольствоваться достигнутым, и в течение этого времени потреблял детективы и вестерны, читая и перечитывая те, что пришлись мне по вкусу. Тогда я и завел привычку покупать у Джаффера ящики с книгами всякий раз, когда мог себе это позволить. Вечерами, свободными от походов в кино, я ужинал холодной картошкой, редиской и соленьями и, если этому не мешали никакие домашние дела, надолго погружался в чтение. В моей одинокой и бедной событиями жизни это стало неожиданной отрадой.

Прошли три месяца, срок действия выездных виз, а мать с сестрами не вернулись. Вскоре после их благополучного прибытия на место я получил от матери письмо с номером ящика в почтовом отделении Дубая. Мать писала, что сестер приняли в школу и они, как и она сама, довольны своим новым домом и соседями. Отец здоров, шлет свое благословение и просит меня приехать, как только я сочту это возможным. «Ты удивишься, сколько здесь оказалось знакомых, так что ты будешь среди друзей и в безопасности». Письмо было написано моей младшей сестрой Халимой (чье имя, как когда-то сказал мне отец, означало спокойствие и терпение), потому что мать писать не умела. В конце она говорила, что любит меня и очень по мне скучает: твоя мама Махфуда. Дальше шел постскриптум: и мы тоже, с подписями Суфии и Халимы. Я убрал письмо в шкаф, к драгоценностям. По прошествии трех месяцев мои родные автоматически потеряли гражданство, и на меня снизошло новое напряженное спокойствие. Теперь я и вправду мог рассчитывать только на себя.

Моя жизнь текла все размереннее, Саида занимала в ней все больше места, и мысли о ней снова начали меня волновать. Когда она попадалась мне на глаза, то выглядела еще прекраснее, чем прежде, но я не мог и дальше просто смотреть на нее с тоской. Надо было собраться с духом и что-то предпринять. Я решил взять судьбу в свои руки. И тут мне улыбнулась удача: я увидел Саиду в очереди на почте, тоже встал туда и перекинулся с ней двумя-тремя небрежными словами. Надо тебе сказать, это далось мне нелегко. Потом я останавливался поболтать с ней при каждой встрече, если только рядом не было ее школьных подруг. Она спросила меня о моей сестре Суфии, которая до отъезда училась в той же школе, и я сказал, что они добрались до пункта назначения и устроились там благополучно, а больше я ничего не знаю. Потом я спросил Саиду про ее школьные дела, и она рассказала мне о недавнем происшествии, которое все обсуждали: как один человек пришел в школу и обвинил учителя-мужчину в том, что он изменяет своей жене, оказавшейся сестрой этого человека.

— Представляешь, как было неловко? Он явился прямо в класс, — сказала Саида и округлила рот, имитируя свое тогдашнее удивление. — Учитель просто стоял с ошалевшим видом, а этот бедняга кричал, мол, стыд да позор, а потом еще угрожать начал. Таким дураком себя выставил!

— Все знают, что за вашим учителем грешки водятся, — сказал я.

— Вот именно, его сестре надо было раньше думать, — заметила Саида, и я кивнул, хотя сам подумал, что нужные мысли в таких случаях всегда приходят с опозданием.

Как-то раз во второй половине дня я увидел ее на улице одну, слез с велосипеда и сопровождал ее минут десять, пока она не дошла туда, куда ей было надо, а там мы остановились и еще немного поболтали, улыбаясь друг другу и не обращая внимания на понимающие взгляды прохожих. Она не могла не заметить, что я от нее без ума, но я решил дождаться большего поощрения с ее стороны, какого-нибудь явного знака. Люди уже раскусили нас, и слухи распространялись. Какая-то сестра какого-то приятеля что-то кому-то сказала, потом ее слова пошли дальше и в конце концов добрались до меня: она считает тебя очень симпатичным, или что-то вроде того. Но я все равно сомневался, что такого поощрения довольно.

Саида была знаменита своей красотой. На нее показывали на улице, и незнакомые юнцы нередко увязывались за ней с восхищенными ухмылками. В то время правила ухаживания, которые соблюдались многими поколениями, были отвергнуты. Победители, захватившие государственный аппарат, отвергли их с презрением; они преследовали понравившихся им женщин, не боясь нанести обиду, а может быть, вели себя так откровенно именно с целью нанести обиду, поскольку мужчины часто стремятся унизить своих поверженных противников тем, что обращаются с их женами, сестрами и матерями без уважения. Они хвастались друг перед другом своими победами и своей добычей, брали себе скотские прозвища и хохотали над их бессовестностью. Иногда женщины просто не могли сказать «нет» — из-за настойчивости мужчин, или из-за угрозы для их любимых, или из-за нужд семьи: им мешало чувство долга. Если чья-нибудь подросшая дочь оказывалась не такой дурнушкой, как от нее ждали, это порой воспринималось как горькое невезение. В то время дочь-красавица давала серьезный повод для беспокойства. Но не всех молодых женщин приходилось принуждать силой. Некоторые были настроены иначе: до революции они жили под строгим надзором и теперь, после недавнего хаоса и лишений, наслаждались своей неожиданной свободой и пользовались ею без раздумий о возможной расплате в будущем. Многие из нас тогда раскрепостились, но взамен из нашей жизни ушло нечто другое — способность к размышлениям, чуткость и внимание к ближним.

Саида была слишком красива и молода, чтобы избежать этих хищнических атак. Начиналось все с малого, и, как большинство девушек ее возраста, она умела отвергать коварные предложения — отказывалась прокатиться в сверкающем правительственном лимузине или выпить чашечку кофе в отеле. Но она должна была вот-вот окончить школу; после экзаменов ей предстояло найти работу или возможность учиться дальше, а с этим гораздо легче было справиться при помощи влиятельного отца или любовника. Таким, как она, уже не давали покоя, и после уроков у школы выстраивались машины, готовые подобрать счастливиц. К этому времени Саида успела убедиться в моей беззаветной преданности и, похоже, предпочитала мою кривую ухмылку улыбкам всех остальных своих кавалеров, но не очень понимала, что ей со мной делать.

По случаю окончания школы ее подруги надумали устроить праздник. Чтобы родители не волновались, что их дочери останутся без присмотра, они попросили разрешения занять школьный зал. Домашние выдвинули два обязательных условия: во-первых, пустить на праздник братьев и сестер, а во-вторых, провести его до сумерек, при ярком дневном свете. Все эти меры должны были снизить риск скандальных происшествий. Кто-то обещал раздобыть магнитофон, а другие собирались принести с собой кассеты, свои или родительские. Еще девушкам разрешили пригласить друзей со стороны — разумеется, мужского пола. При нашей следующей встрече Саида спросила, не откажусь ли я стать ее гостем.

— Мы только послушаем немножко музыку, потанцуем и съедим чего-нибудь, — сказала она.

— Пойду с удовольствием, — ответил я.

До этого я ни разу в жизни не танцевал. Такое и представить было нельзя! С кем я мог бы танцевать и что бы сказал по этому поводу Маалим Яхья? Так что мне пришлось срочно взять несколько уроков у моего друга Юсуфа, который понимал в подобных вещах и показал мне, как надо дергаться и извиваться под музыку. Глядя на мои потуги, он чуть не умер со смеху, что вогнало меня в еще большее уныние.

— Не переживай, просто вертись вот так туда-сюда, и все. Не надейся, что там тебе удастся подержать ее в объятиях, — сказал мне он. — Это же всего лишь детский утренник.

В назначенный день я пришел в школу и обнаружил там шумную толпу из молодых людей всех возрастов, как на празднике Ид-аль-Фитр[77]; они ели, гомонили и толкались, а где-то на заднем плане едва слышно играла музыка. На маленькой площадке, отведенной под танцы, кучка эксгибиционистов осадила магнитофон. Том Джонс выкрикивал: «It’s not unusual», а Рэй Чарльз просил: «Unchain my heart». Мы с Саидой нашли свободное местечко у стены, и наши руки как-то нечаянно встретились. Достаточно было один раз тайно подержаться за руки, как все прояснилось. Когда мы расставались, она сняла браслетик и дала его мне со словами: «Это просто жестянка, покрашенная под золото». Я принял его с благоговением, как величайшую драгоценность.

На очередной встрече я украдкой сунул ей записку, где говорилось, что ее красота затмевает луну и что она свет моей жизни. В то время я читал «Ромео и Джульетту» и взял строчку о красоте, затмевающей луну, оттуда. Про свет моей жизни я придумал сам. В следующий раз она приготовила мне свою записочку, в которой признавалась, что ей нравится мой мягкий голос и она иногда слышит его во сне. Юная любовь — это так прекрасно! Мы виделись почти каждый день, иногда мимолетно; организовывать эти встречи стоило порой большого труда, но от этого они становились еще дороже. Когда на нас никто не смотрел, мы брались за руки, а если вокруг совсем никого не было, даже целовались! Всего-то легкое соприкосновение приоткрытых губ и нежные улыбки после — но это казалось таким дерзким и сладостным! Я написал ей в записке о ее ароматном дыхании. В моем распоряжении был целый дом, но я не осмеливался пригласить ее к себе. Я был уверен, что она сочтет это оскорблением. Мне даже в голову не приходило, что она может согласиться. Иногда я воображал ее у себя в гостях, а по вечерам принимался за домашние хлопоты с куда большим рвением, если представлял, что она ждет меня в постели.

Однажды, по предварительному уговору, я отправился к ним в Киквахуни, чтобы Биби могла меня оценить. Обычно для подобных вещей привлекались тетки или другие родственницы, но мне не к кому было обратиться с таким деликатным поручением и пришлось явиться собственной персоной. Биби как следует меня рассмотрела и поболтала со мной в своей обычной добродушной манере, исподволь выспросив у меня множество подробностей обо мне самом и моей семье. Конечно, она знала про моего отца, знаменитого Маалима Яхью, и про мою мать тоже, но не помнила, чтобы встречалась с какой-нибудь из моих сестер, разве что когда они были еще совсем маленькими. Благословил ли Бог их переезд в арабские земли? Пусть они там преуспеют и выйдут замуж за богатых арабов, иншаллах! Разве не об этом мечтают все девушки? «Нет, — сердито сказала Саида, — они думают о том, как устроить свою жизнь». Биби озорно усмехнулась, поджав иссохшие морщинистые губы. «Будь я помоложе, сама поискала бы себе в мужья богатого араба», — сказала она. После этого мы с Саидой стали считаться фактически помолвленными. Я написал родителям, прося их благословения, и через два месяца получил от них ответ и некоторую сумму денег, снова путем передачи из рук в руки. Родители благословляли меня и приглашали вместе с женой после свадьбы присоединиться к ним в Дубае. Я спрятал это письмо туда, где уже хранилось предыдущее письмо от матери, а часть присланных отцом денег пустил на увеличение своей доли в рыночной торговле.

Папа опять лежал в кровати, улыбаясь этим воспоминаниям. Я тоже улыбался, представляя себе их счастье. Он не торопился продолжать, а я никуда не спешил. Я понимал, что папа вновь переживает те времена и расскажет о них, ничего не утаивая. Надо просто не мешать ему рассказывать, как он хочет.

Стояла уже глубокая ночь, но я решил, что не уйду, пока он совсем не устанет. Его глаза сверкали жизнью, и я догадывался, что могу просидеть у него до утра.

Мы были молоды, когда поженились, — можно сказать, взрослые дети, но по нашим меркам в этом не было ничего необычного. Первые месяцы мы жили в своем маленьком раю. Никто нас не беспокоил. Каждые несколько дней Биби заходила нас проведать, и нахрапистая Би Марьям, как обычно, давала знать о своем присутствии. Саиде предложили временную работу в офисе одной норвежской организации, которая изучала нашу систему образования, бог знает зачем. Сначала эти норвежцы наняли ее прежнюю учительницу, и та надеялась на стипендию в Норвегии, — благодаря ей Саида и получила это место. Так что, хотя денег у нас было мало, по сравнению со многими другими мы устроились неплохо. Амир тоже часто нас навещал. Он жил с Биби, но от Саиды я знал, что ему там неудобно и он хочет переехать к нам, хотя Саида и убеждала его, что в одиночку Биби будет трудно.

Ты не можешь помнить Биби. Она была ангелом — в этом сходились все. Тогда она старела, но боролась. Саида говорила, что она борется уже не первый год, что она давно уже стонет от боли по ночам, а утром по нескольку минут не может подняться с четверенек. Угол комнаты они отгородили для Амира, а сами спали в оставшейся части — Саида на веревочной кровати, а Биби на полу. Ежедневно они выносили кровать на задний двор, под палящее солнце, чтобы избавиться от клопов, а матрас из кокосового волокна заменили на другой, из капка[78]. Каждое утро Саида просыпалась под кряхтенье и стоны Биби, пытающейся встать. Она отвергала Саидину помощь: мол, если ее тело такое слабое и непослушное, значит, это угодно Богу, — и отмахивалась от предложений показаться врачу. «Подумаешь, залежалась немножко, — говорила она, — сейчас расхожусь». Когда Саида переехала ко мне, она чувствовала себя предательницей, бессовестной негодяйкой, но Биби буквально выставила ее из своего дома. «Я хочу увидеть внуков, — заявила она, — а за мной тут присмотрит мой славный молодой человек».

То есть Амир. Биби и не догадывалась, как тяжело ему жить с ней одному. Он жаловался Саиде, что она стонет, храпит, тело ее не слушается. Чем больше она слабела, тем больше плакала, и он не знал, как ее успокоить. Она все забывала, включая то, где находится туалет, и иногда пачкала себя.

Он сказал Саиде, что умереть стало бы для нее избавлением. «Молчи, — ответила она, — так говорить нехорошо». Но Биби цеплялась за жизнь — ждала тебя, по ее словам. Мы старались как могли; наши первые попытки были неудачными, но через год с лишним Саида все-таки забеременела. Биби дотерпела до родов и умерла спустя несколько дней. Она дождалась твоего появления и тихо ускользнула в предрассветный час. Бог взял ее к себе внезапно и быстро. «Да будет ей земля пухом», — говорили люди, но они не знали, сколько месяцев она мучилась перед кончиной. Умирание — это такая унизительная вещь!

Тогда Амир и переехал к нам. В то время ему было почти семнадцать — веселый, приветливый, симпатичный. Когда он улыбался, все улыбались ему в ответ, а улыбался он часто. Саида говорила мне, что он пошел в отца: такой же элегантный и светлолицый, разве что повыше, постройнее и смеется громче. Все, что он носил, выглядело на нем идеально. После смерти родителей он далеко не сразу стал таким уравновешенным, говорила Саида; прежде он был нервным и пугливым, хотя и в том напряженном мальчугане можно было разглядеть зачатки нынешнего дружелюбия и уверенности в себе. Ему не сиделось на месте, а его энергии и целеустремленности не мешали даже слезы. Вдобавок у него была Саида. Пережитая трагедия очень их сблизила; сестра привыкла заботиться о нем и считала своим священным долгом выполнять любые его просьбы. Он с готовностью брал, а она с готовностью отдавала и оттого, что он был такой хрупкий и так нуждался в ней, любила его еще сильнее и старалась ни в чем ему не отказывать. Оба понимали, что эти узы скорби и любви будут вечными. Саида не раз говорила, что ради брата она пойдет на все.

Раньше у него была еще Биби, постоянно напоминавшая и ему, и Саиде, что они должны вечно любить своих родителей и скорбеть о них, но вместе с тем им следует научиться жить своей жизнью, честной и деятельной. Это бремя, которое приходится нести всем нам, говорила она; мы не имеем права тратить жизнь впустую.

Все это потребовало времени, но в конце концов Амир, наверное, усвоил уроки Биби лучше, чем Саида, которую даже в последующие годы под влиянием горьких воспоминаний порой охватывала беспросветная тоска. Когда Амир приходил домой после какой-нибудь неприятной стычки в школе или на улице, сестра с Биби выслушивали и утешали мальчишку, обвиняя во всем тех, кто его обидел. Амир питался этой любовью, черпал в ней силы и постепенно превратился в того открытого и самоуверенного юношу, который переехал жить к нам. Он легко мог найти подход к каждому — и к своим ровесникам, и к людям постарше, — так что всем нравилось иметь с ним дело. Он охотно радовался чужим шуткам и любезностям. С покорным вниманием выслушивал учителей — по крайней мере, никогда не дерзил им в лицо. При малейшей нужде предлагал знакомым свою помощь и оказывал ее с грациозной живостью, прямо-таки с блеском. Он был хороший спортсмен, неплохо пел и умел высказываться довольно решительно, не раздражая при этом друзей. Словом, во всех отношениях приятный и обаятельный молодой человек.

Для меня он стал как бы любимым младшим братом. Когда он говорил, я внимал ему с улыбкой на лице. Иногда его улыбка казалась слишком широкой, а стремление угодить — слишком заметным, но я списывал это на его наивность и все равно улыбался в ответ: со временем он поймет, что не обязательно так уж стараться. Когда Амир пожаловался, что у нас в доме нет музыки, я купил ему подержанную магнитолу. Я купил бы и новую, если бы ее можно было найти по приемлемой цене. Амир шарил по всему радиодиапазону до поздней ночи, записывал на кассеты музыку, которая ему нравилась, в основном британский и американский поп, и гонял ее у себя в комнате снова и снова, иногда по несколько часов подряд. Если настроение в доме было подходящее, он исполнял эти песни сам и учил нас подпевать, записывая для нас слова и дирижируя, как лидер эстрадной группы. В школе он начал осваивать игру на гитаре — ей дополнительно обучал желающих его учитель биологии по имени Маалим Ахмед. Амир мечтал иметь свою гитару и упражняться на ней дома, но это было за пределами наших возможностей. Однако я выкраивал для него небольшое пособие, и он откладывал эти деньги на покупку одежды. Музыка и одежда были его главными увлечениями.

К основной учебе он относился без особого энтузиазма, хотя всегда успешно сдавал экзамены и напоминал нам об этом, когда мы пытались уговорить его закончить домашнее задание или подготовиться к контрольной. «Все будет нормально, — говорил он, — я знаю этот материал». Иногда Саида делала уроки за него, чтобы обойтись без понуканий и препирательств. Он не мог дождаться окончания школы и говорил об этом всем, кто готов был его слушать. Однажды тот самый учитель биологии спросил, не хочет ли Амир прийти на репетицию их любительской группы. Вообще-то другой гитарист им не нужен, но отчаянно не хватает певца. Может, Амир зайдет попробовать? А заодно и на гитаре играть подучится. Между прочим, сценическое имя учителя — Эдди, а не Маалим Ахмед, но имя Амир звучит хорошо и вполне годится для шоу-бизнеса. Пересказывая этот разговор сестре и мне, Амир сделал упор на желании как следует освоить гитару. Он не будет болтаться там просто так — он будет учиться играть! Сообщая нам, что его имя отлично подходит для шоу-бизнеса, он невольно ухмыльнулся. По выходным группа играла в танцклубе, и после репетиции Амира пригласили в следующий раз выступить с ними. «Но ты ведь еще учишься, — сказал я. — Не лучше ли сначала сдать экзамены?»

Он скорчил гримасу и повернулся к сестре, которая скорчила гримасу ему, после чего они обменялись улыбками. Так они показывали мне, что я напрасно лезу командовать и наводить порядок, когда меня об этом не просят. Я помнил отца с его правилами и запретами, а потому решил не продолжать. Иногда такое бывало — они переглядывались и объединялись против меня. В эти моменты я не мог подавить ощущение, что Саида от меня отдаляется, но утешал себя мыслью, что я новичок в их теплом семейном кругу. Как бы то ни было, Амиру тогда уже почти исполнилось восемнадцать, а в таком возрасте человек имеет полное право в субботу вечером петь на сцене, если он этого хочет, и вдобавок ему предложили выступать с группой, в которую входил его учитель, Маалим Ахмед Эдди. В тот первый раз он вернулся глубокой ночью, постучал в окно нашей спальни, и я отпер ему дверь. Все прошло шикарно, сказал он.

Через месяц-другой Амир стал в этой группе бессменным певцом. По нескольку вечеров в неделю они репетировали, а на выходных у них иногда бывало по два-три выступления с репертуаром из тех самых британских и американских песен, которые он так любил. Он по-прежнему приходил домой посреди ночи и стучал к нам в окно, чтобы я его впустил. Саида притворялась спящей, не желая знать, который час, и слышать мои возможные недовольные замечания. То, что Амир возвращался очень поздно и не всегда в одно и то же время, было неудобно и слегка действовало на нервы, но кроме этого — так я себя успокаивал — мне не на что было жаловаться. Уроки в эти последние месяцы Амир не пропускал и честно старался завершить учебу благополучно. Он не притворялся, будто испытывает к ней большой интерес, но самое необходимое делал. Сдав экзамены, он гордо заявил, что со школой покончено. Теперь он певец в группе. Во всяком случае, нельзя было сказать, что перед ним открывались какие-то сияющие перспективы, связанные с дальнейшим образованием, а он ими пренебрег.

Принудительное распределение всех выпускников на должности в государственных учреждениях по минимальным ставкам тогда уже отменили. Свободных бюджетных мест больше не осталось. Амир получал свою долю из гонораров группы, так что немного собственных денег у него было. Я предложил ему подработку на рынке, но он сказал, что тогда у него не хватит времени на репетиции, а они нужны, хоть группа и не приносит серьезного дохода. Теперь он иногда вовсе не ночевал дома, а иногда просыпался только к обеду, зевая и посмеиваясь над собой за то, что так заспался. От его одежды пахло дымом и алкоголем, однако в его дыхании я не улавливал запаха спиртного. Я пробовал поговорить о нем с Саидой, но это только рассердило ее.

— Он тратит жизнь зря, — сказал я. — А ведь он славный парень. Что-нибудь пойдет не так.

— Что значит зря? — ответила она, хотя понимала, что я имею в виду. — Ему все равно больше нечем заняться, разве что торговать для тебя на рынке окрой. Пусть себе играет в группе, какой от этого может быть вред?

— Ладно, вдруг он музыкальный гений. Только, надеюсь, не из тех, что живут безалаберно и рано умирают, — примирительно сказал я, зная, как твердо она всегда защищает Амира. — А я тут мешаю его карьерному росту! Но мне не нравится, что он завел привычку не ночевать дома. Я за него волнуюсь и ничего не могу с этим поделать.

Саида молча кивнула, и некоторое время все продолжалось как раньше. В конце концов я сказал что-то Амиру, и в ответ на мои слова он сначала тоже молча кивнул, а потом сказал, что понимает мое беспокойство, но на самом деле у меня нет причин волноваться. Он не приходит домой только тогда, когда они играют на свадьбе или другом празднике там, откуда далеко возвращаться, да и зачем бежать обратно сломя голову, верно? Он бы предупреждал меня заранее, если бы мог, но такая уж это работа — часто затягивается допоздна. «Не волнуйся, я не опозорю твою семью», — добавил он, улыбаясь, и мне почудилась в этом издевка.

После этого разговора Амир стал проводить дома почти все ночи, кроме субботних. Мы с Саидой старались восстановить легкость в нашем взаимном общении — расспрашивали Амира об успехах группы, восхищались его талантом певца, — но прежнего веселья уже не было. Мы все следили за тем, чтобы не сказать лишнего. У меня зародилось дурное предчувствие.

Может быть, я волнуюсь из-за денег, думалось мне. Жилищная контора вернула дом, в котором мы жили, его владельцу, и он стал поговаривать о многомесячной задолженности за аренду. Некоторым бывшим владельцам домов удалось добиться возвращения своей собственности — для этого понадобились известные суммы в качестве жеста доброй воли и немного подхалимства. Когда хозяин заговорил со мной о ренте, я призвал его к здравомыслию. Где мне взять такие деньги? Он имел право требовать свою ренту, а я — право оттягивать и торговаться, но это была лишняя нервотрепка. Наш дом принадлежал хадрами[79], о котором ходили слухи, что он приобрел часть своей недвижимости, давая взаймы предыдущим владельцам, а потом отнимая у них дома в счет непогашенного долга, так что у меня не было никакой охоты с ним конфликтовать. Сейчас он перенес свой основной бизнес в Дар-эс-Салам, вложился там в завод по производству напитков и, по всей видимости, изрядно разбогател. Одного из своих сыновей он оставил в Дараджани заведовать бакалейным магазином, который всегда был прикрытием для его остальных весьма многочисленных коммерческих интересов. Наш хозяин хотел, чтобы мы съехали: в этом случае он простил бы нам часть долга и выставил дом на аренду по текущим ценам.

Вся эта ситуация с рентой сильно меня беспокоила. Саида уже не работала у норвежцев, а моего жалованья в Водном управлении не хватало на то, чтобы прокормить нас всех, не говоря уж о возможности хотя бы понемножку гасить долг, и я сомневался, что закон возьмет в нашем споре мою сторону, если мне нечем будет за это заплатить. Кроме того, я знал: стоит нашему хозяину по-настоящему захотеть, и он легко нас выселит. Я сказал Саиде, что надо продать драгоценности, оставленные мне матерью на хранение. В общем-то, она отдала их мне как страховку на случай нужды. Саида возразила, что за золотые браслеты мы выручим лишь жалкие гроши; лучше уж затянуть пояса и терпеть. «Пока жизнь опять не наладится», — сказал я, и она улыбнулась, потому что я всегда говорил так, когда дела у нас шли неважно.

Может быть, из-за этого ощущения надвигающегося кризиса я и не мог избавиться от дурного предчувствия — чего-то большего, чем обычные тревоги, связанные с нашими хроническими бытовыми проблемами. Я привык перебиваться кое-как, поскольку жил в таких условиях с самого детства. Отец никогда не зарабатывал столько, чтобы содержать нашу семью в достатке, хотя, если верить слухам о сказочных дубайских жалованьях, теперь у него в этом смысле все исправилось. А при моих тогдашних доходах мы едва сводили концы с концами, тем более что из-за нехватки в стране самого необходимого цены сильно выросли. Амир оставлял свои заработки себе. Я бы все равно от него ничего не принял, но мне было бы приятнее иметь возможность об этом сказать. Это немного облегчило бы мое бремя. Но я действительно опасался, что Амир впутается в какую-нибудь историю и это больно ранит Саиду. Она чувствовала слишком большую ответственность за него, считала себя обязанной безоговорочно помогать ему всегда и во всем. Я не говорил ей этого, так же как не советовал Амиру найти постоянную работу. Своим пением он делал себе имя, а заодно получал удовольствие, и из этого могло что-нибудь выйти. Однажды их группу уже приглашали выступить по радио в прямом эфире. Но меня пугало, хоть я и не осмеливался это сказать, что Амир теперь живет по правилам, которые очень отличаются от наших и которые при более близком знакомстве с ними наверняка показались бы мне отталкивающими. Я словно улавливал запах этой другой жизни, видел ее следы в жестком выражении его глаз и презрительных взглядах, порой выдававших его истинные мысли. Когда я делился своими тревогами с Саидой, она яростно защищала его, и меня так страшили эти резкие отповеди, что я почти перестал упоминать при ней о ее брате. По-видимому, Амир чувствовал это изменение домашней атмосферы и догадывался, что оно связано с ним, но это лишь пополнило список тем, которые мы не обсуждали.

Примерно в те же дни у нас случился разговор о телевизоре. Несмотря на дефицит продуктов, повсеместную разруху и отсутствие всех товаров не первой необходимости начиная с туалетного мыла и кончая чилийским перцем, правительство решило, что сейчас самое время наладить в стране телевещание. И не простое, а первое цветное телевещание во всей Африке южнее Сахары. Без сомнения, это была прихоть президента — побаловать своих подданных этой роскошью взамен того, чего им не хватает, и попутно вволю посмеяться над разными хвастунами к югу и северу от нас, которые даже цветного телевидения себе не завели. Многим в ту тяжелую пору это показалось легкомыслием. Однако Амир принялся уговаривать нас купить телевизор.

— У нас нет на это денег, — сказала Саида. — Нам предлагают телевизоры, когда у нас нет ни риса, ни лука, ни муки, когда сахарный песок дороже золотого и нам скоро придется жевать траву и лопухи, точно козам.

— Почему ты не попросишь отца прислать тебе телик из Дубая? — сказал мне Амир, пропустив Саидины слова мимо ушей. — Говорят, они там совсем дешевые, да к тому же японские, высший сорт. И почему ты не уехал туда со своей семьей? Я слыхал, в Эмиратах все купаются в роскоши.

Я видел, что Амир дразнит меня, провоцирует, но раньше он не спрашивал меня об этом, по крайней мере вот так, в лоб: почему ты не уехал туда со своей семьей? Потому что я не хотел стать бродягой, скитальцем в чужой стране. Не хотел жить среди тех, чьего языка я не знаю и чей достаток позволяет им презирать меня и относиться ко мне покровительственно. Я хотел остаться там, где знаю, кто я такой и что от меня требуется.

А тут и Саида повторила за Амиром его вопрос.

— Почему ты не уехал вместе с семьей? — сказала она, взглянув на брата и улыбаясь вместе с ним.

Из-за тебя! Я ведь уже говорил ей это. Но теперь слова застряли во рту, потому что язык у меня стал размером с кулак. Я замер перед ними, как статуя, а они снова переглянулись и рассмеялись. Спустя минуту они пошли по своим делам, видимо, решив, что я не хочу отвечать, и меня потихоньку отпустило. Я чувствовал себя глупым и брошенным и не знал, как объяснить свою никчемность. Мне почудилось, что в этом обмене улыбками проскользнула тень неприязни Амира ко мне. В его улыбке мне почудилось презрение.

В середине семидесятых многое стало меняться. Президента убили еще на старте десятилетия, и ему так и не довелось насладиться цветным телевидением, которое он заказал для своих подданных. Поначалу назначение нового не снизило уровня произвола и насилия со стороны государства: оно уже давно понемногу расправлялось со старыми врагами, а теперь к ним добавились еще и организаторы убийства, многие из них — прежние союзники. Надо было провести показательные процессы, очистить власть от нежелательных элементов, кого-то мстительно изгнать, а кого-то скрепя сердце помиловать. Впрочем, новый президент, в прошлом школьный учитель и предводитель скаутов, был по натуре помягче и слыл человеком благочестивым.

Его правительство начало вводить постепенные перемены, скромная гуманность которых показалась бы ничего не значащей тем, кто привык к жизни в более счастливых краях. Людям разрешили путешествовать, отправлять и получать деньги (хотя в основном их получали), а недавним изгнанникам дали право вернуться. Государство чуть ослабило свою автократическую хватку, позволив гражданам участвовать в местных делах. Были учреждены выборы и разрешены предвыборные митинги, зазвучали громкие речи и разоблачения, хотя в конце концов результатам голосования не позволили нарушить установленный порядок вещей. Стали появляться новые фирмы, иногда на основе старых предприятий, восстанавливаемых осторожно и в меньшем масштабе, но по большей части как капиталовложения тех, кто грабил страну в течение последних лет: бутики, кофе-бары, туристические агентства, отели для обслуживания потока туристов, хлынувшего с материка.

В этой атмосфере перемен, порожденной новым президентом, Амир тоже нашел работу в туристической компании, добавившую блеска его и так уже достаточно яркой ауре эстрадного певца. Жалованье ему назначили маленькое, и Саида сказала, что заставлять его вносить свою долю в семейную кассу было бы крохоборством. Ради сохранения мира я согласился. Как бы то ни было, новое занятие явно пошло Амиру на пользу. Теперь он каждое утро надевал белую рубашку с коротким рукавом и черный галстук с серебряной заколкой в виде взлетающего самолета, а на рабочем месте принимал звонки из головного офиса в Найроби и отправлял телеграммы в Аддис-Абебу и Гонконг. Люди искали его расположения, поскольку судьба проездных документов частенько оказывалась таинственным образом зависящей от капризов чиновников и турагентов. Он приносил домой истории о том, как путаница в Кигали привела к двадцатичетырехчасовой задержке для транзитников, направляющихся в Брюссель, или о рейсе в Каир всего с семью пассажирами на борту. Я видел, что Амир смакует названия этих далеких мест и что ощущение связи с ними позволяет ему смотреть на нас свысока как более искушенному в житейских делах.

В тот год, когда ты пошел в государственную школу, Саида тоже заговорила о поисках работы — возможно, потому, что после двух выкидышей перспектива завести второго ребенка стала призрачной. По утрам ты учился в обычной школе, а после обеда в коранической и забегал домой только пообедать и переодеться из одной формы в другую. Я ходил на рынок за продуктами и выполнял все остальные ее поручения. «Мне и заняться-то нечем, кроме как готовить, убирать да спать весь день», — говорила она. Приятельница сказала ей о вакансии в Министерстве конституционных дел, и она решила сходить на собеседование.

В том году, когда ты начал учиться в государственной школе, где с первого же дня проявил хорошие способности, один знакомый Амира из его новой среды открыл в Каменном городе отель для туристов. Он назывался «Корал-риф-инн» и был основан на деньги каких-то крупных международных компаний. По слухам, это были отмытые гангстерские доходы: откаты, выручка от торговли наркотиками, проституции, рабского труда. Возможно, этим занимались те самые финансисты, что превратили столько районов Кении в гетто для группового туризма из Европы. Никто из нас не знал деталей подобных договоренностей. Нужный человек наверху получил свой магарыч, после чего неудобных вопросов можно было не опасаться. Так делались дела во всем мире, а не только в нашей маленькой луже.

Амиру достался пост заместителя управляющего. Он отвечал за организацию досуга постояльцев: приглашал эстрадные группы и обеспечивал музыкальное оформление, вел развлекательные вечера, руководил персоналом, обслуживающим бассейн, устраивал экскурсии на фермы, где выращивали пряности. «Эта работа идеально мне подходит, — говорил он нам, — ведь для нее нужны индивидуальность и стиль, как раз то, что у меня есть». Тогда ему было двадцать пять — обаятельный юный красавец, светский щеголь, уверенный в своем блестящем будущем. «Это только начало», — говорил он, наполняя весь дом звонкими речами и смехом. Мне казалось, что он уже много лет живет за наш счет, истощая мою симпатию своей самодовольной болтовней. Я предпочел бы обсудить, как ему снять собственное жилье, но не отваживался завести этот разговор, особенно с Саидой: она непременно рассердилась бы и обвинила меня в мелочности.

На этом месте своего рассказа папа, лежавший на кровати, ненадолго замолчал, а потом отвернулся лицом к стене. Под конец в его голосе зазвучали усталость и горечь, и вскоре я догадался по его дыханию, что он задремал. Я тоже устал, и все мое тело затекло от долгого сидения на полу, хотя, если бы папа не заснул, я слушал бы его и дальше. Встав, я погасил свет и тихо выскользнул из комнаты. В нише у входа в магазин спал Али, молодой помощник хозяина; он выпустил меня и запер за мной дверь. Я пошел по безлюдному городу обратно в Кипонду, выбирая улицы пошире и стараясь держаться в стороне от зловещих темных закоулков.

Я хотел встать попозже, но уже отвык подолгу залеживаться в постели. Иногда я часами лежал без сна, дожидаясь, когда наконец рассветет и можно будет встать. Хотя накануне я добрался домой далеко за полночь, в четыре часа меня разбудил призыв муэдзина к ранней молитве, а после этого я дремал только урывками, прокручивая в голове картины тех событий, о которых рассказал папа. Вскоре шум, поднявшийся на крохотной площади перед нашим домом, окончательно прогнал все остатки сна. На эту площадь выходили три улицы, так что с утра на ней уже кипела жизнь: бакалейная лавка напротив открылась для покупателей, швейные машинки в ателье на первом этаже застрекотали, прохожие под окнами обменивались громкими репликами, а велосипедисты тренькали звонками и выкрикивали приветствия, проезжая мимо. Это не было неприятно, и я представлял себе, как нравилось маме жить здесь, где столько всего происходит.

Когда дали воду, я включил насос, чтобы набрать бак, затем принял душ и кое-что постирал. Потом сходил на море и остаток утра провел за чтением. Пусть папа соберется с мыслями, думал я. Возможно, это была излишняя осторожность с моей стороны, но вчера ночью он произнес свои последние слова с горечью, и я понимал, что сегодняшний разговор будет трудным. Я возвратился к Хамису только под вечер; папа сидел у дверей вместе с хозяином, уже одетый для прогулки. Улицы кишели народом, но ближе к старой тюрьме и казармам толпа поредела.

— Вчера я продержал тебя допоздна, — сказал он.

— Ты заснул, — ответил я с улыбкой.

— Нет, — возразил он, — я просто устал говорить.

Дойдя до Мкуназини, мы выпили в одном кафе по чашечке чая и послушали обычные безумные пересуды об интригах и заговорах, которыми полнится мир, а после отправились ужинать низкопробной стряпней в любимую папину закусочную недалеко от магазина Хамиса. Я понял, что папа не будет рассказывать дальше, пока мы снова не вернемся к нему в комнату, и оценил его серьезность по достоинству. Он хотел сделать все правильно, хотел, чтобы я не отвлекался, и спустя некоторое время я преодолел нетерпение и стал спокойно ждать. Когда мы наконец очутились у него, он возобновил свой рассказ, и так началась вторая ночь.

Однажды рано вечером к нам в дверь постучали. Я только недавно пришел с работы, принял душ и лежал на кровати, а Саида гладила и рассказывала мне о своем собеседовании на должность в Министерстве конституционных дел. Ты еще не вернулся из коранической школы, куда ходил во второй половине дня. Юноша, постучавший в нашу дверь, протянул мне для пожатия руку, придерживая другой рукой велосипед, на котором приехал. По блеску в его глазах я понял, что он принес важные новости.

— Я из «Корал-риф», — сказал он; это было название гостиницы, где тогда работал Амир. Юноша был худ и взволнован, возможно, нездоров. — Амира забрали, — продолжал он. — Я видел. Белый «датсун» с правительственными номерами. Сегодня после обеда.

— Куда забрали? — спросил я, хотя все и так было ясно. Я притворялся, чтобы оттянуть понимание, но еще и надеясь узнать какие-нибудь подробности. — Погодите, — сказал я, видя, что он хочет сесть на велосипед и уехать. — Зачем такая спешка? Пожалуйста, не уезжайте. Кто его забрал и куда?

Юноша помедлил, затем пожал плечами: конечно, он не поверил, что я его не понял. Он посмотрел через мое плечо, и его взгляд тут же скользнул вбок. Я догадался, что сзади подошла Саида. Должно быть, она услышала имя Амира.

— Он говорит, Амира увезли, — сказал я, обернувшись и увидев, что она стоит за мной, еще поправляя свою кангу[80]. При этом я понизил голос, как будто боялся, что нас услышат посторонние. — Но не хочет говорить кто. На белом «датсуне» с правительственными номерами.

Юноша кивнул, довольный тем, что я все понял. То, что на белых «датсунах» с правительственными номерами ездят сотрудники службы безопасности, было общеизвестно — так зачем спрашивать, кто его увез? Мой вопрос звучал нелепо, но я не мог подавить тревогу и надеялся найти случившемуся более мягкое объяснение.

— Это все, что вы можете нам сказать? — спросила Саида. — Где это произошло? Можете уточнить еще что-нибудь? — В ответ на этот град бессмысленных вопросов юноша только покачал головой и оседлал велосипед. — Вы друг Амира? — спросила Саида.

— Я работаю не внутри, а в саду, — пояснил юноша. — Приехали двое, поговорили с ним, потом отвели его в машину. По-моему, один из них был вооружен. Он держал руку в кармане, вот так, — показал он, оттопырив карман изнутри, и глаза его снова заблестели, когда он описывал эту картину.

— Спасибо большое, что сообщили нам, — поблагодарила Саида, видя, что он опять собирается уезжать. — Не могли бы вы еще сказать, как вас зовут?

— Бакари, — неохотно ответил юноша.

Когда Бакари уехал, мгновенно исчезнув за поворотом, Саида села за стол, я сел напротив, и минуту-другую мы молчали. Полученное известие ошеломило меня, и я не знал, что сказать или сделать. Вот уже несколько лет людей то и дело задерживали и отпускали, а иногда не отпускали, но с близким мне человеком это случилось впервые. Несмотря на все события последних лет, никто еще не угрожал арестом и мне самому. Мы научились задабривать власть своим робким послушанием. За что взяли Амира? Странно, как иногда принимаешься рассуждать даже в период опасности: я пытался связать это новое происшествие с известным мне образом Амира и угадать, что он такого натворил, как будто у меня было время на тщательные размышления.

— Я сразу вспомнила, как пришли за моим отцом, — наконец сказала Саида. — Мы знали, что они сажают всех влиятельных членов другой партии. Но тогда была революция. А чем Амир мог разозлить этих людей?

Я покачал головой, не зная, что ей ответить.

— Наверное, что-то все-таки было, — сказал я после паузы. — В последнее время он ходил какой-то возбужденный. Я думал, что это из-за его новой работы в отеле, что это она его так взволновала. Но может быть и другое объяснение. Он мог впутаться во что-нибудь, о чем мы не знаем.

— Во что? — устало спросила Саида. Она не желала слышать об Амире ни одного дурного слова. — Ты всегда готов подозревать его в худшем.

Я снова покачал головой, потому что это была неправда.

— Не говори так, — ответил я. — Мне просто ничего не известно. Вдруг он замешан в чем-то политическом? Мы ведь уже давно толком не знаем ни с кем он дружит, ни чем занимается. А может быть, он кого-то оскорбил; некоторые из этих влиятельных людей очень обидчивы.

Мы еще немного пообсуждали, что делать, и решили, что мне надо сходить в гостиницу и попытаться что-нибудь там выведать. Обычно я не ходил в такие места — отели, бары, клубы. Они предназначались для иностранцев и тех, кто хотел быть на них похожим. По крайней мере, так было тогда. Теперь-то вокруг полно заведений для туристов и все ходят повсюду. Но тогда, пообещав пойти туда и что-нибудь выяснить, я на самом деле понятия не имел, что из этого получится, поскольку эти туристические отели были для меня загадкой. Бакари сказал, что работает в саду; это значило, что он ухаживает за растениями или убирает территорию, то есть целиком зависит от начальства и боится, как бы оно не узнало, что он болтает лишнее. По его виду можно было догадаться, что он слишком дорожит своей работой, чтобы прибавлять к сказанному дополнительные подробности. Уже само то, что у него вообще хватило смелости к нам приехать, заслуживало удивления. Возможно, в прошлом Амир оказал ему какую-нибудь услугу, и он таким образом решил за нее отплатить.

Как бы то ни было, я отправился в гостиницу, надеясь узнать там еще что-нибудь от кого-нибудь другого. В фильмах я видел — помнишь, я говорил тебе, что часто ходил в кино, когда был помоложе, — что недовольные постояльцы всегда обращаются к управляющему, и решил в крайнем случае последовать их примеру. Я спросил у дежурного администратора за стойкой, не знает ли он, что случилось с моим братом Амиром, и он ответил, что даже не слышал ни о чем таком. Я знал этого человека в лицо, но не по имени; его глаза всегда смотрели уныло из-под полуприкрытых век. Я сказал ему, что, по нашим сведениям, Амира забрали двое приехавших на белом «датсуне». Дежурный поинтересовался, откуда у нас эти сведения, и я ответил, что от соседки: она где-то случайно об этом услышала и пришла к нам спросить, нет ли чего нового, а мы тогда еще ничего и не знали. Имя Бакари я называть не стал. Администратор с унылым взглядом заявил, что, раз так, это и для него новость. Его тогда здесь не было, и он не может ничего добавить. Тут я и сказал, что хочу поговорить с управляющим, и дежурный впервые посмотрел на меня с интересом, пытаясь понять, не может ли у меня быть влиятельных знакомых. Потом он ушел в комнатку позади стойки, но вскоре вернулся и провел меня в кабинет управляющего.

Им оказался бесстрастный человек моложе сорока лет, не из местных жителей, с аккуратно подстриженными усами и острым подбородком. Таких, как он, ты тоже наверняка встречал: на вид они вежливые, но с глазами как кинжалы, а телосложение и повадка выдают в них головорезов. Его закостенелая невозмутимость говорила о том, что он привык к грязной работе. Он посмотрел на меня, слегка нахмурясь, и подал мне руку, не вставая с места. Потом указал на стул. По его поведению я понял, что этот прихвостень настоящих денежных мешков хочет нагнать на меня страху. Впрочем, даже мне было ясно, что этот неприятный тип не из тех, кто сам проворачивает темные делишки и подписывает крупные чеки. Амира действительно увезли с собой двое приехавших на правительственной машине, сказал управляющий, но больше он ничего не знает. Может, это вообще были его друзья и они вместе отправились на пикник. Управляющего не было на месте, когда это случилось. Он подождет объяснений от властей. А пока он искренне надеется, что все разрешится благополучно. Конечно, его волнует судьба подчиненного, но, кроме того, он беспокоится, не нанесет ли эта история ущерба бизнесу. Если больше он ничем не может мне помочь, то… Тут он поднялся на ноги, пожал мне руку и выпроводил меня из кабинета. Из вестибюля, к этому моменту опустевшего — дежурный с унылым взглядом куда-то пропал, — я увидел часть бассейна и несколько европейских детей, которые шумно плескались в нем под ярким солнцем. Не могу объяснить почему, но даже сейчас, когда прошло столько времени, я вспоминаю эту картину с отвращением.

По пути домой я встретил несколько знакомых, и кое-кто из них уже слышал о том, что произошло. Такие новости разлетались по городу мгновенно; потом начинались обсуждения и догадки, а потом — нескоро, через неделю-другую — всплывала информация от очевидцев о местопребывании арестованного, а иногда и о причине ареста. Иногда же в людской памяти оставались только слухи да порожденные ими дикие теории. Я старался избавиться от любопытных с их расспросами как можно вежливее — в конце концов, я и сам толком ничего не знал, — но меня вовсе не огорчило то, что об аресте Амира уже известно половине города. Так было безопаснее.

Услышав, что мои старания не принесли результата, Саида расстроилась еще больше. «Значит, ты ничего не выяснил», — сказала она, и я почувствовал себя трусом и неудачником. Должно быть, она заметила, как мне больно от ее слов, потому что взяла меня за руку и назвала хабиби. «Мы не знаем, кто его забрал, куда и почему, — сказала она. — Это невыносимо, нам нельзя просто сидеть и ничего не делать. Давай подумаем, к кому можно обратиться».

Так уж все тогда было устроено, понимаешь. Стоило людям попасть в переплет, как они сразу начинали прикидывать, к кому пойти, кто может им помочь. Да и сейчас в этом смысле мало что изменилось. Я сказал, что поеду к Юсуфу и спрошу, не попробует ли он что-нибудь разузнать. Ты ведь его помнишь? Мы вместе учились в школе, а потом еще долго оставались близкими друзьями. Когда я ехал к дому отца Юсуфа, мне пришло в голову, что сначала можно туда позвонить, и я стал обдумывать эту идею. По дороге был магазин с общественным телефоном. Отец Юсуфа тогда работал в правительстве на высоком посту — заместителем министра иностранных дел. Сам Юсуф тоже служил в этом же министерстве каким-то мелким чиновником. Иногда я видел, как он проезжает мимо в темных очках, за рулем сверкающей красной «хонды», и невольно улыбался, потому что это зрелище напоминало мне кадры из телесериалов. Если он замечал меня, то всегда приветственно махал рукой, и из этого я сделал вывод, что между нами еще сохранились теплые чувства. Встречаясь друг с другом в городе, мы обязательно находили время на то, чтобы поздороваться и поболтать. При нашей последней встрече я пошутил насчет его дипломатической карьеры, и он признался, что ждет скорого назначения в Вашингтон. Он сказал об этом с преувеличенной важностью, словно иронизируя над самим собой, но это вовсе не значило, что он себя недооценивает. Все дети больших шишек готовились в свою очередь стать большими шишками. Правители всегда стараются передать власть по наследству хотя бы ради того, чтобы сберечь награбленное. Так уж устроен мир.

Вместе со своей женой и ребенком Юсуф занимал одно крыло отцовского дома. Представь, каким огромным был этот дом, если там хватало места не только для самого сановника и его супруги, но и для их детей и внуков, — а ведь рядом были еще и дворовые постройки для слуг и сторожевых псов, и гаражи для машин. Позвони я заранее, могло бы оказаться, что телефоны в усадьбе прослушиваются — не для слежки за ее хозяином, заместителем министра, а чтобы легче было найти и наказать любого, кто осмелится докучать ему и его родным или оскорблять их. Но если телефоны и вправду прослушивались, Юсуф повел бы себя осторожно и, наверное, постарался бы избавиться от меня поскорее, услышав, что я задаю щекотливые вопросы. Возможно, он постарался бы избавиться от меня в любом случае, даже если они не прослушивались. Пообещал бы помочь, а потом ничего не сделал бы. Это проще сказать по телефону, чем в лицо.

С другой стороны, рассуждал я, если взять да и появиться перед усадьбой заместителя министра, которая, как я знал, обнесена стенами с протянутой поверху колючей проволокой и охраняется вооруженным стражем в будке рядом с воротами, меня, скорее всего, просто не пустят к Юсуфу. А может, даже и арестуют за что-нибудь — за нарушение покоя, за подозрительное поведение, за наглость. Еще не стемнело, и я подумал, что это как раз кстати: все будет выглядеть так, будто я приехал по предварительной договоренности, а не в неурочный час, когда вся семья отдыхает. Я решил сделать расчет на старомодную вежливость, с которой положено встречать посетителя. А если ничего не выйдет, тогда позвоню и договорюсь с Юсуфом, что зайду к нему завтра на работу. Вот какие тревожные мысли крутились у меня в голове, когда я ехал к своему другу просить помощи.

Дом заместителя министра стоял метрах в пятидесяти от главной дороги. Вдоль подъездной аллеи росли гибискус, бугенвиллея, олеандр, канна и другие кусты и деревья, названий которых я не знал. Всю эту красоту защищала от любопытных детей и блуждающих коз сетчатая ограда. Усадьба находилась на окраине города, и некоторые приводили сюда своих коз на выпас. Все это было четверть века тому назад. С тех пор этот район успели полностью застроить, хотя там и сейчас в основном особняки с большими садами.

Свернув на аллею, ведущую к нужному мне дому, я увидел у высоких зеленых ворот двоих охранников в военной форме. Один из них был вооружен, а на другом не было берета, и он стоял, рассеянно потирая голову, как будто уже сдал дежурство и просто не торопился уходить. Метрах в двадцати от ворот я слез с велосипеда и покатил его дальше, чтобы меня как следует рассмотрели. Я ни разу в жизни не дотрагивался до оружия и даже до рукава человека в форме, хотя вокруг всегда было с избытком и того и другого. Я надеялся, что смогу говорить без дрожи в голосе. Оба охранника увидели меня, и тот, что был с оружием, аккуратно поправил свой берет, пока я подходил, как будто ему хотелось выглядеть получше, когда он в меня выстрелит. Я был еще в нескольких метрах от них, и тут второй, без берета, сказал: симама хапо-хапо, бвана. Стойте там, мистер.

— Салям алейкум, — поздоровался я и с облегчением услышал от обоих ответное приветствие. Быстрый ответ всегда обнадеживает, потому что промедление означает, что человек, которого ты приветствуешь, относится к тебе с неприязнью и отвечает только ради соблюдения Божьей заповеди: Бог обязал каждого мусульманина возвращать благое пожелание[81], если оно услышано от другого мусульманина (но не тогда, когда его произносит неверный). — Я пришел поговорить с господином Юсуфом, — сказал я.

Военный без берета — теперь я понял, что из них двоих он старший, — посмотрел на меня с подозрением.

— О чем? — спросил он.

Я почтительно опустил глаза, показывая, что при всем уважении не готов обсуждать с ним суть предстоящего разговора. Влиятельные люди часто делают то, чего им делать не следует, и я надеялся, что если притворюсь, будто выполняю для сына заместителя министра какую-то грязную работу, то охранник не станет задавать слишком много вопросов. Снова подняв глаза, я увидел, что старший по чину сунулся в будку за своим беретом. Он пару раз обмахнулся им, прежде чем его надеть. Потом сверился со своими часами и окинул меня долгим пристальным взглядом, после чего опять полез в будку и достал оттуда тяжелый на вид черный телефон. Он немного подержал его в руке, склонив голову набок, — видно было, что его одолевают сомнения, — и наконец решился. Спросив, как меня зовут, он отошел за пределы слышимости и позвонил.

К моему огромному удивлению, Юсуф очутился у ворот буквально через несколько минут. Я думал, что меня заставят ждать или, возможно, назначат другое время для встречи, но он вышел и позвал меня внутрь, словно не хотел, чтобы нас видели с дороги. Он не закрыл ворота до конца и остановился прямо в саду, в поле зрения охранников. Наверное, он догадался, что меня привела в этот дом, где я никогда не был, какая-то беда, иначе я просто не осмелился бы сюда прийти. Мы пожали руки, и он ободряюще похлопал меня по плечу, как учитель — испуганного ученика.

— Рад тебя видеть. Чем могу помочь? — спросил Юсуф.

— Моего брата Амира увезли в белом «датсуне» с правительственными номерами, — ответил я шепотом, хотя рядом не было никого, кто мог бы нас подслушать. И продолжал уже нормальным голосом: — Кажется, его арестовали. Мы не знаем, за что и где он сейчас, и не знаем, у кого спросить. Я подумал, вдруг ты нам поможешь.

Мы знали друг друга с начальной школы — тогда мы соперничали и делились книгами, а позже ходили играть в карром. Какое-то время мы даже выглядели похоже, и нас принимали за родственников — у обоих были большие глаза, одинаково темный цвет лица и кривые ухмылки, — но потом я вдруг резко вытянулся, а Юсуф остался невысоким и упитанным, и наше сходство исчезло. Когда я закончил, Юсуф кивнул и поправил меня:

— Амира, то есть брата твоей жены.

— Брат моей жены — мой брат, — сказал я.

— Что он натворил? — спросил Юсуф.

— Не знаю. Не имею понятия.

Мы обменялись долгим молчаливым взглядом — двое молодых мужчин, которые были знакомы всю жизнь и сохранили в себе остатки детской привязанности друг к другу. Во всяком случае, я сохранил — и Юсуф, видимо, тоже, потому что он снова кивнул и сказал:

— Попробую что-нибудь разузнать. Не обещаю, что получится, но попробую. Надо потолковать с папой. Приходи завтра ко мне на работу, и я расскажу тебе, что узнал. Там удобнее разговаривать.

— Во сколько? — спросил я, переняв у Юсуфа его деловитый тон.

— Лучше после обеда. Так у меня будет больше времени, — сказал он.

Когда мы стояли у ворот усадьбы, принадлежащей отцу Юсуфа, с их внутренней стороны, я видел часть фасада главного дома с широкими окнами, балконами и подвесными кашпо и продолжение аллеи, огибающей дом слева и ведущей, наверное, к гаражам, бассейну и клумбам. Я не знал, велика ли территория усадьбы и сколько на ней умещается разных построек. Здесь ничто не напоминало известный мне мир с его тесными комнатками, дряхлой мебелью и неистребимыми запахами.

По дороге домой я заново перебирал в памяти все слова Юсуфа. Было ли в них недружелюбие? Холод? Он мог бы просто сказать, что не в силах мне помочь, но он так не сказал. Не проскользнула ли в его голосе тень неудовольствия, когда он произнес имя Амира? И как понимать эту его поправку: мол, Амир — брат моей жены, а не мой? Не намекал ли он этим, что брат друга имеет право рассчитывать на его помощь, а брат жены друга — уже нет? Откуда Юсуфу знать, что Саида для меня дороже жизни и все, что волнует ее, не меньше волнует и меня? А что если Юсуф как раз и есть один из тех, кого Амир чем-то обидел?

На следующий день я пришел в Министерство иностранных дел и стал ждать в приемной, как мне велели. Секретарша сидела за большим столом с телефоном и какими-то бумагами. На стене позади нее висел календарь авиакомпании с изображениями диких животных, а выше — ряд фотографий с президентом посередине и кучей важных сановников по обе стороны от него. Большое зарешеченное окно сбоку от секретарши было открыто, в него лился свет и тянуло горячим ветерком с улицы. Стоило мне хоть капельку шевельнуться, как она поднимала глаза и проверяла, чем я там занимаюсь. Никакой причины за мной следить у нее не было, и она бросала на меня эти взгляды только для острастки. Я старался сидеть неподвижно. После долгого ожидания — а может быть, оно показалось мне таким долгим, потому что я старался не шевелиться, — вышел Юсуф в белой рубашке без пиджака и протянул мне руку, улыбаясь, как самый заправский молодой дипломат. Когда он закрыл за нами дверь кабинета, улыбка сползла с его лица и оно сделалось серьезным — даже, возможно, слегка недовольным. Он не сел сам и не предложил сесть мне. Встреча обещала быть короткой. Мы стояли в маленькой, но совсем не душной комнатке на верхнем этаже, с видом на море, и сквозь открытое окно до нас доносился шум уличного движения. Я подумал, как здесь, должно быть, приятно работать. Потом Юсуф отошел к окну и сказал:

— Твоего брата арестовали за изнасилование несовершеннолетней школьницы. — Он подождал моего ответа с неприязненной гримасой на лице. Не дождавшись его — я был так шокирован, что потерял дар речи, — он продолжал: — И не простой несовершеннолетней школьницы, а младшей дочери вице-президента. Так это будет выглядеть со слов ее родных, потому что они в ярости. Они скажут, что он ее изнасиловал, хотя, возможно, никакого принуждения не было и оба хорошо понимали, что делают. Вот все, что мне удалось выяснить. Это было достаточно трудно. Больше я ничем не могу помочь. Я рассказал тебе то, что знаю, и больше не хочу иметь с этим ничего общего.

— Амир? — непроизвольно вырвалось у меня.

— Да, Амир, — ответил Юсуф.

Он отошел от окна и встал у стола, положив руки на пояс, рассерженный тем, что эта история, пусть только краешком, задела и его. Я пытался переварить услышанное. Изнасиловал дочь вице-президента? Это было невозможно, ни на чем не основано — абсолютно безумное обвинение, чья-то выдумка или фантазия. В то же время слова Юсуфа отдались где-то внутри меня всплеском ужаса перед тем, что теперь грозит Амиру. Странно, что Юсуф так сердит, подумал я; возможно, ему пришлось унижаться, чтобы добыть эти сведения. Тут он покачал головой и повернулся к двери.

— Сегодня у меня очень тяжелый и напряженный день, — сказал он. — Извини, но мне надо работать.

Я понял, что наша встреча окончена, что больше нам говорить не о чем, что в деле замешаны влиятельные люди и мне пора уходить.

— Спасибо тебе за помощь, — сказал я, в порыве благодарности протягивая ему руку. — Мы не знали…

— Ты все время это твердишь, — перебил меня Юсуф, задержав мою руку в своей на мгновение дольше необходимого. — Твой брат успел заслужить себе репутацию, — добавил он, и я не мог не заметить, что на словах твой брат по его лицу снова проскользнула кислая гримаса.

— Я и представить себе не мог, — сказал я.

— Что ж, дружище, ты в нашем городе единственный, кто этого не знает, — ответил он. — Ладно, прости, но я должен вернуться к своим бумагам.

— Где его держат? Что мы можем сделать? — спросил я.

Юсуф пожал плечами с беспомощным видом, затем отворил дверь, выпроваживая меня из кабинета. Когда я выходил на улицу, секретарша, следившая за мной перед приемом, сказала: «Передайте привет Саиде», и я ответил, что передам, но забыл спросить, как ее зовут.

Дома я рассказал Саиде о своем разговоре с Юсуфом, и от потрясения она тоже на минуту онемела, а потом сказала:

— Я и представить себе не могла.

— Юсуф говорит, что кроме нас двоих в городе нет никого, кто бы этого не знал, — сказал я. Но Саида имела в виду другое.

— Нет, — пояснила она, — я и представить не могла, что Амир общается с такими влиятельными людьми. Дочка вице-президента! Где он только с ней познакомился? В гостинице, что ли? Наверно, эти люди заходят туда отдохнуть. Не может быть, чтобы он ее принудил, — сказала Саида, избегая главного слова. — Да и вообще, школьница — это еще не значит, что она ребенок.

— Юсуф сказал — несовершеннолетняя школьница, — поправил ее я. — Не знаю, когда по закону наступает совершеннолетие — может быть, в шестнадцать. Сколько раз дочерей выдавали замуж в четырнадцать, и никого это не волновало, причем женихи бывают в любом возрасте от пятнадцати до пятидесяти. Я даже не знал, что сейчас есть такой закон. Может, он и раньше всегда был, просто никто не обращал внимания.

— Да-да-да, — нетерпеливо оборвала Саида мои неуместные рассуждения. — Мы должны выяснить, где он сейчас, и узнать, что на самом деле произошло. Я уверена, что все было по-другому. Изнасиловал? Амир? Никогда не поверю, что он на такое способен. Он мой единственный брат, и мы должны вызволить его любой ценой. Что бы ни случилось потом.

— Что бы ни случилось потом? — переспросил я. — О чем это ты говоришь?

— О том, каким он стал или может стать, — ответила она. — Мы ничего не сделали, когда забрали моего отца, а потом просто смотрели, как страдает и умирает мать. Но теперь мы должны сделать все, что можем, все, что в наших силах, и спасти Амира, пока он еще цел.

— Тогда было другое время, — сказал я. — Да и что мы можем?

Скорее всего, я говорил так из страха. Наши правители запугали нас своей неуемной жестокостью. Но Саида ответила:

— Мы можем пойти к отцу девушки и взмолиться, чтобы он пощадил Амира.

Мы посидели молча, обдумывая это смелое предложение. Затем я возразил:

— Тогда он разъярится еще сильнее. Не лучше ли подождать и посмотреть, что будет дальше? Пускай страсти немного улягутся.

Однако Саида покачала головой.

— Я ждать не собираюсь. Завтра утром пойду к вице-президенту и попробую узнать, что происходит с Амиром. Хочешь — идем со мной, а хочешь — жди, пока улягутся страсти.

Весь день соседи и друзья заглядывали к нам поинтересоваться, нет ли новостей, и мы отвечали, что нет — что Амира забрали, а больше нам ничего не известно. Мы еще не были готовы раскрыть свой позор.

На следующий день мы с Саидой вместе отправились туда, где работал вице-президент, хотя я очень нервничал, опасаясь, что это выльется для нас лишь в очередное унижение. Я даже не верил, что нам разрешат предстать перед лицом этого могущественного деятеля; мне казалось, что его охранники и телохранители попросту обругают нас и прогонят восвояси. Как я и предполагал, у военного, охраняющего ворота, был очень высокомерный вид, и он отказался пропустить нас в здание. «Что вам там понадобилось?» — грубо спросил он. Саида ответила, что мы пришли по конфиденциальному семейному делу большой важности и хотим попросить, чтобы мхешимива[82] нас принял. Но охранник был непоколебим: здесь вершат государственные дела, а не решают семейные проблемы. Я гадал, не предложить ли ему денег, но боялся, что это только ухудшит ситуацию. Я не умел давать мзду, однако пытался понять, не намекает ли на это охранник, и если да, то как мне его удовлетворить.

— Ну что же, — наконец сказала ему Саида, — надеюсь, вы хорошо отличаете государственные дела от семейных. Потому что, если мы не попадем к его превосходительству и из-за этого произойдут большие неприятности, ответственность ляжет на вас, и уж тогда-то вы научитесь разбираться во всех делах как следует.

Охранник нахмурился. Я думал, он накричит на Саиду за то, что она смеет ему угрожать, но у него, по-видимому, были какие-то свои причины для опасений. Поразмыслив немного, он велел нам пройти в дом и поговорить с дежурным секретарем. Потом заглянул внутрь, за ворота, увидел там кого-то идущего мимо и окликнул его. Это оказался секретарь, ответственный за расписание встреч мхешимивы. «Как раз он-то и скажет, найдется ли у его превосходительства для нас время», — объяснил охранник: теперь, решив нам помогать, он сменил тон на доверительный, демонстрируя этим игривое своенравие власти. Ответственный за расписание подождал, пока мы к нему подойдем, и жестом пригласил нас следовать за ним. Мы вошли в вестибюль, и там он отвел нас к одному из столов — очевидно, своему рабочему месту. На секретаре были брюки защитного цвета и белая рубашка с коротким рукавом — простой костюм учителя или мелкого чиновника, неожиданный для сотрудника такого важного ведомства. Сев за стол, он посмотрел на нас холодным, зловеще пристальным взглядом, который плохо сочетался с его скромным и благожелательным обликом, и осведомился о цели нашего посещения. Не знаю почему, но я догадался, что он уже знает, кто мы такие и зачем сюда явились.

— Мы по личному семейному делу, — сказала Саида.

Секретарь покачал головой, и она добавила, что дело касается ее брата Амира Ахмеда. Чиновник помолчал, обдумывая ее слова. «Амира Ахмеда Мусы?» — уточнил он, и Саида кивнула. Секретарь подался вперед и опустил руку на телефон, не поднимая трубки. Кажется, когда Саида произнесла имя Амира, в глазах у него что-то мелькнуло — или мне только почудилось. Затем он поднял трубку и набрал номер. «Пришла сестра Амира Ахмеда Мусы, — сказал он, когда на его звонок отозвались. — Просит, чтобы его превосходительство ее принял». Выслушав короткий ответ, он встал и окликнул кого-то из комнатки у себя за спиной. «Мы идем наверх», — сказал он тому, кто там находился, и снова сделал нам пригласительный жест. Мы поднялись на два лестничных марша и остановились перед дверью с табличкой «Руководитель протокола». Секретарь постучал и выждал несколько секунд. Потом распахнул дверь, придержал ее, пропуская нас с Саидой, а сам вошел следом и закрыл дверь за собой.

Комната, в которую мы попали, была просторной, с работающим кондиционером, а из-за стола в дальнем ее конце поднялся нам навстречу начальственного вида человек с бритой головой. Ближе ко входу стояли расположенные овалом кресла и диванчики. Я понял, что это кабинет высокопоставленного чиновника, привыкшего принимать могущественных гостей. На хозяине кабинета были светло-зеленые штаны и рубашка с широкими лацканами, столь любимые нашими властителями в то время. Теперь-то все они носят костюмы с галстуками, потому что хотят выглядеть солидными государственными деятелями, а тогда все хотели выглядеть как повстанцы.

Выйдя из-за стола, чиновник медленно двинулся к нам. По дороге он указал на кресла с диванами, но потом остановился и оглянулся назад, на свой стол. Секретарь кивнул нам с Саидой и тоже показал на диваны и кресла, а сам отступил в сторону, как бы отстраняясь от происходящего. Тем временем руководитель протокола повернулся и снова зашагал к нам. Все это неторопливое хождение должно было убедить нас в том, что он полностью владеет ситуацией, а мы перед ним бессильны. Впрочем, мы понимали это и так. Мы сели бок о бок на маленький диванчик, а он остановился в нескольких шагах от нас. Диванчик был низенький, и наши колени торчали вверх, отчего я почувствовал себя раболепно съежившимся просителем. Руководитель протокола стоял перед нами, не говоря ни слова, довольно долго. Мне казалось, я улавливаю что-то в воздухе — какую-то вибрацию, возмущение или необычную прохладу, — но потом я осознал, что по моему телу пробегает дрожь страха. Взглянув на ответственного за расписание, я увидел, что в его глазах поблескивают смех, издевка или удовольствие.

Мы оба мгновенно узнали руководителя протокола — если он действительно был тем, чья должность значилась на табличке. Я описываю все так подробно, чтобы дать тебе представление о том, каково было там находиться и встретить такой прием, но на самом деле мы поняли, кто он, как только вошли в комнату. Это был сын вице-президента, постоянно мелькавший в телевизионных выпусках новостей: он хмурился за плечом отца или сидел во втором ряду среди главных гостей на разных торжественных мероприятиях. Мы знали всех этих людей, всех этих высокопревосходительств и их жен, чьи лица и имена появлялись перед нами по нескольку раз в неделю в повторных трансляциях старых концертов и старых речей и в других передачах, посвященных воспоминаниям о былых подвигах и невзгодах. Перед нами стоял не кто иной, как брат подвергшейся насилию девушки. Он снискал известность как поклонник силы и дисциплины, чья основная сфера интересов — армия с ее культом оружия, крепких мышц и громких команд, требующих беспрекословного повиновения. Звали его Хаким — думаю, не надо объяснять тебе, что это имя подразумевает мудрого и ученого обладателя.

«Саса», — сказал он. Итак. Он произнес это как вопрос, приглашая нас ответить, изложить свое дело. Его взгляд был прикован к Саиде, и, даже когда не она, а я объяснил, что мы пришли попросить, чтобы нас принял его превосходительство вице-президент, он продолжал не отрываясь смотреть на нее. Наконец он все же мельком взглянул на меня, но тут же снова повернулся к Саиде. «Зачем вы хотите видеть его превосходительство?» — спросил он ее.

Я начал было рассказывать о полученных нами сведениях, но руководитель протокола вдруг предостерегающе шикнул на меня — в тихом прохладном кабинете это был ошеломительно резкий звук, полный гнева и возмущения.

— Мы пришли, чтобы узнать, где находится наш брат Амир, — упрямо договорил я, хотя сам уловил в своем голосе легкую дрожь.

— Ее брат, — поправил руководитель протокола с нарочитой вежливостью, снова посмотрев на меня как на идиота, который не видит грозящей ему опасности. Этим взглядом он предупреждал, чтобы я не испытывал его терпение. Затем, опять повернувшись к Саиде, сказал: — Вы пришли просить за своего брата, верно? Вы знаете, за что его арестовали? Ведь знаете, правда? Его арестовали за то, что он изнасиловал пятнадцатилетнюю девушку. Девушку из хорошей семьи, еще школьницу, которую горячо любят все ее братья и родственники. Поступок вашего брата мерзок, безобразен и непростителен. Много лет люди вроде него творили с нами подобное, безнаказанно обесчещивая наших сестер. Но теперь времена изменились, и ему придется ответить за содеянное. И наказание его будет соответствовать степени злодейства, которое он совершил.

Слушая эту тираду, я не удержался от недоверчивого хмыканья. «О каких людях вроде него ты говоришь? И кто такие вы сами? Разве вы совершали меньшие зверства, чем те, какие ты приписываешь сейчас людям вроде Амира?» Вот что я хотел сказать. Вот что я почти сказал. Все это полностью сложилось у меня в голове, но я не знаю, какую часть этого мне удалось произнести. Я никогда не приближался к влиятельным людям настолько, чтобы понять, как работают их мозги, и не знал, что лучше: заискивать перед ними или твердо стоять на своем. Едва я открыл рот, как Саида решительно опустила руку на мое колено, и мне удалось только выдавить из себя что-то невразумительное, какое-то малопонятное мычание. Я человек не очень смелый и тем более не безрассудный. Все, что я тогда сказал, сорвалось с моих губ раньше, чем я успел испугаться, хотя наш мир в то время был полон страха. Хаким глянул в мою сторону, точно ожидая продолжения, но в его холодных глазах я прочел: берегись!

— Можем мы узнать, где он, чтобы услышать от него, как все было? — спросила Саида. — Иначе мы не поймем, как ему помочь.

— Нет, не можете, — ответил руководитель протокола Хаким.

— Если вы не позволите нам увидеться с ним и предложить ему ту помощь, которую мы можем оказать для его защиты, это будет несправедливо, — возразила Саида. — Можем ли мы хотя бы увидеть его, убедиться, что он цел и невредим, и послушать, что он скажет в свое оправдание?

— Нет, не можете, — повторил руководитель протокола Хаким, и мне почудилось, что я услышал тихий смешок секретаря, который привел нас к нему в кабинет. — Когда и если ваше свидание с братом будет сочтено целесообразным, вы получите соответствующее уведомление, — добавил он.

— Можем ли мы попасть на прием к мхешимиве и обратиться с этой просьбой к нему лично? — задала Саида очередной вопрос. — Я не могу поверить в обвинение, которое вы предъявили моему брату. Все не могло произойти так, как вы говорите.

— Нет, не можете, и все произошло именно так, как я говорю, — ответил Хаким. — А обвинение предъявил не я, а сама девушка. К тому же вы в любом случае не можете обратиться к его превосходительству, поскольку его нет в стране: он уехал в Азию и проведет там весь ближайший месяц. — С этими словами руководитель протокола отвернулся от нас к своему столу и бросил через плечо: — А теперь можете идти.

— Что с ним сделают? Разве его не будут судить? — спросила Саида, впервые заговорив напористо, даже отчаянно. — Вы не можете отмахнуться от нас, как будто мы просто любопытные посторонние. Он мой брат! Загляните в свое сердце и представьте себе чувства сестры, которая беспокоится за судьбу родного брата.

Руководитель протокола сел за свой стол, ничего не ответив, а секретарь открыл дверь и показал нам рукой, что надо уходить. При этом он озабоченно склонил голову набок, словно предлагал нам уйти ради нашего же блага, однако в его жесте проскользнула насмешка, которую он даже не попытался скрыть. Когда мы снова вернулись в приемную, он записал наши имена и адрес и сказал, что свяжется с нами, если нас пригласят на прием или появится какая-нибудь другая полезная информация. Он назвал нам свое имя — Абдалла Хаджи. Я видел, что в глазах у него еще тлеет слабый огонек возбуждения, и не мог точно определить почему. Наслаждался ли он своей бюрократической властью? Или с удовольствием вспоминал, как руководитель протокола играл мускулами? Или ему было просто приятно, что с нами обошлись жестоко и он тоже приложил к этому руку?

Всю обратную дорогу мы молчали, а дома заново обсудили наше положение. Что они сделают с Амиром? Каково наказание за то, в чем его обвиняют? Я сказал, что не знаю.

— Должно быть, его арест организовал Хаким — сердитый брат, взбешенный оскорблением, которое нанесли его семье. Слышала, как он распространялся про людей вроде него? Возможно, со временем его гнев уляжется, — сказал я, хотя он показался мне способным на любую жестокость. — Возможно, его отец проявит больше милосердия, когда вернется из своей поездки.

— Я тоже не думаю, что все так безнадежно, — согласилась Саида. — Может, он просто хотел нас запугать. Этот секретарь сообщит нам, где держат Амира, иначе зачем бы ему понадобился наш адрес? Через день-другой мы получим от него весточку, и тогда можно будет увидеться с Амиром и принести ему какой-нибудь еды и чистую одежду.

— Да, — сказал я, и в мой голос, должно быть, прокралась скептическая интонация, потому что Саида взглянула на меня с укором и немного помолчала.

Потом она стала перечислять вещи, которые могут пригодиться Амиру в тюрьме, пока в этом деле не произойдет какой-нибудь новый поворот. Я слушал и думал, не взять ли мне лист бумаги, чтобы все это записать. Перечень получался большой. Похоже, Саида начинала потихоньку привыкать к мысли, что ожидание может оказаться долгим. На мой взгляд, лучшей тактикой для нас оставалось ждать в расчете на то, что со временем родные этой девушки остынут, и еще, может быть, молиться, чтобы вице-президент, возвратившись из Азии, не стал строго карать Амира. Говорили, что он человек умный и рассудительный и зря растрачивает свои таланты на нынешней работе. Прежде чем пойти в политику и в награду за это получить столь высокий пост, он был ветеринаром и занимался сельским хозяйством. Возможно, нам следовало просто надеяться, что слухи о нем справедливы и что он действительно способен на сострадание. Мне показалось, что руководитель протокола Хаким вряд ли на него способен. Но если представить себе, что Амир и вправду изнасиловал девушку, то на доброту родственников рассчитывать не стоило. Я не сказал этого Саиде, потому что, составляя длинный перечень нужных Амиру вещей, она явно воспряла духом и мне не хотелось снова ее расстраивать. Но сам я не думал, что руководитель протокола Хаким готов проявить милосердие; пожалуй, с его точки зрения для этого и не было никаких причин.

«Что они с ним сделают?» — вновь спросила Саида после долгого молчания. Я сомневался, что его будут судить в скором времени, если вообще будут. Наши правители не любили обременять себя судами. Я думал, что Амир будет оставаться в тюрьме или другом месте, где его держат, до тех пор, пока Хаким не утолит свой гнев и жажду мести. Мне не верилось, что вице-президент переубедит своего сына, если Хаким и впрямь разъярился так сильно, как я предполагал. Но что если Юсуф угадал и никакого принуждения не было? И что все-таки скрывалось за словами Юсуфа о том, что Амир заслужил себе репутацию? О какой именно репутации шла речь? Он совращал невинных девушек? Или заводил связи с женщинами, которых лучше было не трогать? Или прославился своей алчностью? Еще Юсуф сказал, что Амир с дочерью вице-президента, возможно, хорошо понимали, что они делают, и я надеялся, что он угадал и тут — что они просто были влюбленной парочкой и делали то, что делают влюбленные парочки. В таком случае девушка, чьего имени я тогда еще не знал, могла затаиться на время, выжидая, пока гнев брата утихнет, а потом попытаться спасти своего возлюбленного, когда вернется отец. Этот вариант казался мне лучшим из возможных, хотя и он не спасал Амира от синяков и унижений, которые с большой вероятностью доставались ему сейчас.

Папины глаза блестели. Темп его речи стал медленнее, а голос зазвучал жестче, с оттенком упрека. Я догадывался, что близится болезненный момент. Папа потянулся к большому термосу с кофе, который он попросил для нас у Али, предвидя очередную долгую ночь, и налил нам обоим по чашечке.

— На следующий день, когда события получили продолжение, я был на работе, — сказал он. — Поэтому я могу поделиться с тобой только тем, что позже узнал от Саиды. Не уверен, что она ничего не утаила; вдобавок с тех пор прошло столько времени и я столько обо всем этом думал, что наверняка позабыл что-нибудь важное. Говорить про это будет нелегко. Итак, когда я в тот день сидел за своим столом в Водном управлении, случилось, по ее словам, вот что.

Еще до полудня к нам домой поступило известие от секретаря из службы вице-президента Абдаллы Хаджи. Доставивший его курьер сказал уже с порога:

— Вас вызывают. Есть новости. Машина за углом, я подожду вас там.

— Иду, — сказала Саида без колебаний. — Сию минуту буду готова.

Она переоделась из домашнего тряпья во что-то приличное и выбежала на улицу. Машина стояла под деревом, и поблизости уже собралась кучка зевак, интересующихся, за кем это приехали. На боку машины была надпись «Служба вице-президента» и государственный герб. Саида пожалела, что не отказалась от предложения ее подвезти и не пошла пешком: тогда у соседей было бы меньше пищи для сплетен. Курьер высадил ее прямо перед воротами, как важную гостью, и, когда она проходила мимо вооруженного охранника, того самого, который вчера не хотел ее пускать, он слегка вытянулся, точно отдавая ей честь. Как только она вошла в вестибюль, секретарь увидел ее через открытую дверь своего кабинета и поднялся из-за стола с улыбкой. Поздоровавшись, он пригласил ее следовать за собой и двинулся наверх. Постучал в дверь руководителя протокола, открыл ее спустя несколько секунд и отступил, пропуская Саиду. Потом закрыл дверь снаружи. Хаким неторопливо пошел к ней, и она почувствовала, что он уже не так зол, как вчера, хотя лицо его оставалось напряженным. Он жестом предложил ей сесть и сам сел напротив.

— Саса, — сказал он снова, как и в первый раз, но заметно спокойнее. Теперь он был одет менее официально — в длинную белую рубашку из тонкой, почти прозрачной материи в мелкий рубчик.

— Мне передали, что у вас есть новости, — сказала она.

Он помедлил, глядя на нее, затем покачал головой.

— Мне до сих пор трудно поверить, что это могло случиться, что ваш брат повел себя так грубо и оскорбительно. Он поступил очень плохо. Вы признаёте это?

— Если то, что вы говорите, действительно произошло, — упрямо сказала она.

Он улыбнулся, будто его позабавили ее слова.

— По-вашему, я могу лгать? Но если это правда — тогда вы признаёте, что он поступил плохо, и больше не будете его защищать?

Потом Саида сказала мне, что именно в тот момент, когда он так неожиданно улыбнулся, ей впервые стало страшно.

— Тогда вы перестанете его защищать? — снова спросил он и дождался от нее подтверждения, слабого уклончивого кивка, который можно было понять так: ну, если вы настаиваете, но я еще посмотрю, к чему все это идет. — Примете вы тогда наказание, которое власти сочтут соответствующим его безобразному поведению? — спросил Хаким, все еще улыбаясь, требуя от нее согласия, однако теперь жилки на его висках забились словно от гнева, а если не от гнева, то под влиянием какого-то другого сильного чувства. Он чуть наклонился вперед, и она увидела, какая крепкая у него шея и как мощна его грудь под тонкой мешковатой рубашкой. — А власть в данном случае — это я, — сказал он, — и именно от моих рук ему придется пострадать за то, что он натворил. По крайней мере, так я думал вчера, до вашего визита ко мне. Но после того, как я вас увидел, у меня возникли сомнения. Мне вдруг показалось, что вашего брата все-таки можно спасти. Вы понимаете, о чем я говорю?

Саида прекрасно поняла, о чем он говорит, и застыла перед этим могущественным на вид человеком, зная, что она сейчас услышит, но не веря самой себе.

— Спасти его можете только вы, — сказал Хаким. — Вы очень красивая женщина. Минуту назад, когда вы сюда вошли, я почувствовал, как от волнения в моих жилах вскипела кровь. Раньше ни одна женщина не вызывала у меня таких чувств — никогда в жизни. Буду с вами откровенным и скажу прямо: я хочу вас. Хочу снять вашу накидку, раздеть вас и получить власть над вашим телом. Я хочу, чтобы вы отдали мне свое тело. Хочу взять его и распоряжаться им так, как мне будет угодно. Желание обладать вами терзает меня. Я не нанесу вам вреда и не причиню никакой боли, понимаете? Я просто хочу любить вас, и не один раз, а пока не пойму, что насытился полностью. Вот как сильно я вас хочу. А в расплату за это я освобожу вашего брата.

Он не сделал попытки прикоснуться к ней. Теперь его лицо было совершенно невозмутимым, без всякого намека на улыбку, и, сказав то, что сказал, он медленно откинулся на спинку кресла и стал спокойно ждать ее ответа.

Она ответила:

— Вы меня оскорбляете. Я замужняя женщина и мать. Я люблю своего мужа больше всех на свете и не навлеку позора на его дом и дом моего сына.

Хаким снова наклонился вперед, и на лице его опять появилась улыбка, довольная и слегка ироническая.

— Я знал, что вы окажетесь порядочной женщиной, и ваши слова делают вам честь. Я не хочу ни причинять вам вред, ни оскорблять вас. Вы желанны мне, но унижать вас я не намерен. Я просто хочу, чтобы вы предоставили мне свое тело, вот и все. Если вы хотите искупить вину брата, у вас нет выбора. Несколько лет назад вашего отца расстреляли как предателя, и на вашем брате уже лежит тень подозрения, вдобавок к его надругательству над несовершеннолетней. Вы должны понять, что единственный способ спасти его — это уступить моей просьбе. Никто больше не станет вмешиваться в это дело, даже вице-президент, поскольку последнее слово здесь принадлежит мне как брату потерпевшей, и все это признают. Я дам вам немного времени на обдумывание. К тому же после нашего разговора вы сможете встретиться с братом и убедиться, что он здоров и на нем нет ни царапины… пока. Ваш ответ я должен услышать не позднее завтрашнего вечера. А насчет позора — обещаю, что наши встречи будут проходить тайно, чтобы вам и вашей семье не пришлось стыдиться. Повторяю еще раз, я не хочу причинить вам вред или унизить вас.

Хаким произнес эти последние слова, по-прежнему слегка улыбаясь, после чего встал и вернулся за свой стол. Через несколько мгновений на пороге появился Абдалла Хаджи и, выслушав инструкции Хакима, отданные тихим голосом, проводил Саиду вниз. Он тоже улыбался, и это подсказало Саиде, что он с самого начала знал, какие новости намеревается сообщить ей руководитель протокола. Дожидаясь вызванной секретарем машины, на которой ее должны были доставить в тюрьму, Саида посмотрела на часы в приемной и увидела, что еще нет одиннадцати. Это значило, что она провела в кабинете руководителя протокола всего десять минут, хотя они показались ей часами. Вскоре она уже вновь сидела в машине, которая везла ее к Амиру. Шофер остановился перед главными тюремными воротами и постучал в деревянную дверь. После короткого разговора с вооруженным охранником, выглянувшим в специальное окошечко, Саиду пропустили внутрь одну. Затем в сопровождении другого охранника она пересекла просторный темный вестибюль, где было прохладно и на удивление спокойно, как в холле старинной усадьбы. Она ожидала чего-то другого. Ее привели в небольшую комнатку с медицинской тележкой, маленьким письменным столом и стулом. Здесь стоял какой-то странный запах. Она решила, что эта комната служит для медицинского осмотра заключенных, а запах показался ей запахом человеческих страданий. Пока она не видела ничего похожего на камеры или тюремный двор и не слышала ни стонов, ни сердитых окриков надзирателей, которые по дороге сюда рисовало ей воображение. Она думала, что ее обыщут, но охранник просто указал ей на стул и велел подождать, а потом вышел и запер за собой дверь.

Когда появился Амир, он выглядел так, будто только что проснулся: растрепанный, в помятой рубашке и с опухшими глазами, но вроде бы невредимый. Насколько Саида могла судить, на нем действительно не было ни царапины, как и сказал Хаким. Охранник остался в коридоре, прикрыв дверь не до конца. Саида обняла брата и принялась задавать ему взволнованные вопросы, на которые он отвечал нехотя, с брюзгливой и недовольной миной. Она подумала, как похож он на отца внешне и как не похож на него во всем прочем, какой он безрассудный и требовательный, какой угрюмый. Они немного посидели в тишине, пока она раздумывала, как продолжать.

— Что случилось? Объясни мне, что случилось? — спросила она.

— А что они тебе сказали? — спросил он. В его тоне были опаска, подозрительность, желание оценить, чем стоит поделиться с сестрой, а о чем лучше умолчать. Саида ожидала встретить брата в испуге и смятении, но Амир оказался таким же, как всегда: скрытным, настороженным, лелеющим какие-то свои тайные замыслы.

— Сначала мне хотелось бы послушать тебя, — возразила она. — Все стараются говорить поменьше, даже про твой арест не сказали прямо — только про то, что тебя забрали из «Корал-риф». Пришлось самим расспрашивать… Ну так что же случилось?

По его лицу она видела, что он по-прежнему размышляет и взвешивает, прикидывает, сколько ей рассказать.

— Никто не объяснил, за что меня арестовали, — ответил он. — В гостиницу пришли двое и велели мне сесть в машину. У одного из них был пистолет. — Он картинно повысил голос, но она хорошо чувствовала фальшь и понимала, что, разыгрывая драму, он лишь выгадывает себе дополнительное время на раздумья. — Меня привезли сюда и посадили в одиночную камеру. Я провел в ней два дня и две ночи. Это ад — жара, комары… ведро вместо туалета. Ты только представь! Как там пахнет… А я даже не знаю, что я такого сделал и что они собираются сделать со мной. Никто мне ничего не говорит, даже ты. Кого ты расспрашивала? Что тебе удалось узнать?

— Нам сказали, что ты изнасиловал несовершеннолетнюю школьницу, — коротко ответила Саида. После секундной паузы Амир фыркнул — насмешливо, недоверчиво. — Младшую дочь вице-президента, — добавила Саида.

— Я не… не делал ничего подобного, — ответил Амир голосом, упавшим до шепота. — Кто тебе это сказал?

— Ее брат Хаким.

— Он что, приезжал к вам? — изумленно спросил Амир, все еще почти шепотом.

— Мы пытались попасть к отцу девушки, чтобы уговорить его пощадить тебя, но он уехал за границу, — объяснила Саида. — Откуда ты знаешь этих людей?

— Не так громко, — предупредил Амир, кивая на приоткрытую дверь. — Что он сказал?

— Он хочет тебе отомстить, — сказала Саида. — Это он велел тебя арестовать, и он очень зол. Поэтому мне и нужна твоя версия событий — я хочу понять, есть ли у них законные основания для суда.

Амир покачал головой.

— Конечно, я не насиловал Ашу. И сколько ей лет, я не знал. Я встречался с ней несколько раз, и мы подружились. Она пришла на вечеринку в гостиницу, — Амир помолчал, обдумывая свои слова. — Я ее ни к чему не принуждал. После этого она приходила в гостиницу еще трижды, искала меня. Хотела, чтобы я стал ее бойфрендом.

Саида кивнула.

— Ее брат говорит, что ты ее изнасиловал, а она несовершеннолетняя. Очевидно, так сказала ему Аша. Два преступления. Против нее и против ее семьи.

— Нет, — тихо возразил Амир и устало провел рукой по лицу. — Как ты могла в такое поверить? Конечно, я ее не насиловал. Она приходила в гостиницу трижды… это была ее идея. Она попросила меня показать ей номер-люкс. Это была ее идея. Как ты можешь так говорить? — Затем, после небольшой паузы, он спросил: — И что теперь будет? Как ты добилась разрешения со мной увидеться?

— Это устроил Хаким, — пояснила Саида. — Он хотел доказать мне, что ты цел… пока. Ты его знаешь? Он тоже из твоих новых друзей?

Амир кивнул.

— Немного знаю. Он суровый человек. Ему нравится быть таким. Мы можем что-нибудь сделать? Он сказал что-нибудь еще?

Саида кивнула в ответ.

— То, какое наказание тебе назначат, зависит только от него. Он сделал мне унизительное предложение. Если я отдамся ему, он тебя помилует. Ты понял? Если я буду спать с ним, пока ему не надоест, он отпустит тебя на свободу.

— Боже мой, ну и свинья, — сказал Амир. Потом надолго замолчал, обдумывая ее слова. Наконец он спросил, как она и ожидала: — Ты согласишься?

— Ох, Амир, — сказала она. — У тебя каменное сердце.

— Они будут меня мучить, — взмолился он. — Меня могут продержать здесь много лет… или еще хуже… убьют, да и все! Ты не знаешь, какой он жестокий. Спасти жизнь брату — кто тебя за это осудит? Как бы ни выглядело это в его глазах, ты всегда можешь сказать, что поступаешь смело и благородно, спасая брату жизнь.

— А Масуд? Как я объясню это ему? — спросила она.

— Ему знать не обязательно, — сказал Амир с торжествующей улыбкой, уже почти не сомневаясь в ее согласии. — Никто не должен про это знать. Люди делают такие вещи постоянно.

Я не знал об этом, когда пришел домой, и еще некоторое время после. В тот вечер, когда Саида еще спорила с собой о том, как ей поступить и сколько рассказать мне, я спросил, что за машина за ней приезжала. Наша соседка Би Марьям сообщила мне, что Саиду возили куда-то на казенной машине. Нет ли новостей о Красавчике? Так Би Марьям называла Амира. Саида принялась рассказывать мне о событиях дня, а начав, рассказала все — удар за ударом, во всех подробностях, и я слушал, пока меня не замутило, пока у меня не возникло чувства, будто я сам был там.

Я сказал ей:

— Не делай этого. Ты не должна это делать. — Я умолял ее полночи. Я брал ее за запястья и мягко встряхивал, я плакал, но чем дольше я говорил, тем яснее она понимала, что все это не стоит жизни ее брата. — Его жизни ничто не грозит, — уверял я. — Если то, что он говорит, правда, девушка его вытащит. Этот зверь продержит Амира в тюрьме несколько дней или даже месяцев, но потом девушка упросит отца его выпустить. Ты превратишь нашу жизнь в кошмар и позор, и ради чего? Его жизни ничто не угрожает.

Но она не могла себя убедить и видела только, что она уже потеряла отца и мать, а теперь может потерять и брата, когда все, что от нее требуется, — это уступить мужчине.

— Ты должен помочь мне, Масуд, — сказала она. — Поддержи меня. Не оставляй меня. Не дай мне отчаяться. Я не смогу это сделать без тебя. Он захочет встретиться со мной несколько раз, а потом это кончится. Никто никогда не узнает.

— Нет, — возразил я. — Это не кончится. Этот человек сказал тебе, что будет владеть тобой, пока не насытится. Несколько раз, и все? Нет, это не кончится до тех пор, пока он не опустошит и не унизит тебя полностью.

Но все мои мольбы оказались напрасны. Через несколько дней под деревом остановилась машина с обычными номерами, и Саида села в нее, как было уговорено. Вечером, когда она вернулась домой, мы с тобой сидели за столом и пили имбирный чай с булочками из кафе. Саида прошла в ванную, чтобы помыться и переодеться. Ни она, ни я не говорили о том, где она в тот день побывала. Мы не говорили ни о чем целыми днями — только о самом необходимом. В конце недели Амира выпустили из тюрьмы, и он явился домой веселый и оживленный, словно ему удался ловкий розыгрыш. На следующей неделе Саида снова покинула дом и отправилась к Хакиму, как обещала. Она заранее попросила его не присылать за ней машину, как в первый раз, и пошла туда, куда нужно, пешком.

Пока ее не было, я достал драгоценности, которые мать отдала мне на хранение, письмо, которое она прислала, когда добралась в Дубай, и письмо отца, написанное после моей свадьбы с Саидой. Я сложил в сумку их и кое-какую одежду и ушел. Час-другой я бесцельно колесил по округе, не уверенный, что действительно хочу уйти, еще не готовый по-настоящему потерять жену и всю свою жизнь, а потом медленно поехал обратно домой. Когда Саида отправилась к Хакиму в третий раз, я понял, что не могу больше так жить, не могу больше выносить Саиду и ее брата, который, как представлялось мне в глубине моей измученной души, тайно насмехается и издевается надо мной, над моей глупостью, моей трусостью и моим позором. Я не знал, что делать. В самые важные моменты своей жизни я никогда не знал, что делать. Я всегда оказывался ни на что не годным. Я не знал, как говорить с Саидой о том, что она делает. Я был в отчаянии от того, что она делает. Я перестал понимать, зачем она продолжает это делать.

Папа плакал; его худощавое тело сотрясалось от рыданий, которые он пытался подавить. Я встал, погасил свет и сел за столик рядом с его кроватью. Вскоре наступила тишина, а потом он сказал:

— Прости. С возрастом сдержать слезы становится труднее.

— Хочешь, я снова включу свет? — спросил я.

— Нет, — сказал он. — Оставь так.

Когда Саида на той же неделе ушла снова, уже в четвертый раз, я собрал кое-что из своих вещей и, не дожидаясь ее возвращения, уехал на велосипеде сюда. Я знал, что Хамис меня примет. Мой отец помог ему, когда у него были трудности с властями, и я знал, что теперь он поможет мне. Меня поселили в этой комнате, где мы с тобой сейчас разговариваем. Я не думал, что останусь надолго, но у меня не было сил объясняться и выслушивать упреки. На следующее утро Амир пришел ко мне в контору Водного управления и сказал, что Саида просит меня вернуться домой. Я не мог поднять на него глаза и продолжал читать бумаги, лежащие на моем столе, или притворяться, что читаю. Я слышал, как Амир коротко вздохнул, а потом ушел. Ближе к вечеру Саида сама пришла в контору — от нас это было совсем недалеко — и попросила меня вернуться. Я вышел с ней на улицу, потому что боялся расклеиться у всех на виду.

— Я не могу вернуться, — сказал я ей. — Не могу вынести то, что ты делаешь.

Она спросила, где я ночую, и я ответил, что снял комнату у Хамиса. Хозяин с женой живут в другой комнате, у нас общий дворик и умывальня, и мне этого достаточно.

— Пожалуйста, вернись, — сказала Саида.

Я покачал головой, потому что не мог говорить. Она отняла все, там у меня больше ничего не осталось.

На следующий день, когда я пришел с работы, Хамис сказал, что мне принесли корзину. В ней оказались тарелка с кассавой и кусок жареной рыбы. Я съел их на ужин и оставил чистую посуду в лавке перед уходом на работу. Вернувшись вечером, я обнаружил, что Саида забрала пустые тарелки и оставила мне немного риса со шпинатом. После этого она каждый день приносила мне что-нибудь и оставляла в лавке, а позже ее сменил ты. Иногда, если я был дома, Хамис звал меня, чтобы я сам взял корзину, и я выходил и принимал еду со словами благодарности. Всякий раз при виде Саиды меня охватывала такая тоска, что я едва не падал с ног. Я должен был побороться за нее, но у меня не было сил на борьбу с двумя этими бессовестными людьми, которые завладели ее жизнью. Да и хотела ли она, чтобы я попытался ее вернуть? Где-то в тайном уголке души я знал, что она уже отказалась от меня и что еда, которую она приносит мне каждый день, служит искуплением за то, что она сделала, пусть и против своей воли.

Уйдя от нее, я не мог говорить целыми днями. Шли недели, потом месяцы, и меня терзало бесконечное отвращение к себе, которое я не мог выразить. За свою трусость и бесхребетность я заслуживал самого глубокого презрения. Но хотя я ненавидел и презирал этого жалкого слабака точно так же, как и все остальные, я научился с ним жить и отгородился с ним вместе от мира. Мне казалось, что так я сумею примириться со своим поражением, научусь нести его бремя с достоинством. Я не знал, как думать о себе по-другому, как не принимать себя настолько всерьез, как не принимать мир настолько всерьез. Меня преследовали мучительно яркие картины их объятий, и ночь за ночью я убивал его. Я был паршивым псом и чувствовал себя как пес. Я ощущал свое полное и абсолютное бессилие. Ты спрашиваешь, почему я молчал. Но если бы я заговорил, то мог бы только проклинать себя за малодушие и несостоятельность. Моя жизнь опустела, в ней больше не было ни радости, ни цели. Я не мог вынести того, что Саида оставила меня таким образом. После этой утраты все прочее лишилось смысла. Я потерял всякие ориентиры и не знал, куда теперь идти. Мне было стыдно за то, что нам навязали, и за то, что мы не сумели это предотвратить, за то, что я не сумел это предотвратить. У меня не осталось сил ни на что, и, если бы не Хамис и его покойная жена, поначалу я не смог бы даже следить за собой на том минимальном уровне, который необходим человеку, чтобы сохранить хотя бы остатки самоуважения. Не знаю, почему они вообще взяли на себя труд мне помогать, но они это сделали. Их долг перед моим отцом был давно погашен, но они продолжали заботиться обо мне, и моя благодарность к ним бесконечна.

Что касается Амира, у него дальше все пошло как по маслу. Ты лучше меня знаешь, как ему улыбнулась удача и как он сумел воспользоваться этим на сто процентов. Потом он увез тебя в Лондон, и я думал, что мы больше никогда не увидимся. Что же касается Саиды, Хаким долго не мог ею насытиться. То, что было задумано как унижение, обратилось у него в страсть, от которой он не пожелал отказываться. По-моему, он влюбился в Саиду, и, насколько я могу судить, она научилась в какой-то мере отвечать на любовь, которую он к ней испытывал, потому что не оставила его даже после того, как ее брат оказался в безопасности, а потом у них появилась дочь. Люди способны привыкнуть ко многому. Потом, когда я был уже в Куала-Лумпуре, она сообщила мне письмом, что подала на развод, чтобы иметь возможность выйти замуж во второй раз. Это было не обязательно. Я сам сбежал от нее. Думаю, она сделала это просто из вежливости. Не знаю, откуда она взяла мой адрес. В Куала-Лумпуре мне стало намного лучше, но я так и не полюбил никого снова, потому что стыд выжег из меня все жизненные силы. В определенном возрасте ты не понимаешь, как длинна жизнь. Тебе кажется, что для тебя все кончено, однако это не так: перед тобой еще долгий путь. Ты просто не понимаешь, как мало нужно телу, чтобы жить дальше, как оно продолжает жить вопреки тебе.

Я собирался рассказать тебе обо всем много лет, но причины этого намерения долгое время были неправильными. Я хотел, чтобы ты знал, кто виноват, но ты был еще слишком молод, а у меня не хватало сил. В конце концов я подумал, что ты, наверное, уже решил, на чью сторону встать. Теперь я хочу, чтобы ты все знал, просто потому, что ты этого хочешь. Так рассуждать научил меня отец. Раньше я не понимал его — не понимал до тех пор, пока он не приехал и не взял меня к себе в Куала-Лумпур. Некоторым из нас нравится считать, что когда-то мы были лучше, чем стали потом, но я был к нему несправедлив. Он молился за меня, и сначала это не вызывало у меня благодарности, но позже я начал видеть в нем человека, который никогда не сдается, истинно верующего, а ведь я много лет ошибался, принимая это за ограниченность.

В Куала-Лумпуре он трудился наставником в медресе, преподавая и толкуя тексты, которые изучал всю свою жизнь. Но потом, в свободное время и на собственные деньги, он основал школу для детей-сирот, где эти дети могли бесплатно получить начальное образование. Тогда школьное обучение в Куала-Лумпуре, даже официально бесплатное, обходилось недешево. Родители должны были платить за экзамены, за учебники, за писчую бумагу, за форму. Школа моего отца открывала сиротам дорогу в будущее. Он создал ее в дополнение к своим обязанностям имама. В этой школе преподавали и другие добровольцы из числа его прихожан и бывших учеников, и я тоже стал в ней работать — сначала ради того, чтобы помочь, а потом — чтобы освободиться от парализующего страдания, которое завладело моей жизнью. Я так и не стал знатоком священных текстов и не унаследовал отцовскую набожность, но как мог старался угодить ему, при том что раньше мне хотелось только во всем ему перечить. Я был благодарен ему за то, что он явился и вытащил меня из моей скорби. Вдали от позора и разочарования, которые глодали меня здесь, ко мне стали понемногу возвращаться силы. Я уже успел свыкнуться с мыслью, что никогда не дождусь облегчения или избавления от того, что выпало на мою долю, но там передо мной забрезжило начало чего-то другого.

Именно в Куала-Лумпуре я наконец понял, что мой отец верит не только в религию, но и в людей. Сам я потерял эту веру, но наблюдение за его жизнью заставило меня снова признать ее и увидеть в ней шанс. Он умер совсем недавно, мой отец Маалим Яхья, и его оплакивали сотни людей, для которых он был чужим всего десятилетие-другое тому назад. Сотни и сотни жителей Куала-Лумпура явились на его похороны. Он оставил своей жене достаточно денег, чтобы жить безбедно, и обе его дочери обрели в Куала-Лумпуре свои дома и семьи. Потом я услышал от своей сестры, что Саида умерла, да помилует Бог ее душу, и понял, что там от меня уже не будет пользы. Тогда я решил вернуться и окончить свои дни здесь. Я еще расскажу тебе, как все было в Куала-Лумпуре. Это удивительно гостеприимный город.

Папа спросил, собираюсь ли я остаться.

Я немного помедлил, а потом сменил тему. Я рассказал ему о друзьях, которых завел, когда впервые приехал в Лондон, о Решате и Махмуде.

— Решат умел грубо высмеять почти все что угодно, — сказал ему я, — особенно если с этим связывались какие-то высокие слова. Такие громкие слова, как правосудие, грядущее или ответственность, будили в нем все самое худшее. Страшно представить его членом твоей семьи, или твоим спутником в путешествии, или компаньоном в каком-нибудь деле, где нужно взаимное доверие, но общаться с ним по паре часов в день было весело. Махмуд был совсем не похож на него — всегда улыбался, мягкий, добрый друг. Были и другие, которых я знал хуже, приехавшие отовсюду: из Индии, Вест-Индии, Малайзии, Ирана.

— Удивительно, — заметил папа. — А мне представлялось, что тебя окружают там сердитые джентльмены и высокомерные леди.

— И они тоже, но не только, — сказал я. — Это не так просто, как те глупости, которые они говорят нам о нас самих, или те, в какие мы предпочли поверить. Во всяком случае, там не только сердитые джентльмены и высокомерные леди — есть и голодные, и глупые, и добродетельные.

— Да, я знаю, — ответил папа, улыбаясь моей горячности.

— В Лондон как-то стекается целый мир, — сказал я. — Британцы никогда никого не оставляли в покое, они выжимали из каждого места самое лучшее и везли его к себе, а теперь вся эта рвань, турки и негры, едет к ним за своей долей.

— Расскажи мне о Махмуде, твоем мягком улыбчивом друге, — попросил он.

— Когда мы с ним познакомились, я еще не знал, что в Сьерра-Леоне тоже есть мусульмане. Он сказал, что их там три четверти от всего населения, и сначала я ему не поверил. Я всегда считал, что Сьерра-Леоне — это страна, которую придумали англичане, чтобы отправлять туда освобожденных рабов-африканцев, миссионерская резервация, где живут одни ревностные христиане. Наверное, я где-нибудь об этом прочел или услышал на уроках истории, а потом дофантазировал, что перед тем, как заселить туда бывших рабов, эти края очистили от прежних жителей. Единственной книгой о Сьерра-Леоне, знакомой мне в то время, был какой-то роман Грэма Грина, и я не помню, чтобы там упоминалось о мусульманах, если не считать продажных сирийцев, о которых все персонажи-англичане говорили с издевкой. Так люди вроде тебя и меня и узнавали о многих частях мира — от авторов, открыто нас презирающих. Решат говорил, что Кипр тоже на три четверти мусульманский, просто греки с британцами фальсифицируют статистические данные, но он врал. Решат всегда хватал через край, а когда его на этом ловили, отвечал смехом, как будто он с самого начала хотел всего лишь эксцентрично пошутить.

Потом я рассказал отцу про мистера Мгени и Дом ОАЕ.

— Я снимал в этом доме комнату, — объяснил я. — Мы называли его так, потому что все жильцы были из Африки. А сам мистер Мгени жил по соседству. Он родился в Малинди… нет, не в нашем Малинди, а в кенийском… но по национальности тоже был суахили, как мы. Тогда я дружил еще с Питером и Мэнни, а позже, в Брайтоне, с Бэзилом и Софией, но потом потерял связь со всеми.

— Значит, оставаться ты не хочешь, — сказал папа.

Я сказал, что хочу, но и уехать мне тоже хочется. В детстве я иногда слышал по ночам, как где-то лают и воют собаки. Тогда я с ужасом думал, что слышу вой грешных душ, которые созывают на свое мерзкое сборище себе подобных, — все мы детьми нахватались такой чепухи, — и что если я не зажму уши и не накроюсь с головой одеялом, то волей-неволей отправлюсь туда и присоединюсь к ним. Сейчас я чувствовал что-то в этом роде, хотя и не совсем буквально. Если я останусь, мне придется зажать уши и накрыться с головой, чтобы противостоять соблазну присоединиться к остальным падальщикам, питающимся отбросами со стола богатых людей. Остаться значило жить в покое и довольстве, пусть относительном; это значило ходить по знакомым улицам, встречаться с теми, кого знаешь с детства, и дышать воздухом, похожим на старую любовь.

— Но я променял свою свободу на случайность, — сказал я, — или, по крайней мере, на случайность, обусловленную цепочкой вытекающих друг из друга событий, которые я не мог изменить и на которые не мог повлиять. Моя свобода не важна ни для кого, кроме меня, а в каком-то смысле не важна вовсе. Но она заставляет меня мучиться над выбором: остаться или вернуться к жизни, которая постепенно высушивает меня, так что я боюсь в конце концов зачахнуть, как мистер Мгени. И все же я чувствую, что должен вернуться к этой ущербной жизни и терпеть, пока она не вознаградит меня чем-нибудь, хотя этого вполне может и не произойти. За все эти годы я не добился ничего серьезного. Не знаю, чего я ждал. Когда мне сообщили, что мама умерла, а ты вернулся на родину, меня тоже потянуло обратно. Я приехал, чтобы услышать от тебя то, о чем мама никогда не смогла бы мне рассказать. Думаю, после твоего ухода ей оставалось только идти дальше по дороге, на которую она ступила, и нести свой груз так, будто она взвалила его на себя по доброй воле. Вряд ли она когда-нибудь нашла бы в себе силы это обсуждать.

Папа покачал головой.

— Не думай о ней плохо, — сказал он. — Все это из-за ее отношения к Амиру. Она взяла на себя слишком большую ответственность.

— Я не думаю о ней плохо и не думаю, что виной всему ее чувство ответственности за дядю Амира. Она просто растерялась. Они ее задавили, каждый по-своему, — возразил я и после этого замолчал надолго, увидев, что папу взволновали мои слова или то, как они были сказаны. Потом он вздохнул, поднял глаза и кивнул, приглашая меня продолжать. — Она знала, каков дядя Амир на самом деле. Ты признался, что тебя истерзал стыд, но в глазах дяди Амира это порочное чувство, признак слабости. Устыдиться для него означает признать поражение. Взамен он предпочел бы почувствовать себя оскорбленным и стал бы хорохориться и нападать в ответ, как подобает мужчине. Так что в критический момент он вынудил ее принести себя в жертву ради своего благополучия, и она подчинилась, потому что не видела другого выхода.

— Может быть, мы говорим примерно одно и то же, — сказал папа, немного поразмыслив. — Так значит, ты возвращаешься в Лондон.

Я кивнул. Он терпеливо подождал, не скажу ли я чего-нибудь, а потом спросил:

— Чему ты улыбаешься?

— Ей всегда нравились сливы? Мне помнится, она их обожала, — ответил я. — Иногда приносила домой целый пакет, и мы садились и съедали их одним махом, все до последней.

— Да, она всегда любила сливы, но достать их здесь было не так-то просто, — сказал папа. — Это можно было сделать только в сезон, когда они созревали на материке.

— В Англии они почему-то другие на вкус, — заметил я. — Скажи, у тебя еще остался тот большой том Шекспира, который ты раздобыл много лет назад?

— Да, Хамис все сохранил, — сказал папа, улыбаясь при мысли о своем друге. — По его словам, он не сомневался, что я вернусь, а потому не стал выбрасывать мои книги. Выходит, он знал что-то такое, чего не знал даже я сам. Помню, первой пьесой, которую я одолел, были «Два веронца».

— А «Мера за меру» ты читал? — спросил я.

Отец покачал головой.

— По-моему, нет. Разве что пробовал. Большинство пьес были для меня слишком сложными. Я запутывался во всех этих древних проклятиях и латинских ремарках и обычно начинал засыпать уже на второй или третьей странице.

— Когда я в первый раз прочел эту пьесу, у меня возникли грустные ассоциации, — пояснил я. — Изабелла напомнила мне маму, потому что я всегда подозревал, что ее вынудили поступить так, как она поступила, хотя про дядю Амира я тогда не знал. У Шекспира брат подло уговаривает сестру покориться жестокому Анджело, воспылавшему к ней страстью, но это показалось мне неубедительным. Какой брат способен на такое?

— Расскажи мне об этой пьесе, — попросил папа.

Вот что я ему рассказал. Решив испытать своего наместника Анджело, герцог, правитель Вены, оставляет его во главе города и отправляется в долгое путешествие. Анджело славится благочестием и принципиальностью, однако у герцога, похоже, есть какие-то сомнения на его счет, потому что на самом деле он никуда не уезжает, а только переодевается монахом и прячется в монастырь. Как завзятый праведник, Анджело рьяно берется за дело, полагая, что герцог проявлял на своем посту излишнюю мягкость и закрывал глаза на многие нарушения закона. Одним из первых распоряжений дорвавшегося до неограниченной власти Анджело становится приказ об аресте Клавдио, который согрешил со своей невестой Джульеттой, отчего та забеременела. Он велит казнить юношу за внебрачную связь, как положено по закону. Ты скажешь: казнить, что за варварство! Однако это все, что разрешено венскими законами, хотя Анджело предпочел бы более суровую кару — для начала выпотрошить его и кастрировать. Кроме того, он сажает под арест и приговаривает к смерти одного лишь Клавдио, при том что мог бы сделать то же самое и с Джульеттой, несмотря на ее беременность. В некоторых частях мусульманского мира, где ценятся чистота и покорность, умеют карать за прелюбодейство, причем виновными, как правило, оказываются женщины. Там роют яму, сажают преступницу туда, закапывают по шею, а потом забивают камнями. Анджело ограничивается тем, что сажает под замок и повелевает в скором времени казнить мужчину, а его возлюбленную отдает на попечение монахинь. Впрочем, герцог с его снисходительностью до своего отъезда не счел нужным пустить в ход даже это предписанное законом наказание.

Когда Клавдио ведут в тюрьму, он встречает своего приятеля Люцио — бедокура, завсегдатая борделей и пустомелю, сыплющего плоскими шутками. Клавдио объясняет Люцио, за что он арестован, и просит сообщить об этом его сестре Изабелле, надеясь, что она уговорит Анджело отменить казнь. Изабелла как раз собирается дать монашеский обет, но, узнав о случившемся, выполняет просьбу Клавдио, то есть идет к Анджело и умоляет его пощадить брата. Подобно всем остальным, она хорошо знает: если хочешь получить что-нибудь, не принадлежащее тебе по праву рождения, даже если это пустяк, необходимо клянчить и унижаться. Ее допускают к Анджело, и тот заявляет ей, что Клавдио казнят завтра же на рассвете — ни о каком помиловании не может быть и речи, нет смысла передо мной лебезить, так велит закон, и нечего тут путаться под ногами.

Изабелла отважно стоит на своем; сначала она держится смиренно и вежливо, но затем, поняв, что перед ней твердолобый ханжа, обвиняет Анджело в излишней суровости и жестокосердии. Ей удается добиться от него позволения прийти завтра, чтобы выслушать ответ на свои мольбы, и она покидает дворец, немного успокоенная: по крайней мере, казнь отложена, и появилась надежда на спасение брата. Однако она не догадывается, что всесильного властителя поразила ее красота и ее добродетель и у него возникло желание — отчасти извращенное, если принять во внимание вторую причину, — подчинить ее себе сексуально. Когда она возвращается на следующий день, он недвусмысленно дает ей это понять: я прямо говорю вам — я люблю вас[83]. Чтобы сохранить Клавдио жизнь, она должна отдаться наместнику герцога. Без пяти минут монашка, Изабелла потрясена этой грубой попыткой совращения и ожидает, что Клавдио будет возмущен не меньше; однако, выслушав рассказ сестры, он уговаривает ее уступить домогательствам Анджело. Ужасна смерть. Грех во спасенье брата природа извинит. Теперь наступает черед герцога вмешаться. Он уже понял, что Анджело — низкий лицемер и не годится в правители, но ему надо застать негодяя врасплох. При помощи ряда уловок герцог расстраивает планы Анджело, спасает честь Изабеллы и сам предлагает ей руку. Что ж, это всего лишь пьеса. Под конец я сказал:

— Здесь не нашлось герцога, чтобы исправить положение для этой Изабеллы. Некому было обуздать аппетиты человека, который, однажды захватив над нею власть, уже не дал ей ускользнуть. Нет в этой пьесе и роли для тебя, папа, потому что Шекспир с самого начала приберегал героиню для ее спасителя герцога.

— Пожалуй, я не стану тратить время на чтение этой пьесы, если там нет для меня роли.

— Иногда я задаю себе вопрос, действительно ли все произошло так, как было задумано, — сказал я, — или случилась какая-то ошибка, какой-то сбой по дороге.

После экзаменов Мунира вернулась в приподнятом настроении. Все прошло отлично. Она позвонила дэдди с этим известием и пообещала, что ближе к вечеру мы его навестим. Я знал, что рано или поздно мне придется с ним встретиться. Я сказал себе, что пойду туда ради Муниры. Мое нежелание общаться с дэдди огорчало ее, словно между нами еще оставались какие-то трения, хотя я заверял ее, что ничего такого нет. От папы я знал, что вскоре после моего отъезда в Лондон мама попросила у него развода, чтобы снова выйти замуж. Наверное, она дожидалась этого момента, поскольку не хотела меня расстраивать или терпеть мое брюзжание, но и потом ничего мне не сказала. Короче говоря, Хаким был ее законным мужем и так или иначе жил с ней и в конце концов оказался рядом, чтобы похоронить ее как положено, пока я трахался и препирался с Рондой в Фолкстоне.

Мы с Мунирой пришли в роскошный дом, где Хаким жил со своей первой семьей. Когда мы свернули на подъездную аллею, я услышал собачий лай, и со стороны сада появился сухощавый человек в форменной одежде. При виде Муниры он улыбнулся, и она помахала ему рукой. На аллее стоял внедорожник «тойота», а в гараже слева — еще две машины. Меня удивило, что все это богатство не боятся оставлять на виду без охраны и запертых ворот и даже собаки сидят где-то в конурах вне поля зрения. Потом я подумал, что хозяева, наверное, рассчитывают на страх, с помощью террора превращенный у людей в привычку. Кто осмелится украсть что-нибудь у таких свирепых хозяев, рискуя за это попасть к ним в лапы со всеми вытекающими последствиями?

Мунира направилась за угол дома к двери, выходящей в сад, оглядываясь через плечо и подбадривая меня улыбкой. От нее я знал, что две остальные дочери Хакима учатся за границей — одна в Бостоне, а другая в Утрехте — на щедрых грантах от этих стран. Сын был здесь, и недавно мы встретили его на прогулке по городу — того же возраста, что и Мунира, вежливого и улыбчивого, спешащего куда-то по своим делам. Мунира вошла без стука, как к себе домой. Меня познакомили с какой-то теткой или кузиной, которая хлопотала на кухне, и я понял, что это очередная Би Рама, домработница-приживалка. Она сказала нам, что госпожа отдыхает, но бамкубва[84] нас ждет. Мунира уже двинулась мимо нас внутрь, окликая дэдди, на ходу сбрасывая сандалии у стеклянных дверей, ведущих в гостиную.

До сих пор я видел Хакима только по телевизору и один раз слышал его голос по телефону. На вид ему было уже лет шестьдесят пять — под глазами большие мешки, толстая шея начала морщиниться и обвисать. Он повернулся в своем удобном вращающемся кресле нам навстречу и встал на ноги. Мне показалось, что он поднялся без всякого труда — большой крепкий мужчина, хоть и пожилой. До нашего прихода он смотрел запись финала Лиги чемпионов без звука и теперь выключил телевизор. Он улыбнулся Мунире и раскрыл объятия, но этот жест был условным, потому что через секунду он протянул ей руку для поцелуя. Когда она склонилась над ней, он положил другую руку ей на плечо. Мне почудилось, что Мунира слегка напряглась, как будто не ожидала этого прикосновения. Возможно, обычно он не дотрагивался до нее таким образом. Потом она отступила в сторону и обернулась ко мне, сияя улыбкой.

Хаким посмотрел на меня долгим взглядом; лицо его было непроницаемым, без улыбки. Потом протянул руку, я шагнул вперед, взял ее и тут же отпустил. Рука оказалась мясистой, но до странности гладкой, и у меня в голове промелькнуло, что это результат употребления нежных кремов и дорогого мыла. Хаким указал мне на стул, а сам опустился в свое огромное кресло. Пока мы устраивались на наших местах, Мунира что-то говорила, заполняя паузу.

— Салим, наконец-то, — мягко сказал Хаким, улыбаясь. — Вот бы порадовалась твоя мать, если бы сейчас нас увидела.

Анджело, подумал я. Должно быть, двадцать лет назад он выглядел еще более грозным. Я прямо говорю вам — я люблю вас. Хочешь спасти брата, так отдай мне свое тело, сука. Я молчал, и Хаким с Мунирой затеяли разговор о ее будущем, в котором я словно бы тоже безмолвно участвовал. Куда ей лучше поехать — в Колумбию, чтобы получить эм-би-эй, или в Беркли, заниматься экономикой? Ей хотелось бы в Италию, но на изучение языка уйдут годы. «Итальянцы такие симпатичные», — сказала она. Но если честно, у нее есть сомнения. Пожалуй, она предпочла бы Соединенные Штаты, но если отправиться в Лондон — при этом она взглянула на меня, — то можно жить со мной. Тут Хаким хмыкнул и возразил: «Но он же остается здесь, разве не так? Он же не уедет теперь, когда наконец вернулся». Он посмотрел на меня, ожидая ответа, но не дождался его и сказал: «Если решишь остаться, мы тебе что-нибудь подыщем. Это я гарантирую».

Выбрав удобный момент, я сказал, как мне жаль, что я не успел на похороны, и поблагодарил его с дядей Амиром за великодушие в этом и других случаях. «Это был и мой долг, — ответил он, — а не только твой». Когда нам пришла пора уходить, Хаким снова пожал мне руку и сказал: «Помни, если захочешь остаться…» Я кивнул, надеясь, что это будет принято за благодарность, но подумал другое: если я вернусь, то не ради того, чтобы стать еще одним бараном в твоем стаде.

— Значит, ты не останешься? — спросила Мунира, когда мой месяц подошел к концу и я сказал ей, что звонил в турагентство проверить, все ли в порядке с моим рейсом. — Не уезжай! Поживи еще месяц, подумай.

— Подумаю, когда вернусь туда, — ответил я.

— Куда ты торопишься? Там есть кто-нибудь, кто тебе дорог? — спросила она.

— Нет, — ответил я, — ничего такого. Просто много всякого накопилось в жизни, надо разобраться.

— Ладно, поезжай, обдумай все, а потом возвращайся, — сказала она. — Я знаю, что в Лондоне у тебя хорошая работа, но, раз дэдди обещал, тебе и здесь найдут местечко.

Отец задал мне тот же вопрос.

— Почему тебе так хочется назад? Там есть кто-то, кого ты любишь? Кто-нибудь тебя ждет?

Я невольно улыбнулся, глядя на его смущенное лицо. Мы не привыкли вести такие разговоры и только недавно вообще научились друг с другом разговаривать. Мне понравилось, как он это сформулировал: кто-нибудь тебя ждет, именно тебя. Я стер с лица улыбку и сказал:

— Нет, никто меня не ждет. Ты имеешь в виду женщину, правда? Не так давно я любил одну женщину. Ее звали Билли, но она меня бросила. Родные ее уговорили. А может, она сама недостаточно любила меня в ответ.

— Ты еще полюбишь снова, — сказал папа.

— У тебя не получилось, — возразил я.

— Ты не сможешь жить один.

— У тебя получилось, — возразил я.

— Нет. Я мучился из-за того, что моя любовь потерпела крах, и едва не потерял жизнь, — сказал он. — Хорошо, что отец приехал и забрал меня. Видимо, иногда бывает надо, чтобы тебя заставили сделать что-то полезное для себя или чтобы ты заставил себя сам.

Я покачал головой.

— Со мной не так. Я ведь говорил тебе: мне выпало уехать, и я хочу посмотреть, что в конце концов из этого выйдет. Меня развратило обилие вариантов. Напомни, пожалуйста, слова, которые ты сказал мне, когда я уезжал в предыдущий раз, — что-то насчет любви и счастливых минут.

— Точно я уже не помню. Когда-то я услышал их от своего отца. Что-то вроде: любовь начинается с подсчета твоих счастливых минут, — ответил папа. — Он имел в виду любовь к Богу, а не то мирское чувство, о котором говорим мы. Но, может быть, это справедливо и для простых смертных, грешников вроде нас.

По дороге в Лондон я был внутренне напряжен. Что-то не давало мне покоя, а жизнь научила меня, что такие предчувствия не стоит сбрасывать со счетов.

Папа умер через несколько минут после того, как я вылетел в Аддис-Абебу. Там мне предстояло шестичасовое ожидание, но мой рейс отменили, и я просидел в аэропорту Аддис-Абебы двадцать шесть томительных часов. Потом для меня наконец нашлось место на ночном рейсе в Лондон, и я прибыл в Патни на сутки позже, чем рассчитывал. В то же утро Мунира позвонила мне с известием, что папа умер почти сразу после моего отъезда и его похоронили на следующий день. Той ночью, когда я маялся в Аддис-Абебе, над ним читали заупокойные молитвы. У папы случился удар. Он сказал, что устал, и пошел прилечь. Под вечер Али, молодой помощник Хамиса, принес ему кофе и хотел разбудить его, но он был уже мертв.

— Ты все равно не успел бы вернуться вовремя, даже если бы не застрял, — сказала Мунира. — У твоего папы нашли немного денег, и его старый друг Хамис все устроил. Они были как братья, эта парочка.

Я подумал о том, каким был мой отец много лет назад и как иногда мне казалось, что он приберегает свое молчание только для меня, а с другими разговорчив, как продавец в магазине. Подумал о его глазах, в которых иногда будто проглядывала тень древней скорби. Вспомнил, как однажды он при мне долго смотрел на свои ноги. Потом сказал: «А ногти все растут и растут. От них не дождешься ни секунды передышки». Такие странные мысли осаждали в те дни моего бедного папу. Но человек, с которым я проводил время несколько дней назад, собираясь вернуться в Англию, был мало похож на того убитого горем молчуна. Лучше бы я остался. Какой прок Англии от такого, как я? Но тогда уж какой прок где бы то ни было от такого, как мой отец? Некоторые могут для чего-то пригодиться в этом мире, пусть хотя бы только для того, чтобы увеличивать собой толпу и согласно кивать, а некоторые — нет.