© Перевод с английского В. Мзареулова

© ООО «Издательство Родина», 2023

Мой дед по отцу был почти чистым голландцем. В молодости он немного говорил по-голландски, а последний раз голландский язык использовался на службах Нидерландской реформатской церкви в Нью-Йорке, когда он был маленьким мальчиком.

Примерно в 1644 году его предок Клаес Мартенсен ван Рузвельт прибыл в Новый Амстердам в качестве «поселенца» – эвфемистическое название иммигранта, которые прибывали последним «рулевым» классом на парусниках в семнадцатом веке, так же как в веке девятнадцатом люди прибывают рулевым классом на пароходах. С той поры семь поколений мужчин нашей семьи неизменно рождались на свет на острове Манхэттен.

Предки моего отца по отцовской линии происходили из Голландии; за исключением одного по имени Уолдрон, колесного мастера, который был одним из пилигримов, оставшихся в Голландии, когда другие прибыли для основанию Массачусетса, и который затем сопровождал голландских искателей приключений в Новый Амстердам.

Мать моего отца была родом из Пенсильвании, куда ее предки прибыли с Уильямом Пенном (некоторые – на одном корабле с ним). Они представляли собой обычный тип иммиграции в то время. Среди них были валлийские и английские квакеры, ирландец – с кельтским именем, но, по-видимому, не квакер, и миролюбивые немцы, которые были среди основателей Джермантауна, будучи изгнаны из своих домов в Рейнской области, когда армии Людовика XIV разорили Пфальц; и, кроме того, представители отнюдь не столь мирного народа – шотландские ирландцы, которые приехали в Пенсильванию немного позже, в начале восемнадцатого века.

Моя бабушка была женщиной исключительной мягкости и силы, краеугольным камнем арки в ее отношениях с мужем и сыновьями. Хотя она сама не была голландкой, именно она научила меня единственным голландским словам, которые я когда-либо знал – детской песенке, первая строка которой гласила: «Trippe troppa tronjes». Я всегда помнил об этом, и когда я был в Восточной Африке, это обнажило узы, связывающие меня с бурскими поселенцами, многие из которых знали эту песенку. Впрочем, я совсем не удивляюсь, что поначалу у них всегда были трудности с пониманием моего произношения. Было интересно встретиться с этими людьми, чьи предки отправились на Кейп примерно в то время, когда мои отправились в Америку два с половиной столетия назад, и обнаружить, что потомки двух потоков эмигрантов все еще напевают своим детям по крайней мере некоторые из старых детских песенок.

О моем прадедушке Рузвельте и его семейной жизни более века назад я мало что знаю, кроме того, что мог почерпнуть из дошедших до меня его книгах – «Письмах Джуниуса», биографии Джона Пола Джонса, «Жизни Вашингтона» Маршалла. Они, по-видимому, указывают на то, что его библиотека была менее интересной, чем библиотека прадеда моей жены в то же время, в которую, безусловно, входили такие тома, как оригинальное «Эдинбург ревью», поскольку они теперь есть на наших собственных книжных полках.

Мое самое яркое детское воспоминание о дедушке Рузвельте – это услышанная о нем история. Во времена его детства воскресенье было таким же мрачным днем для маленьких детей-кальвинистов голландского происхождения, как если бы они были пуританами, шотландскими ковенантами или французскими гугенотами – и это я говорю как человек, гордящийся своими голландскими, гугенотскими и ковенантскими предками и гордящийся тем, что в них течет кровь сурового пуританского божества Джонатана Эдвардса.

Однажды летним днем, прослушав необычно длинную голландскую реформатскую проповедь во второй раз за день, мой дедушка, маленький мальчик, прибежав домой до того, как прихожане разошлись, наткнулся на стадо свиней, которые свободно разгуливали по улицам Нью-Йорка. Он быстро вскочил на большого кабана, который не менее быстро сорвался с места и на полной скорости понес его через гущу возмущенной паствы.

Кстати, один из дошедших до меня документов Рузвельта иллюстрирует изменения, произошедшие в определенных аспектах общественной жизни со времени, которое пессимисты называют «ранними и лучшими днями Республики». Старый Айзек Рузвельт был членом комитета по аудиту, который вскоре после завершения революции одобрил следующий законопроект:

Представьте себе губернатора Нью-Йорка, который сейчас выставил бы такой счет за увеселения для французского посла и президента Соединенных Штатов! Взгляды Фальстафа на правильное соотношение между зрелищами и хлебом подтверждаются соотношением между количеством чаш с пуншем и выпитыми бутылками портвейна, мадеры и пива и «кофе для восьми джентльменов» – по-видимому, единственных, кто продержался до этой стадии обеда. Особенно достойна восхищения беспечная манера, с которой, очевидно, в результате распития упомянутых бутылок вина и чаш с пуншем, было разбито восемь хрустальных графинов и шестьдесят бокалов.

Во время Революции некоторые из моих предков, как северяне так и южане, достойно, но без отличий служили в армии, а другие несли аналогичную службу в Континентальном Конгрессе или в различных местных законодательных органах. К тому времени те, кто жил на Севере, были по большей части торговцами, а на Юге – плантаторами.

Семья моей матери была преимущественно шотландского, но также гугенотского и английского происхождения. Она происходила из Джорджии, куда ее семья приехала из Южной Каролины до революции. Прадед моей матери, Арчибальд Буллок, был первым революционным «президентом» Джорджии. Мой дед, ее отец, проводил зиму в Саванне, а лето – в Розуэлле, на нагорье Джорджии, недалеко от Атланты, и в конце концов сделал Розуэлл своим постоянным домом. Он обычно ездил туда с семьей и домашним скарбом в собственном экипаже, за которым следовал багажный фургон.

Я никогда не видел Розуэлла, пока не стал президентом, но моя мать так много рассказывала мне об этом месте, что, когда я увидел его, мне показалось, что я уже знаю каждый его уголок и как будто его населяют призраки всех мужчин и женщин, которые там жили. Я имею в виду не только свою семью, но и рабов. Моя мать и ее сестра, моя тетя, рассказывали нам, детям, всевозможные истории о рабах. Одна из самых увлекательных касалась очень старого негра по имени Медведь Боб, потому что в первые дни поселения он был частично скальпирован черным медведем. Затем была Мамаша Грейс, которая какое-то время была маминой сиделкой и которую я считал умершей, но которая приветствовала меня, когда я приехал в Розуэлл, очень респектабельная и полная жизни несмотря на возраст.

Двумя главными персонажами драмы, которую нам часто повторяли, были Папаша Люк, негр-надсмотрщик, и его жена, Мамаша Шарлотта. Я никогда не видел ни Люка, ни Шарлотту, но я унаследовал заботу о них, когда умерла моя мать. После окончания Гражданской войны они решительно отказались освободиться или покинуть это место. Единственное, чего они хотели от нас – ежегодная сумма денег для покупки новой «твари», то есть мула. Без особой изобретательности они каждое Рождество сообщали, что очередной мул скончался или, по крайней мере, стал настолько немощным, что потребовался преемник – торжественная выдумка, которая не обманывала и не ставила цель обмануть, просто давала оценку размера рождественского подарка.

Дом моего дедушки по материнской линии находился на линии марша Шермана к морю, и почти все, что из него можно было унести, унесли парни в синем (солдаты армии северян), включая большинство книг в библиотеке. Когда я был президентом, были опубликованы факты о моем происхождении, и бывший солдат армии Шермана прислал мне одну из книг с именем моего деда. Это была небольшая копия стихотворений «Мистера Грея» – издание восемнадцатого века, напечатанное в Глазго.

Я родился 27 октября 1858 года в доме № 28 по Двадцатой Восточной улице в Нью-Йорке. В этом доме две мои сестры, брат и я провели детство. Он был обставлен в каноническом стиле Нью-Йорка, который Джордж Уильям Кертис описал в «Бумагах Потифара». Черная плетеная мебель в столовой царапала голые ноги детей, когда они садились на нее. Средняя комната, без единого окна, представляла собой библиотеку с мрачно респектабельными столами, стульями и книжными шкафами. Передняя комната, гостиная, казалась нам, детям, роскошной, но была открыта для общего пользования только по воскресеньям вечером или в редких случаях, когда устраивались вечеринки. Воскресный семейный сбор вечером был отдушиной, в который мы, дети, однако не получали удовольствия – главным образом потому, что всех нас заставляли носить чистую одежду и следить за опрятностью.

Как сейчас помню убранство той гостиной, в том числе газовую люстру, украшенную множеством граненых призм. Эти призмы поразили меня своим особым великолепием. Однажды одна из них отвалилась, и я поспешно схватил ее и спрятал, проведя несколько дней в тайном восхищении сокровищем, восхищении, всегда смешанном со страхом, что меня обнаружат и обвинят в воровстве.

Тут была швейцарская резьба по дереву, изображавшая очень большого охотника на склоне чрезвычайно маленькой горы, и стадо серн, непропорционально маленьких для охотника и больших для горы, прямо за хребтом. Это всегда очаровывало нас, но мы ужасно переживали за маленького козленка серны, опасаясь, что охотник может напасть на него и убить.

Там также был русский мужик на позолоченных санях, изображенный на куске малахита. Я слышал, что малахит был ценным камнем и долгое время я считал, что он был ценен как алмаз. Я воспринял этого мужика как бесценное произведение искусства, и только когда я был уже в зрелом возрасте, понял, что я ошибался.

Время от времени нас, детей, водили в дом нашего дедушки. Для Нью-Йорка тех дней это был большой дом. Он находился на углу Четырнадцатой улицы и Бродвея, фасад выходил на Юнион-сквер. Внутри был большой холл, поднимающийся до самой крыши, пол был выложен мозаикой из черно-белого мрамора, а по бокам холла шла винтовая лестница, ведущая с верхнего этажа вниз. Мы, дети, очень восхищались и тем и другим. Я думаю, что мы были правы насчет великолепия лестницы, а вот насчет мозаичного пола – уже не очень.

Лето мы проводили в пригороде, то в одном месте, то в другом. Мы, конечно, любили пригород больше всего на свете. Нам не нравился город. Мы всегда безумно хотели попасть в деревню, когда наступала весна, и очень огорчались, когда поздней осенью семья возвращалась в город. В деревне у нас были всевозможные домашние животные – кошки, собаки, кролики, енот и гнедой шетландский пони по кличке генерал Грант. Когда моя младшая сестра впервые услышала о настоящем генерале Гранте она была поражена тем, что кто-то назвал генерала в честь пони. (Тридцать лет спустя у моих собственных детей появился свой пони Грант.)

В деревне мы, дети, большую часть времени бегали босиком, и сезоны проходили в круговороте непрерывных и увлекательных удовольствий – наблюдение за сенокосом и сбором урожая, сбор яблок, успешная охота на лягушек и неудачная охота на сурков, сбор орехов гикори и каштанов для продажи терпеливым родителям, строительство вигвамов в лесу, и иногда игра индейцев в слишком реалистичной манере, пачкая себя (и, кстати, свою одежду) вишневым соком.

День Благодарения был признанным праздником, но назвать праздником Рождества – значит ничего не сказать. Рождество было поводом для безумной радости. Вечером мы развешивали наши чулки – или, скорее, самые большие чулки, которые смогли одолжить у взрослых, – и перед рассветом толпой шли открывать, усевшись на кровать родителей. Я никогда не знал, что у кого-то еще есть то, что мне казалось таким привлекательным Рождеством, и поколение спустя я попытался воспроизвести его в точности для своих собственных детей.

Мой отец, Теодор Рузвельт, был лучшим человеком, которого я когда-либо знал. Он сочетал силу и мужество с мягкостью, нежностью и бескорыстием. Он не потерпел бы в нас детского эгоизма или жестокости, праздности, трусости или лжи. Когда мы стали старше, он дал нам понять, что для мальчиков требовался тот же уровень чистой жизни, что и для девочек; что то, что неправильно в женщине, не может быть правильным в мужчине.

С большой любовью и терпением, с самым понимающим сочувствием и вниманием он сочетал настойчивость в дисциплине. Он никогда не наказывал меня физически, кроме одного раза, но он был единственным человеком, которого я когда-либо действительно боялся. При этом он был абсолютно справедлив, и мы, дети, обожали его.

Мы обычно ждали в библиотеке по вечерам, пока не услышали, как его ключ поворачивается в замке в прихожей, а затем выбегали, чтобы поприветствовать его. Мы толпились в его комнате, с нетерпением изучая все новинки, которые он вынимал из своих карманов.

Каждый ребенок запечатлел в своей памяти различные детали, которые кажутся ему чрезвычайно важными. Мы, дети, всегда называли «сокровищами» безделушки, которые отец хранил в маленькой коробочке на своем туалетном столике. По случаю торжественного праздника каждый ребенок получал безделушку для «самого себя».

Карательный инцидент, о котором я упоминал, произошел, когда мне было четыре года. Я укусил за руку свою старшую сестру. Я не помню, как укусил ее за руку, но я помню, как выбежал во двор, прекрасно сознавая, что совершил преступление. Со двора я пошел на кухню, взял у повара немного теста и заполз под кухонный стол.

Через минуту или две со двора вошел мой отец и спросил, где я. Добросердечная ирландская кухарка испытывала характерное презрение к «информаторам», но, хотя она не сказала ни слова, она нашла компромисс между информированием и своей совестью, бросив взгляд под стол. Мой отец немедленно опустился на четвереньки и бросился ко мне. Я слабо швырнул в него тестом и, имея перед ним преимущество, потому что мог стоять под столом, начал подниматься по лестнице, но был пойман на полпути. Последовавшее наказание соответствовало преступлению, и я надеюсь – и верю – что оно пошло мне на пользу.

Я никогда не знал никого, кто получал бы от жизни больше радости, чем мой отец, или кого-либо, кто с большей искренностью выполнял бы каждую свою обязанность. Они с матерью всегда проявляли гостеприимство, которое в то время чаще ассоциировалось с семьями южан, чем северян; и, особенно в последние годы, когда они переехали в город, в район Центрального парка, где держали очаровательный, открытый дом.

Моя мать, Марта Буллок, была милой, любезной, красивой женщиной с Юга, восхитительной собеседницей и всеобщей любимицей. Ее мать, моя бабушка, одна из самых милых пожилых леди, жила с нами и была чрезмерно снисходительна к нам, детям, будучи совершенно неспособной ожесточить свое сердце по отношению к нам, даже когда этого требовали обстоятельства.

К концу Гражданской войны, хотя я был очень маленьким мальчиком, я уже начал понимать, что семья не была единодушна во взглядах на этот конфликт. Отец был убежденным республиканцем Линкольна и однажды, когда мне показалось, что мать была чересчур строга, я попытался частично отомстить, во время вечерней молитвы громко и горячо помолившись за успех Армии Союза. Мать была наделена чувством юмора, и ее это слишком забавляло, чтобы наказывать меня, но она посоветовала не повторять преступление под страхом того, что сообщит отцу – он бы назначил серьезное наказание.

Мой дядя Джимми Буллок был снисходителен и справедлив в отношении вооруженных сил Союза и мог обсуждать все этапы Гражданской войны со всей справедливостью и великодушием. Но в английской политике он быстро стал бы тори самой ультраконсервативной школы. Линкольном и Грантом он мог восхищаться, но он не стал бы слушать ничего в пользу мистера Гладстона. Единственными случаями, когда я когда-либо поколебал его веру в меня, были те, когда я осмеливался смиренно предположить, что некоторые из явно нелепых ложных утверждений о мистере Гладстоне не могли быть правдой.

Мой дядя был одним из лучших людей, которых я когда-либо знал, и когда у меня иногда возникало искушение задаться вопросом, как хорошие люди могут верить в несправедливые и невозможные слухи обо мне, в которые они верят, я утешал себя, думая о совершенно искренней убежденности дяди Джимми Буллока в том, что Гладстон был человеком совершенно исключительной и невообразимой подлости как в общественной, так и в личной жизни.

Я был болезненным, хрупким мальчиком, сильно страдал от астмы, и меня часто приходилось брать с собой в поездки, чтобы найти место, где я мог дышать. Одно из моих воспоминаний о том, как мой отец ходил взад и вперед по комнате со мной на руках ночью, когда я был совсем маленьким, и о том, как я сидел в постели, задыхаясь, а мои отец и мать пытались мне помочь.

Я очень мало ходил в школу. Я никогда не ходил в общественные школы, как это позже сделали мои собственные дети. В течение нескольких месяцев я посещал школу профессора Макмаллена на Двадцатой улице, недалеко от дома, где я родился, но большую часть времени у меня были домашние преподаватели. Как я уже говорил, когда я был маленьким, меня учила тетя. Одно время у нас в доме была гувернантка-француженка, любимая и ценимая «мамзель».

Когда мне было десять лет, я совершил свое первое путешествие в Европу. Мой день рождения прошел в Кельне, и, чтобы создать у меня ощущение «вечеринки», я помню, что моя мама надела парадное платье на ужин.

Я не думаю, что я что-то получил от этой поездки за границу: я искренне ненавидел ее, как и мои младшие брат и сестра. Практически все удовольствие, которое мы получали, заключалось в исследовании руин или гор, когда мы могли уйти от взрослых, и в играх в разных отелях. Нашим единственным желанием было вернуться в Америку, и мы относились к Европе с самым невежественным шовинизмом и презрением. Однако четыре года спустя я совершил еще одно путешествие в Европу и был достаточно взрослым, чтобы полностью насладиться им и извлечь из него пользу.

Еще маленьким мальчиком я начал интересоваться естественной историей. Я отчетливо помню первый день, когда я начал свою карьеру зоолога. Я шел по Бродвею и, проходя мимо рынка, куда меня иногда посылали перед завтраком за клубникой, вдруг увидел мертвого морского котика, лежащего на деревянной доске. Я спросил, где он был убит – как оказалось, это случилось в гавани. Я уже начал читать некоторые книги Майн Рида и другие приключенческие книги для мальчиков, и я почувствовал, что котик нарисовал передо мной картину подобных приключений.

Пока он оставался там, я день за днем бродил по окрестностям рынка. Я измерил его, и я помню, что мне пришлось приложить все усилия, чтобы определить его обхват с помощью складной карманной линейки, что было непростым делом. Я тщательно записал совершенно бесполезные измерения и сразу же начал писать собственную естественную историю, взяв за точку опоры этого мертвого морского котика. Эта и последующие естественные истории были записаны в чистых тетрадях примитивно и ненаучно.

У меня были смутные стремления так или иначе завладеть котиком, но дальше мечты они так и не пошли. Однако, я заполучил его череп, и мы с двумя кузенами быстро основали амбициозный «Музей естественной истории Рузвельтов». Сначала коллекции хранились в моей комнате, пока бунт со стороны горничной не получил одобрения высших органов домашнего хозяйства, и коллекция была перемещена в книжный шкаф в задней прихожей наверху. Это была коллекция диковинок обычного маленького мальчика, совершенно неуместная и совершенно бесполезная, кроме как с точки зрения самого мальчика. Мои отец и мать горячо поощряли меня в этом, как они всегда делали во всем, что могло доставить мне полезное удовольствие или помочь развиваться.

Приключения котика и романы Майн Рида вместе усилили мой инстинктивный интерес к естественной истории. Я был слишком молод, чтобы понять многое из Майн Рида, за исключением приключенческой части и части естественной истории – они увлекли меня. Но, конечно, мое чтение не ограничивалось только естественной историей. Родители предприняли очень мало усилий, чтобы заставить меня читать – у них хватило здравого смысла не пытаться заставить меня читать то, что мне не нравилось, если только это не требовалось по учебе. Они предлагали книги, которые, по их мнению, мне следует прочесть, но, если они мне не нравились, мне давали что-нибудь другое. Были определенные книги, на которые было наложено табу. Например, мне не разрешали читать дешевые романы. Я добрался до нескольких таких романов тайком, но вряд ли удовольствие компенсировало чувство вины.

Я полагаю, что у каждого есть свои недостатки, и у меня были книги, которые мне должны были понравиться, но не понравились. Например, мне никогда не нравилась первая часть «Робинзона Крузо» (и хотя это, несомненно, лучшая часть, она мне и сейчас не нравится); в то время как вторая часть о приключениях Робинзона Крузо с волками в Пиренеях и на Дальнем Востоке меня просто очаровала.

Что мне понравилось в первой части, так это приключения Крузо до того, как он наконец добрался до своего острова, битва с Салли Ровером и намек на странных зверей, которые ночью совершают невероятные купания в океане. Мне не понравилась «Швейцарская семья Робинзонов» из-за совершенно невероятной коллекции животных, встреченных этой достойной семьей, когда они шли вглубь острова от места крушения.

Даже в поэзии меня больше всего привлекали приключения. В довольно раннем возрасте я начал читать некоторые сборники стихов, в частности поэму Лонгфелло «Сага о короле Олафе», которая поглотила меня. Это познакомило меня со скандинавской литературой, и я никогда не терял к ней интереса и привязанности.

Теодор Рузвельт в детстве.

Теодор Рузвельт родился 27 октября 1858 года в Нью-Йорке. Он был болезненным ребенком: с ранних лет у него обнаружилась сильная близорукость, кроме этого, он страдал от астмы и был физически слаб. Однако его отец Теодор Рузвельт-старший прикладывал массу усилий, чтобы сын вырос сильным и мужественным. Дом оборудовали гимнастическими снарядами для ежедневных тренировок, а когда мальчик подрос, то стал еще заниматься боксом. Помимо этого, Теодора увлек пеший туризм, он преодолевал огромные расстояния, причем, при любой погоде.

Среди моих первых книг был том безнадежно ненаучного Майн Рида о млекопитающих, иллюстрированный картинками, не более художественными, чем картинки из типичной школьной географии, но не менее захватывающими. Когда мой отец обнаружил, насколько глубоко я заинтересовался этим не очень точным томом, он дал мне небольшую книгу Дж. Г. Вуда, английского автора популярных книг по естественной истории, а затем большую его книгу под названием «Дома без рук». Я внимательно изучал их, а в будущем они дошли и до моих детей.

С «Домом без рук», кстати, связан мой педагогический провал. В соответствии с тем, что я считал своего рода современной теорией о том, как сделать образование интересным и не превращать его в задачу, я попытался научить моего старшего сына одной или двум его буквам с титульного листа. Поскольку буква «эйч» появлялась в английском названии чаще всего, я выбрал ее для начала, стремясь заинтересовать маленького мальчика, не дать ему понять, что он усваивает урок, и убедить его, что он просто хорошо проводил время. Я не знаю, была ли это теория или мой метод ее применения ошибочным, но я, безусловно, полностью искоренил в его мозгу любую способность запоминать букву «эйч»; и еще долго после того, как он выучил все остальные буквы алфавита старомодным способом, он доказал, что ни при каких обстоятельствах не может вспомнить эту злосчастную «эйч».

Сам того не подозревая, я, будучи мальчиком, находился в безнадежно невыгодном положении при изучении природы. Я был очень близорук, так что единственное, что я мог изучать, это то, обо что я спотыкался. Когда мне было лет тринадцать, мне разрешили брать уроки таксидермии у мистера Белла, высокого, чисто выбритого, седовласого пожилого джентльмена, прямого, как индеец. У него был маленький заплесневелый магазинчик, чем-то напоминающий магазинчик мистера Венуса в «Нашем общем друге», в котором он проделал очень ценную работу для науки.

Это «профессиональное обучение», как, я полагаю, назвали бы его современные педагоги, подстегнуло и направило мой интерес к сбору образцов для выращивания и сохранения. Этим летом я получил свое первое ружье, и я был озадачен, обнаружив, что мои товарищи, в отличие от меня, казалось, видели во что нужно стрелять. Однажды они прочитали вслух объявление, написанное огромными буквами на отдаленном рекламном щите, и тогда я понял, что что-то не так, потому что я не только не мог прочитать вывеску, но даже не мог разглядеть буквы. Я рассказал об этом своему отцу, и вскоре после этого получил свои первые очки, которые буквально открыли для меня совершенно новый мир. Я понятия не имел, насколько прекрасен мир, пока не получил эти очки.

Я был неуклюж, и, хотя большая часть моей неуклюжести и неловкости, несомненно, была обусловлена общими особенностями, в значительной степени это было связано с моей близорукостью и тем, что я даже не понимал, что можно видеть лучше. Воспоминание об этом опыте вызывает у меня глубокое сочувствие к тем, кто пытается в наших государственных школах и в других местах устранить физические причины неполноценности у детей, которых часто несправедливо обвиняют в упрямстве, недальновидности или тупости.

Тем же летом я также приобрел несколько новых книг о млекопитающих и птицах, включая, например, публикации Спенсера Бэрда, и усердно изучал эту тему. Я не добился больших успехов в занятиях на свежем воздухе, потому что я не получал очки до поздней осени, незадолго до того, как я отправился с остальными членами семьи во вторую поездку в Европу.

Мы жили в Доббс-Ферри, на Гудзоне. Мое ружье было двуствольным, французского производства. Это было отличное оружие для такого неуклюжего и часто рассеянного мальчика. Оно разбиралось без помощи пружины, и, если механизм заржавел, его можно было открыть без серьезных повреждений. Когда патроны застревали, их можно было извлечь таким же образом. Однако, если они были заряжены, результат не всегда был счастливым, и я не раз татуировал себя несгоревшими крупинками пороха.

* * *

Когда мне было четырнадцать лет, зимой с 1872 на 1873 год, я посетил Европу во второй раз, и эта поездка стала действительно полезной частью моего образования. Мы ездили в Египет, путешествовали вверх по Нилу, путешествовали по Святой Земле и части Сирии, посетили Грецию и Константинополь; а затем мы, дети, провели лето в немецкой семье в Дрездене.

Моя первая настоящая коллекция в качестве студента естественной истории была собрана в Египте во время этого путешествия. К тому времени я уже хорошо разбирался в жизни американских птиц с поверхностной научной точки зрения. Я ничего не знал об орнитологии Египта, но я взял в Каире книгу английского священника, чье имя я сейчас забыл, который описал путешествие вверх по Нилу, и в приложении к его книге дал отчет о своей коллекции птиц. Хотел бы я сейчас вспомнить имя автора, потому что я очень многим обязан этой книге. Без него я бы собирал в полной темноте, тогда как с его помощью я обычно мог узнать, что это за птицы. Мои первые познания в латыни были получены при изучении научных названий птиц и млекопитающих, которые я собирал и классифицировал с помощью таких книг, как эта.

Птицы, которых я добывал вверх по Нилу и в Палестине, представляли собой обычную мальчишескую коллекцию. Несколько лет спустя я передал их вместе с другими собранными мной орнитологическими образцами Смитсоновскому институту в Вашингтоне и Американскому музею естественной истории в Нью-Йорке. Мне сказали, что шкуры еще можно найти в обоих этих местах и в других общественных коллекциях. Я сомневаюсь, что на них есть мои оригинальные этикетки.

Это собирание птиц было главной изюминкой моего путешествия по Нилу. Я был достаточно взрослым и читал достаточно, чтобы наслаждаться храмами, пейзажами пустыни и общим чувством романтики; но со временем это надоело бы, если бы у меня не было серьезной работы по сбору и подготовке моих образцов.

Несомненно, это создавало некоторые сложности для моей семьи, особенно в один такой случай, когда благонамеренная служанка извлекла из моего костюма старую зубную щетку, с помощью которой я наносил на шкуры мышьяковистое мыло, необходимое для их сохранения, частично вымыла ее и оставила вместе с остальным набором для моего личного пользования. Я полагаю, что все растущие мальчики, как правило, неряшливы; но маленький мальчик-орнитолог, или даже мальчик со вкусом к естественной истории любого рода, как правило, самый грязный из всех.

Дополнительным элементом в моем случае был тот факт, что во время пребывания в Египте я внезапно начал расти. Поскольку выше по Нилу не было портных, когда я вернулся в Каир, мне понадобился новый наряд.

Когда мы добрались до Дрездена, нас, младших детей, оставили на лето в доме герра Минквица, члена то ли муниципального, то ли саксонского правительства – я забыл, какого именно. Мы надеялись, что таким образом мы приобретем некоторые знания немецкого языка и литературы.

Они были самой доброй семьей, какую только можно себе представить. Я никогда не забуду неутомимое терпение двух дочерей. Отец и мать, а также застенчивый, худой двоюродный брат-студент, живший в квартире, были не менее добры. Выезжая за город, я усердно собирал образцы и оживлял дом ежами и другими мелкими животными и рептилиями, которые упорно пытались выбраться из частично закрытых ящиков бюро.

Двое сыновей были очаровательными студентами Лейпцигского университета, оба принадлежали к дуэльному корпусу и, как следствие, их лица были украшены шрамами. Одного из них, знаменитого фехтовальщика, звали Дер Роте Херцог (Красный герцог), а другого при каждом удобном случае звали герр Назехорн (Сэр Носорог), поскольку кончик его носа был отрезан на дуэли и пришит снова.

Я выучил здесь много немецкого, помимо своей воли, и, прежде всего, я был очарован Нибелунгами. Немецкая проза никогда не давалась мне по-настоящему легко в том смысле, в каком давалась французская, но немецкая поэзия волновала меня не меньше, чем английская.

С того времени и по сей день было бы совершенно невозможно заставить меня почувствовать, что немцы на самом деле иностранцы. Привязанность, Gemuthlichkeit (качество, которое не может быть точно передано ни одним английским словом), способность к тяжелой работе, чувство долга, восторг от изучения литературы и науки, гордость за новую Германию, более чем добрый и дружеский интерес к трем странным детям – все это проявления немецкого характера и немецкой семейной жизни произвели на меня подсознательное впечатление, которое я ни в малейшей степени не определил в то время, но которое все еще очень живо сорок лет спустя.

Когда я вернулся в Америку в возрасте пятнадцати лет, я начал серьезно учиться, чтобы поступить в Гарвард под руководством мистера Артура Катлера, который позже основал школу Катлера в Нью-Йорке. Я не мог ходить в школу, потому что по некоторым предметам знал намного меньше, чем большинство мальчиков моего возраста, а по другим – намного больше. В естественных науках, истории и географии, а также в неожиданных частях немецкого и французского языков я был силен, но прискорбно слаб в латыни, греческом и математике.

Мой дед построил свой летний дом в Ойстер-Бей за несколько лет до этого, и теперь отец сделал Ойстер-Бей летним домом для своей семьи. Параллельно с подготовкой к поступлению в колледж я занимался практической изучением естественной истории. Я работал с большим усердием, чем с умом или успехом, и сделал очень мало дополнений к сумме человеческих знаний; но и по сей день можно найти некоторые малоизвестные орнитологические публикации, в которых записаны такие вещи, как, например, то, что в одном случае рыба-ворона, а в другом ипсвичский воробей, были получены неким Теодором Рузвельтом-младшим. в Ойстер-Бей, на берегу пролива Лонг-Айленд.

Осенью 1876 года я поступил в Гарвард, который окончил в 1880 году. Мне очень понравился колледж, и я уверен, что он пошел мне на пользу, но только в общем плане, потому что в моей реальной учебе было очень мало того, что помогло мне в дальнейшей жизни. Моя неспособность, возможно, была частично вызвана тем, что я не проявлял интереса к предметам.

Перед тем, как покинуть Гарвард, я уже написал одну или две главы книги, которую впоследствии опубликовал, о морской войне 1812 года. Эти главы были настолько сухими, что по сравнению с ними словарь показался бы легким чтением.

Я был недостаточно развит, чтобы заставить себя проявлять разумный интерес к некоторым предметам, которые мне поручали – например, к характеру Гракхов. Очень умный и прилежный парень, без сомнения, сделал бы это, но лично я дорос до этого конкретного предмета только много лет спустя. Действия фрегатов и шлюпов между американскими и британскими морскими тиграми 1812 года были гораздо более доступны моему пониманию. Я уныло работал над Гракхами, но лишь потому, что должен был; мой добросовестный профессор с достойным лучшего применения упорством тащил меня по теме изо всех сил, но я был на редкость идееотталкивающим.

В то время у меня и в мыслях не было заниматься общественной деятельностью, я никогда не изучал ораторское искусство и не практиковался в дебатах. Лично я не испытываю ни малейшей симпатии к дискуссионным состязаниям, в которых каждой стороне произвольно присваивается определенное предложение и приказывается поддерживать его без малейшей ссылки на то, верят ли те, кто его поддерживает, в него или нет.

Я знаю, что при нашей системе это необходимо для юристов, но я решительно не верю в это в отношении общего обсуждения политических, социальных и экономических вопросов. Что нам нужно, так это выпустить из наших колледжей молодых людей с горячими убеждениями в правоте своей стороны, а не молодых людей, которые могут привести веские аргументы в пользу того, что правильно или неправильно, в зависимости от их интересов.

Нынешний метод ведения дебатов на такие темы, как «Наша колониальная политика», или «Необходимость военно-морского флота», или «Надлежащая позиция судов в конституционных вопросах», поощряет именно неправильное отношение среди тех, кто принимает в них участие. Нет никаких усилий, чтобы привить искренность и силу убеждения. Напротив, конечный результат состоит в том, чтобы заставить соперников почувствовать, что их убеждения не имеют ничего общего с их аргументами.

Мне жаль, что я не изучал ораторское искусство в колледже; но я чрезвычайно рад, что не принимал участия в дебатах того типа, в которых акцент делается не на том, чтобы заставить оратора правильно мыслить, а на том, чтобы заставить его бойко говорить в пользу своей стороны без оглядки на убеждения.

Я был достаточно хорошим учеником в колледже – насколько я помню, чуть ли не в десяти процентах лучших в своем классе, хотя не уверен, означает ли это десять процентов от общего числа поступивших или только тех, кто закончил.

Мои главные интересы были научными. Когда я поступил в колледж, я был увлечен естественной историей на открытом воздухе, и мои амбиции влекли меня стать ученым. Мой отец с самых ранних дней внушал мне, что я должен работать и прокладывать свой собственный путь в мире, и я всегда предполагал, что это означает, что я должен заняться бизнесом. Но на первом курсе (он умер, когда я был второкурсником) он сказал мне, что если я хочу стать ученым, я могу это сделать. Он объяснил, что я должен быть уверен, что я действительно очень хочу заниматься научной работой, потому что, если я займусь этим, я должен сделать серьезную карьеру, что он заработал достаточно денег, чтобы позволить мне сделать такую карьеру, но я не должен мечтать о том, чтобы заниматься этим как дилетант.

Он также дал мне совет, который я всегда помнил, а именно: если я не собираюсь зарабатывать деньги, я не должен их и транжирить. Как он выразился, я должен был поддерживать постоянную дробь, и если я не смог увеличить числитель, тогда я должен уменьшить знаменатель. Другими словами, если бы я занялся научной карьерой, я должен определенно отказаться от всех мыслей об удовольствиях, которые могут сопровождать карьеру зарабатывания денег, и должен найти свои удовольствия в другом месте.

После этого разговора я твердо решил сделать науку делом всей моей жизни. Я этого не сделал по той простой причине, что в то время Гарвард и, я полагаю, другие наши колледжи полностью игнорировали возможности натуралиста-фауниста, натуралиста на природе и наблюдателя природы. Они рассматривали биологию как чисто лабораторную науку и науку под микроскопом, науку, приверженцы которой должны были проводить свое время за изучением мельчайших форм морской жизни или за разрезанием и изучением тканей высших организмов под микроскопом.

Такое отношение, без сомнения, отчасти объяснялось тем фактом, что в большинстве колледжей тогда не всегда разумно копировалось то, что делалось в великих немецких университетах. Протест против поверхностного изучения был доведен до крайности; тщательность в мелочах как единственная цель изучения была возведена в фетиш. Была полная неспособность понять огромное разнообразие видов работ, которые могут быть выполнены натуралистами, в том числе то, что может быть сделано натуралистами. В совершенно правильном желании быть тщательным и избегать небрежных методов, тенденция заключалась в том, чтобы рассматривать как несерьезную, ненаучную любую работу, которая не проводилась с кропотливой тщательностью в лаборатории.

Мой вкус специализировался в совершенно другом направлении, и у меня было не больше желания или способности быть микроскопистом и патологоанатомом, чем быть математиком. Соответственно, я оставил все мысли о том, чтобы стать ученым. Несомненно, это означало, что у меня действительно не было той глубокой преданности науке, которая, как я думал, у меня была; ибо, если бы я обладал такой преданностью, я бы каким-то образом сделал карьеру для себя, не обращая внимания на разочарования.

Что касается политической экономии, то, конечно, во время учебы в колледже меня учили доктринам невмешательства, одной из которых была свободная торговля, которая тогда была принята как каноническая. Большинство американских мальчиков моего возраста были научены как своим окружением, так и учебой определенным принципам, которые были очень ценными с точки зрения национальных интересов, и некоторым другим, которые были совершенно противоположными.

Политэкономисты не были особенно виноваты в этом; это было общее отношение писателей, которые писали для нас, людей того поколения. Взять хотя бы мой любимый «Наши молодые люди», журнал, который научил меня гораздо большему, чем любой из моих учебников. Все в этом журнале прививало индивидуальные добродетели и необходимость твердого характера как главного фактора успеха любого человека – учение, в которое я теперь верю так же искренне, как и всегда, ибо все законы, которые может изобрести человеческий ум, никогда не сделают человека достойным гражданином, если он не имеет внутри себя правильного материала, если у него нет уверенности в себе, энергии, смелости, способности настаивать на своих правах и сочувствия, которое заставляет его заботится о правах других.

Всей этой индивидуальной морали меня научили книги, которые я читал дома, и книги, которые я изучал в Гарварде. Но почти не было учения о необходимости коллективных действий и о том факте, что в дополнение к индивидуальной ответственности, а не в качестве замены, существует коллективная ответственность.

Школа, которую я прошел, была с одной стороны подлинно демократической, но с другой – не слишком. Я возмужал, полностью проникнутый убеждением, что мужчину нужно уважать за то, каким он себя сделал. Но меня также, сознательно или бессознательно, учили, что в социальном и профессиональном плане в значительной степени весь долг человека заключается в том, чтобы сделать себя лучше, что он должен быть честным в отношениях с другими и старомодно милосердным к несчастным; но не его дело – объединяться с другими в попытке улучшить положение многих, сдерживая ненормальное и чрезмерное развитие индивидуализма у немногих.

Я не имею в виду, что эта концепция была какой-то плохой. Напротив, утверждение индивидуальной ответственности было, есть и всегда будет первостепенной необходимостью. Учение такого рода, которое я впитал как из своих учебников, так и из своего окружения, является здоровым противником сентиментальности, которая, самодовольно оправдывая человека за все его недостатки в конце концов безнадежно ослабили бы пружину моральной цели. Она также поддерживает ту мужественную энергию, недостаток которой у среднего человека никогда не сможет компенсировать даже самый совершенный закон или действие общества. Но такое учение в чистом виде, не сдерживаемое другими учениями, означает согласие с буйством беззаконного делового индивидуализма, который был бы столь же разрушительным для реальной цивилизации, как беззаконный военный индивидуализм Темных веков.

Когда я уже занимался политикой, однажды я произнес речь, которой дал название «Напряженная жизнь». Впоследствии я опубликовал сборник эссе с таким названием. Меня всегда особенно радовали два его перевода на другие языки. Один из них был сделан японским офицером, который хорошо знал английский и пронес эти эссе через всю маньчжурскую кампанию, а позже перевел для своих соотечественников. Другая была написана итальянской леди, чьему брату, офицеру итальянской армии, погибшему при исполнении служебных обязанностей в чужой стране, тоже очень понравилась эта статья, и он повсюду носил ее с собой. Переводя название, леди перевела его на итальянский как «Vigor di Vita». Я подумал, что этот перевод значительно улучшил оригинал, и пожалел, что сам не использовал такое название, которое точнее передавало смысл моей проповеди.

Итак, есть два вида успеха, или, скорее, два вида способностей, проявляющихся в достижении успеха. Во-первых, успех в больших или малых делах приходит к человеку, в котором есть природная сила делать то, что никто другой не может сделать, и что никакая тренировка, никакое упорство или сила воли не позволят обычному человеку сделать.

Этот успех, конечно, как и любой другой вид успеха, может быть как в очень большом масштабе, так и в малом. Человек может быть способен пробежать сто ярдов за девять и три пятых секунды, или сыграть десять отдельных партий в шахматы одновременно с завязанными глазами, или сложить пять столбцов фигур сразу без усилий, или написать «Оду греческой урне», или произнести Геттисбергскую речь, или показать способности Фредерика в Лейтене или Нельсона в Трафальгаре.

Никакая тренировка тела или ума не позволила бы любому добродетельному, но заурядному человеку совершить любой из этих подвигов. Конечно, чтобы совершить их требуются усердная учеба и тренировки, но достичь такого не может никто, кроме совершенно исключительного человека, в котором есть что-то, чего нет у заурядного большинства.

Это самый поразительный вид успеха, и он может быть достигнут только человеком, в котором есть качество, которое на порядки отличает его от своих собратьев. Но гораздо более распространенный тип успеха в любой сфере жизни и в любом виде усилий – это тот, который приходит к человеку, который отличается от своих собратьев не тем качеством, которым он обладает, а степенью развития, которую он придал этому качеству. Такого рода успех открыт для большого числа людей, если только они серьезно намерены его достичь.

Это тот вид успеха, который открыт для среднего человека с крепким телом и справедливым умом, у которого нет выдающихся умственных или физических качеств, но который получает как можно больше, работая над способностями, которыми он обладает. Это единственный вид успеха, который доступен большинству из нас. И все же некоторые из величайших успехов в истории были достигнуты этим вторым классом – когда я называю это вторым классом, я ни в малейшей степени не преуменьшаю его, я просто указываю, что он отличается по своему характеру от первого класса.

Для обычного человека, вероятно, более полезно изучать этот второй тип успеха. Из изучения первого он может почерпнуть вдохновение, он может получить подъем и высокий энтузиазм. Из изучения второго он может, если захочет, узнать, как самому добиться подобного успеха.

Вряд ли нужно говорить, что все успехи, которых я когда-либо добивался, были второго типа. Я никогда ничего не выигрывал без тяжелого труда и применения своих суждений, тщательного планирования и работы надолго вперед. Будучи довольно болезненным и неуклюжим мальчиком, я в молодости поначалу нервничал и не доверял собственной доблести. Мне приходилось мучительно и кропотливо тренироваться не только в том, что касается моего тела, но и в том, что касается моей души и силы воли.

В детстве я прочитал отрывок из одной из книг Марриэта, который всегда производил на меня впечатление. В этом отрывке капитан небольшого британского военного корабля объясняет герою, как приобрести бесстрашие. Он говорит, что поначалу почти каждый человек испытывает страх, когда начинает действовать, но курс, которому надо следовать, заключается в том, чтобы человек держал себя в руках, чтобы он мог действовать так, как будто он не испуган. Когда это продолжается достаточно долго, его поведение превращается из притворства в реальность, и человек действительно становится бесстрашным благодаря тому, что он практикует бесстрашие уже инстинктивно. (Я излагаю мысль своими собственными словами, а не языком Марриэта.)

Я взял эту теорию за основу своего пути. Поначалу я боялся самых разных вещей, начиная от медведей гризли и заканчивая «злыми» лошадьми и вооруженными бандитами, но, делая вид, что я не боюсь, я постепенно перестал бояться. Большинство мужчин могут испытать то же самое, если захотят. Сначала они научатся хорошо переносить испытания, которые они ожидают и к которым они заранее готовят себя. Через некоторое время у них выработается привычка, и они будут вести себя хорошо во внезапных и неожиданных чрезвычайных ситуациях, которые застают их врасплох.

Конечно, гораздо приятнее, если человек бесстрашен от природы, и я завидую и уважаю таких людей. Но стоит помнить, что человек, который не обладает этим преимуществом, тем не менее, может стать вровень с бесстрашным человеком, и может выполнять свой долг не хуже, если захочет. Конечно, он не должен позволять своему желанию принимать форму пустых грез наяву. Пусть он мечтает о том, чтобы быть бесстрашным, и чем больше он мечтает, тем лучше он станет, при условии, что он сделает все возможное, чтобы идти к своей мечте.

Он может достойно и хорошо выполнять свою часть работы при условии, что ставит бесстрашие в качестве идеала, приучает себя думать об опасности просто как о чем-то, с чем нужно столкнуться и преодолеть, и относится к самой жизни так, как он должен относиться к ней, не как к чему-то, что нужно выбросить, а как к пешке, которой нужно рискнуть всякий раз, когда риск оправдан интересами большой игры, в которую мы все вовлечены.

Почти сразу после окончания Гарварда в 1880 году я начал интересоваться политикой. Я не верил тогда и не верю сейчас, что какой-либо человек должен пытаться сделать политику своей единственной карьерой. Это ужасное несчастье для человека, когда он начинает чувствовать, что все его средства к существованию и все счастье зависят от того, останется ли он на своем посту. Такое чувство мешает ему по-настоящему служить людям, находясь у власти, и всегда подвергает его сильнейшему давлению, вынуждая отказаться от своих убеждений ради сохранения должности.

У человека должно быть какое-то другое занятие – у меня их было несколько – к которому он может прибегнуть, если его вышвырнут с должности, или он сочтет необходимым выбрать курс, который, вероятно, приведет к тому, что его вышвырнут, если он не захочет остаться в должности ценой своей совести.

В 1880 году молодой человек моего воспитания и убеждений мог вступить только в Республиканскую партию, что я и сделал. Присоединиться к ней тогда было непросто. Это было задолго до эры реформы избирательных бюллетеней и контроля над праймериз, задолго до эпохи, когда мы поняли, что правительство должно официально уведомлять о деятельности партийных организаций. К партии по-прежнему относились как к частной корпорации, и в каждом округе организация образовывала своего рода общественно-политический клуб. Человек должен был регулярно выдвигаться и избираться в этот клуб, как и в любой другой клуб.

При таких обстоятельствах вступление в местную организацию было сопряжено с некоторыми трудностями, и после того, как я присоединился, это вызвало у меня немалое удовольствие и волнение.

Таким образом, я стал членом Республиканской ассоциации Двадцать первого округа Нью-Йорка. Люди, которых я знал лучше всего, состояли в претенциозных социальных клубах, обладали утонченным вкусом и жаждой легкой жизни. Когда я начал наводить справки о местонахождении местной Республиканской ассоциации и способах вступления в нее, эти люди – а также крупные бизнесмены и юристы – смеялись надо мной и говорили, что политика – это «низко», что организации контролируются не «джентльменами», а владельцами салонов, кондукторами конных вагонов и тому подобными плебеями, они заверили меня, что эти люди грубы, жестоки и неприятны в общении.

Я ответил, что если это так, то это просто означает, что люди, которых я знал, не принадлежали к правящему классу, а другие люди принадлежали – и что я намеревался быть одним из правящего класса; что, если они окажутся слишком жесткими для меня, я полагаю, мне придется уйти, но я, конечно, не сдамся, пока не приложу усилия и не выясню, действительно ли я слишком слаб, чтобы выстоять в трудную минуту.

Я был избран в Законодательный орган осенью 1881 года и оказался самым молодым в этом органе. Как и всем молодым людям, мне было очень трудно научиться говорить. Я во многом воспользовался советом одного упрямого старого соотечественника, который бессознательно перефразировал герцога Веллингтона, который сам, несомненно, перефразировал кого-то другого. Совет гласил: «Не говорите, пока не будете уверены, что вам есть что сказать, и вы точно знаете, что говорите, затем скажите это и сядьте».

Мои первые дни в Законодательном органе были похожи на дни мальчика в новой школе. Мы с моими коллегами-законодателями смотрели друг на друга с взаимным недоверием. Каждый из нас выбрал свое место, каждый начал с того, что последовал примеру какого-нибудь ветерана в первых рутинных делах, а затем, через неделю или две, мы начали разбиваться на группы в соответствии с нашими привязанностями. Законодательная власть была демократической. Я был республиканцем из округа «шелковых чулок», самого богатого округа Нью-Йорка, и меня, как одного из представителей меньшинства, включили в Комитет городов. Это была желанная должность. Я не прилагал никаких усилий, чтобы преуспеть, и, насколько я знаю, был помещен туда просто потому, что это соответствовало обстоятельствам.

Очень короткий опыт показал мне, что при тогдашнем составе Законодательного органа так называемые партийные соревнования меня совершенно не интересовали. Не было реального партийного разделения по большинству вопросов, вызывавших озабоченность в государственной политике, как республиканцы, так и демократы могли быть и были за и против них. Мы дружили не по партийной линии, а потому, что и я и мои друзья обнаружили, что у нас одинаковые убеждения в принципиальных вопросах и вопросах политики. Единственная разница заключалась в том, что среди республиканцев было больше таких людей, чем среди демократов, и мне было легче с самого начала находить среди республиканцев людей с близким мне мировосприятием. По большей части они были выходцами из сельских районов.

За три года я завел немало друзей. Одним из ближайших среди республиканцев назову Билли О’Нила из Адирондака, владевшего небольшим магазином на перекрестке. Он был молодым человеком, лишь на несколько лет старше меня. Назову также Исаака Ханта, Йонаса ван Дузера, Уолтера Хау, Генри Спрэга, огромного роста одноглазого ветерана Гражданской войны, бравого генерала Кертиса из графства Сент-Лоуренс и отличного парня, немца по происхождения, Крузе из графства Каттараугус. Среди демократов я горжусь дружбой с Хэмденом Роббом и Томасом Ньюболдом, а также Томом Уэлчем из Ниагары, которые оказали большую услугу, добившись того, чтобы штат выделил парк Ниагара-Фоллс, а также с членами палаты из Нью-Йорка и Бруклина, Майком Костелло и Питом Келли.

Майк Костелло был членом Таммани-Холла. Он был столь же бесстрашен, сколь и честен. Он приехал из Ирландии и поначалу принял речь Таммани на праздновании 4 июля как свидетельство истинного отношения этой организации к правам людей. Но уже через месяц или два в нем поселилось глубокое неприятие к методам Таммани. Мы с ним работали рука об руку и нам были глубоко безразличны интересы наших местных партийных аппаратов. Руководители его аппарата откровенно предупредили его, что вышвырнут его на следующих выборах – что они и сделали. Но его выдержка и стойкость давали ему силу противостоять обстоятельствам, и держаться на плаву. Я не знаю лучшего гражданина, и наша дружба никогда не подвергалась сомнению.

Когда я пришел в политику, Нью-Йорк находился под контролем Таммани, которому время от времени противостояла какая-то другая – уже исчезающая – городская организация Демпартии. Демократы пригорода еще не попали под влияние Таммани и пытались выдвинуть в качестве политического босса от сельских районов Дэвида Б. Хилла. Республиканская партия была расколота на фракции Стойких и Полукровок. Соответственно, ни у одной из партий не было одного доминирующего босса или одной доминирующей машины, каждая из которых контролировалась враждующими боссами. Коррупция была уже не такой, как раньше, когда сторонние лица контролировали законодателей, как марионеток. Не было и такой централизации системы боссов, которая пришла позже. Многие члены находились под контролем местных боссов или местных аппаратов.

Трехлетний опыт убедил меня, во-первых, в том, что в законодательной власти было очень много насквозь коррумпированных людей, возможно, треть от общего числа; и, во-вторых, что честных людей было больше, чем продажных, и что, если бы когда-либо было возможно прямо поставить вопрос о правильном и неправильном поведении так, чтобы привлечь их внимание и внимание их избирателей, правое дело восторжествовало бы.

Проблема заключалась в том, что в большинстве случаев вопрос был запутан. Из литературы можно прийти к выводу, что единственная коррупция в законодательных кругах заключалась в подкупе законодателей корпорациями, и что четкую грань можно провести между честным человеком, который всегда голосовал против корпораций, и человеком продажным. Мой опыт говорил о прямо противоположном. На каждый законопроект, внесенный (даже не принятый) с целью коррупции в пользу корпорации, было внесено не менее десяти не принятых, и предназначенных не для принятия, а для шантажа корпораций. Большинство коррумпированных членов будут голосовать за шантажные законопроекты, пока им не заплатят, а после оплаты они будут голосовать в интересах корпорации.

Законопроекты о шантаже, или, как их всегда называли, «забастовочные», сами по себе можно было бы грубо разделить на две категории: законопроекты, которые было бы уместно принять, и те, которые принимать нельзя. Некоторые законопроекты, направленные против корпораций, были совершенно дикими. Какую-то часть выдвигали честные и глупые фанатики, но большинство были представлены людьми, у которых не было ни малейшего намерения их принимать, но которые хотели, чтобы им заплатили за отказ от принятия. Однако самым выгодным законопроектом для опытного шантажиста был законопроект, направленный на реальное корпоративное злоупотребление, которое корпорация – по злому умыслу ли или по глупости – не желала исправлять.

Среди мер, введенных в интересах корпораций, также были и разумные и неуместные. Коррумпированные законодатели, «кавалерия на черных лошадях», как их называли, требовали платы за голосование по желанию корпораций, независимо от того, был ли законопроект правильным или неправильным. Иногда, если законопроект был правильным, у корпорации хватало добродетели или силы духа отказаться платить за его принятие, но далеко не всегда.

Очень поверхностное рассмотрение вышеупомянутого положения дел показывает, насколько трудно было иногда прояснять проблему, поскольку честные и нечестные люди постоянно находились бок о бок, голосуя то против, то за корпоративную меру, в равной степени из правильных и из крайне неправильных побуждений. Я очень рано осознал, что и огульная защита корпораций, и огульные нападки на них, причиняют почти одинаковый вред. Трудно сказать, кто более вредный проводник коррупции и деморализации – тот, который гордился тем, что всегда противостоял корпорациям, или тот, кто заступался за них, мотивируя это своей приверженностью здоровому консерватизму.

По поводу одного законопроекта шла ожесточенная борьба между двумя организациями городского трамвая Нью-Йорка. Я видел, как во время дебатов лоббисты сами спускались в зал заседаний и почти не скрываясь выманивали продажных людей в вестибюли. В другом случае железнодорожные корпорации Нью-Йорка, несмотря на протест мэра и других местных властей, спешили провести законопроект о перечислении более половины своих налогов и некоторые из членов, проголосовавших за эту меру, вероятно, сочли ее правильной, но также за него проголосовал каждый коррумпированный член Палате. Только дурак мог подумать, что все голоса были отданы бескорыстно.

Мы с Майком Костелло вели эффективную борьбу против законопроекта о пересмотре повышенных железнодорожных налогов – возможно, самой откровенно мошеннической меры, которую в мое время продвигали в Олбани.

Взгляды одних и тех же членов законодательного органа, ответственных за внесение законопроекта, претерпели такую необычайную трансформацию, что, когда законопроект появился – проталкиваемый ревностными и действительно честными радикалами, – инициаторы фактически проголосовали против него!

Некоторые из нас, сомневавшиеся в принципе законопроекта, проголосовали за него, поскольку были убеждены, что это был очередной законопроект, выдвинутый для шантажа, и нам не хотелось оказаться на стороне коррупционеров. Затем поднялась волна народных настроений в его пользу, законопроект был вновь внесен на следующей сессии, железные дороги очень мудро решили, что они просто будут бороться с ним по существу, и весь контингент «кавалерии» вместе со всеми бывшими сторонниками меры проголосовал против.

Те из нас, кому претили методы, к которым ранее прибегали для уничтожения законопроекта, проголосовали за него в прошлом году, после долгих раздумий снова проголосовали за него, что я теперь считаю неразумным, и на законопроект наложил вето тогдашний губернатор Гровер Кливленд. Я считаю, что вето было правильным, и те, кто чувствовал то же, что и я, поддержали вето; потому что, хотя было совершенно правильно снизить стоимость проезда до пяти центов, что вскоре было сделано, метод был неразумным и создал бы вредный прецедент.

Случай противоположного рода произошел в связи с крупной железнодорожной корпорацией, которая хотела увеличить свои терминальные мощности в одном из крупных городов. Представители железной дороги принесли мне законопроект и попросили его изучить, сказав, что им хорошо известно, что это такой законопроект, который поддается шантажу, и что они хотели бы рассмотреть его по существу.

Я внимательно изучил его и обнаружил, что муниципальные власти и собственники, чья собственность должна была быть изъята, одобрили его, а также обнаружил, что это было абсолютной необходимостью с точки зрения города не меньше, чем с точки зрения железной дороги.

Итак, я сказал, что возьму на себя ответственность за него, если у меня будут гарантии, что при продвижении не будут использоваться взятки или любые другие грязные методы. Они согласились. В то время я исполнял обязанности председателя комитета, рассматривавшего законопроект.

Очень краткий опыт доказал то, в чем я уже был практически уверен – что существовала тайная комбинация большинства комитета на коррупционной основе. Под тем или иным предлогом подкупленные члены комитета поддерживали законопроект, не высказываясь о нем ни положительно, ни отрицательно. Один или два члена комитета были довольно грубыми личностями, и когда я решил форсировать события, я не был уверен, что у нас не будет проблем.

Я предложил высказаться сперва за законопроект, а затем против. Большинство отказалось без обсуждения: некоторые сохраняли деревянную невозмутимость, другие смотрели на меня с презрительной наглостью. Тогда я положил бумаги в карман и объявил, что все равно выдвину законопроект. Это почти вызвало бунт: мне пригрозили, что мое поведение будет осуждено в законодательном собрании, и я ответил, что в таком случае я должен буду изложить собранию причины, по которым я подозреваю, что люди, задерживающие все сообщения о законопроекте, делают это с целью шантажа.

Соответственно, я добился, чтобы законопроект был представлен в Законодательный орган и внесен в календарь. Но здесь дело зашло в тупик. Я думаю, это произошло главным образом потому, что большинство газет, которые обратили внимание на этот вопрос, относились к нему в таком циничном духе, что поощряли любителей шантажа.

В этих газетах сообщалось о внесении законопроекта и говорилось, что «все голодные законодатели требовали своей доли пирога» – факт «раздела пирога» воспринимался как естественная норма. Это запугивало честных людей и поощряло негодяев: первые боялись, что их заподозрят в получении денег, если они проголосуют за законопроект, а последним дали щит, за которым они будут стоять, пока им не заплатят.

Я был совершенно не в состоянии продвинуть законопроект в законодательном органе, и, наконец, представитель железной дороги сказал мне, что он хотел бы забрать законопроект из моих рук, что я, похоже, не в состоянии провести его и что, возможно, какой-нибудь «более старый и опытный» лидер мог бы быть более успешным. Я был вполне уверен, что это значит, но, конечно, у меня не было никаких доказательств, и, кроме того, я был не в том положении, чтобы обещать успех.

Соответственно, законопроект был передан на попечение ветерана, которого я считаю лично честным человеком, но который не интересовался мотивами, влияющими на его коллег. Этот джентльмен, получивший прозвище, которое я переиначу на «белоголовый орлан из Уихокена», знал свое дело. Через пару недель с предложением провести законопроект выступил даже не «белоголовый орлан», а «кавалерия», чьи чувства полностью изменились за прошедшее время.

Так все и кончилось. Была проведена небольшая работа как в интересах корпорации, так и в интересах общества, которую корпорация сначала честно пыталась выполнить достойным путем. Вина за неудачу лежала прежде всего в безразличии сообщества к законодательным нарушениям, пока шантажировали только корпорации.

Поведение людей, которых я хорошо знал в обществе и на которых меня учили равняться, просто поражало и разительно отличалось от моих представлений о людях такого положения – ведь тогда прошло немногим больше года с тех пор, как я окончил колледж. В целом, они всегда старались избегать любого прямого разговора со мной о том, что мы сейчас называем «привилегиями» в бизнесе и политике, то есть о корыстном союзе между бизнесом и политикой.

Один сотрудник известной юридической фирмы, старый друг семьи, тем не менее, однажды пригласил меня на ланч, очевидно, надеясь узнать о моих планах. Не сомневаюсь, что он испытывал ко мне искреннюю личную симпатию. Он объяснил, что я преуспел в законодательном органе, что поиграть в реформы было бы неплохо, что я продемонстрировал способности, которые сделают меня полезным в юридической конторе или бизнесе, но что я не должен переигрывать, что я зашел достаточно далеко, и что сейчас самое время оставить политику и отождествлять себя с правильными людьми, с людьми, которые в конечном итоге всегда будут контролировать других и получать реальные награды.

Я спросил его, означает ли это, что я должен оставить политический ринг? Он несколько нетерпеливо ответил, что я полностью ошибаюсь (как на самом деле и было), полагая, что существует просто политический ринг, о котором так любят говорить газеты, что помимо «ринга» есть внутренний круг, включающий крупный бизнес. И политики, юристы и судьи, находятся в союзе с ним и в определенной степени зависят от него, и что успешный человек должен добиваться своего успеха при поддержке этих сил, будь то в юриспруденции, бизнесе или политике.

Этот разговор не только заинтересовал меня, но и произвел такое впечатление, что я навсегда запомнил его, поскольку это был первый проблеск понимания того сочетания бизнеса и политики, против которого я так часто выступал в последующие годы. В Америке того времени, и особенно среди людей, которых я знал, преуспевающий бизнесмен считался всеми в первую очередь хорошим гражданином. Ортодоксальные книги по политической экономии, не только в Америке, но и в Англии, были написаны специально для его прославления. На него сыпались награды, им восхищались сограждане – одним словом ему подобал респектабельный типаж. Суровые газетные моралисты, никогда не уставая осуждать политиков, имели обыкновение противопоставлять политикам «деловые методы» в качестве идеала, который мы должны были стремиться внедрить в политическую жизнь.

Герберт Кроули в книге «Обещание американской жизни» изложил причины, по которым наша индивидуалистическая демократия, – которая учила, что каждый человек должен полагаться исключительно на себя, ни в коем случае не должен подвергаться вмешательству со стороны других и должен посвятить себя своему личному благополучию, – неизбежно породила тип бизнесмена, который искренне верил, как и все остальные члены общества, что человек, сколотивший большое состояние, был лучшим и самым типичным американцем.

В законодательном органе я имел дело в основном с проблемами честности и порядочности, а также законодательной и административной эффективности. Работа с этими вопросами показывали усилия, необходимые, чтобы получить эффективное и честное правительство. Но пока я мало понимал, какие усилия уже приложены – по большей части под очень плохим руководством – по обеспечению более подлинной социальной и промышленной справедливости. И я не был особенно виноват в этом. Добропорядочные граждане, которых я тогда знал лучше всего, даже когда они были людьми с ограниченными средствами – такими, как мой коллега Билли О’Нил и мои друзья из захолустья Сьюэлл и Доу, – не больше, чем я, осознавали меняющиеся потребности, которые приносили меняющиеся времена. Их кругозор был таким же узким, как и мой, хотя в этих узких пределах таким же фундаментально здравым.

Я хотел бы остановиться на здравом смысле нашего взгляда на жизнь. Там, где мы видели нечестность, мы выступали против нее – в большом или малом. Мы обнаружили, что нужно гораздо больше мужества, чтобы открыто выступить против профсоюзов, чем против капиталистов. Грехи против труда обычно совершаются, и ненадлежащие услуги капиталистам обычно оказываются за закрытыми дверями. Очень часто человек, обладающий моральным мужеством открыто выступать против профсоюзов, когда они неправы, оказывается единственным, кто готов эффективно работать на благо тех же рабочих, когда правда на их стороне.

Единственные виды мужества и честности, которые всегда полезны для хороших институций где бы то ни было, демонстрируют люди, которые беспристрастно и справедливо вершат дела на основе личного поведения, а не классовой принадлежности.

Мы обнаружили, что тем, кто публично ратовал за непогрешимость профсоюзов, в частном порядке нельзя было доверять. Мы искренне не доверяли реформатору, который никогда не осуждал зло, если оно не воплощалось в богатом человеке. Человеческая природа не меняется и этот тип «реформатора», так же вреден, как и во все времена.

Громогласный поборник народных прав, который нападает на зло только тогда, когда оно связано с богатством, и который никогда публично не нападает на какое-либо преступление, каким бы вопиющим оно ни было, если оно совершено номинально в интересах простого рабочего, испорчен либо разумом либо душой – ни один честный человек не должен ему доверять. В значительной степени это была неприязнь, вызванная в наших умах демагогами этого класса, которые затем помешали тем из нас, чьи инстинкты в основе были здравыми, зайти так далеко, как нам следовало бы в государственном контроле корпораций и правительственном вмешательстве в интересах профсоюзов.

Некоторые пороки и неэффективность в общественной жизни тогда проявлялись проще, чем, вероятно, сейчас. Один или два раза я был членом комитетов, которые расследовали грубые и широко распространенные злоупотребления правительства. В целом, наиболее важную роль я сыграл в третьем законодательном органе, в котором я служил, когда я был председателем комитета, который расследовал различные аспекты официальной жизни Нью-Йорка.

Конечно, расследования, разоблачения и разбирательства следственного комитета, председателем которого я был, привели меня к ожесточенному личному конфликту с очень влиятельными финансистами, политиками и контролируемыми ими газетами. Способные, но беспринципные люди боролись – кто за свои капиталы, а кто и за то, чтобы избежать неприятно близкого соседства с тюрьмой штата.

Это означало, что нам нужно было и держать удар и бить в ответ. В такой политической борьбе тот, кто пошел на то, на что пошел я, быстро становился мишенью для сильных и хитрых людей, которые не остановились бы ни перед чем. Любой, вовлеченный в этот особый тип воинственных и практических реформ, быстро чувствовал, что ему лучше даже не пытаться, если его собственный характер не будет несгибаемым.

В одной из следственных комиссий, в которой я служил, был мой соотечественник, очень способный человек, который, прибыв в Нью-Йорк, почувствовал, то, что чувствуют некоторые американцы в Париже, – что моральные ограничения его родного места больше не действуют. При всех его способностях, он был недостаточно проницателен, чтобы понять, что Департамент полиции тщательно следил за ним, как и за всеми нами. Он был пойман с поличным, делающим то, чего он не должен был делать и более не смел делать ничего, что не позволили бы ему делать те, кто владел его тайной.

Так у чиновников, стоявших за Департаментом полиции, появился свой человек в комитете. Была пара случаев, когда он боялся, что события в комитете могут принять такой оборот, что его разоблачат либо его коллеги, либо городские власти – и в эти моменты я видел на лице этого сильного в общем-то человека такой ужас, который не видел больше никогда и нигде. Тем не менее, он избежал обвинений, поскольку мы так и не смогли получить доказательств против него.

Ловушки были расставлены не только для него и если бы я или кто-то еще попал в нее, закончилась бы либо наша общественная карьера, либо наша работа в направлении, которое оправдывало бы участие в общественной жизни вообще.

Человек, конечно, может занимать государственные должности, в то время как другие люди знают о нем то, что он не может позволить себе разглашать. Но никто не может вести действительно достойную общественную карьеру, не может действовать с твердой независимостью в серьезных кризисах, или нанести удар по большим злоупотреблениям, не может позволять себе наживать могущественных и беспринципных врагов, если он сам уязвим в своих личных секретах. Грязное поведение само по себе не позволит человеку хорошо служить обществу.

Мне всегда нравилось замечание Джоша Биллингса о том, что «гораздо легче быть безобидным голубем, чем мудрым змеем». Есть много достойных и много способных законодателей; но безупречность и бойцовские качества не всегда сочетаются. Оба качества необходимы для человека, который должен вести активную борьбу против хищников. Он должен иметь чистые руки, чтобы со спокойным сердцем улыбаться, когда перед публикой открывают его личное досье, и все же чистота не поможет ему, если он глуп или робок. Он должен ходить осторожно и бесстрашно, и хотя он никогда не должен вступать в свару, если может избежать этого, он должен быть готов при необходимости нанести сильный удар.

Пусть он, кстати, помнит, что слабый удар – это непростительное преступление. Не бей вообще, если этого можно избежать, но никогда не бей мягко.

Как и большинство молодых людей в политике, я прошел через различные колебания чувств, прежде чем «нашел себя». В какой-то период я был настолько впечатлен достоинством полной независимости, что действовал в каждом конкретном случае исключительно так, как я лично это видел, не обращая никакого внимания на принципы и предубеждения других. Результатом было то, что я быстро и заслуженно потерял всякую способность вообще чего-либо достигать; и тем самым я усвоил бесценный урок: на практике никто не может достичь высшей степени своего служения, если не объединится с соратниками, что означает определенное количество компромиссов.

Опять же, в какой-то период я начал верить, что у меня есть будущее, и что мне следует быть очень дальновидным и тщательно анализировать последствия каждого своего действия. Это быстро сделало меня бесполезным для общества и объектом отвращения к самому себе; и тогда я решил, что постараюсь действовать так, как будто каждый пост, который я занимаю, будет последним, и просто буду стараться выполнять свою работу как можно лучше, пока занимаю этот пост. Я обнаружил, что для меня лично это был единственный способ, которым я мог либо наслаждаться жизнью, либо оказывать хорошую услугу стране, и я никогда впоследствии не отклонялся от этого плана.

Когда я пришел в политику, там было, – как было и до того, и как всегда будет после – сколько угодно плохих людей, которые были очень эффективными, и сколько угодно хороших людей, которые хотели бы делать высокие вещи в политике, но которые были совершенно неэффективны. Если я хотел чего-то добиться для страны, я должен был сочетать порядочность и эффективность, быть прагматиком с высокими идеалами, который делал все возможное, чтобы воплотить эти идеалы в реальную практику. Это был мой идеал, и в меру своих возможностей я стремился соответствовать ему.

Не всегда было легко придерживаться золотой середины, особенно оказываясь между коррумпированными и беспринципными демагогами и коррумпированными и беспринципными реакционерами. Мы старались уравновесить их, старались стоять за правое дело, хотя другие его сторонники были кем угодно, только не праведниками. Мы пытались покончить со злоупотреблениями собственностью, даже несмотря на то, что добропорядочные люди, владеющие собственностью, были введены в заблуждение, поддерживая эти злоупотребления. Мы отказывались санкционировать незаконные посягательства на собственность, даже зная, что защитники собственности сами были вовлечены в порочные и коррумпированные деяния.

В этих вопросах я не отставал от остальных моих друзей; более того, я был впереди них, поскольку ни один серьезный лидер в политической жизни тогда не понимал первостепенной необходимости решения этих вопросов. Одна частичная причина – не извинение или оправдание, а частичная причина – того, что я медленно приходил к пониманию важности действий в этих вопросах, была коррумпированность и отталкивающая сущность многих из тех, кто выступал за популистские реформы, их неискренность и глупость многого из того, что они защищали. В то же время я не испытывал ни симпатии, ни восхищения к человеку, который был просто денежным королем, и я не считал, что «денежное прикосновение», в отрыве от других качеств, дает человеку право на уважение или внимание.

Как говорилось выше, мы не раз вступали в бескомпромиссную борьбу против самых выдающихся и влиятельных финансовых кругов того времени. Но в большинстве битв мы сражались за честность, прозрачность и порядочность, и чаще мы сражались против коррупции, выраженной выражение в демагогии, чем против коррупции, которая защищала привилегии. По сути, наша борьба была частью вечной войны против агрессивных сил, и нас ни на йоту не волновало, на каком уровне находятся эти силы.

Разыгрывать из себя демагога в корыстных целях – смертный грех перед народом при демократии, точно так же, как носить для этого маску царедворца – смертный грех перед народом при других формах правления. Человек, который долго остается в нашей американской политической жизни, если в его душе есть великодушное желание эффективно служить великим целям, неизбежно начинает рассматривать себя просто как один из многих инструментов, предназначенных для торжества этих целей и всякий раз, когда один из инструментов исчерпывает себя, он должен быть отброшен в сторону. Если такой человек мудр, он с радостью сделает это, когда придет время и необходимость, не спрашивая, что ждет его в будущем.

Пусть полубог хорошо и мужественно сыграет свою роль, а затем с удовлетворением уступит свое место, когда появится бог. Он не должен испытывать напрасных сожалений о том, что другому дано служить лучше и получать большую награду. Пусть ему будет достаточно понимания того, что он тоже служил, и что, делая свое дело, он подготовил путь для другого человека, который может делать это же дело лучше.

Весной 1889 года президент Гаррисон назначил меня в комиссию по гражданской службе. В течение почти пяти лет я был не очень активен в политической жизни, хотя и выполнял некоторую рутинную работу в организации и выступал с предвыборными речами, а в 1886 году безуспешно баллотировался на пост мэра Нью-Йорка против Абрама С. Хьюитта, демократа, и Генри Джорджа, независимого.

Я шесть лет занимал свою должность в комиссии гражданской службы – четыре года при президенте Гаррисоне, а затем два года при президенте Кливленде. Оба президента относились ко мне с величайшим вниманием. Среди моих коллег-комиссаров в разное время были бывший губернатор Южной Каролины Хью Томпсон и Джон Р. Проктор из Кентукки. Они были демократами и бывшими солдатами Конфедерации. Я глубоко привязался к обоим, и мы стояли плечом к плечу в каждом мероприятии, в котором Комиссия была вынуждена принимать участие.

Реформа государственной службы имела две стороны. Это были, во-первых, усилия по обеспечению более эффективного управления государственной службой, и, во-вторых, еще более важные усилия по выводу административных органов правительства из сферы политики, чтобы тем самым убрать из американской политической жизни источник коррупции и деградации.

Теория политических трофеев заключается в том, что государственные должности – это такая большая добыча, которую победившая политическая партия имеет право использовать для своих сторонников.

В рамках этой системы работа правительства часто велась хорошо даже в те дни, когда реформа государственной службы была всего лишь экспериментом, потому что человек, управляющий ведомством – если, конечно, он сам наделен способностями и дальновидностью – знал, что неэффективность в управлении в конечном итоге падет на его голову, и поэтому настаивал на том, чтобы большинство его подчиненных выполняли хорошую работу, – более того, люди, назначенные в соответствии с системой трофеев, обязательно были людьми определенной инициативы и силы, потому что те, кому не хватало этих качеств, не могли занять пост.

Тем не менее, было много вопиющих случаев, когда могущественный шеф дарил должность другу, стороннику или родственнику. Более того, неизбежно случайный характер работы, необходимость получения и удержания должности по службе, совершенно не связанной с официальными обязанностями, неизбежно приводили к снижению уровня общественной морали, как среди должностных лиц, так и среди политиков, которые несли партийную службу в надежде на вознаграждение в виде должности.

Действительно, доктрина о том, что «победителю принадлежит добыча», циничный боевой клич политика-трофеиста в Америке за шестьдесят лет, предшествовавших моему собственному вступлению в общественную жизнь, настолько неприкрыто порочна, что немногие здравомыслящие люди защищают ее. Назначать, продвигать по службе, сокращать и исключать с государственной службы почтальонов, стенографисток, машинисток, клерков из-за политики, проводимой ими самими или их друзьями, без учета их собственной службы, с точки зрения народа в целом, так же глупо и унизительно, как и порочно.

Теодор Рузвельт – молодой политик.

Политическая биография Теодора Рузвельта берет свое начало в 1882 году, когда его избрали в законодательный орган штата Нью-Йорк. Однако она чуть было не завершилась спустя два года, когда в один день Рузвельт потерял мать и жену (последняя умерла при родах). До 1886 года Рузвельт жил в уединенной сельской местности, как простой фермер, потом снова женился. Его избранницей стала давняя подруга Эдит Кэроу. В этом браке родилось пятеро детей, для всех Теодор стал заботливым любящим отцом. На протяжении всей своей жизни он поддерживал с детьми отличные отношения.

В таком случае, на первый взгляд, может показаться странным, что так трудно искоренить эту систему. К сожалению, ей позволили стать привычным и традиционным в американской жизни, так что представление о государственной должности как о чем-то, что должно использоваться в первую очередь на благо доминирующей политической партии, укоренилось в сознании среднего американца, и он настолько привык ко всему процессу, что это казалось частью естественного порядка вещей. Не только политики, но и большая часть людей восприняли это как нечто само собой разумеющееся, как единственно правильное отношение. Было много сообществ, где сами граждане не считали естественным или даже правильным, чтобы почтовым отделением заведовал человек, принадлежащий к побежденной партии.

Более того, если бы обеим сторонам не было запрещено использовать офисы в целях политического вознаграждения, сторона, которая их использовала, обладала таким преимуществом перед другой, что в долгосрочной перспективе не могло быть и речи о том, чтобы другая сторона не последовала дурному примеру. Каждая партия извлекала выгоду из офисов, пока была у власти, а оказавшись в оппозиции, неискренне осуждала своих противников за то, что они делали именно то, что делала сама раньше и намеревалась сделать снова.

Чтобы выкорчевать эту скверну, было необходимо как постепенно изменить внутреннее отношение среднего гражданина к этому вопросу, так и обеспечить надлежащие законы и надлежащее исполнение законов. Работа еще далека от завершения. Все еще есть масса должностных лиц, которых недобросовестная администрация может использовать для нарушения политических конвенций и подавления общественных настроений, особенно в «прогнивших районах» – тех, где партия не сильна, и где должностные лица, как следствие, имеют непропорционально большое влияние. Это было сделано республиканской администрацией в 1912 году, что было крахом Республиканской партии.

Более того, есть ряд штатов и муниципалитетов, где еще очень мало сделано для того, чтобы покончить с системой трофеев. Но в Национальном правительстве десятки тысяч должностей были переведены под систему заслуг, главным образом благодаря действиям Национальной комиссии гражданской службы.

* * *

Следует отметить, что использование правительственных учреждений в качестве патронажа является препятствием, которое следует иметь в виду тем, кто стремится получить хорошее правительство. Любые усилия по проведению реформ любого рода, национальных, государственных или муниципальных, приводят к тому, что реформаторы немедленно оказываются лицом к лицу с организованной бандой обученных наемников, которым платят из государственной казны, чтобы обычные добрые граждане, встретившись с ними на избирательных участках, оказываются в положении ополчения, вышедшего на бой против регулярной армии.

Реформа государственной службы была предназначена в первую очередь для того, чтобы дать среднему американскому гражданину справедливый шанс в политике, придать этому гражданину такой же вес в политике, какой имеют эти джентльмены.

Патронаж на самом деле не помогает партии. Он помогает боссам получить контроль над партийным аппаратом – как это было в 1912 году с Республиканской партией, – но это не помогает партии. Самые громкие победы партии в нашей истории были одержаны, когда патронаж был направлен против победителей. Все, что делает патронаж – это помогает худшему элементу в партии сохранить контроль над партийной организацией.

Два худших элемента в нашем правительстве, с которыми приходится бороться добропорядочным гражданам – это, во-первых, отсутствие постоянной активности со стороны самих добропорядочных граждан, и, во-вторых, вездесущая активность тех, у кого есть только корыстный личный интерес в политической жизни.

Трудно заинтересовать среднего гражданина каким-либо конкретным движением до такой степени, чтобы заставить его принять в нем эффективное участие. Он желает движению добра, но он не хочет или часто не может потратить время и силы, чтобы служить ему эффективно, независимо от того, механик он или банкир, телеграфист или кладовщик. У него свои интересы, свой бизнес, и ему трудно выкроить время, чтобы побывать на праймериз, позаботиться об организации, провести голосование – короче говоря, позаботиться обо всех тысячах деталей политического управления.

С другой стороны, система трофеев порождает класс людей, чей финансовый интерес заключается в том, чтобы потратить это необходимое время и силы. Им за это платят, и платят из государственного бюджета. В соответствии с системой добычи человек назначается на обычную должность в муниципалитете, федеральном правительстве или правительстве штата, в первую очередь не потому, что от него ожидают хорошей работы, а потому, что он оказал помощь какому-то большому боссу или приспешнику какого-то большого босса. Его пребывание на посту зависит не от того, как он выполняет службу, а от того, как он сохраняет свое влияние в партии.

Это обязательно означает, что его внимание к интересам общества в целом, даже если оно реальное, вторично по отношению к его преданности своей организации или интересам лидера, который поставил его на место. Поэтому он и его товарищи занимаются политикой не раз в год, не два или три раза в год, как средний гражданин, а каждый день в году. Это единственное, о чем они говорят, потому что это их хлеб с маслом. Они планируют это, и они строят планы по этому поводу. Они делают это, потому что это их бизнес.

Я их нисколько не виню. Я обвиняю нас, народ, потому что в результате нашего неправильного мышления и пассивности мы, американские граждане, склонны порождать массу людей, чьи интересы в государственных делах часто противоречат нашим, которые тщательно обучены, тщательно организованы, которые зарабатывают себе на жизнь вне политики, и которые часто зарабатывают на жизнь плохой политикой.

Они знают каждый маленький поворот, каким бы запутанным он ни был, в политике своих подопечных, и когда наступает день выборов, обычный гражданин оказывается таким же беспомощным перед этими людьми, как если бы он был одиноким добровольцем, вышедшим на поле брани против отряда обученных наемников.

Существует пара сотен тысяч федеральных офисов, не говоря уже о офисах в правительствах штатов и в муниципалитетах. Люди, которые занимают эти должности, и люди, которые хотят их занять, внутри и вне доминирующей на данный момент партии, образуют регулярную армию, интерес которой заключается в том, чтобы система политики «хлеба с маслом» сохранялась.

Против их конкретных интересов мы имеем в целом неорганизованное настроение сообщества в пользу создания достойной основы. Большое количество людей, которые смутно верят в добро, противостоят меньшему, но все же большому числу людей, в чьих интересах часто становится действовать очень конкретно и активно во имя зла; и неудивительно, что борьба сомнительна.

* * *

За шесть лет моей службы сфера действия системы «заслуги» была расширена за счет системы «трофеи», включив в несколько раз больше офисов, чем первоначально. Обычно это делалось путем введения конкурсных вступительных экзаменов, иногда, как на военно-морских верфях, с помощью системы регистрации. Это само по себе было хорошей работой.

Еще лучшей работой было сделать закон эффективным и подлинным там, где он применялся. Что неизбежно при внедрении такой системы, сначала был достигнут лишь частичный успех. Например, это относилось к рядовым сотрудникам крупных таможен и почтовых отделений, но не к руководителям. Ряд руководителей офисов были скользкими политиками низкого морального уровня, сами назначались в рамках системы трофеев и стремились, прямо или косвенно, разрушить систему заслуг и оплатить свои собственные политические долги, продвинув на должности своих приспешников и сторонников. Иногда эти люди действовали с открытой и неприкрытой жестокостью, но чаще пытались хитростью обойти закон.

С другой стороны, реформаторы государственной службы в большинстве случаев не очень-то привыкли к практической политике и часто оказывались беспомощными, когда сталкивались с профессиональными политиками-ветеранами. В результате в начале моего опыта я обнаружил, что во многих офисах исполнение закона было фикцией. Это было очень вредно, потому что это поощряло политиков нападать на закон повсюду, и, с другой стороны, заставляло хороших людей чувствовать, что закон не стоит того, чтобы его защищать.

Но есть и другие, более важные реформы, чем эта. Слишком много реформаторов государственной службы оказались равнодушными или активно враждебными реформам, которые имели глубокие и далеко идущие социальные и промышленные последствия. Многие из них в лучшем случае равнодушно относились к движениям за улучшение условий труда и жизни мужчин и женщин, работающих в тяжелых условиях, и были положительно враждебны движениям, которые ограничивали власть крупных корпоративных магнатов и направляли в полезное русло деятельность консультировавших их крупных корпоративных юристов.

Большинство газет, которые считали себя особыми сторонниками реформы государственной службы и высшими представителями гражданской добродетели, и которые не доверяли среднему гражданину и содрогались от «грубости» профессиональных политиков, были, тем не менее, подвержены порокам еще более презренным (хотя и не таким грубым), как те, кого они осуждали и высмеивали.

Их редакторами были утонченные люди с утонченными вкусами, любимыми соблазнами которых были злословие, подлая клевета и снобистское поклонение всему, что облачено в богатство и внешнюю видимость обычной респектабельности. Они не были крепкими или сильными людьми, они чувствовали себя неловко в компании настоящих мужчин, часто в них просто физически чувствовалась робость. Они мстили самим себе за тревожное осознание своих собственных недостатков, сидя в уединении – очень уютно обставленном – насмехаясь и злословя о людях, которые заставляли их чувствовать себя некомфортно.

Да, иногда это были плохие люди, которые заставляли их чувствовать себя неловко, демонстрируя грубый и отталкивающий порок, но иногда это были люди высокого нрава, которые придерживались идеалов о мужестве и служении другим, которые боролись с недостатками раздутого богатства и легкой жизни тех, чей горизонт ограничен защищенной и робкой респектабельностью.

Эти газеты, хотя и были свободны от отталкивающей вульгарности желтой прессы, были подвержены влиянию привилегированных интересов и были почти так же враждебны мужественности, как и пороку – и были гораздо более враждебны к нему, чем к типичным недостаткам богатства и утонченности. Они выступали за реформу государственной службы, они выступали за законы об авторском праве и отмену пошлин на произведения искусства, они выступали за все правильные (и даже более решительно за все неправильные) движения за международный мир и арбитраж, – не углубляясь, при этом, в социальную несправедливость и не предъявляя требований к национальной и индивидуальной мужественности.

Они выступали против или были равнодушны к усилиям по созданию армии и флота, поскольку им не было дело до национальной гордости, и, прежде всего, они выступали против любых (кроме самых слюнтяйских) попыток, какими бы разумными они ни были, изменить нашу социальную и экономическую систему таким образом, чтобы заменить идеал справедливости по отношению ко всем идеалом доброго милосердия от немногих избранных к благодарному большинству.

* * *

Некоторые из людей, лидировавших в борьбе за реформу государственной службы, заняли почетное руководящее положение в битве за эти другие и более важные реформы. Но многие из них, поборовшись ради приличия, быстро покинули ряды, когда речь пошла не о борьбе с взяточничеством мелких боссов и мелких политиков – жизненно необходимая борьба, не забывайте об этом, – а о борьбе с укрепившимися силами привилегий, борьбе за обеспечение справедливости.

Одна из причин, по которой босс так часто сохраняет свою власть, особенно на муниципальном уровне, заключается или, по крайней мере, заключалась в прошлом, в том, что многие из людей, которые называют себя реформаторами, были слепы к необходимости работать по-человечески для улучшения общества и экономики. Такие слова, как «босс» и «машина», теперь подразумевают зло, но как значение, которое несут эти слова, так и определение самих слов несколько расплывчаты. Лидер необходим; но его оппоненты всегда называют его боссом. Организация необходима, но оппозиция всегда называют ее машиной.

Тем не менее, существует реальное и глубокое различие между лидером и боссом, между организациями и машинами. Политический лидер, который открыто борется за принципы и сохраняет свою руководящую позицию, будоража совесть и взывая к интеллекту своих последователей, чтобы они доверяли ему и следовали за ним, потому что при нем они могут добиться больших результатов, чем при ком-либо другом, выполняет работу, которая необходима в демократии.

С другой стороны, босс – это человек, который добивается своей власти тайными и, как правило, коррумпированными средствами. Некоторые из худших и самых могущественных боссов в нашей политической истории либо не занимали государственных должностей, либо занимали незначительные. Они не взывали ни к интеллекту, ни к совести. Их работа велась за закрытыми дверями и состояла главным образом в игре на жадности и ожидании награды.

Босс такого рода может дергать за ниточки в конвенциях, может манипулировать членами законодательного органа, может контролировать предоставление или удержание должности и служит посредником для объединения сил коррумпированной политики и коррумпированного бизнеса. Если он находится на одном конце социальной лестницы, то может через своих агентов торговать самыми жестокими формами порока и за взятки защищать поставщиков позора и греха. На другом конце шкалы, он может обеспечивать благосклонность высокопоставленных правительственных чиновников или законодателей к крупным промышленным интересам, сделка иногда является голым вопросом купли-продажи, а иногда осуществляется таким образом, чтобы обе стороны могли более или менее успешно замаскировать это перед своей совестью, действуя как бы интересах общества.

Машина – это просто другое название организации, которая обязательно вырастет в партию или часть партии, контролируемой такими боссами и их приспешниками, тогда как, конечно, эффективная организация порядочных людей необходима для обеспечения достойной политики.

Если бы эти боссы не были ответственны ни за что, кроме чистого зла, они, вероятно, продержались бы недолго. И, в любом случае, если бы люди, которые ужасаются их злобе, сами были такими же практичными и так же хорошо понимали человеческую природу, с боссами было бы покончено быстро. Проблема в том, что босс понимает человеческую природу, и что он занимает место, которое реформатор не может занять, если он также не понимает человеческую природу.

Иногда босс – это человек, который заботится о политической власти исключительно ради нее самой, как он мог бы заботиться о любом другом хобби, но чаще он имеет в виду какую-то определенно эгоистичную цель – политические или финансовые амбиции. Он редко может многого добиться, если у него нет другой стороны. Успешный босс очень склонен быть человеком, который, в дополнение к совершению зла в своих собственных интересах, также заботится об интересах других, даже если не из добрых побуждений.

Некоторым сообществам так повезло, что у них очень мало людей, у которых есть личные интересы, которым нужно служить, и в них власть босса сведена к минимуму. Есть много деревенских сообществ такого типа. Но в сообществах, где существует бедность и невежество, условия созрели для появления босса.

Более того, везде, где интересы крупного бизнеса подвергаются либо ненадлежащему покровительству, либо неправомерной дискриминации и шантажу со стороны государственных чиновников – в обоих случаях результат равно порочен – почти наверняка будет появляться босс. Лучший способ добраться до такого типа босса – это поддерживать общественное сознание возбужденным и бдительным, чтобы оно не допускало ни неправомерных нападок, ни неправомерного фаворитизма по отношению к этим корпорациям и быстро наказывало любого государственного служащего, виновного в том и другом.

* * *

Часто бывает много хорошего в боссах – особенно распространенном в больших городах – которые выступают по отношению к людям своего района жестким, но готовым прийти на помощь другом и защитником. Такой человек использует свое влияние, чтобы найти работу для молодых людей. Он пойдет в суд за буйного юношу, который попал в беду. Он поможет наличными или кредитом вдове, которая находится в бедственном положении, или кормильцу, который стал калекой или по какой-либо другой причине временно остался без работы. Он организует вечеринки с моллюсками и похлебкой и пикники, и местные профсоюзные лидеры консультируются с ним. Некоторым своим избирателям он оказывает надлежащие услуги, а другим – совершенно неподобающие услуги, но он сохраняет человеческие отношения со всеми.

Он может быть очень плохим и очень коррумпированным человеком, человеком, чьи действия по шантажу и защите порока наносят далеко идущий ущерб его избирателям. Но эти избиратели по большей части мужчины и женщины, которые упорно борются с бедностью и для которых проблема жизни очень реальна и очень близка. Они предпочли бы чистое и честное правительство, если это чистое и честное правительство сопровождается человеческим сочувствием, человеческим пониманием. Но абстрактный призыв к добродетели, обращенный к ним хорошими людьми, которые на самом деле не понимают их потребностей, часто остается совершенно незамеченным, если на другой стороне стоит босс, друг и благодетель, который, возможно, был виновен во многих неправильных поступках в вещах, которые они вряд ли осознают, но кто обращается к ним не только ради будущих милостей, но и во имя благодарности и лояльности, и, прежде всего, понимания и сочувствия. У них есть чувство клановой лояльности к нему, их отношения могут быть в значительной степени правильными для примитивных людей, все еще находящихся на клановой стадии морального развития.

Успешная борьба с этим типом порочного босса и типом порочной политики, которая его порождает, может быть предпринята только политиками, которые испытывают искреннее сочувствие и понимание к людям, с которыми им предстоит работать, и которые на практике стремятся к их социальной и производственной выгоде.

Существуют сообщества бедных людей, чья жизнь тяжела, в которых босс, хотя он и был бы неуместен в более продвинутом сообществе, если в основе своей остается честным человеком, является единственным, кто может удовлетворить реальную потребность. Из-за его ограниченности в других вопросах, помимо чисто местных, возможно, нашим долгом будет бороться с таким боссом; но, возможно, также нашим долгом будет признать, в пределах его ограниченности, как его искренность, так и его полезность.

Опять же, даже босс или бизнесмен, несущие в себе зло, могут в определенных моментах быть здоровыми элементами и делать хорошую работу. Возможно, высшим долгом патриотически настроенного государственного служащего является работать с большим боссом или крупным бизнесменом строго в рамках этих вопросов, оставаясь непримиримым к ним во всем остальном.

Точно так же есть много самозваных реформаторов, поведение которых таково, что оправдывает горькое замечание Тома Рида: когда доктор Джонсон определил патриотизм как последнее прибежище негодяя, он не знал о бесконечных возможностях, содержащихся в слове «реформа».

Тем не менее, наш долг – работать над реформами, которые отстаивают эти люди, не обращая внимания на проступки самих людей по другим вопросам. Я знал в своей жизни многих крупных бизнесменов и многих крупных политических боссов, которые часто или даже в большинстве случаев творили зло, но которые в некоторых случаях и по определенным вопросам были правы. Я без колебаний сражался с этими людьми, когда они были неправы; и, с другой стороны, пока они шли моим путем, я был рад, что они это делали. Отказаться от их помощи, когда они были правы и стремились к правильной цели и к тому, что приносило пользу людям, – какими бы ни были их мотивы, – было бы ребячеством, и, более того, само по себе было бы проступком по отношению к людям.

* * *

Когда я заканчивал свою карьеру в качестве комиссара гражданской службы, я уже начал понимать, что простого улучшения политических условий самого по себе недостаточно. Я смутно осознавал, что необходимо вести еще большую борьбу за улучшение экономических условий и обеспечение социальной и экономической справедливости, справедливости как между индивидуумами, так и между классами. Я начал понимать, что политические усилия были в значительной степени ценными, поскольку они нашли выражение и привели к такому социальному и экономическому улучшению.

Я постепенно находил или пытался найти ответы на различные вопросы, некоторые из которых пока неразрешимы для любого из нас, но над решением которых мы все обязаны работать. Я очень остро осознал, что обязанность правительства по защите женщин и детей должна быть расширена и включать защиту всех основных элементов труда. Я понял, что делом всего нашего народа было добиться справедливости между крупной корпорацией и ее сотрудниками, а также между крупной корпорацией и ее более мелкими конкурентами, а также ее клиентами и широкой общественностью.

Я видел, что это было делом всех нас, а не только работодателя, если дивиденды росли, а заработная плата снижалась; что в интересах всех нас, чтобы рабочему доставалась полная доля выгоды, а также, что в наших общих интересах, чтобы каждый человек, будь то работник умственного труда или разнорабочий, выполнял наилучшим образом работу, на которую он был способен, и что должно быть соответствие между ценностью работы и ценностью вознаграждения.

Именно эти и многие подобные вопросы в совокупности составляют великие социальные и экономические проблемы современности, наиболее интересные и важные из проблем, с которыми приходится иметь дело в нашей общественной жизни.

Я считаю, что правительство может многое сделать для решения этих проблем. Однако самым важным фактором останется индивидуальность среднего мужчины и средней женщины. Единственное, что здесь может сделать правительство – это дополнить индивидуальные действия. Более того, помимо этого, есть еще фактор коллективизма. Должно быть сформировано общественное мнение, оно должно дать о себе знать и, в конце концов, трансформироваться путем постепенного повышения индивидуальных стандартов поведения.

Мы должны сковывать хитрость законом точно так же, как несколько столетий назад мы сковывали законом силу. Неограниченный индивидуализм губит самого человека. Но то же самое относится и к искоренению индивидуализма законом или обычаем.

Это большая ошибка – не признавать жизненную необходимость хороших законов. Также большой ошибкой является вера в то, что хорошие законы чего-то добьются, если у обычного человека нет нужных качеств. Если труженик, работник физического труда, получил меньше, чем ему причитается, он должен быть защищен как законом, обычаем, так и осуществлением своего права на повышение заработной платы; уменьшение количества и качества его работы приведет только к злу.

Для того, чтобы наше общество было поставлено на прочную основу, должно быть гораздо больше уважения и вознаграждения для человека физического труда, чем мы оказываем ему сейчас, но это уважение и вознаграждение не могут быть ему оказаны, если он не стремится к самосовершенствованию, подобающую высшему типу работников умственного труда – врачу, писателю или художнику. Необходимо повышать стандарты, а не снижать их до уровня самых бедных и неэффективных.

Существует настоятельная необходимость разумных действий правительства, чтобы помочь сделать жизнь человека, который обрабатывает землю, такой, какой она должна быть, и следить за тем, чтобы работник физического труда получал свою полную долю вознаграждения за то, что он помогает производить; но если фермер, механик или поденщик бездельничает, если он уклоняется от тяжелой работы, если он глуп или потакает своим слабостям, тогда никакой закон не спасет его, и он должен уступить место лучшему.

Я полагаю, что некоторые люди неправильно поймут то, что я говорю, и будут воспринимать только половину как целое. Позвольте мне повторить. Когда я говорю, что даже после того, как у нас будут все необходимые хорошие законы, главным фактором успеха или неудачи любого конкретного человека должен быть его собственный характер, не следует делать вывод, что я преуменьшаю важность этих законов, реальную и жизненно важную потребность в них.

Борьба за индивидуальное продвижение и развитие может быть сведена на нет или на неопределенный срок замедлена отсутствием закона или плохим законом. Этому могут помочь организованные усилия со стороны государства. Необходимы как коллективные, так и индивидуальные действия, как публичного, так и частного характера. Только медленная и терпеливая внутренняя трансформация, подобная той, которую помогают осуществить эти законы, действительно помогает людям подняться в их борьбе за лучшую жизнь. Признание индивидуального характера самым важным из всех факторов не означает отказа признать, что у нас должны быть хорошие законы, и что у нас должны быть лучшие люди в офисах, чтобы обеспечить соблюдение этих законов.

Таким образом, нация коллективно сможет оказать реальную и подлинную услугу каждому из нас в отдельности; и, с другой стороны, мудрость коллективных действий будет в основном зависеть от высокого индивидуального среднего уровня гражданственности.

* * *

Что касается отношений мужчины и женщины – это фундаментальные отношения, которые лежат в основе всей социальной структуры. Закон может многое сделать для того, чтобы предоставить женщинам полные и абсолютно равные права с мужчинами, включая право голоса, право владеть и пользоваться собственностью, а также право заниматься любой профессией, которую она пожелает, на тех же условиях, что и мужчина. И все же, когда это будет сделано, это мало что даст, если, с одной стороны, сам мужчина не осознает свой долг перед женщиной, и если, с другой стороны, женщина не осознает, что у нее нет никаких прав, если она выполняет обязанности, связанные с этими правами, и только это оправдывает ее обращение к ним.

Жестокий, эгоистичный или распущенный мужчина – отвратительный член общества; но, в конце концов, его действия в долгосрочной перспективе ничуть не хуже, чем действия женщины, которая довольствуется тем, что паразитирует на других, которая холодна, эгоистична, не заботится ни о чем, кроме легкомысленных удовольствий и постыдной легкости. Закон достойных усилий, закон служения ради достойной цели, независимо от того, приносит ли это удовольствие или боль, является единственно правильным законом жизни, будь то для мужчины или для женщины.

Мужчина не должен быть эгоистичным; и если женщина мудра, она не позволит мужчине стать эгоистичным, не только ради себя, но и ради него. Одна из главных потребностей – помнить, что почти каждая обязанность состоит из двух, казалось бы, конфликтующих элементов, и что чрезмерная настойчивость в отношении одного, исключая другой, может свести на нет его собственную цель.

Любому человеку, который изучает статистику рождаемости среди коренных американцев Новой Англии или среди коренных французов Франции, не нужно говорить, что когда благоразумие и предусмотрительность доходят до холодного эгоизма и потакания своим слабостям, раса неизбежно исчезнет. Принимая во внимание женщин, которые по уважительным причинам не выходят замуж, или которые в браке бездетны или могут иметь только одного или двух детей, очевидно, что замужняя женщина, способная иметь детей, должна в среднем иметь четырех, иначе раса не сохранится.

Это простое утверждение самоочевидной истины. Тем не менее, глупые и потворствующие своим желаниям люди часто возмущаются этим утверждением. С другой стороны, непредусмотрительные и бездарные люди, невнимательные и жестокие люди, относятся к заявлению так, как будто оно оправдывает глав семей в том, что у них огромное количество голодающих, плохо воспитанных и заброшенных детей.

Мужчина должен хорошо подумать, прежде чем жениться. Он должен быть нежным и внимательным мужем и понимать, что нет другого человека, которому он обязан такой любовью, уважением и вниманием, как женщине, которая с болью вынашивает и с трудом воспитывает его детей. Любой нормальный мужчина должны испытывать презрение не только к жестокому мужу, но и к мужу безразличному, не проявляющему полной преданности и уважения к своей жене.

Муж должен работать – это его роль в мире. С другой стороны, женщина должна понимать, что у нее не больше прав уклоняться от обязанностей жены и матери, чем у мужчины от обязанностей кормильца семьи. Женщины должны иметь свободный доступ ко всем сферам труда, в которые они хотят попасть, и когда их работа так же ценна, как и работа человека, она должна оплачиваться так же высоко. Тем не менее, обычно для мужчины и женщины, чье благополучие важнее, чем благополучие любого другого человека, женщина должна оставаться матерью, домоправительницей, а мужчина должен оставаться добытчиком для жены, которая вынашивает его детей, и для детей, которых она производит на свет.

Никакая другая работа не является столь ценной или требовательной ни для мужчины, ни для женщины, обычно вся остальная работа имеет второстепенное значение и должна быть дополнением, а не заменой этой основной работы. Партнерство должно быть равноправным, основанным на любви, самоуважении и бескорыстии, прежде всего, партнерство для выполнения наиболее жизненно важной из всех обязанностей.

Исполнение долга, а не потворство скучной легкости и скучным удовольствиям – вот все, что делает жизнь стоящей.

Весной 1895 года мэр Стронг назначил меня комиссаром полиции, и в течение двух последующих лет я занимал пост президента Полицейской комиссии Нью-Йорка.

На мой взгляд, у этой работы было две стороны: во-первых, фактическое управление полицейским управлением; во-вторых, использование моего положения, чтобы помочь сделать город лучшим местом для жизни и работы для тех, для кого условия жизни и труда были тяжелее всего. Эти две проблемы были тесно связаны. Говоря о стремлении улучшить условия работы полиции Нью-Йорка, никогда не следует забывать о связи между уровнем морали и поведения полиции и общим уровнем морали и поведения в городе в целом.

Форма управления Полицейского департамента в то время была такова, что добиться хороших результатов было крайне сложно. Он представлял образчик американской политической мысли старой школы: желание установить сдержки и противовесы настолько сложные, что ни у одного человека не будет достаточно власти, чтобы сделать что-то очень плохое. На практике это всегда означает, что ни один человек не обладает достаточной властью, чтобы сделать что-то хорошее, в то время как плохое все равно делается.

В большинстве позиций теория «разделения властей» приносит явный вред. Единственный способ получить хорошую службу – это дать кому-то власть оказывать ее, смиряясь с тем, что власть, которая позволит человеку хорошо выполнять работу, также обязательно позволит ему делать это плохо, если он не тот человек. Обычно требуется сосредоточение в руках одного человека или очень небольшой группы людей достаточной власти, чтобы позволить ему или им выполнять необходимую работу, а затем разработка средств, позволяющих возложить на этих людей полную ответственность за осуществление этой власти.

Это, конечно, означает, что, если люди хотят, чтобы власть была использована не по назначению, она будет использована не по назначению. Но это также означает, что если, как мы считаем, люди способны к самоуправлению – если, другими словами, наша идеология и наши институты не являются обманом – мы получим хорошее правительство.

Я не утверждаю, что моя теория автоматически приведет к хорошему правительству. Я утверждаю, что это позволит нам получить настолько хорошее правительство, насколько мы заслуживаем, и что другого пути не будет.

Первый бой, который я предпринял, состоял в том, чтобы полностью исключить из игры как саму политику, так и вообще любой вид неподобающего фаворитизма. Несомненно, при проведении тысяч назначений и сотен повышений в должности были люди, которые ухитрялись использовать влияние, о котором я не знал. Но вряд ли такое случалось часто. Насколько это было в человеческих силах, назначения и продвижения по службе производились без учета каких-либо вопросов, кроме пригодности человека и потребностей службы.

Будучи комиссаром гражданской службы, я инструктировал руководителей департаментов и бюро, как назначать людей без оглядки на политику, и заверял их, что, следуя нашим методам, они добьются первоклассных результатов. Будучи комиссаром полиции, я смог на практике применять свое собственное учение.

Мы не обращали ни малейшего внимания на политику или убеждения человека или на то, где он родился, и в среднем мы получали лучших из тех, кто когда-либо приходил на службу в Полицейский департамент. Конечно, поначалу было очень трудно убедить и политиков, и простых людей в том, что мы действительно имели в виду то, что говорили, и что каждый действительно будет иметь право на справедливый суд.

В предыдущие годы в департаменте процветала самая бесстыдная коррупция практически во всех сферах, существовал четкий тариф на назначения и продвижения по службе. Многие влиятельные политики и многие коррумпированные лица со стороны верили, что так или иначе все еще можно добиться назначения коррумпированными и ненадлежащими методами, и то же чувствовали и многие добропорядочные граждане. Я пытался стереть это впечатление из умов, предавая широкой огласке то, что мы делали и как мы это делали, делая весь процесс открытым, и делая очевидным, что мы будем досконально исследовать каждое обвинение в коррупции.

Как-то раз, меня посетил сначала католический священник, а затем – методистский священнослужитель, у которых были прихожане, желавшие поступить на службу в полицию, но не верившие, что это возможно, не уплатив мзду или прибегнув к политическому давлению.

Католический священник руководил лицеем трезвости при своей церкви, и он хотел знать, будет ли шанс для некоторых молодых людей, которые принадлежали к этому лицею. Священник-методист происходил из маленького клочка настоящей старой Америки, который в результате недавнего расширения оказался в пределах огромного, многоязычного, любящего удовольствия города. Это была небольшая церковь, большинство членов которой составляли корабелы, механики и матросы с местных каботажных судов.

Я уверил моих гостей, что нам нужны люди именно того типа, которых, по их словам, они могут предоставить. Я также сказал им, что я так же, как и они, стремился выяснить, не проводилась ли какая-либо ненадлежащая работа в связи с экзаменами, и что я хотел бы, чтобы они пригласили четырех или пятерых своих людей для сдачи экзаменов, не сообщая мне их имена. Затем, независимо от того, потерпели ли эти люди неудачу или преуспели, мы брали бы их бумаги, чтобы мы могли сразу сказать, были ли эти люди либо неправомерно привилегированы, либо неправомерно дискриминированы. Это было сделано соответствующим образом, и в каждом случае каждый их моих посетителей появлялся через несколько недель с озаренным улыбкой лицом, чтобы сказать, что его кандидаты прошли и что, очевидно, все в порядке.

За два года моего пребывания на посту президента Комиссии я принял в полицию десятка полтора членов маленькой методистской общины и вдвое больше мужчин из лицея трезвости католической церкви. Все они были людьми именно того типа, который я больше всего хотел видеть в полиции – мужчины крепкого телосложения и решительного характера, трезвые, уважающие себя, уверенные в себе, с сильным желанием совершенствоваться.

Иногда я сам выбирал человека и предлагал ему сдать экзамен. Так, однажды вечером я отправился выступить в Институте молодежи, филиале христианской ассоциации молодежи на улице Бауэри, по просьбе г-на Кливленда Х. Доджа. Находясь там, он сказал мне, что хотел бы показать мне молодого еврея, который недавно, проявив отвагу и доблесть, спас женщин и детей из горящего здания. Этот человек по имени Отто Рафаэль, был сильным парнем с добродушным, умным лицом. Я спросил его о его образовании и посоветовал ему попробовать сдать экзамен. Он поступил, прошел, был назначен и стал замечательным офицером, с тех пор он и вся его семья являются моими близкими друзьями.

Отто Рафаэль был настоящим человеком с Ист-Сайда. Мы с ним были «прямыми нью-йоркцами», если использовать жаргон нашего родного города. Его родители приехали из России, и не только по социальному положению, но и по зарплате должность полицейского значила для него все. Это позволило Отто дать образование своим младшим братьям и сестрам, родившимся в этой стране, и привезти из России двух или трех родственников, которые волей-неволей остались дома.

Довольно любопытно, что оставить политику и коррупцию в стороне от продвижения по службе было отнюдь не так просто, как при вступительных экзаменах. За вступительные экзамены я мог полностью отвечать сам; и, более того, они были в значительной степени автоматизированы. С другой стороны, при продвижении по службе главным элементом были послужной список и способности офицера, и для этого нам приходилось в значительной степени полагаться на суждение непосредственного начальства этого человека. Это, несомненно, означало, что в некоторых случаях это решение было вынесено по ненадлежащим мотивам.

Нам не нужно было совершать революцию в отношении мужества так, как мы должны были совершить революцию в честности. Полицейские всегда были храбры в борьбе с буйными и жестокими преступниками. Но постепенно они коррумпировались. Поэтому мы провели титанический труд по искоренению нечестности. Мы делали это настолько тщательно, насколько позволял смехотворный двупартийный закон, по которому жил Департамент. Но мы беспокоились о том, чтобы, искореняя зло в силовом органе, мы сохраняли и улучшали жившее там зерно добра. Борясь с нечестностью, мы прилагали все усилия для повышения эффективности. К сожалению, печальный опыт показал, что временами полицейская организация, свободная от коррупции, может все же проявить себя слабой в каком-нибудь серьезном кризисе или неспособной справиться с более опасными преступниками. Мы были полны решимости предотвратить это.

Наши усилия увенчались полным успехом. Повышение эффективности полиции шло рука об руку с улучшением ее морального облика. Люди в форме и люди в штатском – детективы – работали лучше, чем когда-либо прежде. Совокупность преступлений, в которых преступление было наказано, увеличилась. Однако каждый дискредитированный политик, каждая сенсационная газета и каждый робкий дурак, которого можно было напугать шумихой, были против нас. Все три класса стремились всеми доступными им средствами показать, что, сделав силу честной, мы подорвали ее эффективность, своими высказываниями они стремились создать то самое положение вещей, против которого заявляли протест. Но мы неуклонно шли по намеченному нами пути. Борьба была тяжелой, было много тревожных моментов, но мы победили.

Я был назначен в мае 1895 года. В феврале 1897 года, за три месяца до того, как я ушел в отставку и стал помощником министра военно-морского флота, судья из Большого жюри присяжных округа Нью-Йорк смог поздравить их с феноменальным снижением преступности, особенно насильственного характера. Это снижение было устойчивым в течение двух лет. Полиция оказалась более успешной, чем когда-либо прежде, в защите жизни и собственности, а также в пресечении преступности и пороков.

Роль, которую сыграли признание и вознаграждение реальной личной доблести среди сотрудников полиции в создании такого положения дел, была заметной, хотя было много других факторов, которые привели к улучшению работы. Огромное улучшение дисциплины путем беспощадного наказания всех правонарушителей, независимо от того, насколько велико их политическое или личное влияние; решительная борьба со всеми преступниками, которые до сих пор могли покупать защиту; быстрое признание способностей полицейских – все это были элементы, которые имели огромный вес в производстве изменений.

Простое мужество и отвага, а также вознаграждение за отвагу не могут восполнить недостаток дисциплины, способностей, честности. Но, тем не менее, они имеют жизненно важное значение. Никакая полиция ничего не стоит, если ее сотрудники не умны и честны; но и она ничего не стоит, если ее сотрудники не храбры, выносливы и хорошо дисциплинированы.

Мы продемонстрировали признание смелости и личной доблести двумя способами: во-первых, награждая медалью или сертификатом в память о подвиге; и, во-вторых, придавая вес при продвижении по службе, особенно для младших должностей.

В высших должностях – во всех повышениях выше сержантского, например, – решительная и смелая храбрость обычно не может рассматриваться как фактор, определяющий вес при продвижении по службе; скорее это качество, отсутствие которого не позволяет человеку продвигаться по службе. Ибо на высших должностях мы должны предполагать наличие такого качества у любого подходящего кандидата и должны продвигать его с учетом энергии, исполнительных способностей и способности командовать. Однако в младших должностях при выборе между различными кандидатами на то или иное место всегда следует учитывать заметную галантность.

За два года нашей службы мы более ста раз сталкивались с необходимостью особо отметить людей за какой-нибудь подвиг. Героизм обычно принимал одну из четырех форм: спасение кого-то от утопления, спасение кого-то из горящего здания, арест какого-то жестокого нарушителя закона при исключительных обстоятельствах. Чтобы проиллюстрировать наш метод действий, я приведу некоторые повышения, сделанные после того, как я стал комиссаром.

Один случай произошел со стариком, ветераном Гражданской войны. Однажды я случайно заметил, что он спас тонущую женщину, и вызвал его, чтобы разобраться в этом деле. Старик показал мне свой послужной список и проявил немалую нервозность и волнение; оказалось, что он поседел на службе, совершал подвиг за подвигом, но не имел никакой поддержки. На него никогда не обращали внимания.

Он был одним из тихих людей, которые выполняют свои обязанности, и никогда не стремился использовать влияние любого рода. Теперь, наконец, он подумал, что у него есть шанс. Он прослужил в полиции двадцать два года и за это время спас около двадцати пяти человек от утопления, спасая также людей из горящих зданий. Дважды Конгресс принимал законы, специально уполномочивающие тогдашнего министра финансов Джона Шермана наградить его медалью за выдающуюся храбрость при спасении жизни. Общество спасения жизни также наградило его своей медалью, как и Департамент полиции.

Во всем его послужном списке не было ни одной жалобы на него за какое-либо нарушение служебных обязанностей, и он был трезв и заслуживал доверия. Он имел право на повышение, и он получил его. Возможно, стоит упомянуть, что он продолжал спасать жизни после того, как получил звание сержанта. 21 октября 1896 года он снова спас тонущего человека. Это было ночью, никого больше не было по соседству; причал, с которого он прыгнул, был в абсолютной темноте, и он был десять минут в воде, которая была очень холодной. Ему было пятьдесят пять лет, когда он спас этого человека. Это был двадцать девятый человек, чью жизнь он спас за двадцать три года службы в Департаменте.

Другой человек был полицейский, которого мы повысили до патрульного за активность в поимке грабителя при довольно необычных обстоятельствах. Я случайно заметил, что как-то на неделе он поймал грабителя. Очевидно, у него это вошло в привычку, потому что на следующей неделе он обзавелся еще одним задержанием. В последнем случае грабитель сбежал из дома вскоре после полуночи и побежал в сторону Парк-авеню, преследуемый полицейским. Центральная железная дорога Нью-Йорка проходит под Парк-авеню, и в верхней части туннеля есть ряд отверстий. Обнаружив, что полицейский догоняет его, грабитель прыгнул в одно из этих отверстий, рискуя сломать себе шею.

Грабитель бежал за своей свободой, и для него был смысл подвергать опасности жизнь или здоровье; но полицейский просто выполнял свой долг, и никто не мог бы обвинить его в том, что он не совершил прыжок. Однако он прыгнул; и в этом случае рука Господа была тяжела на неправедных. У грабителя вышибло дыхание, а у «полицейского» нет. Когда его жертва смогла ходить, офицер отвез его рысью в участок; а через неделю я назначил офицера и повысил его в должности, потому что он был трезв, надежен и строго исполнял свои обязанности.

Упомяну еще один случай поощрения. Мы повысили полицейского до патрульного за храбрость. Он преследовал банду головорезов, которые только что подстерегли, ограбили и избили человека. Они разбежались в разные стороны, и он преследовал главаря.

Он бежал изо всех сил, догоняя его, после чего тот внезапно развернулся и выстрелил ему прямо в лицо. Офицер выхватил револьвер, и два выстрела прозвучали почти одновременно. Полицейский был на волосок от смерти, потому что пуля из пистолета противника пробила его шлем и повредила кожу на голове. Его собственный выстрел был вернее, и человек, за которым он охотился, упал замертво.

Теперь я думаю, что любой человек согласится, что мы были совершенно правы, продвигая людей в подобных случаях, и совершенно правы, исключив политику из продвижения по службе. И все же именно из-за того, что мы последовательно действовали таким образом, решительно борясь с нечестностью и той особой формой низости, которая маскируется под «практическую» политику, и неуклонно отказывались обращать внимание на какие-либо соображения, кроме пользы службы и города, а также заслуг самих людей, на наши головы обрушилась горькая и злобная враждебность. Принцип «хлеба с маслом» портит политиков.

Они добились отмены Закона о государственной службе Законодательным собранием штата. Они пытались и почти преуспели в попытке законодательно отстранить нас от должности. Они присоединились к низменной части сенсационной прессы во всех видах грязной, непристойной лжи и клеветы относительно того, что мы делали. Они пытались соблазнить или запугать нас всеми видами интриг и обольщения, обещанием политического вознаграждения и угрозой политического наказания.

Я верю в политические организации, и я верю в практическую политику. Если человек непрактичен, от него нет никакой пользы нигде. Но когда политики относятся к практической политике как к грязной политике, и когда они превращают то, что должно быть необходимой и полезной политической организацией, в машину, управляемую профессиональными грабителями низкой морали в своих собственных интересах, тогда пришло время изгнать политика из общественной жизни и либо починить, либо разрушить машину, в зависимости от необходимости.

Следует добавить, что в бытность комиссаром полиции я наказывал любую жестокость со стороны полиции с такой немедленной суровостью, что все случаи жестокости практически прекратились. За два года моей службы ни одному порядочному гражданину нечего было бояться полиции. Но мы постоянно призывали полицию доказать, что преступник, который пытается сопротивляться аресту, или мешать им при исполнении служебных обязанностей, сам подвергается серьезной опасности.

Одной из вещей, которые мы делали, находясь у власти, было обучение людей обращению с пистолетом. Была создана школа стрельбы из пистолета, и меткость была улучшена. Ответственным за школу был стрелок Петти, которого мы повысили до сержанта. Он был одним из чемпионов страны по стрельбе из револьвера. Дважды он был вынужден стрелять в преступников, которые сопротивлялись аресту, и в каждом случае он попадал им в руку или ногу, просто останавливая преступников без опасности для их жизни.

Вот еще случай со стрельбой. В мае 1896 года произошел ряд краж со взломом далеко на окраине города, в районе Сто пятьдесят шестой улицы и Юнион-авеню. Каждую ночь на патрулирование улиц отправлялись два офицера в штатском. Около двух часов ночи 8 мая они заметили двух мужчин, слоняющихся вокруг большого углового дома, и решили заставить их объяснить свои действия. Чтобы отрезать им путь к отступлению, один офицер пошел по одной улице, а другой – по другой.

Первый офицер, которого звали Райан, обнаружил двух мужчин у бокового входа в дом и окликнул, чтобы узнать, что они делают. Не отвечая, они повернулись и побежали в сторону Проспект-авеню, а Райан преследовал их. Пробежав около ста футов, один из них повернулся и трижды выстрелил в Райана, но не попал в него. Затем они расстались, и человек, который стрелял, сбежал.

Другой человек, которого, как оказалось, звали О’Коннор, тоже пустился наутек, а Райан все еще преследовал его; они завернули за угол и встретили второго офицера, которого звали Рид, который изо всех сил бежал к месту стрельбы. О’Коннор выстрелил в своего нового врага, и пуля пробила пальто Рида на левом плече. Рид быстро выстрелил в ответ, его пуля попала в шею О’Коннора и заставила его совершить полное сальто. Затем два офицера позаботились о своем заключенном, пока не прибыла скорая помощь, когда он был доставлен в больницу. Его компаньона впоследствии поймали, и они оказались теми самыми грабителями, которых искали Рид и Райан.

А в декабре 1896 года произошел такой случай. В ресторане случилась ссора, которая закончилась тем, что двое молодых хулиганов выхватили револьверы и, обезумев, застрелили двух или трех человек. Полицейский, привлеченный шумом, подбежал и схватил одного из них, после чего другой бандит выстрелил ему в рот, тяжело ранив. Тем не менее, офицер удержал своего пленника и доставил его в участок.

Тот, кто стрелял, выбежал и был схвачен другим офицером. Бандит выстрелил в него, пуля прошла сквозь шинель офицера, но бандит был сбит с ног, разоружен и доставлен в участок. В этом случае ни один из полицейских не воспользовался своим револьвером, и один из офицеров задержал бандита после того, как сам был тяжело ранен. Прискорбной особенностью этого дела было то, что этот же офицер был человеком, который, хотя и был способен на большую храбрость, также был склонен уклоняться от своей работы, и в конце концов мы были вынуждены уволить его из полиции, после того, как он совершил два или три вопиющих проступка.

В то же время мы повысили другого человека в связи с тем, что случайно узнали, что он совершил выдающийся подвиг, о котором он воздержался даже упоминать, так что его имя никогда не появлялось в списке почетных гостей.

Поздно ночью, патрулируя уединенную часть своего района, он наткнулся на трех молодых бандитов, которые грабили разносчика. Полицейский сразу же побежал за ними со своей дубинкой, после чего бандиты устроили драку, и один из них ударил его, сломав ему левую руку. Офицер, однако, так хорошо использовал дубинку, что сбил с ног двух нападавших, после чего третий убежал, и он привел обоих своих заключенных в участок. Затем он отправился в больницу, ему наложили гипс на сломанную руку, и он явился на дежурство в следующий раз, не теряя ни часа. Он был тихим парнем, с послужным списком, на который не жаловались, и мы сделали его обходчиком.

Конечно, у конного отряда есть больше возможностей отличиться в остановке беглецов. В мае 1895 года конному полицейскому по имени Хейер удалось остановить необычного беглеца в Кингсбридже при довольно примечательных обстоятельствах. Двое мужчин ехали в коляске, когда лошадь споткнулась и сломала стойло, так что уздечка упала. Лошадь сразу же понеслась во весь опор. Хейер увидел это и побежал за ней. Когда он поравнялся с лошадью, он схватил ее за чуб, ловко провел по мосту, не давая врезаться в многочисленные повозки, стоявшие на дороге, и, наконец, заставил подняться на холм и войти в фургон-сарай. Три месяца спустя этот же офицер спас тонущего человека.

Многообразный этнический характер полиции время от времени предоставляет возможность для странных событий. Иногда это позволяет справиться с чрезвычайными ситуациями наилучшим образом. Когда я был комиссаром полиции, проповедник-антисемит из Берлина, Алвардт, приехал в Нью-Йорк, чтобы проповедовать крестовый поход против евреев.

Многие нью-йоркские евреи были очень взволнованы и просили меня помешать ему говорить и не предоставлять ему полицейскую защиту. Я сказал им, что это невозможно; и если бы это было возможно, это было бы нежелательно, потому что это сделало бы его мучеником. Правильнее всего было выставить его на посмешище. Соответственно, я выделил для его защиты сержанта-еврея и пару десятков полицейских-евреев. Свою речь против евреев он произнес под активной защитой примерно сорока полицейских, каждый из которых был евреем!

Это был самый эффективный из возможных ответов; и, между прочим, это был наглядный урок для нашего народа, которому больше всего нужно усвоить, что не должно быть разделения по классовой ненависти, будь то ненависть к вероисповеданию, или национальности. Мы всегда должны судить каждого человека по его собственному поведению и заслугам, а не по его принадлежности к какому-либо классу, будь то класс, основанный на теологических, социальных или производственных соображениях.

Одна из самых печальных особенностей работы полиции – иметь дело с социальным злом, с проститутками и домами с дурной славой. Насколько закон давал мне власть, я всегда обращался с мужчинами, захваченными при любом налете на эти дома, точно так же, как обращались с женщинами. Мой опыт привел меня к убеждению, что закон не должен допускать никакого попустительства пороку. Я не знаю ни одного метода, который бы полностью остановил зло, но я знаю определенные вещи, которые следует сделать, чтобы свести его к минимуму. Одним из них является равное отношение к мужчинам и женщинам за один и тот же поступок.

Другим методом является учреждение специальных судов и комиссий для рассмотрения этого особого класса дел. Еще один вариант, предложенный преподобным Чарльзом Стелзлом из «Храма труда», – публиковать на видном месте имя владельца любого имущества, используемого в аморальных целях, после того, как указанный владелец был уведомлен об использовании и не смог его предотвратить.

Еще один способ – преследовать владельцев и покровителей публичных домов, мужчин и женщин, так же безжалостно и наказывать их так же сурово, как карманников и обычных воров. Они не должны быть оштрафованы; они должны быть заключены в тюрьму. Что касается девушек, самых юных, они должны быть переданы на попечение сотрудников службы пробации или отправлены в исправительные учреждения, а большой процент слабоумных девочек и неисправимых девушек и женщин должен быть направлен в учреждения, созданные для них. Таким образом, мы удалили бы из этой отвратительной торговли предметы торговли.

Более того, федеральное правительство должно во все возрастающей мере действовать против деградировавших пропагандистов этого коммерциализма, поскольку их деятельность распространяется между различными штатами, и федеральная власть часто может справиться с ними более эффективно, чем штаты; хотя, по мере того, как общественное мнение возбуждается, нация, штат и муниципалитет будет сотрудничать с одной и той же целью – искоренить порок. Но первостепенной необходимостью является повышение уровня индивидуальной морали; надо поощрять ранние браки, единый стандарт сексуальной морали и строгое чувство взаимного супружеского долга. Женщины, которые проповедуют поздние браки, просто сильно затрудняют улучшение стандартов целомудрия.

Что касается торговли белыми рабынями, то мужчины, участвующие в ней, а также женщины, являются гораздо худшими преступниками, чем могут быть обычные убийцы. Для них необходим такой закон, как принятый в Англии усилиями члена парламента Артура Ли, закон, предусматривающий порку для правонарушителей мужского пола. Есть люди такие низкие, деградировавшие, жестокие, в которых звериное начало взяло верх над человеческим, что единственный способ добраться до них – через их шкуры.

Мой опыт показывает, что не должно быть никакой терпимости к району «красных фонарей», и что, прежде всего, должна быть самая беспощадная война с этим пороком. Люди, которые наживаются и зарабатывают на жизнь развратом и ужасными страданиями других людей, стоят намного ниже обычных преступников, и никакие меры, принимаемые против них, не могут быть слишком суровыми.

Что же касается несчастных девушек, которые занимаются этим ужасным ремеслом, то многое можно сделать, изменив экономические условия. Это должно быть сделано. Когда девушкам платят зарплату, недостаточную для того, чтобы уберечь их от голода или позволить им жить прилично, определенная часть из-за экономических невзгод вынуждена вести порочную жизнь. Работодатели и все остальные, ответственные за эти условия, стоят на моральном уровне не намного выше самих белых работорговцев.

Но ошибочно полагать, что исправление этих экономических условия или отмена торговли белыми рабынями полностью или хотя бы в большинстве исправят зло. Экономический фактор далеко не главное, что побуждает девушек вступать в эту ужасную жизнь.

Как и во многих других проблемах, наряду с действиями правительства, сам средний человек должен укреплять свой характер. Даже там, где экономические условия плохие, сильные и чистые девушки останутся незатронутыми искушениями, которым легко поддаются девушки со слабым характером. Любой человек, знающий о широких различиях в пропорциях различных рас и национальностей, занимающихся проституцией, должен прийти к выводу, что не может быть и речи о том, чтобы рассматривать экономические условия как единственные или главные условия, которые определяют этот вопрос. Есть определенные расы – ирландцы достойно выделяются среди них, – которые, несмотря на экономическое давление, доставляют относительно немного обитателей домов с дурной славой. Хотя я не верю, что различия обусловлены одними лишь расовыми характеристиками

В каждой расе есть порочные от природы и слабые людей, которые легко поддаются экономическому давлению. Девушка, которая ленива и ненавидит тяжелую работу, девушка, чей ум слаб или девушка, которая жаждет дешевых нарядов и пустых удовольствий, всегда в опасности. Необходим высокий идеал личной чистоты. Где то же давление при тех же экономических условиях оказывает в десять раз большее влияние на одну группу людей, чем на другую, очевидно, что вопрос о моральных стандартах даже более важен, чем вопрос об экономических стандартах, хотя и этот вопрос очень важен.

Теодор Рузвельт во время войны с Испанией.

В 1898 году, с началом испано-американской войны, Рузвельт принялся за создание кавалерийского отряда, который получил название «Мужественные всадники». Этот отряд под командованием Рузвельта проявил чудеса храбрости на Кубе, будущего президента называли национальным героем.

Он был представлен к награждению Медалью Почта, высшей военной наградой США, но награждение было утверждено только в 2001 году, и Рузвельт посмертно стал первым и единственным президентом, удостоенным высшей военной награды своей страны.

Для нас важно помнить, что у девушки должен быть шанс не только на предметы первой необходимости, но и на невинные удовольствия; и что даже больше, чем мужчина, она не должна быть сломлена чрезмерной работой, чрезмерным трудом. Более того, общественное мнение и закон должны объединиться, чтобы выследить «вопиющего человека-свинью», который сам выслеживает бедных, глупых или незащищенных девушек. Но мы не должны из-за глупой сентиментальности освобождать девушку от ее обязанности хранить себя в чистоте. Наш долг достичь одинакового морального уровня для всех должен выполняться путем повышения моральной планки мужчины, а не понижения ее у женщины и тот факт, что общество должно признавать свой долг, никак не освобождает индивидуума от того же.

Сентиментальность своевольной проститутки – это проклятие, нельзя путать ее с пойманной в ловушку или принужденной девушкой, настоящей белой рабыней. Есть дурные женщины, как и дурные мужчины, развратные от природы девушки, как и развратные от природы молодые люди; и правильный и мудрый поступок, справедливый поступок по отношению к ним, и великодушный поступок по отношению к невинным девушкам и порядочным мужчинам – вести суровую войну против дурных людей независимо от пола.

Весной 1897 года президент Маккинли назначил меня помощником министра военно-морского флота. Этим назначением я был обязан главным образом усилиям сенатора Х. К. Лоджа из Массачусетса, который, несомненно, руководствовался главным образом своей давней и тесной дружбой со мной, но также – мне хотелось бы верить – его пристальным интересом к военно-морскому флоту. Первой книгой, которую я опубликовал пятнадцать лет назад, была «История морской войны 1812 года»; и я всегда проявлял интерес к военно-морскому флоту, который должен проявлять каждый хороший американец.

В то время, когда я писал эту книгу, в начале восьмидесятых, военно-морской флот достиг своего надира, и мы были тогда совершенно некомпетентны сражаться с Испанией или любой другой державой, у которой вообще был флот. Вскоре после этого мы начали робко и нерешительно строить флот. Забавно вспоминать окольные шаги, которые мы предприняли для достижения нашей цели.

В качестве реакции на колоссальные испытания Гражданской войны наши самые сильные и способные люди бросили всю свою энергию на бизнес, на зарабатывание денег, на разработку и, прежде всего, на эксплуатацию наших природных ресурсов – шахт, лесов, почвы и рек.

Они не были слабы, но они позволили себе стать близорукими и эгоистичными; и в то время как многие из них в глубине души обладали фундаментальными добродетелями, одни были бойцами по натуре, другие – прославленными торговцами или прославленными ростовщиками, которые, будучи развитыми до исключения всего остального, создают самый дурной национальный тип, какой только видел мир. Такой торговец или ростовщик редко проявляет сочувствие в вопросах социальной справедливости и обычно физически робок и любит прикрывать недостойный страх перед самой справедливой войной громкими именами.

Это было подкреплено голосованием «мягкотелых» – людей, которые мягки физически и морально, или в которых есть изюминка, которая делает их раздражительно сварливыми и неприятными, пока они могут быть такими с безопасностью для своего тела.

Кроме того, есть хорошие люди без воображения и дальновидности, которые думают, что войны не будет, но если она наступит, армии и флоты могут быть импровизированы – очень важный элемент, олицетворяемый сенатором, которого я знал лично, который в публичной речи, отвечая на вопрос, что бы мы сделали, если бы на Америку внезапно напала первоклассная военная держава, ответил, что «мы бы построили боевой корабль в каждой бухте».

Затем, среди мудрых и благородных людей, которые уважают себя и искренне борются за мир, есть глупые фанатики, которых всегда можно найти в таком движении и которые всегда дискредитируют его – люди, которые составляют безумную крайность во всех реформаторских движениях.

Эти элементы, взятые вместе, делали все в течение десятилетий, непосредственно последовавших за Гражданской войной, чтобы положить конец любым серьезным усилиям по поддержанию нации в состоянии разумной военной готовности. Представители этого мнения тогда голосовали так же, как они голосуют сейчас, когда голосуют против боевых кораблей или против укрепления Панамского канала.

Было очень плохо, что мы довольствовались тем, что были слабыми, но мы хотели насладиться несовместимой роскошью необузданного языка и неготовых рук. Был очень большой элемент нации, который не знал о нашей военной слабости или, что вполне естественно, не мог ее понять; и еще большой элемент нашей нации, который любил тешить свое тщеславие, слушая оскорбительные разговоры об иностранных нациях.

Соответственно, слишком многие из наших политиков, особенно в Конгрессе, обнаружили, что дешевая и простая вещь – это угодить глупым мирным людям, поддерживая нас слабыми, и угодить глупым жестоким людям, принимая осуждающие резолюции по международным вопросам – резолюции, которые были бы неправильными, даже если бы мы были сильными.

Я ненавижу несправедливую войну. Я ненавижу несправедливость и издевательства со стороны сильных за счет слабых, будь то среди наций или отдельных людей. Я ненавижу насилие и кровопролитие. Я считаю, что к войне никогда не следует прибегать, когда или до тех пор, пока есть честная возможность избежать ее. Я уважаю всех мужчин и женщин, которые из высоких побуждений, в здравом уме и самоуважении делают все возможное, чтобы предотвратить войну.

Но я выступаю за подготовку к войне, чтобы предотвратить войну; и я никогда не стал бы выступать за войну, если бы она не была единственной альтернативой бесчестию. Я описываю глупость, в которой так много наших людей были ранее виновны, чтобы мы могли в наши дни быть начеку от подобной глупости.

В то время, о котором я пишу, мы не относились серьезно к своим иностранным обязанностям, и поскольку мы сочетали бахвальство в речах с отказом от какой-либо подготовки к действиям, нас не воспринимали всерьез.

Постепенно произошли небольшие изменения к лучшему. Для начала мы построили несколько современных крейсеров; люди, которые считали, что боевые корабли были злом, шли на компромисс со своей совестью, говоря, что крейсера можно использовать «для защиты нашей торговли».

Затем мы попытались построить более мощные боевые корабли, и поскольку была часть общественности, которая считала, что названия боевых кораблей наводят на мысль о насилии, мы пошли на компромисс, назвав новые корабли бронированными крейсерами и заставив их сочетать все недостатки и ни одно из достоинств обоих типов.

Затем мы перешли к строительству боевых кораблей. Но все еще оставалось общественное мнение, старое, как времена Джефферсона, которое считало, что в случае войны вся наша проблема должна быть связана с береговой обороной, что мы не должны делать ничего, кроме отражения нападения; позиция примерно такая же разумная, как у боксера, который рассчитывает победить, просто парируя удары, а не нанося их.

Чтобы удовлетворить восприимчивость этого большого класса благонамеренных людей, мы предоставили боевые корабли под названием «боевые корабли береговой обороны»; это означает, что мы не сделали их такими мореходными, какими они должны были быть, или с таким запасом угля, какой они должны были иметь. Тогда мы решили строить настоящие боевые корабли.

Наши люди должны были быть обучены управлять кораблями поодиночке и в составе флота, и они должны были быть обучены использовать новое высокоточное оружие, которым были вооружены корабли. Немало старших офицеров, оставленных на службе в соответствии с нашим дурацким правилом продвижения по службе, не были компетентны для выполнения этой задачи; но были еще молодые офицеры. Они были первоклассными специалистами, обученными в замечательной военно-морской школе в Аннаполисе. Они быстро научились обращаться с этими кораблями наилучшим образом, но когда разразилась война с Испанией, они еще с трудом понимали принципы современной морской артиллерии.

Вскоре после того, как я начал работать помощником министра военно-морского флота, я убедился, что война будет. Восстание на Кубе тянулось до тех пор, пока условия на острове не стали настолько ужасными, что стали постоянным позором для нас за то, что мы позволили им быть. В испанском характере есть многое, чем я искренне восхищаюсь; и мало найдется людей, к которым я испытывал бы большее уважение, чем к некоторым испанским джентльменам, которых я знал. Но Испания пыталась управлять своими колониями на архаичных принципах, которые делали ее контроль над ними несовместимым с прогрессом человечества и невыносимым для совести человечества. В 1898 году так называемая война на Кубе сопровождалась невыразимым ужасом, деградацией и страданиями. Это была вовсе не «война», а убийственное опустошение. Куба была опустошена.

За те годы, пока мы продолжали жить в «мире», было потеряно в несколько сотен раз больше жизней, жизней мужчин, женщин и детей, чем было потеряно во время трехмесячной «войны», которая положила конец этой бойне и открыла путь мирного прогресса для кубинцев. И все же были введенные в заблуждение филантропы, которые предпочли «мир» непрерывных убийств «войне», которая остановила убийства и принесла настоящий мир. Во всяком случае, унижение Испании было неизбежным; более того, оно было более очевидным без войны, чем с ней, потому что она не могла постоянно удерживать остров, и она была против того, чтобы уступать кубинцам больше, чем уступать нам.

Наши собственные прямые интересы были велики из-за кубинского табака и сахара, и особенно из-за отношения Кубы к проектируемому каналу через перешеек. Но еще более значительными были наши интересы с точки зрения человечества. Куба была у самых наших дверей. Для нас было ужасно сидеть сложа руки и наблюдать за ее предсмертной агонией. Остановить опустошение и разрушения было нашим долгом, даже больше с точки зрения национальной чести, чем с точки зрения национальных интересов. Из-за этих соображений я выступал за войну; но и сегодня, когда в ретроспективе легче видеть вещи ясно, есть люди, которые не верят, что война была справедливой и необходимой.

Крупные финансисты, которым наплевать на национальную честь, если она противоречит процветанию бизнеса, были против войны. Глупый тип филантропов согласился с ними. Газеты, контролируемые или действующие в интересах этих двух классов, осуждали войну и делали все, что было в их силах, чтобы предотвратить любую подготовку к войне.

Тем не менее, в военно-морском департаменте мы смогли многое сделать благодаря энергии и способностям некоторых руководителей бюро.

Когда наш корабль «Мэн» был взорван в Гаванской гавани, война стала неизбежной. Ряд сторонников мира сразу же заняли позицию, что корабль подорвался сам по себе, из-за несчастного случая; но расследование показало, что взрыв был извне. В любом случае, было бы невозможно предотвратить войну. Рядовые военно-морского флота, которым в мирное время часто становилось скучно до дезертирства, готовы были служить по-настоящему, и толпы прекрасных молодых парней, как из внутренних районов, так и с морского побережья, толпились, чтобы записаться на флот. Офицеры военно-морского флота проявили неустанное усердие в подготовке.

Как и народ, правительство долгое время не желало готовиться к войне, потому что много честных, но заблуждающихся людей полагали, что сама подготовка, как правило, приводит к войне. В течение многих лет мы говорили, точно так же, как сейчас говорят многие наши люди, что ни одна нация не осмелится напасть на нас. Затем, когда мы вступили в войну с чрезвычайно слабой нацией, мы бросились в другую крайность и приписали этой слабой нации планы наступательной войны, о которых она никогда не мечтала, и которые, если бы они были осуществлены, была бы совершенно неспособна выполнить.

Это была одна сторона картины. Другой стороной было то, что кризис сразу же вывел на передний план определенное количество скрытой силы общества. Было много конгрессменов, которые проявили хладнокровную мудрость и решимость. Простые люди, мужчины и женщины, хотели убедиться, что мы сделали все необходимое. Молодые люди толпились, чтобы записаться в армию. В мирное время было трудно пополнить регулярную армию и флот, и было бесчисленное множество дезертиров; теперь корабли и полки были переполнены, и так много дезертиров вернулись, чтобы сражаться, что пришлось думать, что с ними делать.

Англия и в меньшей степени Япония были настроены дружелюбно. Все великие державы Континентальной Европы были настроены недружелюбно. Они глумились над нашими кораблями и людьми и настаивали на том, что испанцы окажутся слишком сильными для наших «наемников», потому что люди, которых мы пытались нанять для войны, наверняка побегут в первом же бою.

Я полагаю, что война всегда выявляет то, что является высшим и низшим в человеческой природе. Подрядчики, поставляющие некачественные материалы армии или флоту во время войны, стоят всего на одну ступень выше, чем участники торговли белыми рабынями. Но есть поведение, далекое от этого, которое кажется необъяснимым любому человеку, в котором нет духа бескорыстного патриотизма. Одни пытаются зарабатывать деньги на военных нуждах нации в то самое время, когда другие люди приносят все жертвы, финансовые и личные, ради дела.

В последние недели моей службы в качестве помощника министра военно-морского флота мы собирали корабли для вспомогательных целей. Некоторые люди, ценой своих собственных кошельков, помогали нам; другие относились к этому делу как к обычной коммерческой сделке; были и такие, кто пытались продать нам более дешевые суда втридорога и использовали любое давление, через сенаторов и конгрессменов, для достижения своих целей. В одном или двух случаях они добились своего, пока у нас не был создан первоклассный совет для контроля за такими покупками.

Более любопытный опыт был связан с началом экспедиции на Кубу. Я не предполагал, что кто-либо может рассматривать этот вопрос иначе, как с точки зрения военной необходимости. Но однажды утром очень богатый и влиятельный человек, – респектабельный и честный человек, согласно его собственным представлениям, – позвонил мне, чтобы выразить протест против нашего выбора порта Тампы и подать ходатайство о выборе другого порта на том основании, что его железная дорога имеет право на свою долю прибыли за перевозку армии и снаряжения!

Я случайно узнал, что в то время у этого самого человека были родственники в армии, которые храбро служили, и обстоятельства его прихода ко мне были таковы, что показали, что он понятия не имел, что в его предложении было что-то необычное. Я думаю, что факты заключались просто в том, что его учили рассматривать бизнес как единственную цель в жизни, и что ему не хватало воображения, чтобы понять реальную природу просьбы, с которой он обращался; более того, у него были веские основания полагать, что один из его конкурентов по бизнесу был излишне обласкан.

Военное министерство было в гораздо худшем состоянии, чем военно-морское министерство. Молодые офицеры, вышедшие из Вест-Пойнта, точно так же хороши, как и молодые офицеры, вышедшие из Аннаполиса, и это всегда было правдой. Но в то время условия были таковы, что за несколько лет службы армейский офицер не мог продвинуться в том, что касалось его карьеры.

Когда началась война в Испании, военно-морской флот действительно был в значительной степени на военном положении, как и любой военно-морской флот, о котором даже в мирное время заботятся должным образом. Адмиралы, капитаны и лейтенанты постоянно практиковались в своей профессии почти точно так, как это должно практиковаться во время войны. За исключением стрельбы по врагу, большинство людей на борту корабля прошли в мирное время практически через все, через что им пришлось бы пройти во время войны.

Главы бюро в военно-морском департаменте были по большей части людьми, которые видели морскую службу и которые ожидали возвращения на морскую службу. Более того, гражданский глава военно-морского флота должен был обеспечивать поддержание кораблей в состоянии эффективности, и Конгресс не мог плохо относиться к военно-морскому флоту без того, чтобы этот факт сразу не стал очевидным.

Все это было не так в том, что касалось армии. Мало того, что можно было снизить эффективность армии, не привлекаясь к ответственности за это, но единственный способ, которым военный министр мог получить кредит для армии, – это экономия, а самый простой способ сэкономить – это сделать что-то, что не будет ощущаться, если война должна начаться.

Народ совершенно не интересовался армией; демагоги выступали против нее и, хотя она была недостаточной по численности, настаивали на ее дальнейшем сокращении. Главная активность, проявленная конгрессменами в отношении армии, заключалась в том, чтобы построить специальные армейские посты в местах, где в них не было необходимости. Даже действия армии в ее кампаниях против индейцев носили такой характер, что обычно выполнялись небольшими отрядами из пятидесяти или ста человек.

До тех пор, пока человек был лейтенантом, у него было много профессиональной работы, и он работал в полевых условиях, – короче говоря, у него было такая же практика, как у его собрата на флоте. Но, пройдя этот этап, он не имел возможности выполнять какую-либо работу, соответствующую его званию, и почти не было возможности выполнять какую-либо военную работу вообще.

Не следовало ожидать, что человек мог продолжать расти профессионально, когда все было против него. Соответственно, когда на нас внезапно обрушилась испанская война, несколько пожилых капитанов и полевых офицеров были, во многом вопреки их собственному желанию, внезапно поставлены в командование полками, бригадами и даже дивизиями и армейскими корпусами. Часто эти люди терпели болезненные неудачи. Это была не их вина; это была вина нации, то есть вина всех нас, – вас, мой читатель, и меня, и таких, как мы, потому что мы допустили такие условия, которые сделали этих людей непригодными для командования.

Возьмем капитана отдаленного поста из двух рот, где ничего никогда не происходило, даже напоминающего военные действия, и где единственной военной проблемой была ссора между капитаном и квартирмейстером по поводу того, насколько высоки расходы на содержание мула, хвост которого следовало бы побрить (я говорю о реальном инциденте). Чего можно было ожидать от такого человека, хотя тридцать пять лет назад он был доблестным лейтенантом на Гражданской войне, если после этого периода бездействия его внезапно назначили командовать войсками в летней кампании в тропиках?

Руководители бюро были по большей части пожилыми некомпетентными людьми, чья задача заключалась в том, чтобы выполнять свои обычные обязанности таким образом, чтобы избежать осуждения начальников и избежать расследования Конгресса. У них не было ни малейшего представления о подготовке армии к войне. Было невозможно, чтобы у них могла быть какая-либо такая концепция.

Народ и Конгресс не хотели, чтобы армия готовилась к войне; и те редакторы, филантропы и сторонники мира, которые смутно чувствовали, что если армия некомпетентна, то их принципы в безопасности, всегда выступали против любого предложения об увеличении эффективности армии. При таких условиях было абсолютно невозможно, чтобы Военное министерство или армия могли преуспеть в случае войны.

Госсекретарю Алджеру довелось быть госсекретарем, когда началась война, и вся ответственность за недостатки армии пала на его голову; его сделали козлом отпущения. Но вина была не его; вина и ответственность лежали на нас, – людях, которые в течение тридцати трех лет позволяли нашим представителям в Конгрессе и в Национальной исполнительной власти вести себя так, что было абсолютно невозможно избежать большей части проблем, которые произошли, и всех недостатков, на которые жаловался наш народ во время войны в Испании.

Главной непосредственной причиной были условия бюрократической волокиты, существовавшие в Военном министерстве в Вашингтоне, которые препятствовали любой хорошей организации или подготовке любого хорошего плана операции. Повторение этих условий, хотя и в несколько менее обостренной форме, в любой будущей чрезвычайной ситуации так же неизбежно, как восход солнца, если мы не введем принцип четырехлетнего пребывания в штабе – принцип, который Конгресс уже много лет упорно отказывается выполнять.

Есть нации, которым нужно прививать мирные идеалы, и для которых милитаризм является проклятием и несчастьем. Есть и другие нации, подобные нашей, которые находятся в таком счастливом положении, что мысль о войне никогда не приходит им в голову. Они полностью свободны от любой тенденции превозносить или практиковать милитаризм. Эти страны никогда не должны забывать, что военные идеалы должны быть не меньше, чем мирные идеалы. Мы, американцы, склонны считать, что требования нашей коммерческой и промышленной цивилизации освобождают нас от необходимости практиковать героические и воинственные добродетели.

Наш народ не военный. Обычно нам нужна только небольшая постоянная армия; но за ней должен быть резерв обученных людей, достаточно большой, чтобы заполнить армию до полной военной численности, которая более чем в два раза превышает численность в мирное время. Более того, молодые люди страны должны понимать, что долг каждого из них – подготовиться так, чтобы в трудную минуту быстро стать эффективными солдатами – долг, о котором сейчас все забыли, но который следует признать одной из жизненно важных частей обучения каждого гражданина.

В связи с этой войной есть одна вещь, о которой хорошо помнить нашему народу, нашему народу, который искренне любит мир справедливости, – и мне тоже было бы стыдно быть кем-то другим, кроме любителя мира справедливости. Истинные проповедники мира, которые искренне стремятся приблизить день, когда между всеми народами воцарится мир, и которые действительно помогают продвигать это дело, – это люди, которые без колебаний выбирают праведную войну, когда она является единственной альтернативой неправедному миру.

Но есть и другие люди, которые ставят мир выше справедливости и которых так мало волнуют факты, что они рассматривают фантастические заявления о немедленном всеобщем арбитраже как полезные, а не вредные для дела, которое они отстаивают, и которые стремятся сделать Соединенные Штаты бессильными перед международным злом. Все люди такого рода и все организации, которые они контролировали, не сделали и сотой доли того, что было сделано для мира и справедливости народом Соединенных Штатов, когда он вел войну с Испанией и с добросовестностью и здравым смыслом решал проблемы, возникшие в результате войны.

Наша армия и флот, и прежде всего наш народ, извлекли некоторые уроки из войны в Испании и применили их в своих интересах. В течение следующего десятилетия наш флот и армия значительно улучшились; не только в материальном плане, но и в кадровом, и, прежде всего, в способности управлять нашими силами. К 1908 году, когда наш боевой флот совершил кругосветное плавание, военно-морской флот стал во всех отношениях таким же боевым инструментом, как и любой другой военно-морской флот в мире. Была только одна нация, Англия, которая была полностью выше нас в этом отношении; но, учитывая наши хорошие отношения с Англией и всеми англоговорящими народами, это не имело никакого значения.

О нашей армии, конечно, этого нельзя было сказать. Тем не менее, улучшение было отмечено и здесь. Наша артиллерия все еще сильно уступала в обучении и практике артиллерии любой из великих держав, таких как Германия, Франция или Япония – положение, которое мы только тогда начали исправлять. Но скорость и эффективность, с которыми экспедиция из примерно 6000 военнослужащих действовала на Кубе во время революции 1908 года, показали, что в отношении нашей кавалерии и пехоты мы, по крайней мере, достигли того уровня, когда мы могли управлять первоклассными экспедиционными силами.

Для нации с нашим богатством и населением хвастаться особо нечем; неприятно сравнивать это с выдающимися достижениями современной Японии; но, как бы то ни было, это представляет собой большой шаг вперед по сравнению с условиями, в которых наша армия была в 1898 году.

В сентябре 1898 года я был выдвинут Республиканской партией на пост губернатора Нью-Йорка.

Республиканские боссы – и без того очень могущественные и состоявшие в тесном альянсе с привилегированными слоями общества – теперь обнаружили, что все работает в их интересах. Люди консервативного темперамента в своей панике сыграли на руку ультрареакционерам бизнеса и политики. Союз между двумя видами привилегий, политическими и финансовыми, был прочно скреплен; и везде, где предпринимались какие-либо попытки разорвать его, сразу же поднимался крик, что это очередное нападение на национальное и личное достоинство и право свободного предпринимательства. Как это часто бывает, угрозы крайнего радикализма привели к значительному усилению позиций бенефициаров реакции. Это была эпоха, когда компания «Стандард Ойл» находилась на пике влияния в политике Пенсильвании и заодно на пике коррумпированности.

От того, что я стал губернатором, совесть народа никоим образом не пробудилась. Люди принимали как нечто само собой разумеющееся, как вполне правильные вещи, существующий порядок вещей – тот самый, который сегодня более нетерпим. У них не было определенного представления о том, чего они хотели на пути реформ. В целом они терпели и даже одобряли эту машину; и не было никакого значительного развития реформаторов, способных понять, каковы потребности людей и какова их высокая цель, чего стоит добиваться для удовлетворения этих потребностей.

Я достаточно хорошо знал и машину, и реформаторов «шелковых чулок», поскольку много лет тесно сотрудничал с ними. У государственной машины как таковой вообще не было идеалов, хотя у многих людей, ее создавших, они были. С другой стороны, идеалы очень многих реформаторов не имели отношения к вопросам, представляющим реальный и жизненно важный интерес для народа; и, что достаточно странно, в международных вопросах им можно было доверять не больше, чем невежественным демагогам или близоруким политикам. Я чувствовал, что эти люди будут просто балластом.

Я также не верил, что мои усилия по созданию собственной государственной машины в существующих на тот момент условиях будут отвечать потребностям людей. Поэтому я не стал этим заниматься и последовательно придерживался плана, минуя как людей, занимающих государственные должности, так и людей, контролирующих организацию, обращаясь непосредственно к людям, стоящим за ними.

Государственная машина, например, имела более или менее сильный контроль над большей частью членов Законодательного собрания штата; но в конечном итоге люди, стоящие за этими законодателями, имели еще больший контроль над ними. Я решил, что единственный способ победить боссов, когда возникнет такая необходимость (а если ее не возникнет, то я и не стал бы ввязываться), это не манипуляции с машиной, но призыв к массе самих избирателей, к народу, к людям, которые, если бы проснулись, смогли бы навязать свою волю своим представителям. Мой успех зависел от того, чтобы заставить людей в разных округах смотреть на вещи по-моему и заставить их проявлять такой активный интерес к делам, чтобы они могли осуществлять контроль над своими представителями.

Было несколько сенаторов и членов Ассамблеи, до которых я мог достучаться, встретившись с ними лично и изложив им свои аргументы; но большинство из них находились под слишком сильным контролем машины, чтобы я мог их расшевелить, не имея явной и активной общественной поддержки.

Обращаясь со своим призывом ко всему народу, я имел дело с совершенно иным электоратом, чем тот, который, особенно в больших городах, любил считать себя «лучшим элементом», особым выразителем реформ и хорошего гражданства. Я имел дело с твердолобыми, но проницательными мужчинами и женщинами, в основном поглощенными зарабатыванием себе на жизнь и нетерпеливых к причудам, которые начали чувствовать, что ассоциации со словом «реформатор» были не намного лучше, чем ассоциации со словом «политик». Я должен был убедить их в моей добросовестности и, более того, в моем здравом смысле и эффективности.

Большинство из них были убежденными сторонниками моих идей, и возмущение должно было быть очень сильным, чтобы хотя бы частично оторвать их от партийной принадлежности. Я чувствовал, что могу рассчитывать на их поддержку везде, где я мог показать им, что борьба была затеяна не только ради скандала, но велась из чувства долга по реальным и ощутимым причинам, таким как поощрение эффективности и честности правительства и принуждение влиятельных людей с деньгами к надлежащему отношению к обществу в целом.

Они поддерживали меня, когда я настаивал на том, чтобы департамент каналов, департамент страхования и различные департаменты правительства штата работали эффективно и честно; они поддерживали меня, когда я настаивал на том, чтобы богатые люди, владеющие франшизами, платили государству столько, сколько они должным образом должны платить.

Постепенно люди начали все больше и больше осознавать тот факт, что политики не давали им того типа правления, которого они хотели. По мере того, как это пробуждение становилось все более всеобщим, не только в Нью-Йорке или любом другом штате, но и по всей стране, власть боссов ослабевала. Затем произошла любопытная вещь. Профессиональные реформаторы, которые наиболее громко критиковали этих боссов, начали менять свою позицию. Редакторы газет, президенты колледжей, юристы корпораций и крупные бизнесмены – все одинаково осуждали боссов и принимали участие в реформаторских движениях против них ровно до тех пор, пока эти реформы касались только поверхностных вопросов или даже вопросов фундаментальных, но таких, которые не затрагивали их самих и их партнеров.

Но большинство обратились за поддержкой к боссам, когда великое новое движение начало явно проявлять себя как выступающее против привилегий в бизнесе не меньше, чем против привилегий в политике, как выступающее за социальную и экономическую справедливость не меньше, чем за политическую. Юрист крупной корпорации, который противостоял боссу в вопросах, которые он считал чисто политическими, стоял плечом к плечу с боссом, когда движение за улучшение приняло форму прямой атаки на сочетание бизнеса с политикой и судебной системой, которая так много сделала для возведения на престол экономических привилегий.

Реформаторы, которые осуждали политическую коррупцию и мошенничество, когда их показывали за счет их собственных кандидатов низкопробными подопечными, истерически аплодировали подобным коррупционным трюкам, когда эти же политики применяли их против людей, с политической и экономической программой которых реформаторы не соглашались.

Я всегда инстинктивно и по своей природе был демократом, но если бы мне нужно было вновь прийти к демократическим идеалам здесь, в Америке, стимулом послужило бы то, что я увидел не только в большинстве богачей, но и в большинстве тех, кто больше всего кичился своим образованием и культурой в ситуации, когда мы начали бороться с уродливыми моментами нашей социальной и экономической системы и нападать на людей, ответственных за ошибки, – неважно, насколько высоко эти люди стояли.

Различные столкновения между мной и существующей государственной машиной, мой триумф в них и тот факт, что люди становились все более и более заинтересованными, привели к любопытной ситуации на Республиканском национальном съезде в Филадельфии в июне 1900 года. Сенатор Платт и руководители «Нью-Йорк машин» очень хотели убрать меня с поста губернатора, главным образом из-за враждебного отношения ко мне людей из крупных корпораций; но они также убедились, что на моей стороне такая общественная поддержка, что мне будет трудно отказать в повторном выдвижении, если бы я потребовал этого.

Они соответственно, решили выдвинуть меня на пост вице-президента, воспользовавшись тем фактом, что в то время я был популярен в стране. Так я стал вице-президентом, а затем президентом Соединенных Штатов.

Но прежде, чем рассказать об этом, я хотел бы коснуться еще одной стороны своей губернаторской деятельности.

Одной из тягостных обязанностей главы исполнительной власти в таких штатах, как Нью-Йорк, а также в стране, является отказ в помиловании. И все же я не могу представить ничего более необходимого с точки зрения хорошего гражданина, чем способность закалять свое сердце в этом вопросе. Давление на исполнительную власть всегда самое сильное в двух видах дел: во-первых, когда применяется смертная казнь; во-вторых, когда человек, по чьему делу вынесен приговор, занимает видное положение в обществе и в деловом мире, и, как следствие, его преступление, вероятно, касалось финансов.

Что касается смертных приговоров, проблема в том, что эмоциональные граждане всегда видят только человека, чья судьба решается в данный момент, но не видят ни его жертву, ни будущих возможных жертв, которым свершившееся помилование причинит вред.

Более того, почти у любого преступника, каким бы жестоким он ни был, обычно есть какой-нибудь человек, который вступится за него. Если мать жива, она всегда придет, и она не может избавиться от ощущения, что случай, в котором она так заинтересована, необычен, что в этом случае должно быть предоставлено помилование. Было действительно душераздирающе видеть родственников и друзей приговоренных к смертной казни убийц, и среди очень редких случаев, когда что-либо идущее от правительства заставляло меня терять сон, были случаи, когда мне приходилось слушать, как какая-то бедная мать умоляла за преступника, – такого злого, жестокого и развращенного, что с моей стороны было бы преступлением отменить его наказание.

С другой стороны, были определенные преступления, когда просьбы о снисхождении просто выводили меня из себя. Такими преступлениями были, например, изнасилование, или распространение непристойной литературы, или что-либо, связанное с тем, что сейчас назвали бы торговлей «белыми рабынями», или убийство жены, или грубая жестокость по отношению к женщинам и детям, или совращение.

Я говорю в таких случаях в делах, которые действительно рассматривались передо мной, когда я был губернатором, или когда я был президентом. В некотором количестве этих случаев высокопоставленные люди подписывали петиции или писали письма с просьбой проявить снисхождение к преступнику. В двух или трех случаях – в одном, когда какие-то молодые хулиганы изнасиловали беспомощную девушку-иммигрантку, и в другом, когда богатый и высокопоставленный врач соблазнил девушку, а затем заставил ее сделать аборт, – я вышел из себя и написал людям, которые просили о помиловании, сказав, что я крайне сожалею, что не в моей власти увеличить срок наказания. Затем я позволил обнародовать факты, поскольку считал, что мои просители заслуживают общественного порицания. Получили ли они это общественное порицание или нет, я не знаю, но то, что мой поступок их очень разозлил, я знаю, и их гнев доставил мне настоящее удовлетворение.

Список этих просителей был довольно длинным и включал двух сенаторов Соединенных Штатов, губернатора штата, двух судей, редактора и нескольких известных юристов и бизнесменов.

Когда преступление было связано с нецелевым использованием крупных сумм денег, причина давления была иной. Случаи такого рода чаще возникали передо мной, когда я был президентом, но они случались и во времена губернаторства, главным образом в делах окружных казначеев, присвоивших вверенные им деньги. Президент крупного банка, железнодорожный магнат, чиновник, связанный с какой-нибудь крупной корпорацией, или правительственный чиновник, занимающий ответственную должность, обязательно принадлежит к числу людей, преуспевших в жизни. Это означает, что его семья живет в комфорте и, возможно, в роскоши и изысканности, и что его сыновья и дочери получили хорошее образование.

В таком случае проступок отца становится сокрушительной катастрофой для жены и детей, и люди общины, какими бы ожесточенными они ни были изначально против этого человека, начинают испытывать самое сильное сочувствие к униженным женщинам и детям, которые страдают по вине этого человека.

Если подумать только о жене и детях банкира или окружного казначея, любой человек сразу простит обидчика, но неправильно думать только о женщинах и детях. Сам факт, что в делах такого рода обязательно оказывается давление из высоких кругов, давление иногда со стороны людей, которые были, хотя и отдаленно, заинтересованы в преступлении этого человека, делает необходимым, чтобы хороший слуга общественности должен, независимо от того, насколько глубоки его сочувствие и сожаление, исполнить свой долг, оставив преступника под стражей.

Мой опыт того, как часто даруются помилования, является одной из причин, по которой я не считаю, что пожизненное заключение за убийство или изнасилование является надлежащей заменой смертной казни. Средний срок так называемого пожизненного заключения в нашей стране составляет всего около четырнадцати лет.

Конечно, были случаи, когда я либо смягчал приговоры, либо прощал преступников с очень большим удовольствием. Например, когда я был президентом, я часто смягчал приговоры за кражу лошадей на индейской территории, потому что наказание за кражу лошади было несоразмерно наказанию за многие другие преступления, и преступление обычно совершал какой-нибудь невежественный молодой парень, который нашел полудикую лошадь, и на самом деле не совершал ничего настолько тяжкого, насколько тяжким было наказание.

В одном случае в Нью-Йорке я сразу помиловал человека, осужденного за убийство второй степени, и я сделал это по рекомендации моего друга, отца Дойла из Церкви отцов-паулистов. Я сблизился с отцами-паулистами, когда был комиссаром полиции, и начал доверять их суждениям, поскольку обнаружил, что они всегда точно сообщают мне факты о любом человеке, независимо от того, принадлежит он к их церкви или нет.

В данном случае осужденный был крепко сложенным, респектабельным пожилым ирландцем, работавшим сторожем на нескольких крупных предприятиях по забою скота. Молодые хулиганы из окрестностей, которые в то время буянили особенно сильно, пытались уничтожить собственность этих предприятий. В конфликте со сторожем был убит член одной из банд. Сторож был оправдан, но район был сильно взволнован оправдательным приговором. Вскоре после этого банда таких же головорезов напала на другого сторожа, пожилого ирландца, о котором идет речь, и, чтобы спасти свою собственную жизнь, он был вынужден в порядке самообороны убить одного из нападавших.

Однако настроения в обществе были решительно против него, и некоторые из высокопоставленных лиц корпорации испугались и подумали, что было бы лучше расправиться со сторожем. Он был осужден. Отец Дойл пришел ко мне, сказав, что он хорошо знал этого человека, что он был одним из лучших прихожан своей церкви, достойным восхищения во всех отношениях, что он просто был вынужден бороться за свою жизнь, преданно выполняя свой долг, и что осуждение представляет собой триумф формального следования закону.

Я изучил это дело, пришел к выводу, что отец Дойл был прав, и дал этому человеку полное помилование до того, как он отсидел тридцать дней.

6 сентября 1901 года президент Маккинли был ранен анархистом в городе Буффало. Я сразу же отправился в Буффало. Состояние президента, казалось, улучшалось, и через день или два нам сказали, что он практически вне опасности. Тогда я присоединился к своей семье, которая жила в Адирондаках, недалеко от подножия горы Тахавус.

День или два спустя мы долго бродили по лесу, а днем я поднялся на гору Тахавус. Достигнув вершины, я спустился на несколько сотен футов к лугу, где было маленькое озеро, когда увидел человека, идущего снизу. Я сразу почувствовал, что у него плохие новости, и он вручил мне телеграмму, в которой говорилось, что состояние президента значительно ухудшилось, и что я должен немедленно приехать в Буффало.

Был поздний вечер, и к тому времени, когда я добрался до здания клуба, где мы остановились, уже стемнело. Прошло некоторое время, прежде чем я смог нанять повозку, чтобы она отвезла меня на ближайшую железнодорожную станцию, Норт-Крик, в сорока или пятидесяти милях отсюда. Дороги здесь были обычными проселочными дорогами, и ночь была темной; мы добрались до станции только на рассвете, чтобы узнать от мистера Леба, который прибыл на специальном поезде, что президент мертв. Я доехал до Буффало, и в тот же вечер принял присягу в доме Анслея Уилкокса.

Уже были три случая, когда вице-президент занимал пост президента после гибели предыдущего президента. В каждом случае имело место изменение политики партии и почти немедленная и почти полная смена персонала в высших кабинетах, особенно в Кабинете министров. Я никогда не чувствовал, что это было мудро с какой-либо точки зрения. Если человек достоин быть президентом, он быстро произведет такое впечатление в офисе, что проводимая политика все равно будет принадлежать ему, и ему не придется беспокоиться о том, менять ее или нет; что касается подчиненных, то для него важно, чтобы его подчиненные добились успеха в управлении своими департаментами. Подчиненный, несомненно, желает добиться успеха в своем отделе прежде всего ради себя самого, и если он подходящий человек, чьи взгляды на государственную политику здравые, и чьи способности дают ему право на его должность, он будет превосходно работать практически под руководством любого начальника с теми же целями.

Я сразу объявил, что буду продолжать неизменной политику Маккинли ради чести и процветания страны, и я попросил всех членов Кабинета остаться. В их составе не было никаких изменений, кроме изменений в составе их преемников, которых я сам назначил.

Я продолжал политику мистера Маккинли, развивая ее и добавляя новые стратегии только по мере изменения вопросов, стоящих перед общественностью, и по мере развития потребностей общественности.

Некоторые из моих друзей качали головами по этому поводу, говоря мне, что люди, которых я нанял, не будут «преданы мне», и что я, похоже, был «бледной копией Маккинли». Я сказал им, что не нервничаю на этот счет, и что, если люди, которых я нанял, будут верны своей работе, они будут проявлять ко мне лояльность, о которой я больше всего заботился; и что, если это не так, я бы все равно их поменял; а что касается того, чтобы быть «бледной копией Маккинли», я в первую очередь озабочен не тем, идти или не идти по его стопам, а тем, чтобы решать новые возникающие проблемы; и что, если я компетентен, я найду достаточно возможностей продемонстрировать свою компетентность своими делами, не беспокоясь о том, как убедить людей в этом факте.

Следует отметить, что помимо государственных служащих было множество людей, в редакциях газет, в редакциях журналов, в бизнесе или профессиях, на фермах или в магазинах, которые активно поддерживали политику, за которую я выступал. Без активной поддержки этих людей я был бы бессилен. В частности, ведущие корреспонденты газет в Вашингтоне были в целом исключительно способными, заслуживающими доверия и настроенными на общественный лад людьми и наиболее полезными из всех людей в борьбе за эффективное и достойное правительство.

Что касается подчиненных мне людей в администрации, я не могу ни выразить им свою благодарность. Начиная с глав департаментов, членов Кабинета министров и ниже, самой поразительной чертой Администрации была преданная, усердная и эффективная работа, – стало понятно, что всех нас объединяет желание сделать правительство наиболее эффективным инструментом в продвижении интересов народа в целом, интересов обычных мужчин и женщин Соединенных Штатов и их детей. Я не думаю, что преувеличиваю, когда говорю, что большинство людей, которые работали под моим началом, чувствовали, что мы были партнерами, что все мы стояли на одном уровне служения народу, и что не имело значения, какую должность занимал кто-либо из нас, пока этим целям он отдавал самое лучшее, что было в нем.

Мы работали очень усердно, но я взял за правило каждый день выделять пару часов для игр. Люди, с которыми я тогда играл, со смехом стали называть «Теннисным кабинетом». Впрочем, под моим началом на государственной службе было много других людей, с которыми мне не довелось играть, но которые выполняли свою долю нашей общей работы так же эффективно, как это делали мы, те есть те, кто играл.

Конечно, моя администрация ничего не смогла бы сделать, если бы не усердие, интеллект, мастерство и тяжелый труд этих людей на бесчисленных должностях под моим началом. Я был бы беспомощен сделать что-либо, если бы в соответствии с моими мыслями и приказами они ни трудились бы, не жалея сил; более того, каждый из них, по мере того как он становился особенно пригодным для своей работы, обычно подсказывал мне правильную мысль и правильный приказ относительно нашей общей работы.

Конечно, мне трудно говорить с холодной беспристрастностью об этих людях, которые были так близки мне. Но сторонние наблюдатели, лучше всего способные судить о них, чувствовали то же, что и я. В конце моего президентства г-н Брайс, британский посол, сказал мне, что за свою долгую жизнь, в течение которой он внимательно изучал правительства многих стран, он никогда ни в одной стране не видел более энергичных, благородных и эффективных государственных служащих. Я повторяю это заявление с разрешения мистера Брайса.

Примерно в то же время или немного раньше, весной 1908 года, в английском «Фортнайтли Ревью» появилась статья, написанная, очевидно, компетентным очевидцем, в которой более подробно излагались те же взгляды, которые британский посол высказал в частном порядке:

«Мистер Рузвельт собрал вокруг себя группу государственных служащих, которые нигде не превзойдены; я сомневаюсь, что кто-либо равен им по эффективности, самопожертвованию и абсолютной преданности интересам своей страны. Многие из них – бедные люди, не имеющие личных средств, которые добровольно отказались от высоких профессиональных амбиций и отвернулись от вознаграждений бизнеса, чтобы служить своей стране за жалованье, которое не просто неадекватно, но и неприлично. Среди них нет ни одного, на кого не обрушивались бы постоянные предложения о занятии более выгодной позиции в мире торговли, финансов и права, и которые удовлетворили бы все их материальные амбиции.

Среди них нет ни одного, кто не мог бы, если бы захотел, зарабатывать за пределами Вашингтона в десять-двадцать раз больше дохода, на который он живет как государственный чиновник. Но эти люди так же равнодушны к деньгам и к власти, которую приносят деньги, как и к соблазнам Ньюпорта и Нью-Йорка, или к просто личным различиям, или к коммерческим идеалам, которые подавляющее большинство их соотечественников принимает без вопросов.

Они довольны, и более чем довольны, тем, что посвящают себя национальной службе, не думая о личном продвижении, и часто принося в жертву мирские почести, и продолжают трудиться, поддерживаемые своим собственным врожденным импульсом сделать патриотизм эффективным инструментом общественного улучшения».

Самым важным фактором в создании правильного духа в моей администрации, наряду с требованием мужества, честности и подлинной демократии, желания служить простым людям, была моя настойчивость в том, что исполнительная власть ограничена только конкретными ограничениями и запретами, содержащимися в Конституции или введенными правительством.

Я считал, что каждый чиновник, – и прежде всего каждый чиновник, занимающий высокий пост, – должен быть чиновником, обязанным активно и решительно делать все, что он может, для людей. Я был уверен, что то, что было настоятельно необходимо для нации, должно было быть сделано президентом. Я был убежден, что это было не только его право, но и его долг – делать все, чего требуют нужды нации, если только такие действия не запрещены Конституцией или законами. В соответствии с этой задачей исполнительной власти я сделал много вещей, которые ранее не были сделаны президентом и главами департаментов.

Я не узурпировал власть, но я значительно расширил использование исполнительной власти. Другими словами, я действовал на благо общества, я действовал для общего благополучия всего нашего народа, когда и каким бы образом это ни было необходимо, если только этому не препятствовал прямой конституционный или законодательный запрет. Я ни капли не заботился о демонстрации власти; я заботился лишь о том, как можно использовать суть власти.

Мои новшества не сразу нашли понимание. Сенат, например, одно время возражал против моего общения с ним в печатном виде, предпочитая дорогостоящую, глупую и трудоемкую практику написания сообщений от руки. Однако общался ли я с Сенатом письменно или из уст в уста, и было ли это напечатано на машинке или написано ручкой, абсолютно неважно. Важность заключалась в том, что именно я сказал, и в том, чтобы к тому, что я сказал, прислушались.

Что касается моих встреч и консультаций с сенаторами, конгрессменами, политиками, финансистами и рабочими. Я консультировался со всеми, кто хотел меня видеть; и если я хотел кого-то видеть, я посылал за ним; а где проходила консультация, было в высшей степени неважно. Я консультировался с каждым человеком в искренней надежде, что смогу воспользоваться его советом и последовать ему; я консультировался с каждым членом Конгресса, который хотел, чтобы с ним посоветовались, надеясь прийти к соглашению о действиях с ним; и я всегда в конечном итоге действовал так, как подсказывали мне моя совесть и здравый смысл.

По поводу назначений я был обязан по Конституции консультироваться с Сенатом; и давний обычай Сената означал, что на практике эти консультации проводились с отдельными сенаторами и даже с крупными политиками, которые стояли за сенаторами. У меня была только половина полномочий по назначению; я выдвинул кандидатуру; но Сенат утвердил. На практике, по так называемой «любезности Сената»,

Сенат обычно отказывался утверждать любое назначение, если сенатор от штата возражал против этого. В исключительных случаях, когда я мог привлечь внимание общественности, я мог добиться назначения, несмотря на противодействие сенаторов; во всех обычных случаях это было невозможно. С другой стороны, сенатор, конечно, ничего не мог бы сделать для любого человека, если бы я не решил выдвинуть его кандидатуру. В результате сама Конституция заставила президента и сенаторов от каждого штата прийти к рабочему соглашению о назначениях в этом штате и из него.

Мой курс состоял в том, чтобы настаивать на абсолютной пригодности, включая честность, в качестве предварительного условия для каждого назначения; и снимать только по уважительной причине, а там, где была такая причина, отказываться даже обсуждать с сенатором удержание непригодного слуги народа. С учетом этих соображений я обычно принимал рекомендации каждого сенатора относительно обычных учреждений, таких как почтовые отделения и тому подобное, но настоял на том, чтобы самому подбирать людей на более важные должности. Я был готов взять любого хорошего человека на должность почтмейстера; но в случае с судьей, окружным прокурором, или послом я был склонен настаивать либо на данном человеке, либо на любом человеке с определенным классом квалификации. Если сенатор обманул меня, я заботился о том, чтобы у него не было возможности повторить обман.

Надо сказать, что уже давно существуют две школы политической мысли, отстаиваемые с одинаковой искренностью. Курс, которому я следовал, считая, что исполнительная власть подчиняется только народу и, согласно Конституции, обязана служить народу во всех случаях, когда Конституция прямо не запрещает ему оказывать услуги, был по существу курсом, которому следовали как Эндрю Джексон, так и Авраам Линкольн.

Другие благородные и благонамеренные президенты, такие как Джеймс Бьюкенен придерживался противоположной и, как мне кажется, узко законнической точки зрения, согласно которой президент является слугой Конгресса, а не народа, и ничего не может сделать, независимо от того, насколько необходимо действовать, если Конституция прямо не предписывает действовать. Большинство способных юристов придерживаются этой точки зрения, как и большое количество благонамеренных, респектабельных граждан. Мой преемник на этом посту придерживался этого, бьюкененовского, взгляда на полномочия и обязанности президента.

Например, при моей администрации мы обнаружили, что одним из любимых методов, принятых людьми, желающими украсть общественное достояние, было обжалование решения министра внутренних дел в суде. Энергично противодействуя таким действиям, и только таким образом, мы смогли провести политику надлежащей защиты общественного достояния. Мой преемник не только придерживался противоположной точки зрения, но и рекомендовал Конгрессу принять законопроект, который предоставил бы судам прямые апелляционные полномочия перед министром внутренних дел в этих земельных вопросах. Об этом законопроекте положительно отзывался г-н Монделл, председатель комитета Палаты представителей по общественным землям. К счастью, Конгресс отказался принять законопроект. Его принятие стало бы настоящим бедствием.

Я действовал исходя из теории, что президент может в любое время по своему усмотрению изъять из доступа любые государственные земли Соединенных Штатов и зарезервировать их для лесного хозяйства, гидроэнергетики, ирригации и других общественных целей. Без таких действий было бы невозможно остановить деятельность земельных воров.

Никто не рискнул проверить законность моего решения путем судебного разбирательства. Мой преемник, однако, сам усомнился в этом и передал дело в Конгресс. И снова Конгресс продемонстрировал свою мудрость, приняв закон, который наделил президента властью, которой он давно пользовался и которой лишил себя мой преемник.

Возможно, резкое различие между тем, что можно назвать школами Линкольна-Джексона и Бьюкенена-Тафта, в их взглядах на власть и обязанности президента, может быть лучше всего проиллюстрировано сравнением отношения моего преемника к своему министру внутренних дел мистеру Баллинджеру, когда последнего обвинили в грубом неправомерном поведении на посту, с моим отношением к моим начальникам департаментов и другим подчиненным. Не раз, когда я был президентом, мои чиновники подвергались нападкам со стороны Конгресса, в основном потому, что эти чиновники хорошо и бесстрашно выполняли свой долг. В каждом таком дело я поддержал чиновника и отказался признать право Конгресса вмешиваться в мои дела, кроме как путем импичмента или другим конституционным способом. С другой стороны, где бы я ни находил чиновника непригодным для его должности, я немедленно удалял его, хотя самые влиятельные люди в Конгрессе боролись за его сохранение.

Точка зрения Джексона-Линкольна заключается в том, что президент, способный выполнять хорошую работу, должен иметь возможность самостоятельно судить о своих подчиненных и, прежде всего, о подчиненных, стоящих выше всех и находящихся в самом тесном контакте с ним. Мои секретари и их подчиненные были ответственны передо мной, и я принимал на себя ответственность за все их поступки. До тех пор, пока они меня удовлетворяли, я поддерживал их против любого критика или нападающего, в Конгрессе или вне его; а что касается того, чтобы заставить Конгресс принять за меня решение о них, такая мысль была бы для меня непостижимой.

Есть много достойных людей, которые осуждают метод Бьюкенена, но которые еще сильнее осуждают метод Джексона-Линкольна, когда он применяется на практике. Эти люди искренне верят, что президент должен решать все сомнения в пользу бездействия, а не действия, что он должен строго и узко толковать конституционное предоставление полномочий как национальному правительству, так и президенту в рамках Национального правительства. В дополнение, однако, к людям, которые добросовестно верят в этот курс, есть много людей, которые притворяются, что верят в него только потому, что это позволяет им пытаться помешать, по пристрастным или личным причинам, руководителю, который им не нравится.

Есть и другие люди, в которых, особенно когда они сами находятся у власти, практическая приверженность принципу Бьюкенена представляет собой не хорошо продуманную преданность курсу, а простую слабость характера и желание избежать неприятностей и ответственности. К сожалению, на практике не имеет большого значения, какой класс идей движет президентом, который своими действиями создает соответствующий прецедент.

Независимо от того, является ли такой президент высокомерным и заблуждающимся или просто немощным, имеет ли он слабые намерения или связан пагубным неправильным представлением о полномочиях и обязанностях национального правительства и президента, эффект его действий один и тот же. Долг президента – действовать так, чтобы он сам и его подчиненные могли выполнять эффективную работу на благо народа, а эту эффективную работу он и они не смогут выполнить, если Конгрессу будет разрешено принять за него решение о том, как он должен выполнять то, что является его единственным долгом.

Мы были особенно усердны в преследовании всех «высокопоставленных» преступников в сфере политики и финансов, которые мошенничали в крупных масштабах. Специальные помощники генерального прокурора, такие как г-н Фрэнк Келлогг из Сент-Пола, и различные первоклассные федеральные окружные прокуроры в разных частях страны добились заметных результатов: г-н Стимсон и его помощники, г-н Дж. Уайз, Денисон и Франкфуртер, например, в Нью-Йорке, в связи с судебным преследованием Сахарного треста и банкира Морса, а также большая столичная газета за то, что открыла свои колонки непристойной и аморальной рекламой; а в Сент-Луисе господа Дайер и Нортони, которые, помимо прочих заслуг, добились осуждения и тюремного заключения сенатора Бертона от штата Канзас; а в Чикаго мистер Симс, который поднял свой офис на самый высокий уровень эффективности, добился осуждения банкира Уолша и Мясного треста и первым пробил броню «Стандард Ойл» Trust.

Не будет преувеличением сказать, что эти люди и им подобные совершили полную революцию в обеспечении соблюдения федеральных законов и создании организованных юридических команд, пригодных и готовых к проведению сокрушительных боев за права людей. Когда я вступил в должность президента, было распространенным и горьким высказыванием, что большого человека, богатого человека нельзя посадить в тюрьму. Мы посадили в тюрьму многих крупных и богатых людей; например, двух сенаторов Соединенных Штатов и, среди прочих, двух крупных банкиров, одного в Нью-Йорке и одного в Чикаго. Один из сенаторов Соединенных Штатов умер, другой отбыл свой срок.

Это были отдельные случаи среди многих других, подобных им. Более того, мы были столь же безжалостны в борьбе с преступлениями хитрости и мошенничества, в которых были виновны некоторые богатые люди и крупные политики. Симс в Чикаго особенно отличился, отправив в тюрьму ряда печально известных людей, связанных с торговлей «белыми рабами». Это произошло после июля 1908 года, когда в прокламации я объявил о присоединении нашего правительства к международному соглашению о пресечении торговли.

Взгляды, которых я придерживался тогда и придерживаюсь сейчас, были выражены в меморандуме, составленном по делу негра, осужденного за изнасилование молодой негритянки, практически ребенка. Мне было направлено прошение о его помиловании, и вот, что я ответил.

Карикатура на избрание Рузвельта президентом.

4 марта 1901 года в должность президента США вступил Уильям МакКинли на второй срок, но 6 сентября 1901 года он был смертельно ранен анархистом Леоном Чолгошем. Первая пуля убийцы отскочила от пуговицы смокинга МакКинли, но вторая пуля попала в живот, повредила внутренние органы и застряла в спине. 14 сентября 1901 года МакКинли скончался от осложнений раневой инфекции. В тот же день Теодор Рузвельт был приведен к присяге как новый президент. Он стал самым молодым (42 года и 10 месяцев) президентом за всю историю США.

Белый дом, Вашингтон, округ Колумбия, 8 августа 1904 года.

Ходатайство о смягчении приговора Джону У. Берли отклонено. Этот человек совершил самое отвратительное преступление, известное нашим законам, и дважды до этого он совершал преступления подобного, хотя и менее ужасного характера.

По моему мнению, нет никаких оснований обращать внимание на утверждения о том, что он не в здравом уме, – утверждения, сделанные после суда и осуждения. Никто не станет утверждать, что когда-либо была продемонстрирована такая степень психического расстройства, которая заставила бы людей даже подумать о том, чтобы отправить его в психиатрическую лечебницу, если бы он не совершал этого преступления. При таких обстоятельствах его, безусловно, следует считать достаточно здравомыслящим, чтобы понести наказание за свой чудовищный поступок. Я не испытываю особого сочувствия к заявлению о невменяемости, выдвинутому для спасения человека от последствий преступления, когда, если бы это преступление не было совершено, было бы невозможно убедить какую-либо ответственную власть поместить его в психиатрическую лечебницу как душевнобольного.

Среди самых опасных преступников, и особенно среди тех, кто склонен к совершению такого рода преступлений, есть много людей с таким дьявольским или жестоким характером, что они несовместимы с любым интеллектом; но эти люди, тем не менее, несут ответственность за свои действия; и ничто так не поощряет преступления среди таких людей, как вера в то, что, ссылаясь на безумие или любой другой метод, они могут избежать справедливого наказания за свои преступления.

Это преступление настолько отвратительно, что преступник не имеет права на хоть каплю сочувствия ни от одного человеческого существа. Важно, чтобы наказание за это было не только как можно более определенным, но и как можно более быстрым. Присяжные в этом деле выполнили свой долг, рекомендуя смертную казнь.

К сожалению, у нас нет специального положения для более краткого ведения дел такого рода. Чем больше мы делаем того, что в нас заложено, чтобы обеспечить надежное и быстрое правосудие при рассмотрении этих дел, тем эффективнее мы работаем против роста этого духа линчевания, который полон дурных предзнаменований для народа, потому что он стремится отомстить за одно позорное преступление совершением другого такого же позора.

Ходатайство отклонено, и приговор будет приведен в исполнение.

(Подпись) ТЕОДОР РУЗВЕЛЬТ. * * *

Мне иногда приходилось вступать в активное общение с властями штатов не только в том, что касалось их собственных внутренних дел. В Калифорнии всегда были сильные настроения против иммиграции азиатских рабочих, будь то наемные рабочие или люди, которые занимают и обрабатывают землю.

Я считаю, что в основе своей это разумная и правильная позиция, позиция, на которой нужно настаивать, и все же на которой можно настаивать таким образом и с такой вежливостью и таким чувством взаимной справедливости, взаимного обязательства и уважения, чтобы не давать никаких справедливых оснований для оскорбления азиатских народов.

При нынешнем состоянии мирового прогресса крайне нецелесообразно, чтобы народы, находящиеся на совершенно разных ступенях цивилизации или на совершенно разных типах цивилизации, даже если обе они одинаково высоки, были вовлечены в тесный контакт. Это особенно нежелательно, когда есть разница как в расе, так и в уровне жизни.

В Калифорнии вопрос встал остро в связи с притоком японцев. Я тогда испытывал и испытываю искреннее восхищение японским народом. Я верю в них; я уважаю их великие качества; я хотел бы, чтобы наш американский народ обладал многими из этих качеств.

Японские и американские студенты, путешественники, ученые и литераторы, торговцы, занимающиеся международной торговлей, и тому подобное могут встречаться на условиях полного равенства, и им должен быть предоставлен самый свободный доступ в страну друг друга. Но сами японцы не потерпели бы вторжения в свою страну массы американцев, которые вытеснили бы японцев в бизнесе на земле. Я думаю, что они полностью правы в этой позиции.

Я первым готов признать, что Япония имеет абсолютное право объявлять, на каких условиях иностранцам разрешается работать в ее стране, или владеть землей в ее стране, или становиться гражданами ее страны. Америка имеет и должна настаивать на том же праве. Жители Калифорнии были правы, настаивая на том, чтобы японцы не приезжали туда массово, чтобы не было притока рабочих, сельскохозяйственных рабочих или мелких торговцев – короче говоря, никакого массового поселения или иммиграции.

К сожалению, во время последней части моего президентского срока некоторые неразумные и демагогические агитаторы в Калифорнии, чтобы показать свое неодобрение притока японцев в штат, приняли очень глупую процедуру, пытаясь законодательно запретить японским детям посещать школы вместе с белыми детьми, и в связи с этим предложением использовались оскорбительные выражения.

Федеральная администрация быстро обсудила этот вопрос с властями Калифорнии, и я вступил с ними в личный контакт. По моей просьбе ко мне пришли мэр Сан-Франциско и другие лидеры движения. Я объяснил, что обязанность национального правительства состоит в том, чтобы, во-первых, удовлетворять каждое разумное желание и каждую реальную потребность народа Калифорнии или любого другого штата в отношениях с народом иностранной державы; и, во-вторых, самому правительству исключительно и в полной мере осуществлять право на то, как иметь дело с этой иностранной державой.

Поскольку в последнем средстве, – включая последнее из всех средств, войну, – сделка по необходимости должна была заключаться между иностранной державой и национальным правительством, было невозможно допустить, чтобы в таком вопросе можно было ссылаться на доктрину государственного суверенитета. Как только законодательные или иные действия в каком-либо штате затрагивают иностранную нацию, тогда дело становится делом всей нации, и государство должно иметь дело с иностранной державой исключительно через нацию.

Я объяснил, что я полностью сочувствую народу Калифорнии в вопросе массовой иммиграции японцев; но, конечно, я хотел бы достичь поставленной ими цели таким образом, который был бы наиболее вежливым и наиболее приятным для чувств японцев; что в отношениях между двумя народами должна быть взаимная справедливость, и что со стороны газет и общественных деятелей было недопустимым использовать оскорбительные выражения; и что такие действия, которые были предложены в отношении школ, могут иметь только плохие последствия и никоим образом не достигнут цели, которую имели в виду калифорнийцы.

Я также объяснил, что буду использовать все ресурсы национального правительства для защиты японцев в их правах и буду рассчитывать на то, что власти штата поддержат меня в таких действиях.

Короче говоря, я настаивал на двух моментах (1), что вопросами такого международного значения должна заниматься нация, а не отдельные штаты, и обращаться с иностранными государствами со всей вежливостью и уважением; и (2) чтобы нация немедленно предприняла действия, которые отвечали бы потребностям Калифорнии.

Я одновременно утверждал силу нации и предлагал средство для удовлетворения потребностей государства. Это единственно правильный курс. Наихудший возможный курс в таком случае – не настаивать на праве нации, не предлагать никаких действий со стороны нации для исправления того, что неправильно, и все же пытаться убедить государство не делать то, что оно имеет право делать, когда не предлагается другая альтернатива.

После долгих обсуждений мы пришли к вполне удовлетворительному выводу. Отвратительное школьное законодательство было отменено, и я добился соглашения с Японией, в соответствии с которым японцы сами препятствовали любой иммиграции в нашу страну своих трудящихся, при этом четко понималось, что, если произойдет такая эмиграция, Соединенные Штаты немедленно примут закон против нее. Конечно, было лучше, чтобы японцы остановили свой собственный народ, а не то, чтобы нам пришлось их останавливать; но нам было необходимо сохранить наше право на запрет эмиграции в резерве.

* * *

К сожалению, после того, как я покинул свой пост, в отношении Японии проводилась самая ошибочная и опрометчивая политика, сочетающая раздражение и неэффективность, кульминацией которой стал договор, по которому мы отказались от этого важного и необходимого права.

В оправдание утверждалось, что договор предусматривал его отмену; но, конечно, лучше иметь договор, в соответствии с которым сохраняется право осуществлять необходимое право, а не договор, составленный таким образом, что приходится прибегать к крайнему шагу отмены, если когда-либо возникнет необходимость осуществлять право, о котором идет речь.

Договоренность, которую мы заключили, сработала превосходно и полностью достигла своей цели. Немалая часть нашего успеха была обусловлена тем фактом, что нам удалось внушить японцам, что мы искренне уважаем их, и хотим относиться к ним с величайшим уважением. Я не могу выразить свое возмущение и отвращение к безрассудным публичным писателям и ораторам, которые с грубой и вульгарной наглостью оскорбляют японский народ и тем самым причиняют величайшее зло не только Японии, но и своей собственной стране.

Такое поведение представляет собой крайнюю глупость. Японцы – одна из великих наций мира, имеющая право стоять и стоящая на позиции полного равенства с любой нацией Европы или Америки. Я испытываю к ним самое искреннее восхищение. Они могут многому нас научить. Их цивилизация в некоторых отношениях выше нашей. Но крайне нежелательно, чтобы японцы и американцы пытались жить вместе; любая такая попытка наверняка приведет к катастрофическим последствиям, и дальновидные государственные деятели обеих стран должны объединиться, чтобы предотвратить это.

Но, повторяю, это не потому, что одна нация уступает другой; это потому, что они разные. Два народа представляют две цивилизации, которые, хотя во многих отношениях одинаково высоки, настолько различны в своей истории, что бесполезно ожидать, что через одно или два поколения преодолеют это различие. Одна цивилизация так же стара, как и другая; и ни в одном случае линия культурного происхождения не совпадает с линией этнического происхождения.

Несомненно, предки подавляющего большинства как современных американцев, так и современных японцев были варварами в далеком прошлом, в котором имели начало истоки культурных народов, от которых американцы и японцы сегодня по отдельности ведут свою цивилизацию. Но линии развития этих двух цивилизаций, Восточной и Западной, были разделены за тысячи лет до христианской эры; с того древнего времени, когда аккадские предшественники халдейских семитов господствовали в Месопотамии.

Попытка смешать вместе две такие расходящиеся линии культурного развития, была бы чревата опасностью; и это, повторяю, потому, что оба народа разные, а не потому, что один уступает другому. Мудрые государственные деятели, глядя в будущее, в настоящее время будут стремиться удержать две нации от массовых контактов и смешения именно потому, что они хотят поддерживать друг с другом отношения постоянной доброй воли и дружбы.

* * *

Как во внешних, так и во внутренних делах политика, проводимая во время моей администрации, была простой. В международных делах принцип, от которого мы никогда не отклонялись, заключался в том, чтобы нация вела себя по отношению к другим нациям именно так, как ведет себя сильный, благородный и честный человек по отношению к своим собратьям. Не существует такого понятия, как международное право, в том смысле, в котором существует муниципальное право или закон внутри страны. В стране всегда есть судья и полицейский, который стоит за спиной судьи. Вся система права зависит, во-первых, от того факта, что есть судья, компетентный выносить решение, и, во-вторых, от того факта, что есть какой-то компетентный сотрудник, обязанностью которого является исполнение этого решения, при необходимости с применением силы.

В международном праве нет судьи, если заинтересованные стороны не договорятся о его назначении; и нет полицейского, который выполнял бы приказы судьи. В результате, пока еще каждая нация должна полагаться на себя для своей собственной защиты.

Ужасные бедствия, обрушившиеся на Китай, исключительно потому, что у него не было сил для самообороны, должны сделать непростительным для любого разумного американского гражданина претендовать на патриотические цели и в то же время не настаивать на том, что Соединенные Штаты должны сохранять способность, если необходимо, отстаивать свои права сильной рукой.

Глупо и преступно со стороны нации не поддерживать свой флот, не укреплять свои жизненно важные стратегические пункты и не обеспечивать достаточную армию для своих нужд. С другой стороны, для нации нечестиво не проявлять ни справедливости, ни вежливости, ни уважения, когда имеешь дело с любой другой державой, большой или маленькой.

Что касается внутренней политики, президентство – это могущественная должность, поэтому власть президента может быть использована им для обеспечения повторного назначения, особенно если президент пользуется поддержкой определенных крупных политических и финансовых кругов. Именно по этой причине, и только по этой причине, здравый принцип сохранения на своем посту должностного лица, пока он готов служить, не применим к президентству. Поэтому американский народ мудро установил обычай, запрещающий кому-либо занимать этот пост более двух сроков подряд.

В качестве барьера предосторожности против более чем двух сроков подряд этот обычай воплощает в себе ценный принцип. Однако, предоставив такое доказательство моего собственного уважения к этому принципу, я считаю своим долгом добавить к нему комментарий. Я считаю, что хорошо иметь обычай такого рода, но было бы очень неразумно окончательно закреплять его в Конституционном запрете. Обычно нежелательно, чтобы человек оставался на посту президента двенадцать лет подряд; но, безусловно, американский народ способен позаботиться о себе сам и не нуждается в необратимом указе о самоотречении. Народ не должен связывать себя обязательствами никогда не предпринимать действий, которые при некоторых вполне мыслимых обстоятельствах могут быть в его интересах. Было бы неблагоразумной политикой полностью отстранить от высшего поста человека, который, занимая его, продемонстрировал высочайшую способность использовать свои полномочия с максимальной эффективностью для общества.

Если бы, например, в конце второго срока правления такого человека, как Линкольн, произошел кризис, какой произошел в конце его первого срока, было бы настоящим бедствием, если бы американскому народу запретили продолжать пользоваться услугами человека, которого они знали, а не просто догадывались, что может помочь им пережить кризис.

Традиция недопущения третьего срока не имеет никакой ценности, за исключением того, когда она применяется к третьему сроку подряд. Хотя хорошо сохранить это как обычай, было бы признаком слабости и неразумия для американского народа воплощать это в конституционное положение, которое не может принести народу пользы, а в каком-то конкретном случае может нанести реальный вред.

Одним из жизненно важных вопросов, с которым мне пришлось иметь дело как президенту, было отношение нации к крупным корпорациям. Люди, которые понимают и практикуют глубокую философию, лежащую в основе американской политической мысли линкольновской школы, обязательно придерживаются веры в сильное и эффективное национальное правительство и джефферсоновской веры в народ как высшую власть.

Но за столетие, прошедшее с тех пор, как Джефферсон стал президентом, все изменилось. В нашей стране буйствовал индивидуалистический материализм, при котором полная свобода личности – та древняя вольность, которую президент Вильсон назвал позже «новой» свободой, – на практике обернулась свободой сильных причинять зло слабым. Полное отсутствие государственного контроля привело к значительному росту в финансовом и промышленном мире корпораций. Ни в одной другой стране мира не было нажито такого огромного состояния. Ни в одной другой стране мира не было такой власти, которой обладали люди, сколотившие такие состояния; и эти люди почти всегда работали через и с помощью гигантских корпораций, которые они контролировали.

Мощь могущественных промышленных властителей страны росла гигантскими темпами, в то время как методы контроля над ними или пресечение злоупотреблений через правительство оставались архаичными и, следовательно, практически бессильными. Суды, что вполне естественно, но, к большому сожалению и к серьезному ущербу для народа и их собственного положения, в течение четверти века своими противоречивыми решениями, которые, однако, в своей сумме были враждебны интересам народа, сделали как нацию, так и отдельные штаты практически бессильными, чтобы справиться с большими бизнес-комбинациями.

Иногда они запрещали нации вмешиваться, потому что такое вмешательство нарушало права штатов; иногда они запрещали штатам вмешиваться (и часто они поступали мудро в этом), потому что это нарушало бы права нации; но всегда или почти всегда их действия это было негативное действие, направленное против интересов народа.

Они выносили эти решения иногда как сторонники прав собственности против прав человека, особенно усердствуя в обеспечении прав тех самых людей, которые были наиболее сильны, чтобы позаботиться о себе; а иногда во имя свободы, во имя так называемой «новой свободы», в действительности это старая «свобода», которая обеспечила власть имущим свободу охотиться на бедных и беспомощных.

Одной из главных проблем был тот факт, что люди, которые видели зло и пытались его исправить, пытались работать двумя совершенно разными способами, и подавляющее большинство из них таким образом, который не обещал реального улучшения. Они пытались поддержать индивидуализм, который уже оказался бесполезным и вредным; исправить еще большим индивидуализмом деятельность корпораций, которая была неизбежным результатом уже существующего индивидуализма. Они видели зло, причиненное крупными корпорациями, и стремились исправить это, уничтожив их и отбросив страну до экономического уровня середины девятнадцатого века.

Это была безнадежная попытка, и те, кто пошел на это, хотя и считали себя радикальными прогрессистами, на самом деле представляли собой форму сельского торизма. Они смешали монополии с объединениями крупного бизнеса, и в попытке запретить обе одинаково, вместо того, чтобы, где это было возможно, запретить одно и строго контролировать другое, они преуспели просто в предотвращении любого эффективного контроля над любым из них.

С другой стороны, нельзя было ни признать, что корпорации и объединения стали незаменимыми в деловом мире, что было бы глупо пытаться запретить их, но также глупо оставлять их без тщательного контроля. Доктрины старых экономистов, сторонников неограниченной конкуренции, неограниченного индивидуализма, в реальном положении дел были ложными и вредными. Теперь правительство должно было вмешаться, чтобы защитить труд, подчинить крупные корпорации общественному благу и обуздать хитрость и мошенничество точно так же, как столетия назад оно вмешивалось, чтобы обуздать физическую силу, которая причиняет зло насилием.

Крупные реакционеры из делового мира и их союзники среди политиков и редакторов газет воспользовались этим разделением мнений, и особенно тем фактом, что большинство их оппонентов были на неверном пути; и боролись за то, чтобы ситуация оставалась абсолютно неизменной. Эти люди требовали для себя иммунитета от правительственного контроля, который, если бы он был предоставлен, был бы таким же глупым, как иммунитет от баронов двенадцатого века.

Многие из них были злыми людьми. Многие другие были хорошими людьми, как и некоторые из тех же баронов; но они были так же совершенно неспособны, как любой владелец средневекового замка, понять, в чем на самом деле заключались общественные интересы. Были аристократии, которые играли большую и благотворную роль на этапах развития человечества; но мы пришли к тому этапу, когда для нашего народа была необходима настоящая демократия; а из всех форм тирании наименее привлекательной и самой вульгарной является тирания богатства, тирания плутократии.

Когда я стал президентом, вопрос о методе, с помощью которого правительство Соединенных Штатов должно было контролировать корпорации, еще не был важным. Абсолютно жизненно важный вопрос заключался в том, имеет ли правительство власть вообще контролировать их. Этот вопрос еще не был решен в пользу правительства Соединенных Штатов. Было бесполезно обсуждать методы контроля крупного бизнеса со стороны национального правительства, пока не было определенно установлено, что национальное правительство имеет право контролировать его. Решение Верховного суда с кажущейся определенностью установило, что национальное правительство не имеет такой власти.

Я добился отмены этого решения судом, который его вынес; и способность национального правительства эффективно работать с трестами была обусловлена исключительно этим успехом администрации.

В свое время конституция была сформирована в значительной степени потому, что стало необходимым предоставить какой-либо центральной власти полномочия по регулированию и контролю торговли между штатами. Когда корпорации находились в зачаточном состоянии и крупные объединения были неизвестны, не было никаких трудностей в осуществлении предоставленной власти. Теоретически право нации осуществлять эту власть оставалось неоспоримым. Но изменившиеся условия скрыли проблему в глазах народа в целом; и сознательные и бессознательные сторонники неограниченного и неконтролируемого капитализма постепенно добились сокращения национальной власти для осуществления этого теоретического права на контроль, пока оно практически не исчезло. После Гражданской войны, сопровождавшейся значительным ростом промышленных объединений в стране, наступил период судебных решений, кульминацией которых в отношении корпораций стало то, что известно как дело Найта.

Антитрестовский закон Шермана был принят в 1890 году, потому что образование «Тобакко Траст» и «Шугар Траст», единственных двух крупных трестов в то время в стране (помимо «Стандард Ойл», который постепенно рос), вызвало массовый спрос на законодательство, направленное на уничтожение монополии и ограничение промышленных корпораций. Это требование Антитрестовский закон был призван удовлетворить.

Администрации г-на Харрисона и г-на Кливленда, очевидно, истолковали этот закон как запрещающий подобные объединения в будущем, а не как осуждающий те, которые были созданы до его вступления в силу. Однако в 1895 году Сахарный трест, объем производства которого первоначально составлял около пятидесяти пяти процентов всего сахара, производимого в Соединенных Штатах, получил контроль над тремя другими компаниями в Филадельфии, обменяв свои акции на их акции, и таким образом увеличил свой бизнес, так что контролировал девяносто восемь процентов всего продукта. При Кливленде правительство возбудило дело против Сахарного треста, ссылаясь на Антитрестовский закон, чтобы отменить приобретение этих корпораций.

Тестовым примером было поглощение компании Knight. Верховный суд Соединенных Штатов, при одном несогласном голосовании, высказался против правительства. Они исходили из того, что полномочия, предоставленные Конституцией для регулирования и контроля торговли между штатами, не распространяются на производство товаров в пределах штата, и что ничто в Антитрестовском законе Шермана не запрещает корпорации приобретать все акции других корпораций путем обмена своих акций на их, – по мнению суда, такой обмен не является «коммерцией», даже если таким приобретением корпорация получила возможность контролировать все производство товара, который был необходим для жизни.

Результатом этого решения стало не только полное аннулирование Антитрестовского закона в отношении промышленных корпораций, но и фактически заявление о том, что в соответствии с Конституцией национальное правительство не может принять закон, действительно эффективный для уничтожения или контроля над такими объединениями. Это решение оставило национальное правительство, то есть народ страны, практически беспомощным в борьбе с трестами.

Суды в других делах утверждали, что федеральное правительство имеет право применять антитрестовский закон в отношении тарифов на перевозки по железным дорогам, участвующим в торговле между штатами. Но до тех пор, пока тресты могли свободно контролировать производство товаров без вмешательства со стороны правительства штата, они были вполне довольны тем, что перевозка товаров сама о себе заботилась, тем более что законы против скидки были мертвой буквой; и суд своим решением по делу Найта запретил любое вмешательство президента или Конгресса в производство товаров.

На основании этого дела были созданы практически все крупные тресты в Соединенных Штатах, за исключением уже упомянутых. Обычно они были организованы как «холдинговые» компании, каждая из которых получала контроль над входящими в нее корпорациями путем обмена своих акций на их акции, операция, которая, по решению Верховного суда, не могла быть запрещена, контролироваться, регулироваться или даже подвергаться сомнению федеральным правительством.

Таково было состояние наших законов, когда я вступил в должность президента. Я сразу же начал убеждать Конгресс в необходимости законов, дополняющих Антитрестовский закон, поскольку этот закон одинаково ударил по всему крупному бизнесу, хорошему и плохому, и, как показали события, был очень неэффективен в сдерживании плохого крупного бизнеса, и все же был постоянной угрозой для порядочных бизнесменов. Я настоятельно призвал к введению системы тщательного и жесткого государственного регулирования и контроля над всеми межштатными объединениями крупного бизнеса.

Здесь я смог выполнить лишь малую часть того, чего я хотел достичь. Мне противостояли как глупые радикалы, которые хотели разрушить весь крупный бизнес, с невозможным идеалом возвращения к промышленным условиям середины девятнадцатого века, так и сами крупные привилегированные круги, которые использовали этих иногда не совсем благонамеренных «подсадных голубей – прогрессистов» для собственных целей.

Худшие представители крупного бизнеса поощряли протесты за полное уничтожение крупного бизнеса, потому что они знали, что они не могут быть обиженными таким образом, и что такой протест отвлекал внимание общественности от действительно эффективного метода контроля и надзора за ними. Однако нам удалось сделать хорошее начало, добившись принятия закона о создании Министерства торговли и труда, а вместе с ним и создания Бюро корпораций.

Компания «Стандард Ойл» выступила против всего этого законодательства. Это было естественно, поскольку оно было худшим преступником в накоплении огромных состояний всевозможными неправильными методами за счет конкурентов по бизнесу и общественности, включая коррупцию государственных служащих.

Если кто-то считает это осуждение чрезмерным, я отсылаю его к формулировкам, официально использованным Верховным судом страны в его решении против «Стандард Ойл». Через своих советников, а также посредством прямых телеграмм и писем сенаторам и конгрессменам от различных руководителей организации «Стандард Ойл» они сделали все возможное, чтобы отменить законопроект, предусматривающий создание Бюро корпораций. Однако я получил одну или две из этих телеграмм и писем и быстро опубликовал их; и, как обычно бывает в таких случаях, люди, которые были всемогущими, пока они могли работать тайно и за закрытыми дверями, стали бессильными, как только их вынудили действовать открыто. Законопроект прошел без дальнейших трудностей.

Истинный способ борьбы с монополией – предотвратить ее административными действиями, прежде чем она станет настолько могущественной, что даже когда суды осуждают ее, они уклоняются от ее уничтожения. Например, Верховный суд в делах «Тобакко» и «Стандард Ойл» использовал очень энергичные формулировки, осуждая эти тресты; но конечный результат решения был положительным для нарушителей, и это привело к тому, что этот закон приобрел дурную славу в тех кругах, где он имеет очень важное значение, – крайне важно, чтобы закон соблюдался с уважением и даже с почтением.

Мои усилия были направлены на то, чтобы обеспечить создание Федеральной комиссии, которая не должна ни оправдывать, ни терпеть монополию, но предотвращать ее, когда это возможно, и искоренять ее, когда обнаруживается; и которая, кроме того, должна эффективно контролировать и регулировать все крупные корпорации и должна давать честному бизнесу уверенность в том, что такой закон соблюдается. Такая комиссия обеспечила бы постоянный экспертный контроль, адаптированный к проблеме; а роспуск – это не контроль и не регулирование, а чисто негативное явление; а негативные средства правовой защиты не приносят постоянной пользы.

Такая комиссия обладала бы полной властью изучить каждую крупную корпорацию, занимающуюся или планирующую вести бизнес между штатами. У него была бы возможность проводить четкое различие между корпорациями, которые преуспевают, и корпорациями, которые преуспевают плохо; и различие между теми, кто преуспевает, и теми, кто поступает плохо, было бы определено в терминах настолько четких и безошибочных, что никто не мог бы их неправильно понять.

Где обнаруживается компания, стремящаяся получить прибыль, служа обществу, стимулируя производство, снижая цены или улучшая обслуживание, – при этом скрупулезно уважая права других (включая своих конкурентов, его сотрудников, его клиентов и широкую общественность), и строго соблюдая закон, – то независимо от того, насколько велик ее капитал или насколько велик объем ее бизнеса, она будет поощряться к еще более обильному производству или лучшему обслуживанию самой полной защитой, которую правительство может себе позволить.

С другой стороны, если было обнаружено, что корпорация стремится получить прибыль за счет нанесения ущерба или угнетения общества, путем заговора против конкурентов или путем угнетения наемных работников, путем установления высоких цен на товар, выпуск которого у нее был искусственно сокращен, – подобная корпорация преследовалась и подавлялась бы всей властью правительства.

Такая комиссия, обладающая властью, положила бы конец злоупотреблениям как крупных, так и мелких корпораций; она подвела бы черту под их поведением, а не под размером; она уничтожила бы монополию и заставила крупнейшего бизнесмена в стране неукоснительно следовать принципам, свойственным американским людям, в то же время предоставляя честную игру маленькому человеку и уверенность в знании того, что было неправильным, а что правильным как для большого человека, так и для маленького человека.

Все тресты и крупные корпорации, против которых мы действовали – которые включали в свои директораты практически всех крупнейших финансистов страны – объединились в самых ожесточенных нападках на меня и на мою администрацию.

Об их действиях я написал следующее генеральному прокурору Бонапарту, который был особенно близким другом и советником в течение периода, охватываемого моей общественной деятельностью на высоком посту, и который, вместе с генеральным прокурором Муди, испытывал такое же понимание и сочувствие к моей социальной и экономической программе, как и такие чиновники как Страус, Гарфилд, Х. К. Смит и Пинчот.

В письме говорится:

К моменту моего избрания президентом, я проникся глубокой убежденностью, что правительственные учреждения должны находить свое оправдание в основном в том, как они используются для практического улучшения условий жизни и труда широких масс людей. Борьба шла за отмену привилегьство может сделать в интересах труда, должно быть сделано.

Федеральное правительство редко может действовать с той прямотой, с какой действуют правительства штатов. Однако оно может многое сделать. Моя цель состояла в том, чтобы сделать само национальное правительство образцовым работодателем, чтобы сотрудник в той же степени, что и член кабинета, считал себя одним из партнеров, занятых на службе обществу, гордился своей работой, стремился выполнять ее наилучшим образом и был уверен в справедливом обращении.

Нашей целью было также обеспечить соблюдение хороших законов везде, где правительство обладало властью. Я обнаружил, что закон о восьмичасовом рабочем дне был просто фарсом, департаменты редко применяют его сколько-нибудь эффективно. Я исправил это решением исполнительной власти.

К сожалению, исключительно эффективные государственные служащие часто оказывались главными нарушителями в том, что касалось соблюдения этого закона, потому что в своем рвении хорошо выполнять работу для правительства они становились суровыми надсмотрщиками и отказывались учитывать потребности своих сотрудников, служивших под их началом. Чем больше я изучал предмет, тем сильнее убеждался, что восьмичасовой рабочий день в условиях труда в Соединенных Штатах – это все, что может потребоваться либо правительству, либо частным работодателям.

Я, наконец, решил проблему, насколько это касалось государственных служащих, вызвав Чарльза П. Нилл, главу Бюро труда; и, действуя по его совету, я быстро сделал закон действительно эффективным. Любой человек, который уклонялся от своей работы, бездельничал, не получал пощады, потому что небрежность даже хуже, чем жестокость, ибо как в бою милосердие к трусу – это жестокость к храбрецу, так и в гражданской жизни небрежность по отношению к порочным и праздным – это жестокость по отношению к честным и трудолюбивым.

Мы приняли хороший закон, защищающий жизнь и здоровье шахтеров и другие законы, предусматривающие надзор за агентствами по трудоустройству в округе Колумбия и защиту здоровья машинистов и кондукторов на уличных железных дорогах в округе.

Мы практически основали Горное бюро. Мы предусмотрели защиту фабричных работников в округе Колумбия от несчастных случаев и ограничение детского труда. Мы приняли закон о компенсации работникам для защиты государственных служащих. Закон не зашел так далеко, как я хотел, но это было лучшее, что я мог получить, и это заставило правительство проводить правильную политику.

Сообщение в газете о покушении на Рузвельта.

Подобному своему предшественнику Рузвельт тоже подвергся покушению, во время предвыборной кампании по избранию на второй срок. 14 октября 1912 года, когда Рузвельт собирался выступить с речью в Милуоки, в него выстрелил некто Джон Шрэнк. Пуля попала в грудь, пробив футляр от очков и лежавшую во внутреннем кармане рукопись с речью, которую Рузвельт намеревался произнести. Он заключил, что раз не кашляет кровью, пуля не пробила легкое; отказавшись от помощи, он произнес намеченную речь и говорил 90 минут. Рузвельт начал словами: «Дамы и господа, не знаю, понимаете ли вы, что в меня только что стреляли; но Лося так просто не убьешь» (лось – символ Прогрессивной партии Рузвельта). Как выяснили позднее, пуля вошла в грудь, но не пробила плевру, и было бы опаснее извлекать ее, чем оставить как есть. Рузвельт носил эту пулю в груди до конца жизни.

Мы предусмотрели расследование женского и детского труда в Соединенных Штатах. Мы создали Национальный комитет по детскому труду. Больше всего трудностей у нас было с железнодорожными компаниями, занимающимися перевозками между штатами. Мы приняли закон об улучшении техники безопасности на железных дорогах без особого сопротивления, но у нас было больше проблем с актами, регулирующими часы работы железнодорожных служащих и возлагающими на железные дороги, занимающиеся перевозками между штатами ответственность за травмы или смерть своих сотрудников во время дежурства.

Принцип, который мы особенно стремились выразить с помощью этих законов и действий исполнительной власти, заключался в том, что право не имеет ценности, если не сводится от абстрактного к конкретному. Это звучит как трюизм. Попытка практического применения этого закона была далека от таковой, она была почти революционной и вызвала жесточайшее осуждение нас всеми крупными юристами и всеми крупными редакторами газет, которые, искренне или по найму, выражали взгляды привилегированных классов.

Со времен Гражданской войны очень многие решения судов, касающиеся не обычных действий между людьми, а применения большой государственной политики в области социальной и промышленной справедливости, на самом деле были не чем иным, как обоснованием теории о том, что эта политика была просто высокопарной абстракцией, и не должна была иметь практического эффекта.

В большинстве случаев суды были склонны ревностно использовать свою огромную власть для защиты тех, кто меньше всего нуждался в защите, и вряд ли использовали свою власть в интересах тех, кто больше всего нуждался в защите. Наше желание состояло в том, чтобы сделать федеральное правительство эффективным инструментом защиты прав трудящихся и, следовательно, обеспечить исполнение судебных решений, которые позволили бы нам реализовать это желание.

Не только некоторые федеральные судьи, но и некоторые суды штатов ссылались на Конституцию в духе самых узких юридических препятствий, чтобы помешать правительству действовать в защиту труда на межштатных железных дорогах. По сути, эти судьи придерживались мнения, что, хотя Конгресс обладал полной властью, поскольку касается товаров, перевозимых по железным дорогам, и может защитить богатых или состоятельных владельцев этих товаров, но при этом не имеет права защищать жизни людей, занятых перевозкой товаров. Такие судьи свободно издавали судебные запреты, чтобы предотвратить препятствование торговле в интересах владельцев собственности, но объявляли неконституционными действия правительства, стремящегося защитить мужчин и семьи мужчин, без труда которых торговля не могла иметь место.

Это был пример того, как суды в значительной степени бессознательно были превращены в символ превознесения прав собственности над правами человека и подчинения благосостояния работника по сравнению с прибылью человека, на которого он работал. Благодаря тому, что, боюсь, мои консервативные друзья считали агрессивной миссионерской работой, которая включала в себя некоторые необычайно откровенные высказывания о некоторых несправедливых и антиобщественных судебных решениях, нам удалось в значительной степени, но ни в коем случае не полностью, исправить это мнение, по крайней мере, в том, что касалось лучших и наиболее просвещенных судей.

* * *

Действия, которые я предпринял, не имели ничего общего с законодательством и представляли собой действия исполнительной власти, которые не требовались Конституцией. Это иллюстрировало, как и все, что я делал, теорию, которую я называю теорией Джексона-Линкольна; то есть, что иногда возникают большие национальные кризисы, которые требуют немедленных и энергичных действий исполнительной власти, и что в таких случаях долг президента действовать в соответствии с теорией, что он является наместником народа, и что надлежащая позиция, которую он должен занять, заключается в том, что он обязан считать, что у него есть законное право делать все, что требуют нужды народа, если только Конституция или законы прямо не запрещают ему это делать.

Демократия может быть таковой на самом деле, только если есть некоторое приблизительное сходство среди людей, ее составляющих. Каждый из нас может иметь дело в своей личной жизни с бакалейщиком, или мясником, или плотником, или бакалейщиком, – мы можем иметь дело с ними, потому что мы все люди и примерно одинаковы. Поэтому простое и бедное общество может существовать как демократия на основе чистого индивидуализма. Но богатое и сложное индустриальное общество не может так существовать; потому что некоторые люди, и особенно личности, возглавляющие корпорации, становятся настолько влиятельными, что обычный человек кажется карликом рядом с ними и не может иметь с ними дело на равных. Поэтому становится необходимым, чтобы эти обычные люди, в свою очередь, объединились, во-первых, для того, чтобы действовать в своем коллективном качестве через самую большую из всех корпораций, называемой правительством, и, во-вторых, действовать, также в целях собственной самообороны, через частные объединения, такие как ассоциации фермеров и профсоюзы.

Я никогда не верил и не верю сегодня, что классовая война надвигается на нас или когда-либо будет бушевать у нас; я также не верю, что интересы наемных работников и работодателей нельзя согласовать. Было бы бесполезно отрицать, что у наемных работников есть определенные экономические интересы, отличные, скажем, от производителей или импортеров, точно так же, как у фермеров интересы отличаются от интересов моряков, а у рыбаков – от интересов банкиров. Но нет причин, по которым любая из этих экономических групп не должна учитывать свои групповые интересы любыми законными средствами и с должным учетом общих интересов всех.

Я не отрицаю, что большинство наемных работников, поскольку у них меньше собственности и меньше промышленной безопасности, чем у других, и поскольку они не владеют оборудованием, с которым они работают (как фермер), возможно, больше нуждаются в совместных действиях, чем другие группы в обществе. Но я настаиваю (и я верю, что подавляющее большинство наемных работников придерживается того же мнения), что у работодателей и работников есть общие интересы, как у партнеров в промышленности, а также как граждан республики, и что там, где эти интересы расходятся, их можно урегулировать, изменив наши законы и их интерпретацию для обеспечения всех членов сообщества социальной и экономической справедливостью.

Я всегда утверждал, что наши худшие революционеры сегодня – это те реакционеры, которые не видят и не признают, что есть какая-либо необходимость в переменах. Такие люди, похоже, верят, что четыре с половиной миллиона избирателей, которые в 1912 году зарегистрировали свой торжественный протест против нашей социальной и промышленной несправедливости, являются «анархистами».

Если бы эти реакционеры жили в более раннее время, они бы выступали за законы о подстрекательстве к мятежу, выступали против свободы слова и свободы собраний и голосовали против бесплатных школ, свободного доступа поселенцев к общественным землям, против отмены тюремного заключения за долги; и это те люди, которые сегодня выступают против законов о минимальной заработной плате, страхования рабочих от невзгод промышленной жизни и реформ наших законодателей и наших судов, которые одни могут оказать такие меры. Некоторые из этих реакционеров не плохие люди, а просто недальновидные и запоздалые.

Однако именно эти реакционеры, «борясь» с несправедливостью в экономике, неизбежно подстрекают к бунту, и только мы, выступающие за политическую и экономическую демократию, делаем возможным прогресс нашей американской экономики в широком конструктивном направлении с минимумом трений, потому что она становится максимально справедливой.

* * *

Необходимо сделать все возможное, чтобы обеспечить справедливое отношение к наемным работникам. Должна быть повышена заработная плата для работника повышенной производительности. Все возможное должно быть сделано против капиталиста, который стремится не поощрять особую эффективность, а использовать ее как предлог для уменьшения вознаграждения за умеренную эффективность.

Капиталист – это недостойный гражданин, который платит эффективному работнику не больше, чем среднему человеку, и снижает заработную плату среднего человека; и правительству следует приложить усилия, чтобы остановить и наказать его. Когда вводится новое оборудование, следует проявлять особую осторожность – со стороны правительства, если это необходимо – следить за тем, чтобы наемный рабочий получал свою долю выгоды, и чтобы она не была полностью поглощена работодателем или капиталистом.

Однако для того, чтобы труд получил свою справедливую долю при распределении вознаграждения, необходимо, чтобы было это вознаграждение для разделения. Любое предложение снизить эффективность, настаивая на том, что наиболее эффективные должны ограничивать свою производительность тем, что могут сделать наименее эффективные, – это предложение ограничить на столько-то производство и, следовательно, обнищать на столько-то людей, и в частности, уменьшить сумму, которую можно разделить между производителями.

Это все неправильно. Наш протест должен быть направлен против несправедливого распределения вознаграждения за производство. Следует всячески поощрять делового человека, работодателя, чтобы сделать его бизнес процветающим и, следовательно, зарабатывать больше денег для себя; и аналогичным образом следует всячески поощрять эффективного работника.

Мы всегда должны иметь в виду, что сокращение объема производства служит лишь для уменьшения количества, подлежащего разделению, никоим образом не является постоянным эффективным средством против неравного распределения и постоянно наносит ущерб всему сообществу. Но повышение производительности труда не обеспечивается чрезмерным трудом в нездоровой обстановке. Верно обратное.

Сокращенный рабочий день, благоприятные условия для здоровья, возможность для наемного работника зарабатывать больше денег и возможность получать удовольствие, а также работать – все это повышает эффективность. Я утверждаю, что каждое увеличение производства, вызванное повышением эффективности, должно приносить пользу всем его участникам, включая наемных рабочих, а также работодателей или капиталистов, людей, которые работают своими руками, а также людей, которые работают головой.

Я хотел бы обратить особое внимание на замечательную книгу «Марксизм против социализма», которая была опубликована Владимиром Д. Симховичем. То, что я здесь и в других местах просто указал в доступной форме на основе фактического наблюдения фактов окружающей меня жизни, профессор Симхович в своей книге обсудил с острой практической проницательностью, глубокими знаниями и богатством прикладной философии.

Грубые мыслители в Соединенных Штатах, и более того, честные и умные люди, которые не являются грубыми мыслителями, но которые подавлены видом нищеты вокруг них и не изучили глубоко то, что было сделано в других местах, очень склонны принимать как свои собственные теории европейских марксистских социалистов полувековой давности, не зная, что ход событий настолько опроверг пророчества, содержащиеся в этих теориях, что от них отказались даже сами авторы.

Со спокойным юмором профессор Симхович время от времени делает намеки, которые показывают, что он в совершенстве ценит это довольно любопытное качество некоторых наших соотечественников; как, например, когда он говорит, что «Социалистическое государство с фермером за его пределами – это концепция, которая может с комфортом разместиться только в голове американского социалиста», – или когда он говорит о Марксе и Энгельсе как о людях «для которых мышление не было неуместной иностранной традицией».

Слишком много благонамеренных мужчин и женщин в современной Америке бойко повторяют и принимают – так же, как средневековые схоласты повторяли и принимали авторитетные догмы в свое время – различные предположения и спекуляции Маркса, которые, как было показано по прошествии времени и проверки экспериментом, не имеют ни малейшей ценности.

Профессор Симхович обладает даром четкого и логичного изложения, и невозможно вкратце дать представление о его замечательной работе. Каждый социальный реформатор, желающий взглянуть фактам в лицо, должен изучить ее – точно так же, как социальные реформаторы должны изучать «Американский синдикализм» Джона Грэма Брукса.

Из книги профессора Симховича мы, американцы, должны научиться: во-первых, отказаться от упрощенного мышления; во-вторых, осознать, что ортодоксальный или так называемый научный или чисто экономический или материалистический социализм того типа, который проповедовал Маркс, является несостоятельной теорией; и, в-третьих, что многие из людей, называющих себя социалистами сегодня на самом деле просто радикальные социальные реформаторы, с которыми по многим вопросам хорошие граждане могут и должны работать в полном согласии, и которым во многих практических вопросах управления добропорядочные граждане вполне могут позволить себе следовать.

Ни одна нация не может требовать прав, не признавая вытекающих из них обязанностей. Достойна презрения великая нация, оказавшаяся бессильной на международной арене из-за трусости, из-за лени, или из-за явной неспособности или нежелания смотреть в будущее. При этом глубоко порочно причинять зло другим. Самый презренный и самый порочный образ действий для нации – оскорблять других словом или делом и не ожидать от них такого же ответа. И почти так же дурно брать на себя обязательства, а затем не выполнять их.

В течение семи с половиной лет, что я был президентом, наша нация вела себя по отношению к другим нациям именно так, как благородный человек ведет себя по отношению к своим собратьям. Мы не давали обещаний, которые не могли сдержать. Мы не угрожали впустую. Мы никогда не отказывались отстаивать свои права перед лицом сильных, и мы никогда не отказывались относиться как к сильным, так и к слабым вежливо и справедливо. И против слабых, когда они плохо себя вели, мы медленнее отстаивали свои права, чем против сильных.

В наследство от Испанской войны у нас остались особые отношения с Филиппинами, Кубой и Пуэрто-Рико, а также большие интересы в Центральной Америке и на Карибах. Что касается Филиппин, я считаю, что мы должны как можно быстрее подготовить их к самоуправлению, а затем предоставить им свободу самим решать свою судьбу. Я не верил в установление срока, в течение которого мы дадим им независимость, потому что я не считал разумным пытаться предсказать, как скоро они будут пригодны для самоуправления; и однажды дав обещание, я бы почувствовал, что его необходимо сдержать.

В течение нескольких месяцев после того, как я принял бразды правления, мы подавили последнее вооруженное сопротивление на Филиппинах, которое носило более чем спорадический характер; и как только был установлен мир, мы направили нашу энергию на развитие островов в интересах местных жителей.

Мы повсюду открывали школы; мы строили дороги; мы осуществляли беспристрастное правосудие; мы делали все возможное для развития сельского хозяйства и промышленности; и в постоянно возрастающей мере мы нанимали местных жителей для самостоятельного управления и, наконец, создали законодательную палату.

За исключением, возможно, Судана и даже Алжира, я не знаю ни одной страны, управляемой людьми белой расы, где это правление и администрация осуществлялись бы так решительно с прицелом на благополучие самих туземцев. Английские и голландские администраторы Малайзии проделали замечательную работу; но выгода для европейцев в этих государствах всегда была одним из главных элементов, в то время как на Филиппинах все наше внимание было сосредоточено на благополучии самих филиппинцев.

Я не верю, что у Америки есть какой-то особый интерес в сохранении Филиппин. Но наша работа там принесла нам только пользу, поскольку любая эффективно выполненная работа, выполняемая на благо других, попутно идет во благо тому, кто ее выполняет. Население островов никогда не развивалось так быстро, со всех точек зрения, как в годы американской оккупации.

Придет время, когда будет разумно принять их собственное решение относительно того, хотят ли они продолжать свое сотрудничество с Америкой или нет. Однако есть одно соображение, на котором мы должны настаивать. Либо мы должны сохранить полный контроль над островами, либо снять с себя всякую ответственность за них. Любой половинчатый курс был бы и глупым, и катастрофическим. Мы управляем и управляли островами в интересах самих филиппинцев.

Если через определенное время сами филиппинцы решат, что они не хотят, чтобы ими управляли таким образом, тогда я верю, что мы уйдем; но когда мы уйдем, нужно четко понимать, что мы не сохраняем никакого протектората и не участвуем ни в каком совместном протекторате над островами, и не даем никаких гарантий нейтралитета или чего-либо еще; короче говоря, мы абсолютно освобождены от любой ответственности за них.

Филиппинцы были совершенно неспособны постоять за себя, когда мы вступили во владение островами, и мы не давали никаких обещаний относительно них. Но мы недвусмысленно пообещали покинуть остров Куба, – недвусмысленно пообещали, что Куба должна быть независимой. В начале моей администрации это обещание было выполнено. Когда было дано обещание, я сомневаюсь, что в Европе был хоть один правитель или дипломат, который верил, что оно будет выполнено. Насколько я знаю, Соединенные Штаты были первой державой, которая, дав такое обещание, сдержала его по букве и духу.

Англия была достаточно неразумна, чтобы дать такое обещание, когда она захватила Египет. Было бы большим несчастьем сдержать обещание, и Англия оставалась в Египте более тридцати лет и, несомненно, останется там на неопределенный срок, но, хотя для нее это необходимо, сам факт того, что она это сделала, означал нарушение обещания, что было реальным злом.

Япония дала такую же гарантию в отношении Кореи, но, насколько можно видеть, в данном случае никогда даже не было мысли о том, чтобы сдержать обещание, и Корея, которая показала себя совершенно бессильной к самоуправлению и самообороне, фактически была почти немедленно присоединена к Японии.

Но мы дали обещание предоставить Кубе независимость, и мы сдержали это обещание. Леонард Вуд был оставлен на посту губернатора на два или три года и навел порядок, подняв управление островом на моральный и материальный уровень, которого оно никогда прежде не достигало. Мы также по договору предоставили кубинцам существенные преимущества на наших рынках.

Затем мы покинули остров, передав управление его собственному народу. Через четыре или пять лет во время моего правления вспыхнула революция, и нам снова пришлось вмешаться, чтобы восстановить порядок. Мы незамедлительно отправили туда небольшую армию для умиротворения. При генерале Барри порядок был восстановлен и соблюдался, а абсолютная справедливость восторжествовала. Затем американские войска были выведены, и кубинцы по сей день сохраняют полное владение своим прекрасным островом.

В нашей истории было много случаев, когда мы проявляли слабость или неэффективность, а в некоторых случаях мы не были так щепетильны, как следовало бы, в отношении прав других. Но я не знаю ни одного действия какого-либо другого правительства по отношению к более слабой державе, которое продемонстрировало бы такую бескорыстную эффективность в оказании помощи, как это было в случае с нашей интервенцией на Кубе.

На Кубе, как и на Филиппинах, а также в Пуэрто-Рико, Санто-Доминго и позже в Панаме, немалая часть нашего успеха была обусловлена тем фактом, что мы назначили на государственные должности служащих самых высоких качеств. Так было при президенте Маккинли, так же было и при мне. То, как таможни в Санто-Доминго управлялись Колтоном, определенно обеспечило успех нашего эксперимента по обеспечению мира в этой островной республике. В Пуэрто-Рико, при управлении делами под руководством таких должностных лиц, как Хант, Уинтроп, Пост, Уорд и Грэхем, был достигнут более существенный прогресс за десятилетие, чем в любое десятилетие XIX века.

Филиппины, Куба и Пуэрто-Рико попали в сферу наших собственных правительственных действий. В дополнение к этому мы отстаивали определенные права в Западном полушарии в соответствии с доктриной Монро. Я стремился не только отстаивать эти права, но и честно и полно признавать обязанности, связанные с этими правами.

Доктрина Монро устанавливает правило, согласно которому Западное полушарие в дальнейшем не должно рассматриваться как объект заселения и оккупации державами Старого Света. Это не международное право, но это кардинальный принцип нашей внешней политики. В настоящее время нет никаких трудностей в поддержании этой доктрины, за исключением случаев, когда американская держава, чьи интересы находятся под угрозой, проявила себя в международных вопросах как слабой, так и преступной. Великие и процветающие цивилизованные государства, такие как Аргентина, Бразилия и Чили на юге Южной Америки продвинулась так далеко, что они больше не находятся под какой-либо опекой со стороны США.

Они занимают по отношению к нам именно ту позицию, которую занимает Канада. Их дружба – это дружба равных для равных. Я считаю, что в отношении этих стран необходимости в утверждении доктрины Монро было не больше, чем в отношении Канады. Они были достаточно компетентны, чтобы принимать ее сами. Конечно, если одна из этих наций или Канада будет побеждена какой-либо державой Старого Света, которая затем приступит к оккупации ее территории, мы, несомненно, пришли бы на помощь, чтобы предотвратить такую оккупацию. Но инициатива исходила бы от самой нации, а Соединенные Штаты действовали бы просто как друг, к которому обратились за помощью.

Ситуация была и остается совершенно иной в отношении некоторых тропических государств по соседству с Карибским морем. Там, где эти государства стабильны и процветают, они стоят на основе абсолютного равенства со всеми другими сообществами. Но некоторые из них стали жертвой такого постоянного революционного произвола, что стали бессильны выполнять свои обязанности перед посторонними и отстаивать свои права против посторонних. У Соединенных Штатов нет ни малейшего желания совершать нападения на какое-либо из этих государств. Напротив, мы будет принимать их поведение, не показывая обид.

Если бы какая-нибудь великая цивилизованная держава, Россия или Германия, например, вели себя по отношению к нам так, как вела себя Венесуэла при Кастро, эта страна немедленно оказалась бы с нами в состоянии войны. Мы не начали войну с Венесуэлой только потому, что наш народ был выше того, чтобы обращать внимание на действия слабого противника и проявил терпение, которое, вероятно, выходило за рамки мудрости, отказываясь обижаться на то, что было сделано слабым; хотя мы, безусловно, возмутились бы, если бы это было сделано сильными. Однако в случае с двумя государствами ситуация достигла такого кризиса, что нам пришлось действовать. Этими двумя государствами были Санто-Доминго и тогдашний владелец Панамского перешейка, Колумбия.

Дело Санто-Доминго было менее важным; и все же оно имело реальное значение и, более того, было поучительно, потому что предпринятые там действия должны послужить прецедентом для действий Америки во всех подобных случаях.

В первые годы моей администрации Санто-Доминго находился в обычном состоянии хронической революции. Всегда были войны, всегда грабежи; и успешные захватчики государственной власти всегда закладывали порты и таможни или пытались выставить их в качестве гарантий по займам. Конечно, иностранцы, которые давали кредиты на таких условиях, требовали непомерных процентов, и ожидали, что правительства поддержат их.

Беспорядки были настолько сильными, что однажды, когда адмирал Дьюи высадился на берег, чтобы нанести официальный визит президенту, революционеры обстреляли его и спутников, когда они пересекали площадь, и им пришлось вернуться на корабли, оставив вызов неоплаченным. Был дефолт по процентам, причитающимся кредиторам; и, наконец, последние настояли на том, чтобы их правительства вмешались. Две или три европейские державы пытались организовать согласованные действия, и в конце концов меня уведомили, что эти державы намеревались захватить и удержать несколько морских портов, в которых находились таможни.

Это означало, что, если я не начну действовать немедленно, я обнаружу, что иностранные державы частично овладели Санто-Доминго; в этом случае те самые люди, которые в фактическом случае осуждали меры предосторожности, принятые для предотвращения таких действий, выступали бы за крайние и насильственные меры, чтобы устранить последствия их собственной пассивности.

Девять десятых мудрости заключается в том, чтобы быть мудрым вовремя и в нужное время; и вся моя внешняя политика была основана на разумном предвидении и решительных действиях, достаточно заблаговременно до любого вероятного кризиса, чтобы сделать маловероятным, что мы столкнемся с серьезными проблемами.

Санто-Доминго погрузился в такой хаос, что однажды в течение нескольких недель в нем было два конкурирующих правительства, и против каждого из них шла революция. В какой-то период одно правительство находилось в море на небольшой канонерской лодке, но по-прежнему твердо утверждало, что оно владеет островом и имеет право предоставлять займы и объявлять мир или войну.

К тому времени, когда я вмешался, ситуация стала невыносимой. В водах находился командующий военно-морским флотом, которому я поручил предотвратить любые боевые действия, которые могли бы угрожать таможням. Он неукоснительно выполнял свои приказы, как к своему, так и к моему удовлетворению. Однажды, когда силы повстанцев угрожали напасть на город, в котором у американцев были интересы, он уведомил командиров обеих сторон, что он не допустит никаких боевых действий в городе, но что он назначит определенное место, где они смогут встретиться и сразиться, и что город останется за победителем. Они согласились на его условия, битва началась в назначенном месте, и победители – если я правильно помню, это были повстанцы – получили город.

Проблемы были вызваны таможнями, поскольку они предлагали единственное средство сбора денег, и революции продолжались, чтобы завладеть ими. Соответственно, я добился соглашения с теми властями, которые на данный момент казались более способными говорить от имени страны, которая передала эти таможни под американский контроль.

Договоренность заключалась в том, что мы должны поддерживать порядок и предотвращать любое вмешательство в таможни или места, где они находились, и должны собирать доходы. Сорок пять процентов доходов затем были переданы правительству Санто-Доминго, а пятьдесят пять – помещены в амортизационный фонд в Нью-Йорке в пользу кредиторов. Договоренность сработала. Из расчета сорока пяти процентов правительство Санто-Доминго получило от нас большую сумму, чем оно когда-либо получало раньше, когда номинально все доходы шли ему. Кредиторы были полностью удовлетворены соглашением, и никаких оправданий для вмешательства европейских держав не осталось.

Конечно, на острове время от времени случались беспорядки, но в целом наступил мир и процветание, которых остров не знал ранее, по крайней мере, столетие.

Все это было сделано без потерь, с согласия всех заинтересованных сторон и без предъявления Соединенным Штатам каких-либо обвинений, в то время как практически все вмешательство, после того, как командующий военно-морским флотом, которого я упомянул, предпринял первые шаги по поддержанию порядка, состояло в том, чтобы во главе таможенной службы Санто-Доминго встал первоклассный специалист, прошедший подготовку в нашей островной службе.

Мы обеспечили мир, мы защитили население островов от иностранных врагов и свели к минимуму вероятность внутренних проблем. Мы удовлетворили требования кредиторов и иностранных государств, к которым принадлежали кредиторы; и наша собственная часть работы была выполнена безукоризненно честно и с максимальной эффективностью, так что не было даже намека на скандал.

В этих обстоятельствах те, кто не знает природу профессиональных международных филантропов, могли бы предположить, что эти апостолы международного мира были бы вне себя от радости от того, что мы сделали. На самом деле, когда они вообще обратили на это внимание, они принялись осуждать это, и те американские газеты, которые больше всего любят объявлять себя врагами войны и друзьями мира, яростно атаковали меня за то, что я предотвратил войну и принес мир на остров. Они настаивали, что я не имею права заключать соглашение, и потребовал отказа от договора, который должен был увековечить соглашение. Они, конечно, были совершенно неспособны выдвинуть ни одной разумной причины в пользу своей позиции.

Я полагаю, что настоящим объяснением отчасти была их неприязнь ко мне лично и нежелание видеть достижение мира или отстаивание национальной чести мной; и, во-вторых, их явная, простая преданность болтовне и нелюбовь к эффективности. Им нравилось, когда люди собирались вместе и говорили о мире или даже подписывали бумажки с чем-то о мире или арбитраже, но они не проявляли никакого интереса к практическому достижению мира, которое говорило о хорошем правительстве, порядочности и честности.

К ним присоединились многие благонамеренные люди, которые всегда требуют, чтобы что-то было сделано, но также всегда требуют, чтобы это не было сделано единственным способом, которым это, на самом деле, возможно сделать. Люди такого типа настаивали на том, что, конечно, Санто-Доминго нужно защитить и заставить вести себя прилично, и что, конечно, Панамский канал должен быть прорыт; но они настаивали еще более решительно, что ни один подвиг не должен быть совершен единственным способом, которым это вообще возможно.

Конституция явно не давала мне полномочий для достижения необходимого соглашения с Санто-Доминго. Но Конституция и не запрещала мне этого. Я ввел соглашение в действие и продолжал его выполнение в течение двух лет, прежде чем Сенат принял решение; и я бы продолжал его до конца своего срока, если бы это было необходимо, без каких-либо действий со стороны Конгресса. Но было гораздо предпочтительнее, чтобы Конгресс принял меры, чтобы мы могли действовать в соответствии с договором, который был законом страны, а не просто по указанию глава исполнительной власти, срок полномочий которого истекал, когда этот конкретный руководитель покидал свой пост. Поэтому я сделал все возможное, чтобы Сенат ратифицировал то, что я сделал.

Здесь было много трудностей. За исключением одного или двух человек, таких как Кларк из Арканзаса, сенаторы-демократы действовали в духе недостойной пристрастности, которая подчиняет национальные интересы партийным, и их сердечно поддерживала вся та часть прессы, которая черпала вдохновение с Уолл-стрит и была яростно враждебна администрации из-за его отношения к великим корпорациям.

Большинство сенаторов-республиканцев во главе с сенатором Лоджем поддержали меня; но некоторые из них, более «консервативного» или реакционного типа, которые уже стали враждебно относиться ко мне по вопросу о трастах, сначала начали насмехаться над тем, что было сделано, и выдвигать всевозможные дотошные возражения, от которых сами в конце концов отказались, но которые давали повод противникам договора затянуть неблагоприятные действия.

К сожалению, сенаторы, наиболее склонные говорить о достоинстве Сената и настаивать на его важности, были и наиболее склонны пытаться продемонстрировать это достоинство и важность, препятствуя общественным делам. Этот случай был типичным. Республиканцы, о которых идет речь, высказались против некоторых положений предлагаемого договора.

Затем они, изобретательно снабдив противников договора боеприпасами, отказались от своей оппозиции к нему, и демократы заняли позицию, которую они покинули. Отсутствовало достаточно республиканцев, чтобы не допустить получения двух третей голосов за договор, и Сенат отложил заседание, не принимая вообще никакого решения и с чувством полного самодовольства от того, что оставил страну в положении, когда она взяла на себя ответственность, а затем не смогла ее выполнить.

Очевидно, сенаторы, о которых идет речь, чувствовали, что каким-то образом они сохранили свое достоинство. Все, что они действительно сделали, это уклонялись от исполнения своего долга. Кто-то должен был выполнить этот долг, и, соответственно, я это сделал. Я все равно пошел дальше и ввел в действие предложенный договор, рассматривая его как простое соглашение со стороны исполнительной власти, которое будет преобразовано в договор Сенатом когда-нибудь позже.

Через пару лет Сенат все-таки принял решение, предварительно внеся несколько совершенно незначительных изменений, которые я ратифицировал и убедил ратифицировать Санто-Доминго. За всю историю Санто-Доминго с ним не случалось ничего более удачного, чем этот договор, и его принятие спасло Соединенные Штаты от необходимости сталкиваться с серьезными трудностями с одной или несколькими иностранными державами.

В долгосрочной перспективе для Соединенных Штатов не может оказаться возможным защитить провинившиеся американские нации от наказания за невыполнение своих обязанностей, если она не возьмет на себя обязательство заставить их выполнять свои обязанности. Люди могут теоретизировать об этом сколько угодно, но всякий раз, когда достаточно сильная внешняя нация становится достаточно обиженной, то либо эта нация, либо само правительство Соединенных Штатов должны будет действовать.

В один из периодов моей администрации мы столкнулись лицом к лицу с таким положением дел в Венесуэле, когда Германия при довольно слабой поддержке Англии предприняла блокаду Венесуэлы, чтобы заставить Венесуэлу принять немецкую и английскую точку зрения на определенные соглашения. Существовала реальная опасность того, что блокада в конечном итоге приведет к захвату Германией определенных городов или таможен. Однако мне удалось добиться того, чтобы все заинтересованные стороны передали свои дела в Гаагский трибунал.

Безусловно, самое важное действие, которое я предпринял в иностранных делах за то время, когда я был президентом, было связано с Панамским каналом. Здесь снова было много обвинений в том, что я действовал «неконституционным» образом – позиция, которая может быть поддержана, только если действия Джефферсона по приобретению Луизианы также будут рассматриваться как неконституционные; и на разных этапах дела сторонники политики бездействия обвиняли меня в «узурпации власти» – это означало, что я ее осуществлял власть, когда никто другой не мог или не хотел ее осуществлять.

В течение почти четырехсот лет, прошедших с тех пор, как Бальбоа пересек перешеек, было много разговоров о строительстве канала на перешейке, и на протяжении первой половины XIX столетия в Вашингтоне проводились различные обсуждения и переговоры по этому вопросу.

До сих пор все сводилось просто к болтовне и пришло время, когда, если кто-то не будет готов действовать решительно, нам придется смириться по крайней мере с полувековым продолжением болтовни. В соответствии с договором Хэя-Понсефота, подписанным вскоре после того, как я стал президентом, и благодаря нашим переговорам с французской Панамской компанией, Соединенные Штаты, наконец, приобрели собственность, насколько это касалось Европы, которая гарантировала немедленное выполнение этой задачи.

Оставалось решить, где должен быть канал, будь то вдоль линии, уже проложенной французской компанией в Панаме, или в Никарагуа. Панама принадлежала республике Колумбия. Никарагуа жаждала получить привилегию строительства Соединенными Штатами канала через ее территорию. Пока были сомнения, какой маршрут мы выберем, Колумбия дала все обещания дружественного сотрудничества; на Панамериканском конгрессе в Мексике ее делегат присоединился к единогласному голосованию, которое потребовало от Соединенных Штатов немедленного строительства канала; и по ее настоятельной просьбе мы провели с ней переговоры по договору Хэя-Эррана, который дал нам право на строительство канала через Панаму.

Комиссия экспертов, направленная на перешеек, сообщила, что этот маршрут лучше, чем маршрут в Никарагуа, и что было бы неплохо построить канал там, при условии, что мы сможем купить права французской компании за сорок миллионов долларов, но в противном случае они советуют идти по никарагуанскому маршруту.

С 1846 года у нас был договор с державой, которая тогда контролировала перешеек, республикой Новая Гранада, предшественницей республики Колумбия и нынешней республики Панама, по которому Соединенным Штатам гарантировалось свободное и открытое право проезда через Панамский перешеек любым способ коммуникации, который можно было бы построить, в то время как взамен наше правительство гарантировало нейтралитет перешейка с целью сохранения свободного транзита.

В течение почти пятидесяти лет мы отстаивали право предотвратить закрытие этой торговой магистрали. Государственный секретарь Касс в 1858 году официально изложил американскую позицию следующим образом:

«Суверенитет имеет свои обязанности, а также свои права, и ни одному из этих местных правительств, даже если бы они управлялись с большим вниманием к справедливым требованиям других стран, чем это есть, не было бы позволено, в духе восточной изоляции, закрыть пути сообщения с великими мировыми магистралями и оправдывать этот акт утверждением, будто бы эти пути торговли и путешествий принадлежат им, вследствие чего они решили закрыть их или, что почти равносильно, обременить их такими несправедливыми требованиями, которые помешали бы их общему использованию «.

Мы снова и снова были вынуждены вмешиваться, чтобы защитить транзит через перешеек, и вмешательство часто происходило по просьбе самой Колумбии. Попытка построить канал частным капиталом была предпринята при де Лессепсе и привела к плачевному провалу. Все серьезные предложения о строительстве канала таким образом были отвергнуты. Соединенные Штаты неоднократно заявляли, что мы не позволим строить или контролировать его ни одному правительству Старого Света. Колумбия была совершенно бессильна построить его самостоятельно. В этих обстоятельствах стало настоятельным обязательством, что мы должны построить его сами без дальнейших задержек.

Я сделал последний шаг в 1903 году. В течение предыдущих пятидесяти трех лет правительства Новой Гранады и ее преемницы, Колумбии, находились в состоянии постоянной тряски, государство Панама иногда рассматривалось как почти независимое, в высшей федеральной лиге, а иногда просто как собственность правительства в Боготе, раздавались бесчисленные призывы к оружию, иногда по адекватным, иногда по неадекватным причинам.

Короче говоря, опыт более полувека показал, что Колумбия совершенно неспособна поддерживать порядок на перешейке. Только активное вмешательство Соединенных Штатов позволило ей сохранить так много подобия суверенитета. Если бы не применение Соединенными Штатами полицейской власти в ее интересах, ее связь с перешейком была бы прервана задолго до этого.

В 1856, в 1860, в 1873, в 1885, в 1901 и снова в 1902 годах моряки и морские пехотинцы с военных кораблей Соединенных Штатов были вынуждены высаживаться на берег, чтобы патрулировать перешеек, защищать жизнь и имущество и следить за тем, чтобы транзит через перешеек оставался открытым.

В 1861, в 1862, в 1885 и в 1900 годах правительство Колумбии просило, чтобы правительство Соединенных Штатов высадило войска для защиты интересов Колумбии и поддержания порядка на перешейке. Народ Панамы за предыдущие двадцать лет трижды пытался установить свою независимость путем революции или отделения – в 1885, в 1895 и в 1899 годах.

Когда правительство, номинально контролирующее перешеек, постоянно умоляло американское вмешательство защитить «права», которые оно само не могло защитить, и разрешило нашему правительству перевозить колумбийские войска невооруженными под защитой наших собственных вооруженных людей, в то время как колумбийское оружие и боеприпасы доставлялись отдельным поездом, очевидно, что сам характер колумбийского «суверенитета» оправдывал любые наши требования соблюдать взамен обязательства, которые подразумевало принятие этой защиты.

Тем временем в Колумбии установилась диктатура. В 1898 году М. Санкламенте был избран президентом, а Дж. М. Марокуин – вице-президентом республики Колумбия. 31 июля 1900 года вице-президент Марокуин совершил «государственный переворот», бросив президента Санкламенте в тюрьму в нескольких милях от Боготы. Вслед за этим Марокуин объявил себя носителем исполнительной власти из-за «отсутствия президента» – восхитительное чувство юмора. Затем он издал указ о нарушении общественного порядка и на этом основании присвоил себе законодательная власть в соответствии с другим положением конституции, то есть, нарушив общественный порядок, он заявил о нарушении в качестве оправдания для захвата абсолютной власти.

С тех пор Марокуин, без помощи какого-либо законодательного органа, правил как диктатор, объединив высшую исполнительную, законодательную, гражданскую и военную власти в так называемой республике Колумбия. «Отсутствие» Санкламента в столице стало постоянным после его смерти в тюрьме в 1902 году. Когда народ Панамы провозгласил свою независимость в ноябре 1903 года, ни один Конгресс не заседал в Колумбии с 1898 года, за исключением специального Конгресса, созванного Марокуином для отклонения договора о канале, который отклонил его единогласным голосованием и закрыл заседание, не приняв никаких законов по какому-либо другому вопросу. Конституция 1886 года отняла у Панамы право самоуправления и передала его Колумбии. Государственный переворот Марокуина отнял у самой Колумбии власть правительства и передал ее безответственному диктатору.

Рассмотрения приведенных выше фактов должно быть достаточно, чтобы показать любому человеку, что мы не имели дело с нормальными условиями на перешейке и в Колумбии. Мы имели дело с правительством безответственного чуждого нам диктатора и с положением дел на самом перешейке, которое было отмечено непрерывной серией волнений и революций.

Что касается теории «согласия управляемых», это абсолютно оправдывало наши действия; люди на перешейке были «управляемыми» – они управлялись Колумбией без их согласия, и они единодушно отвергли правительство Колумбии и потребовали, чтобы Соединенные Штаты построили канал.

Я сделал все возможное, лично и через госсекретаря Хэя, чтобы убедить колумбийское правительство сохранить веру. В соответствии с договором Хэя-Понсефота было прямо предусмотрено, что Соединенные Штаты должны построить канал, контролировать, охранять и защищать его, а также держать его открытым для судов всех наций на равных условиях. Мы взяли на себя роль гаранта канала, включая, конечно, строительство канала и его мирное использование всем миром.

Предприятие было признано повсюду как отвечающее международной потребности. Это была просто пародия на правосудие – считать, что правительство, владеющее перешейком, имеет право – которое госсекретарь Касс сорок пять лет назад так решительно отвергал – закрыть ворота для общения на одной из великих магистралей мира. Когда мы представили Колумбии Договор Хэя-Эррана, было решено, что время для промедления, время для того, чтобы позволить любому порочному и антисоциальному правительству препятствовать работе, прошло.

Соединенные Штаты приняли на себя в связи с каналом определенные обязанности, не только для своего народа, но и для цивилизованного мира, который настоятельно требовал не допускать дальнейших задержек в начале работы. Договор Хэя-Эррана, если в чем и был ошибочным, то именно в чрезмерной щедрости по отношению к Колумбии. Народ Панамы был в восторге от договора, и президент Колумбии, который олицетворял в своем лице все правительство Колумбии, санкционировал заключение договора. Но после заключения договора правительство Колумбии решило, что дело в его собственных руках; и дальнейшая мысль, столь же злая и глупая, пришла в головы людей, контролирующих ситуацию в Боготе, что они захватят французскую компанию в конце следующего года и заберут себе сорок миллионов долларов, которые Соединенные Штаты согласились заплатить компании Панамского канала.

Президент Марокуин через своего министра согласился с договором Хэя-Эррана в январе 1903 года. Он обладал абсолютной властью неконституционного диктатора и мог по своей прихоти или сдержать свое обещание или отказать от него. Он решил отказаться. В качестве оправдания за нарушение договора, он специально созвал Конгресс для отклонения договора о канале. Этот марионеточный Конгресс единодушно проголосовал сделал за отклонение, после чего марионетки немедленно закрыли заседание, не приняв больше никаких законов.

Тот факт, что это был просто обман, и что президент имел всю власть подтвердить свой собственный договор и действовать в соответствии с ним, если он пожелает, была продемонстрирована, как только произошла революция: 6 ноября генерал Рейес из Колумбии обратился к американскому посланнику в Боготе от имени президента Марокуина, заявив, что «если правительство Соединенных Штатов высадит войска и восстановит суверенитет Колумбии… Президент Колумбии объявил бы военное положение; и, в силу предоставленных конституционных полномочий, в случае нарушения общественного порядка, одобрил бы указом ратификацию подписанного договора о канале; или, если правительство Соединенные Штаты пожелает, созвать дополнительную сессию Конгресса – с новыми и дружественными членами – в мае следующего года, чтобы одобрить договор».

Это, конечно, является доказательством того, что колумбийский диктатор использовал свой Конгресс в качестве простого щита, и притом щита фальшивого. Бесполезно было бы и дальше доверять его добросовестности в этом вопросе.

Когда в августе 1903 года я убедился, что Колумбия намерена отказаться от договора, заключенного в январе прошлого года, под предлогом обеспечения его отклонения законодательным собранием Колумбии, я начал тщательно обдумывать, что следует предпринять. По моему указанию госсекретарь Хэй лично и через посланника в Боготе неоднократно предупреждал Колумбию о том, что за ее отказом от договора могут последовать серьезные последствия. Возможность ратификации не была полностью исключена до закрытия сессии Колумбийского конгресса в последний день октября. Тогда было бы две возможности. Во-первых, Панама сохранит спокойствие. В таком случае я был готов рекомендовать Конгрессу, чтобы мы все равно немедленно заняли Перешеек и приступили к рытью канала и даже набросал черновик своего послания на этот счет.

Но из полученной мной информации я счел вероятным, что в Панаме произойдет революция, как только Конгресс Колумбии приостановит работу, не ратифицировав договор, поскольку все население Панамы считало, что немедленное строительство канала имеет жизненно важное значение для их благополучия. Корреспонденты различных газет на перешейке направили в свои соответствующие газеты широко опубликованные прогнозы, указывающие на то, что в таком случае произойдет революция.

Более того, 16 октября по просьбе генерал-лейтенанта Янга, два офицера Армии, вернувшихся с перешейка – капитан Хамфри и лейтенант Мерфи – встретились со мной и сказали, что на перешейке, несомненно, произойдет революция, что люди единодушны в своей критике правительства Боготы и их отвращение по поводу неспособности этого правительства ратифицировать договор; и что революция, вероятно, произойдет сразу после того как сессия Конгресса Колумбии завершит работу.

Они не верили, что это произойдет до 20 октября, но они были уверены, что это обязательно произойдет в конце октября или чуть позже. Соответственно, я дал указание военно-морскому ведомству разместить корабли в пределах легкой досягаемости от перешейка, чтобы быть готовыми действовать в случае возникновения необходимости.

Эти корабли едва успели. 3 ноября произошла революция. Практически все на перешейке, включая колумбийские войска, которые уже были там размещены, присоединились к революции, и кровопролития не случилось. Но в тот же день четыреста новых колумбийских солдат были высажены в Колоне. К счастью, канонерская лодка «Нэшвилл» под командованием коммандера Хаббарда почти сразу после этого достиг Колона, и когда командующий колумбийскими войсками угрожал жизни и имуществу американских граждан, включая женщин и детей, в Колоне, коммандер Хаббард высадил несколько десятков моряков и морских пехотинцев для их защиты. Сочетая твердость и такт, он не только предотвратил любое нападение на наших граждан, но и убедил колумбийского командующего отправить свои войска в Картахену. На тихоокеанском побережье колумбийская канонерская лодка обстреляла город Панама, в результате чего погиб один китаец – единственная потерянная жизнь во всем инциденте.

Никто, связанный с американским правительством, не принимал никакого участия в подготовке, подстрекательстве или поощрении революции, и, за исключением отчетов наших военных и морских офицеров, которые я направил в Конгресс, никто, связанный с правительством, ничего заранее не знал о предполагаемой революции, кроме информации, доступной любому, кто читал бы газеты и был в курсе текущих вопросов и текущих дел. Единодушным решением своего народа и без единого выстрела государство Панама провозгласило себя независимой республикой. Время колебаний с нашей стороны прошло.

Я был убежден тогда, и события, произошедшие с тех пор, более чем уверили меня, что для Соединенных Штатов было крайне важно – не только по гражданским, но и по военным причинам – немедленно установить легкое и быстрое сообщения по морю между Атлантикой и Тихим океаном. Эти причины были вызваны не только удобством, но и жизненной необходимостью и не допускали неопределенной задержки.

Действия Колумбии показали не только то, что отсрочка будет бессрочной, но и то, что она намеревалась конфисковать собственность и права французской компании Панамского канала. Доклад Комитета по Панамскому каналу Сенату Колумбии от 14 октября 1903 года в связи с предлагаемым договором с Соединенными Штатами предложил отложить рассмотрение вопроса до 31 октября 1904 года, когда должен был собраться следующий Конгресс Колумбии, поскольку к тому времени новый Конгресс будет в состоянии определить, не утратит ли по истечении времени Французская компания свою собственность и права. «Когда придет это время, – многозначительно заявлялось в докладе, – Республика без каких-либо препятствий сможет заключить контракт и будет находиться в более ясном, более определенном и более выгодном владении, как юридически, так и материально».

Голый смысл этого заключался в том, что Колумбия предложила подождать год, а затем принудить к конфискации прав и имущества французской компании, чтобы обеспечить получение сорока миллионов долларов, которые наше правительство санкционировало в качестве выплаты этой компании. Если бы мы сидели сложа руки, это, несомненно, означало бы, что Франция вмешалась бы, чтобы защитить компанию, и тогда у нас на перешейке была бы не компания, а Франция; и могли возникнуть серьезнейшие международные осложнения.

Все соображения международной морали и целесообразности, долга перед народом Панамы и удовлетворения наших собственных национальных интересов и чести побуждали нас к немедленным действиям. Я немедленно признал Панаму от имени Соединенных Штатов, и практически все страны мира немедленно последовали моему примеру. Государственный департамент немедленно заключил договор о канале с новой Республикой. Одним из выдающихся людей в обеспечении независимости Панамы и договора, который разрешил Соединенным Штатам немедленно построить канал, был М. Филипп Бунау-Варилла, выдающийся французский инженер, ранее связанный с де Лессепсом, а затем живший на Перешейке. Его заслуги перед цивилизацией неоценимы и заслуживают самого полного признания.

От начала и до конца наш курс был прямым и полностью соответствовал самым высоким стандартам международной морали. Критика этого может исходить только из дезинформации или из сентиментальности, которая представляет собой как умственную слабость, так и моральный выверт. Действовать иначе, чем я, было бы с моей стороны предательством интересов Соединенных Штатов, безразличием к интересам Панамы и пренебрежением интересами всего мира. В целом, Колумбия утратила все права на участие в проекте. Пожалуй, это недостаточно убедительно излагает суть дела: она действовала так, что уступка ей означала бы с нашей стороны ту преступную форму слабости, которая стоит на одном уровне со злом.

Что касается меня лично, если бы я колебался перед действием и заранее не сбрасывал со счетов шум тех американцев, которые сделали фетиш из нелояльности к своей стране, я бы счел себя заслуживающим места в аду Данте рядом с малодушным священнослужителем, который был виновен в «il gran rifiuto».

Факты, которые я привел выше, являются просто голыми заявлениями из протокола. Они показывают, что в основе было признание нашего права настаивать на свободном транзите, в любой наилучшей форме, через перешеек; и что к концу было не менее всеобщее чувство, что наш долг перед миром обеспечить этот транзит в форме канала – разрешение Панамериканского конгресса был практически мандатом на этот счет.

Колумбия находилась тогда под властью единоличного правительства, диктатуры, основанной на абсолютной и безответственной узурпации власти. Она горячо настаивала на том, чтобы мы заключили с ней соглашение, пока существовал хоть какой-то шанс на то, что мы изберем альтернативный маршрут через Никарагуа. Когда она подумала, что мы остановили свой выбор на ней, она отказалась выполнять соглашение, открыто надеясь захватить собственность французской компании за бесценок и тем самым задержать нас.

Это было чистой бандитской моралью. Колумбия достигла бы своей цели, если бы я обладал такими же слабыми моральными устоями, как те из моих критиков, которые заявили, что я должен был ограничиться слабой бранью и выжиданием, пока не упустит возможность действовать. Я и пальцем не пошевелил, чтобы подстрекать революционеров. Правильная аналогия совершенно другая: я просто перестал тушить революционные фитили, которые уже горели.

Когда Колумбия совершила вопиющее преступление против нас, я не считал своим долгом потворствовать ее преступлениям за наш счет, а также за счет Панамы, французской компании и всего мира в целом. В Панаме пятьдесят лет шло непрерывное кровопролитие и гражданская война, а благодаря моим действиям Панама пережила десять лет такого мира и процветания, каких она никогда раньше не видела за все четыре столетия ее существования – ибо в Панаме, как и на Кубе и в Санто-Доминго, это была акция американского народа, вопреки протестам так называемых апостолов мира, которая одна принесла мир. Мы дали народу Панамы самоуправление и освободили его от подчинения иностранным угнетателям.

Мы сделали все возможное, чтобы Колумбия позволила нам относиться к ней более чем справедливо, мы проявляли терпение, выходящее за рамки надлежащей снисходительности. Когда мы действовали и признали Панаму, Колумбия сразу же признала свою собственную вину, быстро предложив сделать то, что мы требовали, но дальнейшее было уже не в ее власти.

Предложение поступило слишком поздно. То, что мы с радостью сделали бы раньше, к тому времени стало для нас невозможным сделать, не потеряв честь, для этого потребовалось бы, чтобы мы бросили народ Панамы, наших друзей, и предали их своим и нашим врагам, которые отомстили бы им именно за то, что они проявили дружбу к США. Колумбия была полностью ответственна за свое собственное унижение; и у нее не было тогда и нет сейчас ни тени претензий к нам, ни моральных ни юридических – все дурное, что произошло, было сделано ею же.

Если бы я, как представитель американского народа, не действовал так, как действовал, я был бы неверным или некомпетентным представителем; и бездействие в тот кризис означало бы не только неопределенную задержку в строительстве канала, но и практическое признание с нашей стороны, что мы не подходим для той роли на перешейке, который мы присвоили себе. Я действовал под свою ответственность в панамском деле. Джон Хэй отозвался об этом действии следующим образом:

«Действия президента в панамском деле находились не только в строжайшем соответствии с принципами справедливости и равноправия и соответствовали лучшим прецедентам нашей государственной политики, но также были единственными, которые он мог предпринять в соответствии с нашими договорными правами и обязанностями».

Я глубоко сожалел и сейчас глубоко сожалею о том факте, что правительство Колумбии заставило меня предпринять подобные действия, но у меня не было альтернативы, совместимой с полным выполнением моего долга перед моим собственным народом и народами человечества. (Следует помнить, что некоторые другие страны, например, Чили, вероятно, выиграют от наших действий даже больше, чем сами Соединенные Штаты.)

Я хорошо знаю, что у колумбийского народа много прекрасных черт; что среди них есть круг высокородных мужчин и женщин, которые дали бы честь любой стране и что в этом узком кругу произошло интеллектуальное и литературное развитие, которое частично искупает косность и неграмотность массы людей; и я также знаю, что даже неграмотная масса обладает многими безупречными качествами. Но, к сожалению, в международных вопросах о каждой нации следует судить по действиям ее правительства.

Добрые люди в Колумбии, по-видимому, не приложили никаких усилий, и определенно никаких успешных усилий, чтобы заставить правительство действовать разумно и добросовестно по отношению к Соединенным Штатам; и Колумбии пришлось отвечать за последствия. Если бы Бразилия, или Аргентина, или Чили владели перешейком, несомненно, канал был бы построен под контролем правительства страны, таким образом контролирующей перешеек, с сердечного согласия Соединенных Штатов и всех других держав. Но на самом деле канал вообще не был бы построен, если бы не мои действия. Если люди предпочитают говорить, что было бы лучше не строить это, чем строить в результате таких действий, их позиция, хотя и глупая, совместима с верой в их ошибочную искренность. Но говорить, что мы должны были построить канал, но нам не следовало действовать так, как мы действовали – лицемерие, равно отвратительное и презренное.

После достаточного периода споров Сенат ратифицировал договор с Панамой, и работа над каналом была начата.

Ни одна нация никогда не собирала более замечательных людей, чем люди, которые выполняли работу по строительству Панамского канала; условия, в которых они жили и выполняли свою работу, были лучше, чем при любой подобной работе, когда-либо выполнявшейся в тропиках; все они испытывали горячую гордость за их работу; и они сделали не только Америку, но и весь мир своими должниками за то, чего они достигли.

Рузвельт – посредник между Японией и Россией. Карикатура.

5 сентября 1905 года в городе Портсмуте, США, был подписан договор, завершивший русско-японскую войну. Россия отдала Японии юг Сахалина (от 50 параллели), признала Корею сферой японского влияния, уступила Японии арендные права на Ляодунский полуостров с Порт-Артуром и Дальним, часть ЮМЖД от Порт-Артура до Куаньчэнцзы, и согласилась на заключение конвенции по рыбной ловле вдоль русских берегов Японского, Охотского и Берингова морей. США были довольны заключением договора; Рузвельт считал, что добился своей цели остановить продвижение России на Дальнем Востоке, и в то же время сохранить Россию в качестве противовеса Японии. За посредничество в заключении Портсмутского договора Теодор Рузвельт, первым из американцев, получил Нобелевскую премию мира.

Не может быть более благородного дела, ради которого нужно работать, чем мир праведности. Высокой чести заслуживают те возвышенные души, которые с мудростью и мужеством, с высоким идеализмом, здравым взглядом на реальные факты жизни, стремились приблизить день, когда вооруженная борьба между нациями, борьба между классами, между людьми прекратится во всем мире.

Очевидно, верно и то, что нет людей более неблагородных или глупых, нет людей, чьи действия чреваты большей возможностью причинить вред своей стране и человечеству, чем те, кто превозносит неправедный мир, утверждая, что он лучше, чем праведная война. Люди, которые занимали самое высокое положение в нашей истории, как и в истории всех стран – это те, кто презирал несправедливость, кто был неспособен угнетать слабых или позволять своей стране угнетать слабых, но кто, не колеблясь, обнажал меч в момент, когда меч, оставшись в ножнах означал неспособность пресечь торжествующую неправоту.

Это настолько очевидно, что, казалось бы, нет необходимости лишний раз повторять. Тем не менее, каждый человек, читавший что-либо о прошлом, на горьком опыте понимает, что многие – не только среди тех, кто желает зла, но и среди тех, кто желает добра – готовы восхвалять то, что было сделано в прошлом, и все же неспособны извлекать из этого уроки, сталкиваясь с потребностями настоящего. В течение нашего поколения это, кажется, было особенно характерно для людей, которые стали одержимы идеей достижения всеобщего мира с помощью какой-то дешевой патентованной панацеи.

В течение последних шестидесяти или восьмидесяти лет наблюдается реальный и существенный рост чувства международной ответственности и справедливости среди великих цивилизованных наций. Наблюдается реальный рост признания того факта, что моральная порочность связана с причинением вреда одной нации другой, и что в большинстве случаев война является дурным методом урегулирования международных трудностей.

Но до сих пор международные трибуналы не развились выше зачаточного состояния, и вовсе не развилась международная полицейская власть. Ныне, как я уже говорил, вся структура муниципального права, права внутри каждой нации, в конечном счете, зависит от судьи и полицейского. Полное отсутствие полицейского и почти полное отсутствие судьи в международных делах не позволяют строить международное право по аналогии с правом муниципальным.

Вопросы, которые иногда вовлекают народы в войну, гораздо сложнее, чем любые вопросы, которые затрагивают только отдельных людей. Почти каждая великая нация унаследовала определенные вопросы, связанные либо с другими нациями, либо с отдельными группами своего народа, которые при нынешнем состоянии цивилизации совершенно невозможно решить так, как могут быть решены вопросы между частными лицами. За последнее столетие по крайней мере половина войн, которые велись, были гражданскими, а не внешними войнами.

Порой большие и могущественные нации, совершают – либо против других наций, либо против части их собственного народа – несправедливости настолько возмутительные, что оправдывают вступление в войну даже самых мирных людей. Есть также слабые страны, которые настолько некомпетентны ни в защите иностранцев от своих собственных граждан, ни в защите своих граждан от иностранцев, что вмешательство в их дела какой-либо внешней силы становится просто обязанностью.

Пока что ни в том, ни в другом случае не существует эффективного способа добиться международных действий; и если обеспечиваются совместные действия нескольких держав, результат обычно значительно хуже, чем если бы вмешалась только одна сила.

Худшие злодеяния современности – такие, например, как массовые убийства армян турками – были совершены во времена номинально прочного международного мира, когда существовал сговор крупных держав, чтобы предотвратить нарушение этого мира, хотя только путем его нарушения можно было остановить эти бесчинства.

Следует помнить, что народы, которые пострадали от этих отвратительных массовых убийств, которые видели, как их женщин насиловали, а их детей пытали, на самом деле пользовались всеми преимуществами «разоружения.» В противном случае они не были бы убиты; потому что, если бы евреи в России и армяне в Турции были вооружены и умело использовали свое оружие, никакая толпа не напала бы на них.

Однако любезные, но глупые люди, имея все эти факты перед глазами, принимают резолюции, требующие всеобщего арбитража во всем, разоружения свободных цивилизованных держав и их отказа от своих вооруженных сил; или же они пишут благонамеренные, торжественные книжечки, или брошюры, или передовицы, и статьи в журналах или газетах, чтобы показать, что вера в окупаемость войны – «иллюзия», потому что война дорогая. С тем же успехом можно утверждать, что мы должны распустить полицию и посвятить наше единственное внимание убеждению преступников, что кражи с взломом, грабежи на дорогах и белое рабство не приносят прибыль.

Почти бесполезно пытаться спорить с этими благонамеренными людьми, потому что они страдают от навязчивой идеи и глухи к доводам разума. Они ошибаются с самого начала, поскольку делают упор на мир, а вовсе не на праведность. Не все они физически робкие люди; но обычно это люди спокойной жизни; и они редко обладают высоким чувством чести или патриотизмом. Они редко пытаются помешать своим соотечественникам оскорблять или обижать людей других нации; но они всегда горячо выступают за то, чтобы мы, в свою очередь, покорно подчинялись несправедливости и оскорблениям со стороны других наций.

Для американцев такая глупость особенно скандальна, потому что, если принципы, которые они сейчас отстаивают, верны, это означает, что было бы лучше, если бы американцы никогда не добились своей независимости, и лучше, чтобы в 1861 году они мирно смирились с тем, что их страна раскололась на полдюжины конфедераций и рабство осталось навечно.

Если вы не хотите учиться на собственной истории, пусть те, кто думает, что «иллюзорно» верить, что война приносит пользу нации, посмотрите на разницу между Китаем и Японией. У Китая нет ни флота, ни боеспособной армии. Это огромная цивилизованная империя, одна из самых густонаселенных на земном шаре; и она стала беспомощной добычей чужаков, потому что не обладала силой для борьбы. Япония стоит на равных с европейскими и американскими нациями, потому что она обладает этой силой.

Китай теперь видит части своей империи во власти Японии, России, Германии, Англии и Франции и дважды в течение жизни нынешнего поколения видел свою столицу в руках захватчиков – потому что он на деле реализует идеалы людей, которые у нас хотели бы, чтобы Соединенные Штаты разоружились, и верят, что наша беспомощность обеспечит нам иммунитет от нападения извне.

Главная беда проистекает из полной неспособности этих достойных людей понять, что они требуют вещей, которые несовместимы друг с другом, когда они требуют мира любой ценой, и при этом справедливости и праведности. Я помню одного представителя из их числа, который писал маленькие сонеты от имени Махди и суданцев, в этих сонетах излагалась необходимость того, чтобы Судан был независимым и мирным.

На самом деле Судан ценил независимость только потому, что хотел воевать против всех христиан и вести неограниченную работорговлю. Он был «независимым» при Махди полтора десятилетия, и в течение этих лет фанатизм, тирания и жестокая религиозная нетерпимость будто пришли из седьмого века, и, несмотря на систематические набеги для захвата рабов, население сократилось почти на две трети, и практически все дети умерли.

Мир, благополучие, свобода от изнасилований, убийств, пыток и грабежей на дорогах, жестокого удовлетворения похоти и жадности наступили только тогда, когда Судан потерял свою независимость и перешел под власть Англии. И все же этот благонамеренный маленький сонетист искренне чувствовал, что его стихи были выпущены во имя человечества.

Оглядываясь назад по прошествии десятков лет, каждый согласится, что такая позиция абсурдна. Но она ни на йоту не более абсурдна, чем позиция большинства наиболее выдающихся личностей, которые выступают за разоружение Соединенных Штатов, прекращение строительства военно-морского флота и обещание согласиться на арбитраж по всем вопросам, включая те, которые затрагивают наши национальные интересы и честь.

Эти люди не причинили бы вреда, если бы вопрос касался только их самих. Многие из них в обычных жизненных отношениях являются хорошими гражданами. Они точно такие же, как и другие добрые граждане, которые верят, что принудительное всеобщее вегетарианство или антипрививочничество – это панацея от всех бед.

Но в их конкретном случае они способны причинить вред, потому что они влияют на наши отношения с иностранными державами, так что другие люди платят по их долгам. Именно глупые люди, выступающие за мир любой ценой, пытаются убедить наш народ заключить неразумные и ненадлежащие договоры или прекратить строительство военно-морского флота. Но если придет беда, и договоры будут аннулированы, или возникнет требование вооруженного вмешательства, эти люди не будут нести ответственности, а останутся дома в безопасности, а за свою глупость предоставят храбрецам возможность расплачиваться кровью, а честным людям – позором.

Беда в том, что наша политика склонна идти зигзагами, потому что разные слои нашего народа в разное время оказывают неодинаковое давление на наше правительство.

Один класс наших граждан требует договоров, которые невозможно заключить и невозможно выполнить; другой класс не возражает против принятия этих договоров, пока нет конкретного случая, к которому они применимы, но немедленно требует вето на их применение, когда действительно возникает такой случай.

Одной из наших основных доктрин является свобода слова, что означает свободу слова как об иностранцах, так и о самих себе; и поскольку мы пользуемся этим правом с полным отсутствием ограничений, мы не можем ожидать, что другие страны будут считать нас безвредными, если в крайнем случае мы не сможем подкрепить наши собственные слова делами.

Один класс наших граждан потворствует обещаниям сделать все для иностранцев, другой класс оскорбительно и неуместно оскорбляет их; и трудно сказать, какой класс сильнее искажает трезвое, уважающее себя суждение американского народа в целом.

Единственное надежное правило – обещать мало и добросовестно выполнять каждое обещание; «говорить тихо и носить большую палку».

Первостепенная необходимость для нашей нации – как, конечно, и для любой другой нации – состоит в том, чтобы определенно решить, чего она хочет, и не пытаться следовать несовместимыми друг с другом путями. Если эта нация согласна быть Китаем Нового Света, тогда и только тогда она может позволить себе покончить с флотом и армией.

Если она удовлетворится отказом от Гавайев и Панамского канала, прекращением разговоров о доктрине Монро и признанием права любой европейской или азиатской державы диктовать, какие иммигранты должны быть отправлены и приняты в Америке, и будет ли им разрешено стать гражданами и владеть землей – почему бы и нет, если Америке нечего об этом сказать и она хранит молчание в присутствии вооруженных чужаков – тогда она может отказаться от своего военно-морского флота и согласиться решать все вопросы любого рода с любой иностранной державой.

В таком случае она может позволить себе провести свое свободное время в непрерывном раунде празднования всеобщего мира и о самодовольства тем, что заслужила насмешки всех народов, не отказавшихся от мужественности. Те, кто выступает за такую политику, не занимают высокого положения. Но, по крайней мере, их позиция понятна.

Однако совершенно непростительно пытаться сочетать неподготовленную руку с необузданным языком. Глупо пытаться упразднить наш военно-морской флот и в то же время настаивать на том, что у нас есть право применять доктрину Монро, что у нас есть право контролировать Панамский канал, который мы сами вырыли, что у нас есть право удерживать Гавайи и предотвращение захвата Кубы иностранными государствами и право определять, какие иммигранты, азиатские или европейские, должны прибывать к нашим берегам, и условия, на которых они должны быть натурализованы, могут иметь землю и пользоваться другими привилегиями.

Мы богаты и не склонны к милитаризму, но в международных делах мы близоруки. Но я знаю своих соотечественников. В глубине души их характер таков, что они не будут постоянно терпеть несправедливость по отношению к ним. В долгосрочной перспективе они не допустят ни оскорблений своей национальной чести, ни ущерба своим национальным интересам. В таком случае им не мешало бы помнить, что самый верный способ вызвать катастрофу – быть одновременно богатым, агрессивным и безоружным.

На протяжении семи с половиной лет, что я был президентом, я без колебаний проводил единую последовательную внешнюю политику, политику подлинной международной доброй воли и учета прав других и в то же время постоянной готовности.

Самые слабые нации знали, что они, не меньше, чем самые сильные, были в безопасности; и сильные, и слабые также знали, что мы обладаем как волей, так и способностью защитить себя от несправедливости или оскорблений со стороны кого бы то ни было.

Именно при моей администрации Гаагский трибунал был спасен от превращения в пустой фарс. Он был создан совместным международным соглашением, но ни одна держава не пожелала прибегнуть к нему. Те, кто его создавал, осознали, что ему грозит опасность превратиться в просто бумажный суд, так что он мог бы вообще никогда не появится на свет. Мсье д’Эстурнель де Констан особенно остро осознавал эту опасность. В переписке и в личных беседах он убедил меня в необходимости фактически применять арбитраж Гаагского трибунала. Я искренне симпатизировал этим взглядам.

По рекомендации Джона Хэя мне удалось добиться соглашения с Мексикой о передаче спорного вопроса между двумя республиками в Гаагский трибунал. Это было первое дело, когда-либо переданное в него. За ним последовало множество других и оно определенно утвердило этот суд как великий международный трибунал мира.

По взаимному согласию с Великобританией, по решению совместной комиссии, членами которой были сенаторы Лодж и Тернер и госсекретарь Рут, мы смогли мирно урегулировать вопрос о границе Аляски, единственный вопрос, оставшийся между нами и Британской империей, который невозможно было разрешить путем дружественного арбитража, – и он устранил последнее препятствие на пути к абсолютному согласию между двумя народами.

Мы оказали существенную услугу в удовлетворительном завершении переговоров в Альхесирасе по Марокко. Мы заключили с Великобританией и с большинством других великих наций арбитражные договоры, в которых конкретно согласовывался арбитраж по всем вопросам, и особенно по толкованию договоров, за исключением вопросов, затрагивающих территориальную целостность, национальную честь и жизненно важные национальные интересы.

Мы заключили с Великобританией договор, гарантирующий свободное использование Панамского канала на равных условиях для судов всех стран, оставляя за собой право охранять и укреплять канал, а следовательно, контролировать его во время войны.

В соответствии с этим договором мы были обязаны урегулировать вопрос о плате за проезд по каналу для прибрежного движения между западным и восточным побережьями Соединенных Штатов. Я считаю, что американская позиция в отношении этого вопроса правильная; но я также считаю, что в соответствии с арбитражным договором мы обязаны были передать дело в арбитраж ввиду утверждения Великобритании – хотя я считаю это неразумным утверждением – что наша позиция несостоятельна.

Я решительно не верю в заключение универсальных арбитражных договоров, о соблюдении которых ни создатели, ни кто-либо другой даже на мгновение не мечтали бы. Я не менее решительно настаиваю на том, что наш долг – соблюдать ограниченные и разумные арбитражные соглашения, которые мы уже заключили. Важность обещания заключается не в его даче, а в его выполнении; и худшая из всех позиций, которую может занять нация в таком вопросе, – это готовность давать невыполнимые обещания. Невыполнение данных обещаний, которые могут быть выполнены – позорно.

В начале 1905 года достигло серьезной точки напряжение в ом мире, вызванное русско-японской войной. Людские и материальные потери были ужасающими. Из всех имеющихся под рукой источников информации я все больше убеждался в том, что дальнейшее продолжение борьбы было бы очень плохо для Японии и еще хуже для России. Япония уже ужасно страдала от истощения своих ресурсов, и ей больше нечего было выиграть от продолжения борьбы; ее продолжение означало для нее больше потерь, чем приобретений, даже если бы она одержала победу.

Россия же, несмотря на ее гигантскую силу, могла, по моему мнению, потерять даже больше, чем она уже потеряла, если война продолжится. Я считал вероятным, что она не сможет успешно защитить Восточную Сибирь и Северную Маньчжурию, как она не смогла защитить Южную Маньчжурию и Корею. Я думал, что если война продолжится, Россия будет отброшена к западу от озера Байкал.

Но это была лишь возможность, а далеко не уверенность. В такой войне вообще нет места уверенности. Япония могла потерпеть поражение, и поражение для нее означало бы сокрушительную катастрофу, и даже если бы она продолжала побеждать, то ее возможные выигрыши не имели бы для нее никакой ценности, а цена в крови и деньгах оставила бы ее истощенной. Поэтому я полагал, что настало время, когда в интересах обеих воюющих сторон был мир, и поэтому было возможно добиться согласия обеих сторон на мир.

Сначала я убедился, что каждая сторона хотела, чтобы я действовал, но что, естественно и правильно, каждая сторона чрезвычайно беспокоилась о том, чтобы другая не поверила, что действие было предпринято по ее инициативе. Затем я направил ноту двум державам, предложив им встретиться через своих представителей, чтобы выяснить, нельзя ли заключить мир непосредственно между ними, и предложил выступить посредником в организации такой встречи.

Каждый согласился с моим предложением в принципе. Им было трудно договориться об общем месте встречи; но в конце концов каждый из них отказался от своих первоначальных разногласий по этому вопросу, и представители двух стран наконец встретились в Портсмуте, штат Нью-Гемпшир. Ранее я принимал две делегации в Ойстер-Бей на американском корабле «Мэйфлауэр», который вместе с другим военным судном я предоставил в их распоряжение от имени правительства Соединенных Штатов, чтобы доставить их из Ойстер-Бей в Портсмут.

Вполне естественно – хотя и неразумно, и нежелательно – в таких случаях каждая сторона выдвигала требования, которые другая не могла удовлетворить. Главная трудность возникла из-за требования Японии о денежной компенсации. Я чувствовал, что для России было бы лучше выплатить некоторую контрибуцию, чем продолжать войну, поскольку, по моему мнению, было мало шансов, что война обернется благоприятно для России, а революционное движение, которое уже началось, могло привести к полному срыву переговоров.

Я высказал российскому правительству свое мнение на этот счет, в то же время призывая их отказаться от своих претензий на некоторые другие пункты, в частности касающиеся южной половины Сагалиена, которую заняли японцы. Я столь же решительно сообщил японцам, что, по моему мнению, было бы серьезнейшей ошибкой с их стороны настаивать на продолжении войны ради денежной контрибуции, поскольку Россия абсолютно твердо не желала этого, и чем дольше продолжалась война, тем меньше она в состоянии была бы заплатить.

Я указал, что нет никакой возможной аналогии между их случаем и случаем Германии в войне с Францией, который они любили цитировать. Немцы удерживали Париж и половину Франции и отказались от значительной территории вместо контрибуции, в то время как японцы все еще находились за много тысяч миль от Москвы и не имели территории, которую они хотели бы отдать.

Я также указал, что, по моему мнению, в то время как японцы пользовались симпатией большинства цивилизованных держав в начале и во время продолжения войны, они потеряют ее, если превратят войну в войну только для получения денег – и, более того, почти наверняка они их не получат денег, и даже если дела у них пойдут хорошо, просто окажутся к концу года с территорией, которую они не хотели, потратив огромные дополнительные суммы денег и потеряв огромное дополнительное количество людей, и все же без пенни вознаграждения.

Мирный договор был, наконец, подписан. Как это неизбежно при таких обстоятельствах, каждая сторона чувствовала, что должна была получить лучшие условия; и когда опасность миновала, каждая сторона почувствовала, что другая сторона переиграла, и что, если бы война продолжалась, она получила бы больше, чем получила на самом деле.

Японское правительство было мудрым во всем, за исключением заявления о том, что оно будет настаивать на денежной компенсации. Ни в государственных, ни в частных делах обычно не рекомендуется блефовать, если это невозможно – лично я никогда не верю в это ни при каких обстоятельствах. Японский народ был введен в заблуждение этим блефом своего правительства; и неразумность действий правительства в этом вопросе была продемонстрирована большим возмущением японцев, несмотря на то, как выгоден был для Японии этот договор. Были возмущенные толпы в японских городах; были столкновения с полицией, и как сообщил мне американский посланник, несколько христианских церквей были сожжены.

Я полагаю, что и в России, и в Японии было чувство обиды и неприязни ко мне среди широких слоев населения. Я ожидал этого, считал это совершенно естественным и нисколько не был возмущен. Правительства обеих стран вели себя по отношению ко мне не только корректно и вполне пристойно, но и с большой вежливостью и полным признанием хороших результатов того, что я сделал; и, по крайней мере, в Японии, я полагаю, лидеры нации искренне чувствовали, что я был их другом.

Я, конечно, изо всех сил старался быть другом не только японского народа, но и русского народа, и я верю, что то, что я делал, было в интересах обоих и всего мира в целом.

В ходе переговоров я пытался заручиться поддержкой правительств хотя бы одной страны, дружественной России, и еще одной страны – дружественной Японии, для содействия установлению мира. Но я получил помощь лишь от императора Германии. Его посол в Санкт-Петербурге был единственным послом, который помогал американскому послу г-ну Мейеру в деликатных и сомнительных моментах переговоров. Г-н Мейер, который был, за исключением г-на Уайта, самым полезным дипломатом на американской службе, оказал буквально неоценимую помощь, настояв на том, чтобы лично встретиться с царем в критические периоды сделки, когда я уже не мог успешно действовать через представителей царя, цели которых часто противоречили друг другу.

В результате Портсмутского мира мне была присуждена Нобелевская премия мира. Она состояла из медали, которую я сохранил, и суммы в 40 000 долларов, которую я передал в качестве фонда индустриального мира попечительскому совету, в который входили Оскар Страус, Сет Лоу и Джон Митчелл.

При нынешнем состоянии мирового развития промышленный мир даже более важен, чем мир международный и было уместно посвятить премию мира такой цели. В 1910 году, во время моего пребывания в Европе, одним из самых приятных впечатлений был мой визит в Норвегию, где я выступил перед Нобелевским комитетом и полностью изложил принципы, на которых я действовал, не только в этом конкретном случае, но и на протяжении всей моей администрации.

Я получил еще один подарок, который я глубоко оценил, оригинальный экземпляр «Мемуаров» де Сюлли «Генрих Великий», присланный мне со следующей надписью (я перевожу ее приблизительно):

По моему мнению, самой важной услугой, которую я оказал миру, было кругосветное плавание нашего боевого флота. Я пришел к убеждению, что по многим причинам было важно, чтобы мы четко понимали, особенно наш собственный народ, но также и другие народы, что Тихий океан в такой же степени является нашими родными водами, как и Атлантический океан, и что наш флот может и будет по желанию переходить из одного в другой.

Мне казалось очевидным, что такое путешествие принесет большую пользу самому военно-морскому флоту; пробудит интерес и энтузиазм населения к военно-морскому флоту; и заставить иностранные государства принять как само собой разумеющееся, что наш флот должен время от времени собираться в Тихом океане, точно так же, как время от времени он собирался в Атлантике, и что его присутствие в Тихом океане следует воспринимать как знак враждебности к любой азиатской державе не больше, чем его присутствие в Атлантике должно было восприниматься как знак враждебности к державе европейской.

Я принял решение с ходу, не посоветовавшись с Кабинетом, точно так же, как я не советовался, взяв Панаму. В кризис долг лидера – руководить, а не прятаться за обычно робкой мудростью множества советников. В то время, насколько мне известно, ни английские, ни немецкие власти не считали возможным провести линейные силы флота вокруг света. Они не верили, что их собственный флот сможет совершить подвиг, и уж тем более не верили, что на такое способен американский флот.

Я решил, что пришло время разобраться в этом вопросе; потому что, если наш флот действительно не мог добраться от Атлантики до Тихого океана, было бы гораздо лучше знать это заранее и иметь возможность формировать нашу политику с учетом знаний.

Многие люди публично и в частном порядке протестовали против этого шага на том основании, что Япония воспримет его как угрозу. На это я ничего не ответил публично. Наедине я сказал, что не верю, что Япония так расценит это, потому что Япония знала о моей искренней дружбе и восхищении ею и понимала, что мы, как нация, не можем иметь намерения нападать на нее; и что, если у Японии все же были коварные намерения, то тем более важно было, чтобы флот вышел в поход.

Когда весной 1910 года я был в Европе, мне было интересно узнать, что высокие военно-морские власти как в Германии, так и в Италии ожидали, что война начнется во время плавания. Они спросили меня, не боялся ли я этого, и не ожидал ли я, что военные действия начнутся, по крайней мере, к тому времени, когда флот достигнет Магелланова пролива?

Я ответил, что не ожидал этого; что я полагал, что Япония будет относиться к этому вопросу так же дружелюбно, как и мы; но что, если мои ожидания оправдались ошибочно, это было бы доказательством того, что мы все равно подвергнемся нападению, и что в таком случае было бы огромным преимуществом иметь предварительную подготовку, которая позволила флоту начать отлично оснащаться.

В личной беседе перед выходом нашего флота я объяснил старшим офицерам, что, по моему мнению, поход будет проходить в условиях абсолютного мира, но что они должны принять точно такие же меры предосторожности против внезапного нападения любого рода, как если бы мы находились в состоянии войны со всеми нациями земли; и что я не принял бы никаких оправданий, если бы мы были захвачены врасплох внезапным нападением.

Моей главной целью было произвести впечатление на американский народ; и эта цель была полностью достигнута. Поход действительно произвел очень глубокое впечатление за границей; хвастовство тем, что мы сделали, вообще не производит впечатления на иностранные нации, за исключением неблагоприятных, но удачных достижений; и двумя американскими достижениями, которые действительно впечатлили иностранные народы в течение первой дюжины лет этого столетия, были строительство Панамского канала и кругосветный поход боевого флота.

Но впечатление, произведенное на наш собственный народ, имело гораздо большее значение. Ничто в истории нового военно-морского флота Соединенных Штатов не сделало так много для стимулирования общественного интереса и веры в него, как кругосветное плавание. Этот эффект был предсказан в хорошо информированном и дружелюбном лондонском периодическом издании «Спектатор». В октябре 1907 года, за месяц до отплытия флота с Хэмптон-Роудс, «Спектатор» писал:

«По всей Америке люди будут следить за передвижениями флота; они узнают кое-что о сложных деталях погрузки угля и работы уполномоченных комиссаров в условиях, приближенных к боевым – одним словом, тут есть чем привлечь внимание общественности.

В следующий раз, когда мистер Рузвельт или его представители обратятся к стране с просьбой о новых линкорах, они обратятся к людям, на умы которых так или иначе повлияли. Военно-морская программа не будет стоять на месте.

Мы уверены, что, помимо повышения эффективности существующего флота, это цель, которую имеет в виду г-н Рузвельт. У него есть политика, которая проецируется далеко в будущее, но было бы совершенно неправильным ее толкованием предполагать, что она направлена узко и определенно против какой-либо одной державы».

Сначала я приказал флоту из шестнадцати броненосцев пройти Магеллановым проливом. Оттуда я отправил их в Новую Зеландию и Австралию, затем на Филиппины, в Китай и Японию и домой через Суэц – кстати, они остановились в Средиземном море, чтобы помочь пострадавшим от землетрясения в Мессине, и выполнили эту работу так же эффективно, как и всю остальную свою работу.

С поездкой были связаны разные забавные моменты. Большинство богатых людей и «лидеров общественного мнения» в восточных городах были в панике от предложения увести флот из атлантических вод. «Великие нью-йоркские ежедневные газеты» выпустили неистовые призывы к Конгрессу остановить флот. Глава Сенатского комитета по военно-морским делам (сенатор от одного из штатов Восточного побережья) объявил, что флот не должен и не может уйти, потому что Конгресс откажется выделить деньги. Однако в ответ я объявил, что у меня достаточно денег, чтобы в любом случае вывести флот в Тихий океан, что флот, безусловно, выйдет в поход, и что если Конгресс не решит выделить достаточно денег, чтобы вернуть флот, он останется в Тихом океане. Больше никаких трудностей с деньгами не возникло.

Первоначально в мои намерения не входило, чтобы флот посетил Австралию, но австралийское правительство прислало самое сердечное приглашение, которое я с радостью принял; ибо я, как и подобает каждому настоящему американцу, искренне восхищаюсь Австралией, испытываю к ней дружеские чувства и считаю, что Америка должна быть готова поддержать Австралию в любой серьезной чрезвычайной ситуации.

Прием, оказанный флоту в Австралии, был замечательным, и он показал фундаментальную общность чувств между нами и великим содружеством Южных морей. Внимательность, щедрость и гостеприимство, с которыми весь австралийский народ относился к нашим офицерам и матросам, не могло быть превзойдено, если бы даже австралийцы были нашими соотечественниками.

Флот впервые посетил необычайно красивую гавань Сиднея. На следующий день после прибытия один из наших капитанов заметил, что член его команды пытается заснуть на скамейке в парке. Он закрепил над головой большой лист бумаги с несколькими строчками, явно предназначенными для предотвращения любых вопросов от потенциальных гостеприимных хозяев: «Я в восторге от австралийского народа. Я считаю вашу гавань самой прекрасной в мире. Я очень устал и хотел бы поспать».

Самым примечательным событием похода был прием, оказанный нашему флоту в Японии. В вопросах вежливости и хорошего тона японцы, безусловно, могут многому научить народы западного мира.

Я был уверен, что народ Японии правильно поймет, что означал этот поход, и примет визит нашего флота как знак почета, которым он должен был стать, доказательство высокого уважения и дружбы, которые я испытывал, и которые, я был уверен, американский народ испытывал к великой островной империи.

Событие даже превзошло мои ожидания. Я не могу ни выразить свою признательность за великодушную вежливость, которую японцы проявили к офицерам и экипажам нашего флота; и я могу добавить, что каждый из них вернулся другом и поклонником японцев.

Адмирал Сперри написал мне письмо, представляющее большой интерес, касающееся не только приема в Токио, но и работы наших людей на море. Ниже я привожу его почти полностью: