««Один из нас должен уехать», – сказал мне губернатор, но так как в городе меня любили, то губернатор не захотел рисковать, и уехал я», – писал в автобиографии Аркадий Аверченко (1880–1925), русский писатель-сатирик, редактор журнала «Сатирикон».
Рассказы и фельетоны Аверченко пользовались огромной популярностью в России начала XX века. В условиях жесточайшей цензуры ему удавалось рассказывать о таких сторонах русской жизни, которых нельзя было показывать без опасения административного и полицейского преследования. Деятельность правительства и Государственной Думы, произвол власти на всех уровнях, всевозможные финансовые аферы, – всё это изображено Аверченко в карикатурном виде, живо, ярко и остроумно. Лучшие из его произведений вошли в данную книгу.
V 1.0 by prussol
© А.Т. Аверченко, 2023
© ООО «Издательство Родина», 2023
Еще за пятнадцать минут до рождения я не знал, что появлюсь на белый свет. Это само по себе пустячное указание я делаю лишь потому, что желаю опередить на четверть часа всех других замечательных людей, жизнь которых с утомительным однообразием описывалась непременно с момента рождения.
Когда акушерка преподнесла меня отцу, он с видом знатока осмотрел то, что я из себя представлял, и воскликнул:
– Держу пари на золотой, что это мальчишка!
«Старая лисица! – подумал я, внутренне усмехнувшись, – ты играешь наверняка».
С этого разговора и началось наше знакомство, а потом и дружба.
Из скромности я остерегусь указать на тот факт, что в день моего рождения звонили в колокола и было всеобщее народное ликование. Злые языки связывали это ликование с каким-то большим праздником, совпавшим с днем моего появления на свет, но я до сих пор не понимаю, при чем здесь еще какой-то праздник?
«Посвящается большим и малым Зевсам».
Первый номер журнала «Сатирикон»
Приглядевшись к окружающему, я решил, что мне нужно первым долгом вырасти. Я исполнял это с таким тщанием, что к восьми годам увидел однажды отца берущим меня за руку. Конечно, и до этого отец неоднократно брал меня за указанную конечность, но предыдущие попытки являлись не более как реальными симптомами отеческой ласки. В настоящем же случае он, кроме того, нахлобучил на головы себе и мне по шляпе – и мы вышли на улицу.
– Куда это нас черти несут? – спросил я с прямизной, всегда меня отличавшей.
– Тебе надо учиться.
– Очень нужно! Не хочу учиться.
– Почему?
Чтобы отвязаться, я сказал первое, что пришло в голову:
– Я болен.
– Что у тебя болит?
Я перебрал на память все свои органы и выбрал самый нежный:
– Глаза.
– Гм… Пойдем к доктору.
Когда мы явились к доктору, я наткнулся на него, на его пациента и свалил маленький столик.
– Ты, мальчик, ничего решительно не видишь?
– Ничего, – ответил я, утаив хвост фразы, который докончил в уме: «…хорошего в ученье».
Так я и не занимался науками.
Легенда о том, что я мальчик больной, хилый, который не может учиться, росла и укреплялась, и больше всего заботился об этом я сам.
Отец мой, будучи по профессии купцом, не обращал на меня никакого внимания, так как по горло был занят хлопотами и планами: каким бы образом поскорее разориться? Это было мечтой его жизни, и нужно отдать ему полную справедливость – добрый старик достиг своих стремлений самым безукоризненным образом. Он это сделал при соучастии целой плеяды воров, которые обворовывали его магазин, покупателей, которые брали исключительно и планомерно в долг, и – пожаров, испепелявших те из отцовских товаров, которые не были растащены ворами и покупателями.
Воры, пожары и покупатели долгое время стояли стеной между мной и отцом, и я так и остался бы неграмотным, если бы старшим сестрам не пришла в голову забавная, сулившая им массу новых ощущений мысль: заняться моим образованием. Очевидно, я представлял из себя лакомый кусочек, так как из-за весьма сомнительного удовольствия осветить мой ленивый мозг светом знания сестры не только спорили, но однажды даже вступили врукопашную, и результат схватки – вывихнутый палец – нисколько не охладил преподавательского пыла старшей сестры Любы.
Так – на фоне родственной заботливости, любви, пожаров, воров и покупателей – совершался мой рост и развивалось сознательное отношение к окружающему.
Когда мне исполнилось 15 лет, отец, с сожалением распростившийся с ворами, покупателями и пожарами, однажды сказал мне:
– Надо тебе служить.
– Да я не умею, – возразил я, по своему обыкновению выбирая такую позицию, которая могла гарантировать мне полный и безмятежный покой.
– Вздор! – возразил отец. – Сережа Зельцер не старше тебя, а он уже служит!
Этот Сережа был самым большим кошмаром моей юности. Чистенький, аккуратный немчик, наш сосед по дому, Сережа с самого раннего возраста ставился мне в пример как образец выдержанности, трудолюбия и аккуратности.
– Посмотри на Сережу, – говорила печально мать. – Мальчик служит, заслуживает любовь начальства, умеет поговорить, в обществе держится свободно, на гитаре играет, поет… А ты?
Обескураженный этими упреками, я немедленно подходил к гитаре, висевшей на стене, дергал струну, начинал визжать пронзительным голосом какую-то неведомую песню, старался «держаться свободнее», шаркая ногами по стенам, но все это было слабо, все было второго сорта. Сережа оставался недосягаем!
– Сережа служит, а ты еще не служишь… – упрекнул меня отец.
– Сережа, может быть, дома лягушек ест, – возразил я, подумав. – Так и мне прикажете?
– Прикажу, если понадобится! – гаркнул отец, стуча кулаком по столу. – Черт возьми! Я сделаю из тебя шелкового!
Как человек со вкусом, отец из всех материй предпочитал шелк, и другой материал для меня казался ему неподходящим.
Помню первый день моей службы, которую я должен был начать в какой-то сонной транспортной конторе по перевозке кладей.
Я забрался туда чуть ли не в восемь часов утра и застал только одного человека в жилете без пиджака, очень приветливого и скромного.
«Это, наверное, и есть главный агент», – подумал я.
– Здравствуйте! – сказал я, крепко пожимая ему руку. – Как делишки?
– Ничего себе. Садитесь, поболтаем!
Мы дружески закурили папиросы, и я завел дипломатичный разговор о своей будущей карьере, рассказав о себе всю подноготную.
Неожиданно сзади нас раздался резкий голос:
– Ты что же, болван, до сих пор даже пыли не стер?!
Тот, в ком я подозревал главного агента, с криком испуга вскочил и схватился за пыльную тряпку. Начальнический голос вновь пришедшего молодого человека убедил меня, что я имею дело с самим главным агентом.
– Здравствуйте, – сказал я. – Как живете-можете? (Общительность и светскость по Сереже Зельцеру.)
– Ничего, – сказал молодой господин. – Вы наш новый служащий? Ого! Очень рад!
Мы дружески разговорились и даже не заметили, как в контору вошел человек средних лет, схвативший молодого господина за плечо и резко крикнувший во все горло:
– Так-то вы, дьявольский дармоед, заготовляете реестра? Выгоню я вас, если будете лодырничать!
Господин, принятый мною за главного агента, побледнел, опустил печально голову и побрел за свой стол. А главный агент опустился в кресло, откинулся на спинку и стал преважно расспрашивать меня о моих талантах и способностях.
«Дурак я, – думал я про себя. – Как я мог не разобрать раньше, что за птицы мои предыдущие собеседники. Вот этот начальник – так начальник! Сразу уж видно!»
В это время в передней послышалась возня.
– Посмотрите, кто там? – попросил меня главный агент.
Я выглянул в переднюю и успокоительно сообщил:
– Какой-то плюгавый старичишка стягивает пальто.
Плюгавый старичишка вошел и закричал:
– Десятый час, а никто из вас ни черта не делает!! Будет ли когда-нибудь этому конец?!
Предыдущий важный начальник подскочил в кресле как мяч, а молодой господин, названный им до того «лодырем», предупредительно сообщил мне на ухо:
– Главный агент притащился.
Так я начал свою службу.
Прослужил я год, все время самым постыдным образом плетясь в хвосте Сережи Зельцера. Этот юноша получал 25 рублей в месяц, когда я получал 15, а когда и я дослужился до 25 рублей, ему дали 40. Ненавидел я его, как какого-то отвратительного, вымытого душистым мылом паука…
Шестнадцати лет я расстался со своей сонной транспортной конторой и уехал из Севастополя (забыл сказать – это моя родина) на какие-то каменноугольные рудники. Это место было наименее для меня подходящим, и потому, вероятно, я и очутился там по совету своего опытного в житейских передрягах отца…
Когда правление рудников было переведено в Харьков, туда же забрали и меня, и я ожил душой и окреп телом…
По целым дням бродил я по городу, сдвинув шляпу набекрень и независимо насвистывая самые залихватские мотивы, подслушанные мною в летних шантанах месте, которое восхищало меня сначала до глубины души.
Работал я в конторе преотвратительно и до сих пор недоумеваю: за что держали меня там шесть лет, ленивого, смотревшего на работу с отвращением и по каждому поводу вступавшего не только с бухгалтером, но и с директором в длинные, ожесточенные споры и полемику.
Вероятно, потому, что был я превеселым, радостно глядящим на широкий Божий мир человеком, с готовностью откладывавшим работу для смеха, шуток и ряда замысловатых анекдотов, что освежало окружающих, погрязших в работе, скучных счетах и дрязгах.
Литературная моя деятельность была начата в 1904 году и была она, как мне казалось, сплошным триумфом. Во-первых, я написал рассказ… Во-вторых, я отнес его в «Южный край». И в-третьих (до сих пор я того мнения, что в рассказе это самое главное), в-третьих, он был напечатан!
Гонорар я за него почему-то не получил, н это тем более несправедливо, что едва он вышел в свет, как подписка и розница газеты сейчас же удвоилась…
Те же самые завистливые, злые языки, которые пытались связать день моего рождения с каким-то еще другим праздником, связали и факт поднятия розницы с началом русско-японской войны.
Ну, да мы-то, читатель, знаем с вами, где истина…
Написав за два года четыре рассказа, я решил, что поработал достаточно на пользу родной литературы, и решил основательно отдохнуть, но подкатился 1905 год и, подхватив меня, закрутил меня, как щепку.
Я стал редактировать журнал «Штык», имевший в Харькове большой успех, и совершенно забросил службу… Лихорадочно писал я, рисовал карикатуры, редактировал и корректировал и на девятом номере дорисовался до того, что генерал-губернатор Пешков оштрафовал меня на 500 рублей, мечтая, что немедленно заплачу их из карманных денег.
Я отказался по многим причинам, главные из которых были: отсутствие денег и нежелание потворствовать капризам легкомысленного администратора.
Увидев мою непоколебимость (штраф был без замены тюремным заключением), Пешков спустил цену до 100 рублей.
Я отказался.
Мы торговались, как маклаки, и я являлся к нему чуть не десять раз. Денег ему так и не удалось выжать из меня!
Тогда он, обидевшись, сказал:
– Один из нас должен уехать из Харькова!
– Ваше превосходительство! – возразил я. – Давайте предложим харьковцам: кого они выберут?
Так как в городе меня любили и даже до меня доходили смутные слухи о желании граждан увековечить мой образ постановкой памятника, то г. Пешков не захотел рисковать своей популярностью.
И я уехал, успев все-таки до отъезда выпустить 3 номера журнала «Меч», который был так популярен, что экземпляры его можно найти даже в Публичной библиотеке.
В Петроград я приехал как раз на Новый год.
Опять была иллюминация, улицы были украшены флагами, транспарантами и фонариками. Но я уж ничего не скажу! Помолчу.
И так меня иногда упрекают, что я думаю о своих заслугах больше, чем это требуется обычной скромностью. А я, – могу дать честное слово, – увидев всю эту иллюминацию и радость, сделал вид, что совершенно не замечаю невинной хитрости и сентиментальных, простодушных попыток муниципалитета скрасить мой первый приезд в большой незнакомый город… Скромно, инкогнито сел на извозчика и инкогнито поехал на место своей новой жизни.
И вот – начал я ее.
Первые мои шаги были связаны с основанным нами журналом «Сатирикон», и до сих пор я люблю, как собственное дитя, этот прекрасный, веселый журнал (в год 8 руб., на полгода 4 руб.).
Успех его был наполовину моим успехом, и я с гордостью могу сказать теперь, что редкий культурный человек не знает нашего «Сатирикона» (на год 8 руб., на полгода 4 руб.).
В этом месте я подхожу уже к последней, ближайшей эре моей жизни, и я не скажу, но всякий поймет, почему я в этом месте умолкаю.
Из чуткой, нежной, до болезненности нежной скромности, я умолкаю.
Не буду перечислять имена тех лиц, которые в последнее время мною заинтересовались и желали со мной познакомиться. Но если читатель вдумается в истинные причины приезда славянской депутации, испанского инфанта и президента Фальера, то, может быть, моя скромная личность, упорно державшаяся в тени, получит совершенно другое освещение…
Его превосходительство откинулось на спинку удобного кресла и сказало разнеженным голосом:
– Ах, вы знаете, какая прелесть это искусство!.. Вот на днях я был в Эрмитаже, такие есть там картинки, что пальчики оближешь: Рубенсы разные, Тенирсы, голландцы и прочее в этом роде. Секретарь подумал и сказал:
– Да, живопись – приятное времяпрепровождение.
– Что живопись? А музыка! Слушаешь какую-нибудь ораторию, и кажется тебе, что в небесах плаваешь… Возьмите Гуно, например, Берлиоза, Верди, да мало ли…
– Гуно, – хороший композитор, – подтвердил секретарь. – Вообще музыка – увлекательное занятие.
– А поэзия! Стихи возьмите. Что может быть возвышеннее?
Ну, дальше я не помню. Но, в общем, хорошо!
– Да-с. Стихи чрезвычайно приятны и освежительны для ума.
– А науки!.. – совсем разнежась, прошептало его превосходительство. – Климатология, техника, гидрография… Я прямо удивляюсь, отчего у нас так мало открытий в области науки, а также почти не слышно о художниках, музыкантах и поэтах.
– Они есть, ваше превосходительство, но гибнут в безвестности.
– Надо их открывать и… как это говорится, вытаскивать за уши на свет божий.
– Некому поручить, ваше превосходительство!
– Как некому? Надо поручить тем, кто стоит ближе к населению. Кто у нас стоит ближе всех к населению?
– Полиция, ваше превосходительство!
– И прекрасно! Это как раз по нашему департаменту. Пусть ищут, пусть шарят! Мы поставим искусство так высоко, что у него голова закружится.
– О-о, какая чудесная мысль! Ваше превосходительство, вы будете вторым Фуке!
– Почему вторым? Я могу быть и первым!
– Первый уже был. При Людовике XIV. При нем благодаря ему расцветали Лафонтен, Мольер и др.
– А-а, приятно, приятно! Так вы распорядитесь циркулярчиком.
Губернатор пожевал губами, впал в глубокую задумчивость и затем еще раз перечитал полученную бумагу:
«2 февраля 1916 г.
Второе делопроизводство департамента.
Принимая во внимание близость полиции к населению, особенно в сельских местностях, позволяющую ей точно знать все там происходящее и заслуживающее быть отмеченным, прошу ваше превосходительство поручить чинам подведомственной вам полиции в случае каких-либо открытий и изобретений, проявленного тем или иным лицом творчества, или сделанных кем-либо ценных наблюдений, будет ли то в области сельского хозяйства или технологии, поэзии, живописи, или музыки, техники в широком смысле, или климатологии, – немедленно доводить о том до вашего сведения, и затем по проверке представленных вам сведений, особенно заслуживающих действительного внимания, сообщать безотлагательно в министерство внутренних дел по департаменту полиции».
Очнулся.
– Позвать Илью Ильича! Здравствуйте, Илья Ильич! Я тут получил одно предписаньице: узнавать, кто из населения занимается живописью, музыкой, поэзией или вообще какой-нибудь климатологией, и по выяснении лиц, занимающихся означенными предметами, сообщать об этом в департамент полиции. Так уж, пожалуйста, дайте ход этому распоряжению!
– Слушаю-с…
– Илья Ильич, вы вызывали исправника. Он ожидает в приемной.
– Ага, зовите его! Здравствуйте! Вот что, мой дорогой! Тут получилось предписание разыскивать, кто из жителей вашего района занимается поэзией, музыкой, живописью, вообще художествами, а также климатологией, и по разыскании и выяснении их знания и прочего сообщать об этом нам. Понимаете?
– Еще бы не понять? Будьте покойны, не скроются.
– Становые пристава все в сборе?
– Все, ваше высокородие!
«Орел-оборотень, или политика внешняя и внутренняя»
Исправник вышел к приставам и произнес им такую речь;
– До сведения департамента дошло, что некоторые лица подведомственных вам районов занимаются живописью, музыкой, климатологией и прочими художествами. Предлагаю вам, господа, таковых лиц обнаруживать и, по снятии с них показаний, сообщать о результатах в установленном порядке. Прошу это распоряжение передать урядникам для сведения и исполнения.
Робко переступая затекшими ногами в тяжелых сапогах, слушали урядники четкую речь станового пристава:
– Ребята! До сведения начальства дошло: что тут некоторые из населения занимаются художеством – музыкой, пением и климатологией. Предписываю вам обнаруживать виновных и, по выяснении их художеств, направлять в стан. Предупреждаю: дело очень серьезное, и потому никаких послаблений и смягчений не должно быть. Поняли?
– Поняли, ваше благородие! Они у нас почешутся. Всех переловим.
– Ну вот то-то. Ступайте!
– Ты Иван Косолапов?
– Я, господин урядник!
– На гармонии, говорят, играешь?
– Это мы с нашим вдовольствием.
– А-а-а… «С вдовольствием»? Вот же тебе, паршивец!
– Господин урядник, за что же? Нешто уж и на гармонии нельзя?
– Вот ты у меня узнаешь «вдовольствие»! Я вас, мерзавцев, всех обнаружу. Ты у меня заиграешь! А климатологией занимаешься?
– Что вы, господин урядник? Нешто возможно? Мы, слава богу, тоже не без понятия.
– А кто же у вас тут климатологией занимается?
– Надо быть, Игнашка Кривой к этому делу причинен. Не то он конокрад, не то это самое.
– Взять Кривого. А тебя, Косолапов, буду держать до тех пор, пока всех сообщников не покажешь.
– Ты – Кривой?
– Так точно.
– Климатологией занимался?
– Зачем мне? Слава богу, жена есть, детки…
– Нечего прикидываться! Я вас всех, дьяволов, переловлю! Песни пел?
– Так нешто я один. На лугу-то запрошлое воскресенье все пели: Петрушака Кондыба, Фома Хряк, Хромой Елизар, дядя Митяй да дядя Петряй…
– Стой не тарахти! Дай записать… Эка, сколько народу набирается. Куда его сажать? Ума не приложу.
Через две недели во второе делопроизводство департамента полиции стали поступать из провинции донесения:
«Согласно циркуляра от 2 февраля, лица, виновные в пении, живописи и климатологии, обнаружены, затем, после некоторого запирательства, изобличены и в настоящее время состоят под стражей впредь до вашего распоряжения».
Второй Фуке мирно спал, и грезилось ему, что второй Лафонтен читал ему свои басни, а второй Мольер разыгрывал перед ним «Проделки Скапена».
А Лафонтены и Мольеры, сидя по «холодным» и «кордегардиям» необъятной матери-России, закаивались так прочно, как только может закаяться простой русский человек.
Новый сановник ласково посмотрел на беседовавшего с ним журналиста и сказал весьма благожелательно:
– Ну-с… Какие вопросы еще вас интересуют? Я всегда рад, как говорится… Гм!.. Удовлетворить…
Журналист замялся.
– Да вот… Хотелось бы узнать ваше мнение насчет печати.
– О, Господи! Да сколько угодно. Печать, это вам скажу прямо – замечательная вещь! Нет, знаете – пусть назовут меня вольнодумцем, но я скажу прямо: «Гутенберг был не дурак!». Печать! Недаром еще поэт сказал: «Печать! Как много в этом слове для сердца русского слилось!..»
– Это он, ваше пр-во, не о печати сказал.
– Не о печати? И напрасно. Должен был о печати сказать. А то они, эти поэты, болтают, болтают всякую ерунду, а о чем – и неизвестно. Зря небо коптят. Нет, батенька… За печать я готов кому угодно глотку перервать.
– Значит, ваше отношение к печати – благожелательное?
– И он еще спрашивает! Интересно знать, что бы мы делали без печати?!. Жизнь страны сразу замерла бы, воцарились звериные нравы и по улицам забегали бы волки… Печать рассеивает тьму и вносит свет во все мрачные уголки неприглядной русской действительности. Печать – это воздух. Отнимите у человека воздух – сможет он разве жить? Задохнется! Что с вами молодой человек? Не надо плакать.
– Ваше превосходительство! Не могу не плакать. Растроган, переполнен, взбудоражен так, что… Э, да чего там говорить. Если бы я был богатый, я купил бы огромную мраморную доску и золотыми буквами начертал бы на доске сей ваши сладкие, целительные слова!..
– Ну, зачем же доску… Зачем тратиться, право. Можно и без доски.
– Нет, – в экстазе вскричал молодой журналист. – Нет! Именно, доску! Именно, мраморную!.. Не нам она нужна, ваше превосходительство – ибо у нас и так врезались в снежный мрамор наших сердец эти незабвенные слова, – а потомкам нашим, отдаленнейшим потомкам!
– Ну-ну… Только не надо волноваться, молодой человек… Не плачьте. Вот вы себе жилетку всю слезами закапали.
– Жилетка?! Десять жилеток закапаю с ног до головы – и не жалко мне будет!!. Да разве я в такой момент о жилетке думаю? Совершится возрождение и просвещение моей дорогой, прекрасной родины – до жилеток ли тут!!. Звони, бей во все колокола, орошайся люд православный радостными слезами – се грядет новая Россия, ибо его превосходительство благожелательно отнесся к русской печати!!.
– У вас, молодой человек, кажется ножка от стула отламывается…
– И возгорится ярким све… Что, ножка? Какая ножка? Черт с ней! До ножки ли тут, когда мы вознеслись на блестящую грань, на сверкающий перелом осиянного будущего… Подумать только: его превосходительство ничего не имеет против печати… Более того – признает и освещает ее бытие…
– Да, да, – светло улыбнулся его превосходительство, – я уж такой. Люблю печать, нечего греха таить – есть такая слабость.
– О, ваше пр-во! Вы знаете, я даже боюсь идти к редактору – ведь он меня в объятиях задушит. Облапит и задушит! Экое ведь привалило. Ну, да уж нечего делать, пойду – пусть душит. Вы извините меня ваше пр-во, что я шатаюсь… Ослабел совсем, одурел от радости… Где тут дверь!..
Редактор поднял усталые глаза и тихо спросил:
– Ну, что?
– Замечательное известие! Неслыханная радость. Знаете, что он мне сказал?
– Ну, ну?!!
– Я, говорит – люблю печать.
– Быть не может?!!
– Чтоб мне детей своих не увидеть!
Поднялись кверху дрожащие руки редактора, и возведенный горе взор его засветился неземной радостью:
– Свершилось! Кончился великий мученический путь многострадальной русской печати, и воссияет отныне она подобно яркой золотой звезде на синем бархатном небе. Кончены бури и вихри, и вот уже вдали виден тихий лазурный залив, омывающий тихо и ласково теплый, пышно-лиственный берег… Спустим же изодранные вихрем паруса, отдохнем, почистимся и понежим свои измученные члены на теплом, мягком песочке… Строк двести выйдет беседа или больше?
– И в триста не уберу.
– И верно! Такое событие – подумать только? Его превосходительство благожелательно относится к печати!..
– Вы знаете, когда я услышал это – у меня, честное слово (не стыжусь в этом признаться), одну минуту было желание поцеловать его руку…
– И поцеловали бы! Разве это иудин поцелуй или продажное какое лобзание? Нет! Святой это был бы поцелуй благодарности за всю огромную счастливую ныне русскую печать!..
Влетел, как вихрь, секретарь редакции.
– Что я слышал? Правда ли это?
– Да. Сущая правда.
– Какое счастье, что от радости не умирают. А то бы я моментально протянул ноги. Слушайте же, знаете, что? Хорошо бы образовать фонд его имени… Как вы думаете, а?
– Это мысль! Распорядитесь, Иван Сергеич.
Долго радостные крики перекидывались из одной редакционной комнаты в другую.
Потом ликование вылилось на улицу. Собралась огромная толпа читателей газеты. «Грянуло могучее тысячеголосое медное ура»! Замелькали флаги… Тысячи шапок взлетели на воздух… Подошел городовой.
– В чем дело? По какой причине толпа?
– Его превосходительство в пять часов двадцать две минуты вечера заявил, что любит печать и относится к ней благожелательно.
Серая, простая слеза поползла по огрубевшему, загорелому лицу старого служаки и застряла где-то у сивого уса… Снял шапку старый служака и истово перекрестился:
– Слава-те, Господи.
– Что это, Иван Сергеевич, что это такое?
– Это? Гранки. Разве не видите? Из цензуры принесли.
– Да позвольте: почему же они красным, этого… Будто этак исчерчены.
– Перечеркнуты, вот и все.
– Но тут же не было ничего ужасного. Ничего нецензурного…
– Да-с. Зачеркнуто.
– Но ведь его превосходительство… А! Понимаю. Он еще не успел дать соответствующих распоряжений. Вот они и усердствуют.
– Наверное, завтра утром распорядится.
– Я и сам так думаю. Рискнем пустить это… красненькое, а?
– Ну, конечно. Завтра недоразумение выяснится, и все хорошо будет.
– Ясно. Пускайте. Пустили.
– Позвольте… Что же это такое?
Глаза редактора глубоко запали и очертились темными кругами.
– Как же это так, а?..
– А что?
– Оштрафовали нас нынче и под предварительную цензуру всю газету отдали…
– Да. Странно.
– Гм! А говорил: «Люблю печать».
– Какая-то прямо-таки непонятная любовь.
Возле разговаривающих стоял старый мудрый метранпаж без имени, но с отчеством: Степаныч. И сказал этот самый Степаныч:
– А я этого ожидал.
– Чего именно?
– Вот этого. Как сказал он: «люблю печать». Ну, думаю, значит – баста, съест.
– Да где же здесь логика?
– Логика простая: бывают же люди, которые любят устриц. «Люблю, говорит, устриц», и тут же съест их два-три десяточка. Всякая любовь бывает…
А в это время перед сановником сидел другой интервьюер и с лихорадочным любопытством спрашивал:
– Что вы любите больше всего, ваше пр-во?
Его пр-во сладко зажмурился, облизнулся и сказал без колебаний:
– Печать.
– Вас там губернатор спрашивает…
– Какой?
– Да наш, тульский.
– А что ему надо?
– Бог их знает. Скажи, говорит, этому приезжему, что хочу его видеть.
– Гм… Ну, проси.
В мой номер вошел господин, с портфелем под мышкой, и вежливо раскланялся.
– Чем могу служить? – с некоторым удивлением спросил я.
– О, помилуйте… Это моя обязанность – служить приезжающим, что бы они не терпели никаких неудобств!.. Мы должны предусмотреть и позаботиться обо всем: не только о телесных неудобствах, но и о душевных эмоциях граждан. Позвольте вам кое-что предложить… Очень недорого, интересно и назидательно.
Он открыл портфель, вынул пачку газет и заговорил быстро-быстро:
– Не подпишетесь ли? Прекрасные издания: «Земщина», «Новое Время», «Колокол». Прекрасная бумага, четкий шрифт, здравые суждения. Могу предложить также «Русское Знамя», «Южный Богатырь», «Курская Быль»… «Новое Время» с картинками! Печатается на ротационных машинах, прочная краска, по субботам приложения. Можете иметь даже в несколько красок! Могу предложить даже со скидкой… Другие фирмы не дадут вам столько скидки, сколько я! Подписывайтесь! Может быть, кто-нибудь из иудейского племени предложит вам какую-нибудь паршивую «Речь» или «Русское Слово», – так это, я вам скажу, такой народ, что он готов у человека изо рта выхватить кусок хлеба и подсунуть дрянь. Ну? Прикажете записать вас подписчиком на «Русское Знамя»? или «Земщину»? Или на что?
– Нет, не беспокойтесь, – сказал я. – Мне эти газеты не нужны… Я читаю другие.
– Что это значит – другие? Другие газеты скверные, а я предлагаю вам первый сорт. Умные статьи, аккуратная доставка, бандероли за счет издания. Чего вы еще хотите?
– Да нет. Не надо.
– Ага… Догадываюсь… Может, вы что-нибудь полевее хотите? Тогда могу предложить «Россию»! Замечательное издание! Чудный шрифт, печатается на самых прочных машинах, и метранпаж капли в рот не берет. Пишут генералы разные, статские советники, издание помещается в тихом деловом квартале. Очень замечательное!
– Да нет… Что уж… – робко сказал я. – Я уж лучше так, как-нибудь… Не надо.
– Что? Не надо? Нет, надо.
– Ведь я, все равно, не буду их читать… Зачем же подписываться!
– Нет, вам надо подписываться!
– Да если я не хочу?
– Мало чего – не хочу…
Он вынул какую-то квитанционную книжку.
– На год? На полгода? «Колокол», «Знамя»?
– Ни то, ни другое.
– Шутить изволите. Эй, кто там есть!..
В комнату вошел коридорный и еще один неизвестный.
– Подержите-ка за руки подписчика. Он подписаться хочет. Вот так… Засунь-ка ему эти газеты в карман… Вот так… Еще, еще… Вот эту пачку! Это что? Бумажник? Прекрасно!.. Вот видите – я беру отсюда – за «Россию» и «Русское Знамя» 15 рублей… Вот вы уже и подписались. Видите, как просто. Пусти ему руки, Агафонов.
– А я их все-таки не буду читать! – упрямо сказал я.
– Вот тебе раз! Как не будете читать? Зачем же вы тогда подписывались?
Мы сидели молча, недовольные друг другом.
– На велосипеде катаетесь? – спросил неожиданно мой гость, увидев в углу комнаты велосипед.
– Да.
– Что это за система? Люкс? Жидовская система. Хотите, могу предложить вам нашей тульской работы – Захара Панфилова – он председателем здешнего отдела состоит. Хорошие велосипеды, тяжелые такие. За те же деньги купите, а в нем пуда четыре будет. Ручная работа.
– Зачем же, когда у меня уже есть.
– Ну, что это за велосипед? Жиденький – ни рожи, ни кожи. Завтра Панфилов вам привезет – давайте-ка задаток.
– Не хочу я Панфилова!
– Ну, как же не хотите! Завтра получите. Прекрасные велосипеды… Колеса, можете представить, совершенно круглые, сам человек почти непьющий, сын околоточным служит. Будете кататься да похваливать. А этот на слом можно.
– Оставьте меня! Пустите… Я не хочу…
– Вот-с. Видите, как просто. Получите квитанцию на задаток. Да… А то – Люкс!..
Через полчаса я оказался подписчиком двух газет, владельцем велосипеда фирмы Захара Панфилова, обладателем керосиновой кухни и какой-то машины «Истинно-русский самовоз».
– Наша фирма, – говорил, уходя, мой гость, – может предложить вам, что угодно – граммофоны, готовое платье, кондитерские изделия, галантерею, и все это будет не какой-нибудь Жорж Борман, а самое русское, настоящее. Конечно, вас никто не принуждает, но если вы только захотите…
Сумерки окутали все углы фешенебельной квартиры его пр-ва.
Его пр-во – бывший глава министерства – со скучающим видом бродило из одной комнаты в другую, не зная, что с собой делать, куда себя девать.
Наконец счастье улыбнулось ему: в маленькой гостиной за пианино сидела молоденькая гувернантка детей его пр-ва и лениво разбирала какие-то ноты…
– А-а, – сказало, подмигнув, его пр-во. – Вот ты где, славный мышонок! Когда же ты придешь ко мне, а?
Гувернантка неожиданно вскочила и крикнула:
– Это что такое?! Как вы смеете говорить мне «ты»?!
Его пр-во было так изумлено, что даже закачалось.
– Ты? На… ты? А как же тебя еще называть?
– Это безобразие! Прежде всего, прошу называть меня на «вы»!..
Его пр-во побледнело как мертвец и крикнуло:
– Караул! Режут! Спасите, люди! Сюда!
В комнату вбежали жена, слуги.
– В чем дело? Что случилось?
«Наша Конституция – просят не дуть»
С ужасом на лице его пр-во указало пальцем на гувернантку и прохрипело:
– Революционерка!.. Забастовка. Предъявила политическое требование и забастовала.
– Что за вздор? Какое требование?
– Говорит: называйте меня на «вы»!
С этого началось…
Его пр-во оделось для прогулки и позвонило слугу.
– Что прикажете?
– Тыезд мой готов?
– Чего-с?
– Тыезд, говорю, готов?
– Ты…езд?!
– Вот осел-то! Не буду же я говорить тебе выезд! Ступай, узнай.
– Так точно-с. Тыезд готов.
Его пр-во побагровело.
– Как ты смеешь, негодяй?! Я тебе могу говорить тыезд, но ты должен мне говорить – выезд! Понял? Теперь скажи – какова погодка?
– Хорошая-с, ваше пр-во.
– Солнце еще тысоко?
– Так точно-с, высоко.
– Ну, то-то. Можешь идти.
Спускаясь по лестнице, его пр-во увидело швейцара и заметило ему:
– Почему нос красный? Тыпиваешь, каналья.
– Никак нет.
– То-то. А то я могу тыбрать другого швейцара, не пьяницу. А зачем на лестницу нотый ковер разостлал?
– Это новый-с…
– Я и говорю – нотый. Если не снимешь – завтра же тыгоню.
Потом, усевшись в экипаж, его пр-во завело разговор с кучером.
– Шапка у тебя, брат, потертая. Придется шить новую.
– Так точно.
– Я думаю, тыдра на шапку хорошо будет?
– А не знаю, ваше пр-во. Такого я меха и не слышал.
– Как не слышал? Обыкновенный мех.
– Не знаем. Выдра действительно есть.
– Вот дерево-то, – пожало плечами его пр-во. – Для тебя, может быть, выдра, а для меня тыдра.
– Оно можно бы и выдру поставить.
– Если не найдем тыдры – можно и тыхухоль… А?
Кучер вздохнул и покорно согласился:
– Можно и тыхухоль.
– Дурак, какой он для тебя тыхухоль. Разговаривать не умеешь?!
Прогуливаясь по стрелке и греясь на солнышке, его пр-во думало:
«Скоро тыборы в Думу. Кого-то они тыберут? Во что тыльется народная воля?.. Уты, прежние времена прошли, – когда можно было тыдрать мужика и тыбить у него из головы эту самую «народную волю».
Увлеченное этими невеселыми мыслями, его пр-во не заметило, как толкнуло какого-то прохожего и наступило ему на ногу.
– Ой! Послушайте, нельзя ли поосторожнее…
– Извини, голубчик, – сказало его пр-во. – Я не заметил твоей ноги.
– Прошу вас, – раздражительно воскликнул незнакомец, – называть меня на «вы»!
– Ш-што-с? Предъявление требований?! Политических?! Забастовка? Баррикады?
Его пр-во выхватило револьвер и скомандовало:
– Пли!
Потом, сжалившись над упавшим от ужаса незнакомцем, его пр-во наклонилось над ним и сказало:
– Вот видишь ли, голубчик, ты мне, конечно, должен говорить «вы», но я могу говорить тебе «ты»…
– Почему?
– Потому что я по чину старше.
И тогда, поднявшись на локте, крикнул незнакомец с деланным восхищением:
– Здорово сказано! Умнейшая голова! Настоящая выква!
Начало болезни министра было замечено таким образом: министр позвал своего личного секретаря и сказал ему:
– Составьте циркуляр на имя директоров средних учебных заведений, чтобы они не женились на польках.
– Заведения?
– Нет, зачем же заведения. Директора. Чтоб директора не женились. Так и напишите.
– Слушаюсь.
В тот же день было заседание Совета министров.
– Ну, господа… – сказал председатель. – Рассказывайте, кто что сделал хорошего?
Тот министр, о котором речь шла выше, вскочил я сказал:
– А я директорам гимназий запретил на польках жениться.
Товарищи внимательно посмотрели на него.
– Зачем?
– Да так. Все-таки реформа.
Министры переглянулись между собой и перевели разговор на другое.
– А я еще одну штуку задумал, – усмехнулся министр. – Сделаю распоряжение, чтобы учителей нанимали только блондинов.
– Гм… Странно. Для чего это вам?
– Ну, не скажите… Все-таки реформа.
– Да чем же брюнеты плохие?
– А вдруг евреи?
Председатель побарабанил пальцами по столу и покачал головой:
– Работаете все. Хлопочете. Это страшно утомляет.
– Ничего. Я завсегда готов.
– Поберечь бы себя следовало.
Все сделались задумчивыми.
– Объявляю заседание открытым, – сказал председатель. – Ну, господа, рассказывайте, кто что сделал хорошего?
– Я! – поспешно сказал министр, о котором речь шла выше.
– Ну?
– Я однажды долго думал, почему наши средние школы стоят не на должной высоте…
– Придумали?
– Да. Все дело в гимназических поясах. Их нужно делать на два пальца уже.
– В чем же тут дело?
– Интереснейшая история! Очень широкий пояс давит своим верхним ребром на грудобрюшную преграду и делает дыхание затрудненным. Появляются судорожные сокращения околосердечных мышц, кои действуют по своей болезнетворности на общую психику учащегося. А угнетенная психика учащихся – вот наш бич!
– Хлопотун вы, – ласково сказал председатель. – Деляга. Работаете все, и вид у вас утомленный. Наверное, чувствуете себя неважно?
– Нет, благодарю. Я здоров.
– Ну, какое там наше министерское здоровье… Ясно – вы нездоровы. Господа, ведь он нездоров?
– Немножко есть, – подтвердили другие министры.
– Ну, вот. Усиленно советую вам: займитесь вашим здоровьем!!..
Министр побледнел.
– Вы меня пугаете!
– А вы поправьтесь!
Все сделались задумчивыми.
– Ну, господа… – начал председатель. – Объявляю заседание открытым. Расскажите-ка, кто сделал что-нибудь хоро…
– Я!!
– Ну, рассказывайте вы.
– Ловкую я штуку придумал: издал циркуляр, чтобы родители учеников средних учебных заведений поселились все вместе в большом-пребольшом таком доме! И жили бы там.
– Зачем?!!
– Если все вместе – тогда надзор за учениками легче. И правила выработал для, общежития: виновные в курении, ношении усов, бороды, тростей, палок и прочих украшений…
Председатель всплеснул руками.
– Это прямо какой-то святой безумец! Приехал на заседание в то время, когда совсем болен!
– Я… не болен…
– Ну, что вы говорите! На вас лица нет… Ах, Господи! Стакан воды скорее! Ради Бога!..
– Да я не хочу воды…
– Какой ужас! У человека такая температура, такой вид, а он работает… Нет, милый… Если вы о себе не заботитесь, то святая обязанность каждого постороннего человека позаботиться о вас… Вам нужно отдохнуть…
– Ну, я возьму отпуск на 2 недели…
– Ни-ни… Мало. Тридцать лет! За этот срок вы успокоитесь, отдохнете, полечитесь…
– А… как же министерство?..
– Ну, есть о чем заботиться. Тут живой человек болен, а он о бездушном пустяке думает…
Товарищи суетились около захворавшего министра. Один из них сочувственно поглядел на него и подсунул какую-то бумажку…
– Что это?
– Пустяки. Простая формальность. Пустяковое прошеньице.
– О чем?
– Об, этой, как ее… Ну вот… Еще слово такое есть. Да это неважно – вы только подпишите… Там знают.
– Экая досадная штука, болезнь, – вздохнул председатель. – А ведь какой работник был!
– Где моя шляпа? – печально спросил бывший министр.
– Вот она. Не забывайте нас, голубчик. До свиданья. Выздоравливайте. Экая ведь незадача!
Когда бывший министр вышел из дверей, к нему подскочил репортер.
– В отставку уходите, ваше превосходительство? Не можете ли сообщить, по какой причине?
– А вот сейчас посмотрю… У меня есть копия с прошения…
Он вынул из кармана бумагу, развернул ее и сказал:
– Вот сейчас мы и узнаем. Где это? О! вот оно: «по болезни, связанной с усиленными занятиями»…
Зима этого года была особенно суровая…
Крестьяне сидели дома – никому не хотелось высовывать носа на улицу. Дети перестали ходить в училище, а бабы совершали самые краткие рейсы: через улицу – в гастрономический магазин или на электрическую станцию с претензией и жалобой на вечную неисправность электрических проводов.
Дед Пантелей разлегся на теплой лежанке и, щуря старые глаза от электрической лампочки, поглядывал на сбившихся в кучу у его ног малышей.
– Ну что ж вам рассказать, мезанфанчики? Что хотите слушать, пострелята?
– Старое что-нибудь, – попросила бойкая Аксюшка.
– Да что старое-то?
– Про губернаторов.
– Про гу-бер-на-то-ров? – протянул добродушно-иронически старик. – И чивой-то вы их так полюбили: и вчера про губернаторов и сегодня про губернаторов…
– Чудно больно, – сказал Ванька, шмыгая носом.
– Ваня! – заметила мать, сидевшая на лавке с какой-то книгой в руках. – Это еще что за безобразие? Носового платка нет, что ли? Твой нос действует мне на нервы.
– Так про губернаторов? – прищурился дед Пантелей. – Правду рассказывать?
– Не тяни, дед, – сказала бойкая Аксюшка. – Ты уже впадаешь в старческую болтливость, в маразм и испытываешь наше терпение!
– И штой-то за культурная девчоночка, – захохотал дед. – Ну слушайте, леди и джентльменты… «Это было давно… Я не помню, когда это было – может быть, никогда», как сказал поэт. Итак, начнем с вятского губернатора Камышанского. Представьте себе, детки, вдруг однажды он издает обязательное постановление такого рода: «Виновные в печатании, хранении и распространении сочинений тенденциозного содержания подвергаются штрафу с заменой тюремным заключением до трех месяцев!»
Ванькина мать Агафья подняла от книги голову и прислушалась.
– Позволь, отец, – заметила она, – но ведь тенденциозное содержание еще не есть преступное? И Толстой был тенденциозен, и Достоевский в своем «Дневнике писателя»… Неужели же…
– Вот поди ж ты, – засмеялся дед, – и другие ему то же самое говорили, да что поделаешь: чрезвычайное положение! А ведь законник был, кандидат в министры! Ум имел государственный.
Дед помолчал, пожевывая провалившимися губами.
– А то херсонский был губернатор. Уж я и фамилию его забыл… Бантыш, што ли… Так тот однажды оштрафовал газету за телеграмму Петербургского Телеграфного Агентства из Англии с речью какого-то английского деятеля. Что смеху было!
– Путаешь ты что-то, старый, – сказал Ванька, – Петербургское Агентство ведь официальное?! Заврался наш дед.
– Ваня, – укоризненно заметила Агафья.
Дед снисходительно усмехнулся.
– Ничего… То ли еще бывало! Как вспомнишь – и смех и грех. Владивостокский губернатор закрыл корейскую газету за статью о Японии, симферопольский вице-губернатор Масальский оштрафовал «Тавричанина» за перепечатки из «Нового времени»… Такой был славный, тактичный. Он же гимназистов на улице ловил, которые фуражек ему не снимали, и арестовывал. Те, бывало, клопики маленькие, плачутся: «за что, дяденька?» «За то, что начальство не почитаете, меня на улице не узнаете!» – «Да мы с вами не знакомы!» – «А-а, не знакомы? Посидите в каталажке – будете знакомы!» Веселый был человек.
Дед опустил голову и задумался. И лицо его осветилось тихой задушевной улыбкой…
– Муратова тамбовского тоже помню… Приглашали его однажды на официальный деловой обед. «Приеду, – говорит, – только если евреев за столом не будет». «Один будет, – говорят. – Директор банка». – «Значит, я не буду!» Такой был жизнерадостный…
Телефонный звонок перебил его рассказ.
Аксюшка подскочила к телефону и затараторила:
– Алло! Кто говорит? Дядя Миняй! Отца нет. Он на собрании общества деятелей садовой культуры. Что? Какую книжку? Мопассана? «Бель-Ами»? Хорошо, спрошу у мамы. Если есть – она пришлет.
Аксюшка вернулась от телефона и припала к дедову
– Еще, дедушка, что-нибудь о губернаторах.
– Да что ж еще?..
Дед рассмеялся.
– Нравится? Как это говорится: «Недаром многих лет свидетелем Господь меня поставил»… Хе-хе… Толмачева одесского тоже хорошо помню. Благороднейший человек был, порывистый! Научнейшая натура. Когда изобрели препарат «606», он и им заинтересовался. Кто, спрашивает, изобрел? Эрлих? Жид? Да не допущу же я, говорит, делать у себя в Одессе опыты с жидовским препаратом. Да не бывать же этому! Да не опозорю же я родного мне города этим шарлатанством!! Очень отзывчивый был человек, крепкий.
Дед оживился.
– Думбадзе тоже помню! Тот был задумчивый.
– Как, дед, задумчивый?
Задумается, задумается, а потом скажет: «Есть у нас среди солдат евреи?» – «Есть». – «Выслать их». Купальщиц высылал, которые без костюмов купались, купальщиков, которые подглядывали. И всех – по этапу, по этапу. Вкус большой к этапам имел… А раз, помню, ушел он из Ялты. Оделся в английский костюм и поехал по России… А журналу «Сатирикон» стало жаль его, что вот, мол, был человек старый при деле, а теперь без дела. Написали статью, пожалели. А он возьми и вернись в Ялту, когда журнал там получился. И что ж вы думаете, детки: стали городовые по его приказу за газетчиками бегать, «Сатириконы» отнимать, в клочья рвать. Распорядительный был человек! Стойкий.
И долго еще раздавался монотонный добродушный дедов голос. И долго слушали его притихшие изумленные дети.
А за окном выла упорная сельская метель, слышались звуки автомобильных сирен и однотонное гудение дуговых фонарей на большой занесенной снегом дороге…
Ежилась, мерзла и отогревалась святая Русь.
Кроткое безответное существо. Выдерживает стужу, жару, дождь и ветер изумительно. Одет в неуклюжую, как будто накрахмаленную шинель и невероятной громоздкости сапоги из гиппопотамьей кожи… В мирное время имеет дело главным образом с извозчиками и пьяными. Разговор у него с извозчиками следующий: «Милый мой, потрудитесь держаться правой стороны… вы меня этим очень обяжете!.. Послушайте, дорогой ломовик! Нельзя въезжать оглоблей в затылок мирного прохожего. Извините меня, но осторожность в данном случае не мешает».
Разговор провинциального городового с пьяным:
– Милостивый государь! Вы, кажется, вышли из равновесия… Потрудитесь опереться о мое плечо. Ничего, ничего… Не смущайтесь.
Взяток не берет.
Человек, хотя высшего образования не получивший, но имеющий солидный налет культурности. Избегает употребления спиртных напитков, следит за литературой, не чужд сентиментальности.
В участке ведет с арестованным громилой или карманщиком такой разговор:
– Конечно, до суда я не имею права считать вас виновным, но я думаю, что эти золотые часы и горячий самовар вы приобрели не совсем легальным способом… Что делать… Я не вымогаю у вас сознание расспросами, но задержать, к сожалению, принужден. Что делать? Dura lex – sed lex… {Закон суров – но это закон (лат.).}
Взяток не берет.
Нет ничего симпатичнее провинциального пристава. Это весельчак, остроумец, душа общества; говорит хорошо поставленным баритоном, крестит у купцов детишек и всякий раз поднимает неимоверный скандал, когда кто-нибудь по глупости попытается предложить ему взятку.
«Мыльные пузыри – Конституция, свобода слова, собраний, печати»
С арестантами и ворами обращается еще мягче околоточного – даже пересахаривает.
Взяток не бер… Впрочем, мы об этом уже говорили выше.
Несмотря на свое высокое положение, полицеймейстер для всех доступен. Всякий, самый последний нищий может искать у него справедливости и защиты. С купцами водит только духовную дружбу, так как вегетарианец, и все эти окорока ветчины, балыки, икра и коньяки – для него звук пустой.
Перед законом преклоняется. Либерал и втайне немного симпатизирует евреям.
Взяток, конечно, не берет.
У околоточного надзирателя Рукосуева сидел петербургский обыватель Смяткин и, прихлебывая чай, говорил:
– Чистое разорение, Никанор Иваныч, с этой вашей чрезвычайной охраной… Куда ни повернись – обязательное постановление, штраф.
Рукосуев солидно молчал.
Смяткин робко заглянул ему в лицо и прошептал:
– Сняли бы вы ее… А?
– Не могу, Смяткин! Странно вы, ей-Богу, рассуждаете… Сними, да сними! Ежели бы все успокоилось, ну, можно бы… А то – сами знаете!
Смяткин вытер лицо красным платком и сказал:
– Что же я знаю, Никанор Иваныч?.. Ничего я не знаю. Мир, тишина и в человецех… это самое… произволение! Ни бомб, ни экспроприации.
– Да? Тишина, мир?.. Ха-ха! – сардонически захохотал Рукосуев. – А ежели человека гуляющего встретят, да пулю ему всадят в спину – это человеческое произволение?!
Рукосуев нервно забегал по комнате, поскрипывая лакированными сапогами.
– Господи! Где же вы такое видели? Чтобы гуляющего, да встретили, да пулей…
– А Герценштейн, покойник… мало вам?
– Никанор Иваныч! Побойтесь вы Бога!.. Да когда же это было? В 1906 году, да и то не в Петербурге, а в Териоках. Вы бы сюда еще Стеньку Разина на Волге приплели.
– Положим, оно верно… в 1906 году. Да оно и теперь, если правду сказать, не лучше. Вчера вон у студента Будкина обыск делали, две оболочки нашли.
– От бомб?
– От нелегальной литературы.
– А литературу нашли?
– Литературы не нашли. Одни оболочки остались.
– Так неужто из-за каких-то паршивых оболочек, да охрану держать? Сняли бы вы ее, Никанор Иваныч, а?
– Не просите, г. Смяткин. Мне даже странно – такой солидный человек, а такого пустяка понять не хочет…
Рукосуев отошел к окну и стал протирать пальцем стекло.
– Снимите… Это легко сказать. А ежели человека поймают, обдерут ему физиономию, обрежут голову – вы тоже скажете – снимите!?
– Где это так?..
– В Лештуковом. Вот вам и снимите!
– Это уголовное дело, Никанор Иваныч.
– Положим, уголовное. А вчера какой случай был: привозят к нам в участок человека – вместо руки, кулдышка какая-то. Трамваем перерезало.
– При чем же здесь чрезвычайное положение?
– Да оно, конечно, ни при чем.
– Нет, Никанор Иваныч… Мы, право, говорим с вами на разных языках. Я вам о чрезвычайном положении, а вы, извините, черт знает о чем: о каких-то кулдышках! Ведь, по закону, дело ясное: чрезвычайное положение вводится во время каких-либо волнений и беспорядков. А нынче – какие теперь беспорядки?
Рукосуев сделал напряженное лицо, подумал и нерешительно сказал:
– В монастыре икону украли.
– Никанор Иванович! – воскликнул плачущим голосом Смяткин и даже всплеснул руками. – Ведь, это в Ченстохове! Понимаете – чуть не за тысячу верст! А мы говорим о Петербурге.
– Ну, Петербург ваш тоже хорош: кражи разные, грабежи.
– Где? Где, Никанор Иваныч? Ежели жулик с чердака мокрое белье стянет…
– Ну, не только белье… Проволоку, вон, пишут, воруют все, телефонную.
– Господи! Проволоку… Да это, ежели бы и я был вором, и я бы ее воровал… Подумаешь – важное кушанье – проволока! Нет, я понимаю, если бы вы сказали мне прямо: Смяткин! Я не могу снять чрезвычайной охраны, потому что в народе волнения и на каждом шагу динамит.
– Выпейте еще чаю.
– Знаю я ваш чай! Когда вам нечего сказать, вы мне чай предлагаете.
– Мне нечего сказать?! Господи, Боже Ты мой! Сколько угодно. Вчера, например, приводят к нам в участок мальчишку. Малыш, этакий, лет двенадцати. «Что такое?» – спрашиваю, – «Гаврилюк?». Городовой это, который его привел – Гаврилюк по фамилии.
– Ну?
– «Что такое?», спрашиваю, «Гаврилюк?». «Пымал», говорит, «ваше благородие. У дамы с руки рудюкуль оборвал». Каков народец? Ридикюль с руки! Да куда ж вы? Посидите!!
Смяткин, молча, с трясущимися от обиды руками, искал шляпу и палку.
– Благодарю вас за чай, за приятные разговоры. Спасибо, что научили меня, дурака, государственным делам.
Он оделся, сухо пожал Рукосуеву руку и вышел в переднюю.
Потом приоткрыл дверь и, просунув голову, спросил:
– Так не снимете?
– Ей-Богу, вы меня удивляете… Кажется, человек солидный, бакалейную торговлю имеете, а рассуждаете, как какой-нибудь интеллигент! Мальчишка десяти лет обрывает у прохожих ридикюли, а вы…
Смяткин хлопнул дверью и ушел.
На улице к нему подбежал оборванный мальчишка и захныкал:
– Холодно, господин! Дайте копеечку, на кушанье…
– Пошел прочь, мерзавец! – свирепо закричал Смяткин. – Из-за вас, чертей, чрезвычайную охрану держат, а вам, негодяям, хоть бы что!!!
Ялтинский городовой Сапогов получил от начальства почетное, полное доверия к уму и такту Сапогова поручение: обойти свой участок и проверить всех евреев – занимается ли каждый еврей тем ремеслом, которое им самим указано и которое давало такому еврею драгоценное, хрупкое право жить среди чудесной ялтинской природы…
Проверять хитрых семитов Сапогову было приказано таким образом: пусть каждый семит сделает тут же, при Сапогове, на его глазах, какую-либо вещь по своей ремесленной специальности и тем докажет, что бдительное начальство не введено им в заблуждение и недостойный обман.
– Ты только держи ухо востро, – предупредил Сапогова околоточный. – А то – так тебя вокруг пальца и обкрутят!
– Жиды-то? Меня-то?..
– Здравствуйте! – сказал Сапогов, входя к молодому Абраму Голдину. – Ты это самое, как говорится: ремесло свое… Сполняешь?
– А почему мне его не исполнять? – удивился Абрам Голдин. – Немножко кушаю себе хлеб с маслом. Знаете – фотография, конечно, такое дело: если его исполнять, то и можно кушать хлеб с маслом. Хе-хе! На здоровьичко…
– Та-ак, – нерешительно сказал Сапогов, переминаясь с ноги на ногу. – А ты вот что, брат… Ты докажи! Проверка вам от начальства вышла…
– Сделайте такое одолжение, – засуетился Абрам Голдин, – мы сейчас из вас сделаем такую фотографию, что вы сами в себя влюбитесь! Попрошу вас сесть… Вот так. Голову чуть-чуть набок, глаза сделайте, попрошу немножко интеллигентнее… рот можно закрыть! Закройте рот! Не делайте так, будто у вас зубы болят. Нос, если вам безразлично, можно пока рукой не трогать. Потом, когда я кончу, можно его трогать, а пока держите руки на грудях. Прошу теперь не шевелиться: теперь у вас за-ме-ча-тель-но культурный вид! Снимаю!! Готово. Спасибо! Теперь можете делать со своим носом что вам угодно.
Сапогов встал, с наслаждением расправил могучие члены и с интересом потянулся к аппарату.
– А ну – вынимай!
– Что… вынимать?..
– Что там у тебя вышло? Покажь!..
– Видите ли… Сейчас же нельзя! Сейчас еще ничего нет. Мне еще нужно пойти в темную комнату проявить негатив.
Сапогов погрозил Голдину пальцем и усмехнулся.
– Хе-хе! Старая штука!.. Нет, брат, ты мне покажи сейчас… А этак всякий может.
– Что это вы говорите? – встревожепно закричал фотограф. – Как же я вам покажу, когда оно не проявлено! Нужно в темную комнату, которая с красным светом, нужно…
– Да, да… – кивал головой Сапогов, иронически поглядывая на Голдина. – Красный свет, конечно… темная комната… Ну, до чего же вы хитрые, жидова! Учитесь вы этому где, что ли… Или так, – сами по себе? Дай мне, говорит, темную комнату… Ха-ха! Не-ет… Вынимай сейчас!
– Ну, я выну – так пластинка будет совершенно белая!.. И она сейчас же на свету пропадет!..
Сапогов пришел в восторг.
– И откуда у вас что берется?! И чтой-то за ловкий народ! Темная, говорит, комната… Да-а. Ха-ха! Мало чего ты там сделаешь, в этой комнате… Знаем-с. Вынимай!
– Хорошо, – вздохнул Голдин и вынул из аппарата белую пластинку. – Смотрите! Вот она.
Сапогов взял пластинку, посмотрел на нее – и в его груди зажглась страшная, тяжелая, горькая обида.
– Та-ак… Это значит, я такой и есть? Хороший ты фотограф. Понимаем-с!
– Что вы понимаете?! – испугался Голдин. Городовой сумрачно посмотрел на Голдина…
– А то. Лукавый ты есть человек. Завтра на выезд получишь. В 24 часа.
Сапогов стоял в литографической мастерской Давида Шепелевича, и глаза его подозрительно бегали по странным доскам и камням, в беспорядке наваленным во всех углах.
– Бонжур, – вежливо поздоровался Шепелевич. – Как ваше здоровьице?
– Да так. Ты ремеслепник будешь? А какой ты ремесленник?
– Литографический. Ярлыки разные делаю, пригласительные билеты… Визитные карточки делаю.
– Вот ты мне это самое и покажи! – сказал подмигивая Сапогов.
– Сколько угодно! Мы сейчас, ваше благородие, вашу карточку тиснем. Как ваше уважаемое имя? Сапогов? Павел Максимович? Одна минутка! Мы прямо на камне и напишем!
– Ты куда? – забеспокоился Сапогов. – Ты при мне, брат, пиши!
– Да при вас же! Вот на камне!
Он наклонился над камнем, а Сапогов смотрел через его плечо.
– Ты чего же пишешь? Разве так?
– Это ничего, – сказал Шепелевич. – Я на камне пишу сзаду наперед, а на карточке оттиск выйдет правильный.
Сапогов засопел и опустил руку на плечо литографа.
– Нет, так не надо. Я не хочу. Ты, брат, без жульничества. Пиши по-русски!
– Так оно и есть по-русски! Только это ж нужно, чтобы задом наперед.
Сапогов расхохотался.
– Нужно, да? Нет, брат, не нужно. Пиши правильно! Слева направо!
– Господи! Что вы такое говорите! Да тогда обратный оттиск не получится!
– Пиши, как надо! – сурово сказал Сапогов. – Нечего дурака валять.
Литограф пожал плечами и наклонился над камнем. Через десять минут Сапогов сосредоточенно вертел в руках визитную карточку и, нахмурив брови, читал:
– Вогопас Чивомискам Левап. На сердце у него было тяжело…
– Так… Это я и есть такой? Вогопас Чивомискам Левап. Понимаем-с. Насмешки строить над начальством – на это вы горазды! Понимаем-с!! Хороший ремесленник! Отметим-с. Завтра в 24.
Когда он уходил, его добродушное лицо осунулось. Горечь незаслуженной обиды запечатлелась.
«Вогопас, – думал, тяжело вздыхая, городовой, – Чивомискам!»
Старый Лейба Буцкус, сидя в уголку сквера, зарабатывал себе средства к жизни тем, что эксплоатировал удивительное изобретение, вызывавшее восторг всех окрестных мальчишек… Это был диковинный аппарат с двумя отверстиями, в одно из которых бросалась монета в пять копеек, а из другого выпадал кусок шоколада в пестрой обертке. Многие мальчишки знали, что такой же шоколад можно было купить в любой лавчонке, без всякого аппарата, но аппарат именно и привлекал их пытливые умы…
Сапогов подошел к старому Лейбе и лаконически спросил:
– Эй, ты! Ремесленник… Ты чего делаешь?
Старик поднял на городового красные глаза и хладнокровно отвечал:
– Шоколад делаю.
– Как же ты его так делаешь? – недоверчиво покосился Сапогов на странный аппарат.
– Что значит – как? Да так. Сюда пятак бросить, а отсюда шоколад вылезает.
– Да ты врешь, – сказал Сапогов. – Не может этого быть!
– Почему не может? Может. Сейчас вы увидите.
Старик достал из кармана пятак и опустил в отверстие. Когда из другого отверстия выскочил кусок шоколада, Сапогов перегнулся от смеха и, восхищенный, воскликнул:
– Да как же это? Ах ты, господи. Ай да старикан. Как же это оно так случается?
Его изумленный взор был прикован к аппарату.
– Машина, – пожал плечами апатичный старик. – Разве вы не видите?
– Машина-то – машина, – возразил Сапогов. – Да как оно так выходит? Ведь пятак-то медный, твердый, а шоколад сладкий, мягкий… как же оно так из твердого пятака может такая скусная вещь выйти?
Старик внимательно посмотрел своими красными глазами на Сапогова и медленно опустил веки.
– Электричество и кислота. Кислота размягчает, электричество перерабатывает, а пружина выбрасывает.
– Ну-ну, – покрутил головой Сапогов. – Выдумают же люди. Ты работай, старик. Это здорово.
– Да я и работаю! – сказал старик.
– И работай. Это, братец, штука! Не всякому дано. Прощевайте!
И то, что сделал немедленно после этого слова Сапогов, могло быть объяснено только изумлением его и преклонением перед тайнами природы и глубиной человеческой мысли: он дружеским жестом протянул старому шоколадному фабриканту руку.
На другой день Шепелевич и Голдин со своими домочадцами уезжали на первом отходящем из Ялты пароходе.
Сапогов по обязанностям службы пришел проводить их.
– Я на вас сердца не имею, – добродушно кивая им головой, сказал он. – Есть жид правильный, который без обману, и есть другой сорт – жульнический. Ежели ты, действительно, работаешь: шоколадом или чем там – я тебя не трону! Нет. Но ежели – Вогопас Чивомискам Левап – это зачем же?
Это было в Петербурге во время выборов в Государственную Думу.
Председатель избирательной комиссии и члены хлопотали с раннего утра.
– Дадут ли нам достаточный наряд полиции?
– А что?
– Как что? Вы шутите? Избиратели как сунут сразу, то и столы, и урны, и нас сметут, как щепочки! Вы шутите?.. Толпа, а тем более громадная, многотысячная – это слепой, стихийный зверь, который все сметает на своем пути!!.
– Вы думаете – могут произойти беспорядки?
– Ходынка будет!
И когда председатель и члены избирательной комиссии подъехали к помещению, где стояли урны – в глазах всех читалась затаенная тревога и страх перед грядущим.
– Странно, – сказал председатель. – Уже без пяти минут девять, а я не вижу никого из избирателей! Я думал – толпа будет…
Член комиссии зловеще улыбнулся.
– Погодите, погодите! Без пяти минут девять – еще не девять… Толпа аккуратна – этот стихийный зверь – и явится ровно в девять часов сплошным, все сокрушающим на своем пути потоком.
«Фокус с Государственной Думой»
И комиссия, бледная, притихшая, вся ушла в нервное ожидание.
За стеной пробило девять часов.
– Видите – уже девять! – сказал председатель.
– Да, что-то странное… Может быть, те часы спешат?.. Нет, правильно! Ничего не понимаю!
С улицы донесся гул, топот и громкие крики.
– Вот оно! – растерянно воскликнул член комиссии и, подойдя к окну, распахнул его. – Идут.
– Идут!
Крики сделались слышнее.
– Нно, подлая! Пустых бочков ей везти тяжело!
– Хлесни ее, Пантелей, под брюхо!
– Экая стерва, лошаденка… Ннно!!.
– Это не то, – сказал член комиссии, отходя от окна. – Это ломовики пустые бочки везут.
Члены комиссии и председатель приняли позы терпеливого ожидания и застыли… Пробило десять часов.
– Я с вами согласен, – сказал ядовито председатель члену. – Толпа – стихийный слепой зверь! И потому толпа слепо, стихийно – не идет.
– Не понимаю! Может, они часы, в которые начинаются выборы, перепутали? Думают, что начало в 9 часов вечера.
– Или не 21-го, 22-го сентября, – поддержал другой член.
– Или не сентября, а октября…
– Или, – едко улыбнулся председатель, – не в 1912 году, а в 1922… Молчите уж луше!
Один из членов комиссии подошел к окну и, взглянув на улицу, воскликнул:
– Смотрите, смотрите! Там стоит густая толпа… Что это значит? Почему они не идут сюда?
– Где? Где?
Все подскочили к окну.
– Это не избиратели! Вечно вы напутаете!
– Это наряд полиции…
– Так зачем же целая толпа?
– Чтобы не допускать давки и беспорядка от скопления избирателей.
– Скорей бы уж они скоплялись, – с мучительной тоской в глазах прошептал председатель.
– Идет, идет! – закричал один из членов, смотревший в окно.
– Кто идет? Где?..
– Штатский какой-то… Наверное, избиратель.
– Сюда идет?
– Нет… Завернул за угол… скрылся! Подлец!..
Далеко где-то ухнула пушка.
– Двенадцать часов! – сказали члены комиссии, вынимая часы. – Да и тощища же!
– Идет, идет! Еще один идет.
– Сюда?
– Нет, кажется…
– Крикните ему.
Член комиссии распахнул окно, перевесился на улицу и закричал:
– Эй, как вас… Молодой человек! Господин избиратель!! Сюда, здесь! Здесь урны. Пожалуйте! Не бойтесь – полиция вас не тронет. Заходите!..
– Идет?
– Нет, – сказал член комиссии, откидываясь в комнату. – Махнул рукой, крикнул что-то и пошел дальше. Странный человек!
Один из членов пожал плечами, подошел к телефону и позвонил:
– Барышня… Что? Нет, мне никакого номера не надо… Скажите, барышня… У нас сегодня 21 число? Что? Наверно? Благодарю вас. Вы, барышня, вероятно, слышали или читали, что выборы на сегодня назначены? Что? Действительно, на сегодня? Благодарю вас!
Он отошел от телефона и сказал:
– Выборы сегодня. Это бесспорно.
– Идет! – сказал член у окна.
– Кто идет?
– Дождь.
– Господа, – сказал председатель. – Я немножно вздремну, а если кто придет – вы меня разбудите.
– Ладно. А я пойду скажу городовым, чтобы они наловили штук десять избирателей, да притащили сюда.
– Слушайте… Законно ли это?
– А что же делать. Не пустовать же урнам, в самом деле… Да, ведь, мы и не будем задерживать пойманных. Отберем бюллетени и сейчас же отпустим.
– Ведут, ведут! – закричал экспансивный член, стороживший у окна.
– Кого ведут?
– Избирателей!
Несколько городовых вошли, стуча сапогами и ведя под руку каких-то испуганных упирающихся людей.
– Успокойтесь, – ласково сказал председатель. – Вам дурного не сделают… Сколько всего? Шесть человек? Да зачем же вы, ребята, дам хватали? Три дамы здесь. Извините, сударыни… Вы можете идти. А вы, молодой человек… Здравствуйте! Как поживаете? Сколько вам лет?
– Чичирнадцать.
– Маловато. Можете идти… Впрочем… Эй, слушайте! Через одиннадцать лет приходите… Не забудете? Пожалуйста. А вы кто такой?
Один из пойманных упал на колени и сказал, простирая руки:
– Ваше благородие! Это не я!.. Это Лукашка Хромой!..
– Что такое?.. Какой Лукашка?
– Хромой! Это они вчерась торговку зарезали с Василием… А я смотрел только… Ваше благородие! Все, как на духу расскажу!.. Убежал это я из тюрьмы, иду, а смотрю – аны торговку режут. Аны этто режут, а я смотрю… Господин судья! Дозвольте вам…
– Черт знает, что!.. Какой-то беглый. Уведите его. А вы кто, господин? Не желаете ли кого-нибудь избрать в Думу?
Последний из приведенных, мещанин в толстом картузе, хитро прищурился и сказал:
– Нет-с. Не желаю-с!
– До почему же?
– А вот – потому-с. Знаем мы, что это значит – избрать.
– Да что же вы такое знаете? Это очень просто: подписываете бюллетень, и по удостоверении личности, опускаете вот сюда.
– Да-с? Подписываете? Опускаете? Ха-ха-ха! Знаем мы эти штуки… Попадались!
– Может, вы что-нибудь другое думаете! Господи! Что же мы, жулики какие, что ли?
– Нет-с, зачем же такое слово… А только знаем мы это. Учены часто… Ваше благородие! Отпустите вы меня… Ей-Богу. Что вам нужно? Три, пять рублей на приют какой-нибудь дам, а больше – верьте совести – не могу.
– Уходите! Бестолковая вы голова.
Председатель вздохнул и устало опустился в кресло.
Сгущались ранние петербургские сумерки.
– Идет, идет!
В комнату вошел мастеровой, снял благоговейно шапку и перекрестился.
– Драсте. Не опоздал? Сапожники мы.
Все встрепенулись.
– А-а!.. Молодой человек! Здравствуйте.
Председатель подошел к нему и долго тряс его руку.
– Очень, очень вам благодарны, что зашли. Садитесь, пожалуйста. Вы курите?
– Мерси. Курну.
– Ну, как ваши дела?
– Сапожники мы.
– Бюллетень захватили? А то, без бюллетеня, трудно исполнять гражданский долг.
– Сполнять-то я – сполню. А только кого писать?
Избиратель вынул бюллетень, положил палец на нижнюю губу и задумался.
– Писать могу – кого хочу?
– Конечно! Это дело вашей совести.
Избиратель взял перо и написал кривыми буквами:
– Григориваныч Набойкин. Видали? Могу я Набойкина выбрать, а?
Председатель улыбнулся.
– Конечно, можете. Кто же это такой? Я о таком не слышал.
– Это я-с!
Он попрощался, взял у председателя еще пару папирос и, прищелкнув пальцами, вышел.
Пробило девять часов.
Председатель встал, потянулся и сказал:
– Окончены выборы. Если они прошли и в других участках так же, то я знаю имя человека, имеющего большие шансы пройти в Думу.
– Кто же он? Кто? – спросили с лихорадочным любопытством члены комиссии.
– Сапожник Григорий Иваныч Набойкин.
Был в Государственной Думе депутат…
Лицо он имел самое незначительное, даже немного туповатое, держался всегда скромно, был молчалив, речей не произносил ни разу, а во время перерывов бродил, одинокий, по кулуарам и все усмехался про себя, шевеля пальцами, будто о чем-то втихомолку рассуждая…
Вне Думы все время проводил в своих меблированных комнатах, шагая со скучающим видом из угла в угол, и только изредка чему-то усмехаясь.
Так как он не принадлежал ни к какой партии, то депутаты не обращали на него ни малейшего внимания и многие даже не знали его фамилии…
А фамилия у него была Занзивеев.
И нельзя было узнать – кто такой Занзивеев? За какие заслуги был он выбран своими избирателями? Кому нужно было это пустое место?
По ночам Занзивеев иногда просыпался на своей узкой постели, всплескивал руками, поджимал худые колени к подбородку и, свернувшись таким образом в комок, хохотал долго и весело.
Занзивеев был страшный человек.
Однажды какой-то добрый мягкосердечный журналист, давно уже следивший за одиноким, скромно бродившим по кулуарам Занзивеевым, подошел к нему и снисходительно сказал, протягивая руку:
– Позвольте познакомиться… Я давно уже хотел вас спросить… Зачем вы ходите всегда особняком? Что заставляет вас ходить вдали от партий, никогда не выступать на трибуне, не заявить вообще каким-нибудь образом о своем существовании?
Занзивеев пожал плечами и сказал еще более снисходительно, чем журналист:
– Ах вы, вьюноша… Да зачем же мне это нужно?
Так как Занзивеев сделал ударение на слове «мне», то журналист возразил:
– Другие же делают это!.. Люди, находящиеся в одном положении с вами…
Занзивеев охнул и закатился тоненьким смехом:
– В одном положении? Нет, дорогой мой, не в одном положении… Хе-хе! Я, миленький, совсем другое!..
– Да что же вы такое? – спросил с некоторым любопытством журналист.
– Я-то? Я, миленький, большая персона. За меня голой рукой не берись. Депутатов-то может четыреста штук одинаковых, а я особенный…
– Что ж вы, – усмехнулся журналист, – в министры думаете попасть?
Занзивеев сделал серьезное лицо.
– Видите ли, дорогой вьюноша… Министров-то несколько штук, а я один. Губернаторов разных, тайных там советников – много, а я один.
Он задумался.
– Я не говорю, конечно, министр – большая власть, а все же я больше…
– Именно, вы? Вы – один?!!
– Я, миленький. Я. Захочу я, чтоб были броненосцы, – будут. Захочу, чтобы неприкосновенность личности была, – будет! Я-то не честолюбив… А захоти я – ездил бы в золотой карете на каких-нибудь редчайших розовых лошадях, и народ отдавал бы мне королевские почести. Вот как! Потому я – единственный, все во мне и все от меня!
Занзивеев оживился. Глаза его сверкали, руки бешено махали в воздухе, и торжествующий голос звучал как труба.
– Я скромный! – кричал он, пронзительно смеясь. – Меня никто не знает… А кто провалил те законопроекты, которые мне не нравились, кто может подарить России мир и преуспеяние или – если у меня скверное настроение – новую бурю, новый взрыв народного возмущения? Кто может облагодетельствовать народ? Занзивеев! Конечно, Занзивеев не рекламист, он не говорит с трибуны глупостей, Занзивеев скромный. А вы, вьюноша, ха-ха! думали снизойти до меня, обласкать, пожалеть меня… Ха-ха. Не-ет, миленький… Занзивеев-то самый, может, сильный, самый страшный человек и есть!
– Черт возьми! – рассердился журналист. – Если у вас не мания величия – расскажите, в чем дело.
Занзивеев взял его за руку, отвел в угол, огляделся и пронзительным шепотом сказал:
– Кто я? Вы знаете, что у нас большинства нет? Вы знаете, что все последние голосования по важнейшим вопросам в Думе решаются большинством одного голоса…
– Ну да, знаю.
Занзивеев наклонился к самому лицу журналиста и, дрожа от внутреннего восторга, прошипел:
– Так вот этот один голос – именно я! Захочу – будут у нас броненосцы, захочу – не будут… Как – смотря по настроению.
– Черррт возьми! – только и мог сказать потрясенный журналист.
Снова Занзивеев ходил по кулуарам из угла в угол, одинокий, шевелящий пальцами и усмехающийся.
Тихо и скромно ходил, держась у стенки, страшный человек.
Журналист, спрятавшись за колонной, следил за ним. Потом подошел, взглянул робко и почтительно на Занзивеева и прошептал:
– Пропустите законы о печати.
– Вы мне нравитесь, – подумав, сказал Занзивеев. – У вас нос симпатичный. Хорошо, пропущу.
Недавно в Думе какой-то депутат сказал речь приблизительно следующего содержания:
– Я не говорю, что нужно бить инородцев, вообще… Поляков, литовцев и татар можно и не бить. Но евреев бить можно и нужно – я удивляюсь, как этого не понимают {Подлинные слова, сказанные Марковым вторым с трибуны 3-й Думы.}?!
Тогда же многие заинтересовались – как, каким образом депутат мог додуматься до сказанного им? Многие изумлялись:
– Что это такое? Как человеческая голова может родить подобную мысль?
Вот как:
Однажды депутат не пошел в Думу, а остался дома и сидел в кабинете злой, угрюмый, раздражительный.
– Что с тобой? – спросила жена.
– Речь бы мне нужно сказать в Думе. А речи нету.
– Так ты придумай, – посоветовала жена.
– Да как же – придумай! Вот сижу уже третий час, стараюсь, как ломовая лошадь, а голова все не думает!
– Удивительно! Как же это человеческая голова может не думать?
– Да так вот. Вот сижу и твержу сам себе: ну, думай же, черт тебя возьми… Придумывай речь. Ну! И тут же глядишь на обои – думаешь: какие красивые красные цветочки! Или на стол посмотришь: хороший, мол, стол. Дубовый… Двести рублей за него плачено. Тут же сам себя и поворачиваешь: да ты о речи лучше думай!
– А самой речи не выходит?
Депутат скорбно заморгал глазами:
– Не выходит. Не думается.
– А голова-то у тебя большая, – сказала задумчиво жена, смотря на мужа. – Тяжелая. С чего бы?
– Да черт ли в ней, что большая! Чего не надо – то она думает: о цветочках там, о столе. А как к речи обернешься – стоп, анафемская. Молчит.
– А ты поболтай ею так! Пошибче… Может, мозги застоялись.
Депутат покорно поболтал головой.
– Ну?
– Ничего. Молчит. Вот в окно сейчас посмотрелось и подумалось: что, если у того дома крышу снять – смешно будет или не смешно? Должно, смешно и странно.
Жена вздохнула и вышла из комнаты.
– Тише! – крикнула она детям. – Не мешайте папе. Ему нехорошо.
– А что с ним? – спросили дети.
– Голова молчит.
А в кабинете сидел отец опечаленных малюток, тряс тяжелой головой и бешено шипел:
– Да думай же, анафемская! Думай, проклятая.
К обеду вышел еще более злой, с растрепанными волосами и мутными остановившимися глазами.
Проходя в дверь, злобно стукнул головой о косяк и заревел:
– Будешь ты думать? Вот тебе! Думай, думай!..
Дети испугались. Заплакали.
– Что это он, мама?
– Не бойтесь. Это он голову разбудить хочет. Голова у него заснула.
«Выборы в Государственную Думу»
После обеда несчастный депутат снова перешел в кабинет. Повернулся спиной к столу, к обоям, закрыл глаза.
Жена подходила, прислушивалась. Все безмолвствовало.
Около семи часов из кабинета послышался легкий стук и потом шорох, будто кто-нибудь перебирал камушки.
– Славу Богу! – перекрестилась жена. – Кажется, задумал.
Из кабинета доносилось легкое потрескивание, шорох и скрип.
– Что это скрипит, мама? – спрашивали дети, цепляясь за юбку матери.
– Ничего, милые. Не бойтесь. Это папа думает.
– Тяжело, небось? – в ужасе, широко открыв глаза, спросил малютка Ваня.
– А ты как полагаешь!.. Никогда в роду у нас этого не было. Чтобы думать.
Депутат стоял на трибуне.
– Говорите же! – попросил председатель. – Чего ж вы молчите?
– Сейчас, сейчас, – тяжело дыша, прошептал депутат. – Дайте начать… О чем бишь я хотел…
На лбу надулись черные жилы. Теплый пот струился по лицу, скатываясь за воротник.
– Ну же! Скорее.
– Сейчас, сейчас…
Глаза вылезли из орбит. Голова качнулась на шее, вздрогнула… послышался явственный треск, лязг и потом шорох, будто бы где-то осыпалась земля или рукой перебирали камушки. Что-то затрещало, охнуло… депутат открыл рот и с усилием проревел:
– Я не говорю, что нужно бить инородцев, вообще. Поляков, литовцев и татар можно и не бить… Но евреев бить можно и нужно – я удивляюсь, как этого не понимают!
Вот откуда взялась эта речь.
Неожиданно среди общего сна и скуки, как удар грома, грянул небывалый скандал в Думе.
Скандал был дикий, нелепый, ни на чем не основанный, но все ожило, зашевелилось, заговорило, как будто вспрыгнуло живительным летним дождиком.
Негодованию газет не было предела.
– После долгой спячки и пережевывания никому не нужной вермишели Дума наконец проснулась довольно своеобразно и самобытно: правый депутат Карнаухий закатил такой скандал, подобного которому еще не бывало… Встреченный во время произнесения своей возмутительной речи с трибуны общим шиканьем и протестами, Карнаухий выругался непечатными словами, снял с ноги сапог и запустил им в председательствующего… Когда к нему бросились депутаты, он выругал всех хамами и дохлыми верблюдами и потом, схватив стул, разбил голову депутату Рыбешкину. Когда же наконец прекратятся эти возмутительные бесчинства черносотенной своры?! Исключение наглого хулигана всего на пять заседаний должно подлить лишь масла в огонь, так как ободрит других и подвинет на подобные же бесчинства! Самая лучшая мера воздействия на подобных господ – суд и лишение депутатского звания!
Газетчики уже не бегали, стеная, за прохожими. Голодное выражение сверкавших глаз сменилось сытым, благодушным…
Издателю большой ежедневной газеты Хваткину доложили, что к нему явился депутат Карнаухий и требует личного с ним свидания.
– Какой Карнаухий? Что ему надо? – поморщился издатель. – Ну, черт с ним, проси.
Рассыльный ушел. Дверь скрипнула, и в кабинет, озираясь, тихо вошел депутат Карнаухий.
Он подошел к столу, придвинув к себе стул, сел лицом к лицу с издателем и, прищурившись, молча стал смотреть в издателево лицо.
Издатель подпер голову руками, облокотился на стол и тоже долго, будто любуясь, смотрел в красное широкое лицо своего гостя.
– Ха-ха-ха! – раскатился издатель неожиданным хохотом.
– Хо-хо-хо! – затрясся всем своим грузным телом Карнаухий.
– Хи-хи-хи!
– Го-го-го!
– Хе!
– Гы!
– Да и ловкач же ты, Карнаухий!
Сквозь душивший его хохот Карнаухий скромно заявил:
– Чего ж ловкач… Как условлено, так и сделано. Донс муа того кельк-шозу, который в той железной щикатулке лежит!
Издатель улыбнулся.
– Как условлено?
– А то ж!
Издатель встал, открыл шкапчик, вынул несколько кредиток и, осмотревшись, сунул их в руку Карнаухому.
– Эге! Да тут четвертной не хватает!
– А ты министрам кулак показывал, как я просил? Нет? То-то и оно, брат. Ежели бы показал, так я, тово… Я честный – получай полностью! А раз не показал – согласись сам, брат Карнаухий…
– Да их никого и не было в ложе.
– Ну, что ж делать – значит, мое такое счастье!
Карнаухий крякнул, покачал укоризненно головой, сунул деньги в карман и взялся за шапку.
– Постой, брат, – остановил его издатель, потирая лоб. – Ты ведь, тово… Исключен на пять заседаний? Это хорошо, брат… Так и нужно. Пока ты забудешься. А там я б тебе еще работку дал. Скажи… не мог бы ты какого-нибудь октябриста на дуэль вызвать?
– Так я его лучше просто отдую, – добродушно сказал Карнаухий.
– Ну, вот… Придумал тоже! Дуэль – это дело благородное, а то – черт знает что – драка.
Карнаухий пощелкал пальцами, почесал темя и согласился:
– Что ж, можно и дуэль. На дуэль своя цена будет. Сами знаете…
– Не обижу. Только ты какой-нибудь благовидный предлог придумай… Подойди, например, к нему и привяжись: «Ты чего мне вчера на пиджак плюнул? Дрянь ты октябристская!» Можешь толкнуть его даже.
– А ежели он не обидится?
– Ну, как не обидится. Обидится. А потом, значит, ты сделай так…
Долго в кабинете слышался шепот издателя и гудящий бас Карнаухого.
Провожая его, издатель сделал страшное лицо и сказал:
– Только ради Создателя – чтобы ни редактор, ни сотрудники ничего не знали… Они меня съедят.
– Эге!
Когда Карнаухий вышел на улицу, к нему подскочил веселый, сытый газетчик и крикнул:
– Грандиозный скандал! Исключение депутата Карнаухого на пять заседаний!!
Карнаухий улыбнулся и добродушно проворчал:
– Тоже кормитесь, черти?!
– Кто вы такой?
– Депутат четвертой Думы.
– Да нет, я спрашиваю, чем вы занимаетесь?
– Господи! Да депутат же!
– И вам не стыдно?
– Чего?
– Да так вообще, не стыдно?
– Да чего же мне будет стыдно?
– Нет, вы не виляйте – посмотрите мне прямо в глаза и отвечайте: вам не стыдно?
– Я право… не понимаю…
– Да вы этого не говорите! При чем тут – «понимаю, не понимаю», вы скажите только: вам не стыдно?
Пауза.
– Ну?
– Что?!
– Чего же вы молчите?
– Да что же мне сказать?
– Вам не стыдно? Вы только признайтесь откровенно, вам стыдно или не стыдно?
Пауза.
– Ну, стыдно!
– То-то вот и оно.
Оба вздыхают и расходятся.
Перед директором департамента стоял чиновник и смущенно докладывал:
– Мы получили самые верные сведения… Сомнений больше нет никаких! Так и лезут из земли.
– Что ж это они так… Недоглядели, что ли?
– Да что ж тут доглядывать, ваше пр-во. Дело Божье!
– Конечно, Божье… Но ведь и пословица говорит: на Бога надейся, а сам не плошай. А вы говорите – лезут?! Что же лезет больше?
– Многое лезет, ваше пр-во… Рожь, пшеница…
– Но не понимаю… Теперь, когда агрономическая культура сделала такие шаги, неужели нельзя принять какие-нибудь меры?
– Какие меры, ваше пр-во?
– Чтоб они не лезли, эти самые пшеницы, ржи и прочее.
– Тут уж ничего не поделаешь. Раз полезло из земли – с ним не справишься. Зерно маленькое-маленькое, а силища в нем громадная! Нет, уж, видно, судьба такая, чтобы быть урожаю!
– Ну, а мужики что?
– Да что ж мужики – плачут. Сколько лет уже, говорят, не было этих самых урожаев, а тут – разгневался Господь – послал.
Директор осмотрел уныло свои ногти и вздохнул.
– Мужиков жаль!
– Да-с. Сюрпризец! Вот уж правду говорят: многострадальный русский народ.
– Э?
– Многострадальный, говорю. И они многострадальные, и мы… Нам-то еще хуже, ваше пр-во! Как начнут это вагоны требовать, пробки разные устраивать, в газетах нас ругать – чистейшей воды драма.
– А, может… еще и недород будет?
– Нет ни малейшей надежды. Я наводил справки. В один голос все – урожай!
– Опять эта кутерьма пойдет: бесплатные столовые, общеземские организации на местах, пострадавших от урожая, крестьянское разорение. Эх ты, русский народ!
В голосе директора послышались лирические нотки.
– Эх ты, русский народ! Кто тебя выдумал, как говорит незабвенный Гоголь… До того ты темен и дик, что от простого урожая отвертеться не можешь.
– Трудно отвертеться, ваше пр-во. Лезет.
– Кто лезет?
– Все, что в земле есть. Поверите – в некоторых местах опасаются, что и фрукты могут дать урожай!!
– Что вы говорите! Эх, хорошо говорил покойный Гоголь: урожай, кто тебя выдумал?
Газета «Голос мудрости» писала в передовой статье:
– Мы давно призывали общество к более тесному единению и борьбе со страшным бичом русского крестьянина – урожаем! Что мы видим: в нормальное, спокойное время, когда ряд недородов усыпляет общественное внимание, все забывают, что коварный враг не спит и в это же самое время, может быть, продирает ростками землю, чтобы выбиться наружу зловещими длинными колосьями, словно рядом бичей, угрожающих нашему сельскому хозяйству. А потом ахают и охают, беспомощно мечась перед призраком бедствия:
– Ах, урожай! Ох, урожай!..
И нищает сельское хозяйство, и забиваются железные дороги пробками, тормозя нормальное развитие отечественной промышленности. Сельские хозяева! Помните:
– Враг не дремлет!
В один город приехала ревизия… Главный ревизор был суровый, прямолинейный, справедливый человек с громким, властным голосом и решительными поступками, приводившими в трепет всех окружающих.
Главный ревизор начал ревизию так: подошел к столу, заваленному документами и книгами, нагнулся каменным, бесстрастным, как сама судьба, лицом к какой-то бумажке, лежавшей сверху, и лязгнул отрывистым, как стук гильотинного ножа, голосом:
– Приступим-с.
Содержание первой бумажки заключалось в том, что обыватели города жаловались на городового Дымбу, взыскавшего с них незаконно и неправильно триста рублей «портового сбора на предмет морского улучшения».
– Во-первых, – заявляли обыватели, – никакого моря у нас нет… Ближайшее море за шестьсот верст через две губернии, и никакого нам улучшения не нужно; во-вторых, никакой бумаги на это взыскание упомянутый Дымба не предъявил, а когда у него потребовали документы – показал кулак, что, как известно по городовому положению, не может служить документом на право взыскания городских повинностей; и, в-третьих, вместо расписки в получении означенной суммы он, Дымба, оставил окурок папиросы, который при сем прилагается.
Главный ревизор потер руки и сладострастно засмеялся. Говорят, при каждом человеке состоит ангел, который его охраняет. Когда ревизор так засмеялся, ангел городового Дымбы заплакал.
– Позвать Дымбу! – распорядился ревизор.
Позвали Дымбу.
– Здравия желаю, ваше превосходительство!
– Ты не кричи, брат, так, – зловеще остановил его ревизор. – Кричать после будешь. Взятки брал?
– Никак нет.
– А морской сбор?
– Который морской, то взыскивал по приказанию начальства. Сполнял, ваше-ство, службу. Их высокородие приказывали.
Ревизор потер руки профессиональным жестом ревизующего сенатора и залился тихим смешком.
– Превосходно… Попросите-ка сюда его высокородие. Никаноров, напишите бумагу об аресте городового Дымбы как соучастника.
Городового увели.
Когда его уводили, явился и его высокородие… Теперь уже заливались слезами два ангела; городового и его высокородия.
– Из…зволили звать?
– Ох, изволил. Как фамилия? Пальцын? А скажите, господин Пальцын, что это такое триста рублей морского сбора? Ась?
– По распоряжению Павла Захарыча, – приободрившись, отвечал Пальцын. – Они приказали.
– А-а. – И с головокружительной быстротой замелькали трущиеся одна об другую ревизоровы руки. – Прекрасно-с. Дельце-то начинает разгораться. Узелок увеличивается, вспухает… Хе-хе. Никифоров! Этому – бумагу об аресте, а Павла Захарыча сюда ко мне… Живо!
Пришел и Павел Захарыч.
Ангел его плакал так жалобно и потрясающе, что мог тронуть даже хладнокровного ревизорова ангела.
– Павел Захарович? Здравствуйте, здравствуйте… Не объясните ли вы нам, Павел Захарович, что это такое «портовый сбор на предмет морского улучшения»?
– Гм… Это взыскание-с.
– Знаю, что взыскание. Но – какое?
– Это-с… во исполнение распоряжения его превосходительства.
– А-а-а… Вот как? Никифоров! Бумагу! Взять! Попросить его превосходительство!
Ангел его превосходительства плакал солидно, с таким видом, что нельзя было со стороны разобрать: плачет он или снисходительно улыбается.
– Позвольте предложить вам стул… Садитесь, ваше превосходительство.
– Успею. Зачем это я вам понадобился?
– Справочка одна. Не знаете ли вы, как это понимать: взыскание морского сбора в здешнем городе?
– Как понимать? Очень просто.
– Да ведь моря-то тут нет!
– Неужели? Гм… А ведь в самом деле, кажется, нет. Действительно нет.
– Так как же так – «морской сбор»? Почему без расписок, документов?
– А?
– Я спрашиваю – почему «морской сбор»?!
– Не кричите. Я не глухой.
Помолчали. Ангел его превосходительства притих и смотрел на все происходящее широко открытыми глазами выжидательно и спокойно.
– Ну?
– Что «ну»?
– Какое море вы улучшали на эти триста рублей?
– Никакого моря не улучшали. Это так говорится – «море».
– Ага. A деньги-то куда делись?
– На секретные расходы пошли.
– На какие именно?
– Вот чудак человек! Да как же я скажу, если они секретные!
– Так-с…
Ревизор часто-часто потер руки одна о другую.
– Так-с. В таком случае, ваше превосходительство, вы меня извините… обязанности службы… я принужден буду вас, как это говорится: арестовать. Никифоров!
Его превосходительство обидчиво усмехнулся.
– Очень странно: проект морского сбора разрабатывало нас двое, а арестовывают меня одного.
«Мы – соль земли»
Руки ревизора замелькали, как две юрких белых мыши.
– Ага! Так, так… Вместе разрабатывали?! С кем? Его превосходительство улыбнулся.
– С одним человеком. Не здешний. Питерский, чиновник.
– Да-а? Кто же этот человечек?
Его превосходительство помолчал и потом внятно сказал, прищурившись в потолок:
– Виктор Поликарпович.
Была тишина. Семь минут.
Нахмурив брови, ревизор разглядывал с пытливостью и интересом свои руки… И нарушил молчание:
– Так, так… А какие были деньги получены: золотом или бумажками?
– Бумажками.
– Ну, раз бумажками – тогда ничего. Извиняюсь за беспокойство, ваше превосходительство. Гм… гм…
Ангел его превосходительства усмехнулся ласково-ласково.
– Могу идти?
Ревизор вздохнул:
– Что ж делать… Можете идти.
Потом свернул в трубку жалобу на Дымбу и, приставив ее к глазу, посмотрел на стол с документами. Подошел Никифоров.
– Как с арестованными быть?
– Отпустите всех… Впрочем, нет! Городового Дымбу на семь суток ареста за курение при исполнении служебных обязанностей. Пусть не курит… Кан-налья!
И все ангелы засмеялись, кроме Дымбиного.
В город Заворуев приехала сенаторская ревизия. Ревизор из гостиницы, где остановился, позвонил первым долгом в управление полицеймейстера.
– Алло! Центральная?
Центральная молчала.
– Алло! Алллло!!!
Центральная не отвечала.
– Эй, центральная! – ревел раздраженный ревизор. – Если вы сию секунду не ответите, я сейчас же вызову вашего начальника и уволю вас в 24 часа. Центральна-а-ая!!
Коридорный подошел к ревизору и сказал:
– Да не звоните. Все равно ведь… Ее украли.
– Центральную? – ужаснулся ревизор.
– Нет, проволоку.
– Гм… Как же мне вызвать полицеймейстера? Вот что… Позовите мне постового городового.
– Его нет.
– Украли?
– Нет, но городовые у полицеймейстера сад перекапывают.
– Так достаньте мне автомобиль, и я…
– Автомобиля нет.
– Что ж… он тоже у полицеймейстера сад перекапывает?
– Нет-с. Но последний автомобиль вчера конокрады украли.
– Конокрады?.. Да какие же они конокрады, если автомобиль угнали.
– Да лошадей-то уже всех перекрали, за автомобиль взялись.
– Автомобилекрады?
– Да-с…
Ревизор покачал головой и отправился пешком в управление полицеймейстера.
– Где полицеймейстер?
– Их нет, – сказала баба, мывшая пол в пустынном управлении.
– Где же он?! Конокрады его украли или сад перекапывает?
– Нет-с. На службе они.
– Где же?
– В холодную пошел, арестантов по мордасам лупить.
– За что?
Не попадайся.
С трудом разыскал ревизор полицеймейстера.
– Здравствуйте. Позвольте ваши книги.
Полицеймейстер побледнел.
– Ей-Богу, я их не брал, честное слово. На что они мне… Мне чужого не надо.
– Да нет, не то: я спрашиваю ваши полицейские книги, в которых записывается расход разных сумм.
– А! – сказал, приободрившись, полицеймейстер. – Сердюков! Позови заведующего канцелярией.
Пришел жирный угрюмый человек.
– Вот, – сказал ревизор. – Насчет расходуемых на содержание полиции сумм…
Угрюмый человек упал на колени.
– В глаза не видел! Отсохни руки, если хоть копеечку взял. Маковой росинки во рту не было.
– Что вы… успокойтесь! Я не о том. Ведь по полиции были какие-нибудь расходы?
– Были! – подхватил полицеймейстер. – А вот ей-Богу же были. Целая уйма была.
– Ну, вот… Вы эти расходы куда-нибудь записывали?
– А как же! Сколько раз.
– Ну, вот и прекрасно… Где же эти книги?
– В самом деле, – подхватил полицеймейстер. – Где же книги?
– Их нет, – улыбнулся угрюмый человек.
– Где же они? – спросил ревизор. – Может, они сад у полицеймейстера перекапывают, или арестантов в холодной по мордасам бьют, или их конокрады угнали?
– Вот именно, украли.
– Кто же?
– Книгокрады. И совсем недавно. Какой-то человек пришел. «Это что такое, – спрашивает, – книги?» Схватил и убежал.
– Схватил и убежал? Экая жалость. А где ваши городовые?
– А мы сейчас… Эй, Сердюков!
Явился Сердюков.
– Вот городовой, – отрекомендовал полицеймейстер.
Сердюков повалился ревизору в ноги и заплакал.
– Ни в чем не виновен, – вскричал он. – Я только до его затылка дотронулся, а он – трах и помер.
– Кто?
– Который без пашпорта.
– Это все после, после… А вот, нам в Петербург писали, что у вас тут развито взяточничество?
– У нас? – удивился полицеймейстер. – Вот подлец Терентеев… Таки пожаловался!
– Терентеев? Кто такой?
– Тут один есть…
– Позовите-ка сюда Терентеева.
Послали за Терентеевым. Когда он явился и увидел ревизора, то заплакал и сказал:
– Погода была точно плохая, дождливая, а суконцо хорошее.
– Что вы! Успокойтесь… Какое суконцо?
– Которое я ставил городовым на шинели. В хорошую погоду ему бы сносу не было. А плохая… известно… шести дён не прошло… Говорил я этому дураку Оськину.
– Позвать Оськина.
Прибежал запыхавшийся Оськин.
– Вот это, – сказал Терентеев, – мой компаньон Оськин.
– Пошел к черту! – воскликнул Оськин. – Сам на постройке моста десять тысяч украл, да на меня хочешь…
– Нет, – сказал ревизор. – Мы насчет городовых…
– Я не крал! – возразил Оськин. – Действительно, убежище для престарелых городовых строил… Но красть?.. Правда, те восемь тысяч, которые у меня в несгораемом шкафу лежат, – от вывозки мусора с постройки остались… Да ведь я их потому и держу, чтобы не сгорели.
Гм… Вот что… Я принужден буду сейчас поехать произвести выемку этих денег и документов. Позовите мне извозчика! Понятых пригласите!
Через минуту в управление вбежал извозчик и свирепо закричал:
– Это что же? За одну старуху да два раза брать? Извияите-с. Что ж это нынче, выходит, раздавленные старухи так вздорожали, что к ним и приступу нет? Околоточному дал, приставу дав…
– Тссс! – сказал полицеймейстер. – Молчи, дурак!.. Отвезешь этого барина. Понятые пришли?
В этот момент вошли понятые.
– При чем же мы тут, – сказали они. – Мы не знаем. Только сели на него, дернули какую-то штучку, а он и покатись. Так мы-то как же?.. Не спрыгивать же на ходу. Мы знаем, что чужую вещь брать нельзя.
– Какую? – удивился ревизор.
– Да автомобиль же. Мы его не брали. Это он нас увез. Другие бы еще пожаловались на хозяина, а мы молчим.
– Значит, это вы украли автомобиль?
– Зачем нам автомобиль красть? Разве можно такое делать. Мы конокрады. Спросите даже у братьев Завирухиных… Купцы врать не будут; вместе работаем.
– Позвать Завирухиных!
Через час густая толпа наполнила управление полицеймейстера. Много лиц расположилось даже на ступеньках лестницы и на улице.
Сначала все держались робко, а потом разговорились. Стали пересмеиваться…
Ревизора окружила большая толпа. Все кричали, галдели, так что нельзя было разобрать ни одного слова.
Из толпы вышел седовласый купец, перекрестился и подал ревизору пакет
– Десять тысяч.
– Для чего?
– Взятка.
– Как вы смеете! – крикнул ревизор. – Я не беру взяток!
– То есть… как же это так?
– Так – не хочу!
– Господа! – сказал полицеймейстер. – Ввиду такого поступка господина ревизора, я принужден буду арестовать его. Он отказывается? Хорошо-с. Он за это ответит. Завтра я назначаю над ним суд!..
Изумленного, растерянного ревизора схватили и куда-то повели.
Ночь ревизор провел плохо… Неизвестность мучила его.
Ворочаясь с боку на бок на жесткой койке тюремной камеры, он думал:
– Боже мой! Что-то со мной будет? Что грозит мне по закону за то, что я не беру взяток? Бедная моя матушка… Знаешь ли ты, что твой сын преступник? Воспитывала ты его, думала сделать из него человека, а он – накося!..
И рыдания терзали ревизорову грудь.
Утром ревизора повели судить. На пути его стояла большая толпа горожан, провожавшая ревизора свистками и угрожающими криками.
– Кровопийца! – ревели горожане. – Жулик! Взяток не хотел брать?! Покажут тебе!
– Ишь ты! А по виду никак нельзя сказать, что мошенник.
– Да уж эти самые…
– И не говорите. Сегодня взятки не взял, завтра подлога не сделал, послезавтра, смотри, гербовый сбор оплатил, – что же это такое?
Какой-то человек с добрым лицом заметил:
– Может, он в состоянии аффекта это сделал?
– Чего-с?
– Взятку-то… Может, он ее не взял в состоянии умоисступления.
– Эге! – сказали в толпе наиболее подозрительные. – Заступаешься? Не из одной ли ты с ним шайки?
Человек с добрым лицом побледнел и сказал:
– Еще что выдумаете! Я скромно подделываю духовные завещания, кушаю свой кусок хлеба, но все-таки, ежели человек попался, нужно исследовать причины… Может, у него наследствен…
Кто-то ударил человека с добрым лицом по этому доброму лицу, и толпа снова набросилась на ревизора с бранью…
Конвой оттеснил толпу от преступника и благополучно довел его до здания публичного дома, где был наскоро организован суд.
Председателем суда единогласно выбрали поджигателя Аверьянова, членами суда Митю Глазкина – альфонса, Кокурикина – конокрада и Переграева – газетного шантажиста. Прокурором вызвался быть письмоводитель пристава, составивший себе имя тем, что однажды содрал взятку с самого пристава. Одним словом, ревизора судил весь город.
Адвокат был по назначению от суда. Он не верил в оправдание подзащитного, но этика пересилила в нем вопрос личного самолюбия.
С обвинительным актом произошла досадная задержка… Когда секретарь собрался прочесть его, оказалось, что обвинительный акт украден.
– Отдайте, граждане, – говорил председатель. – Ну, на что он вам? Я понимаю, если бы это еще было пальто, ну, я бы и сам украл, – его, по крайней мере, можно носить. А то – глупейшая исписанная бумажка… Право, отдайте.
– По-моему, если эта бумажка не нужная, то ее украл какой-нибудь идеалист семидесятых годов, – высказал мнение альфонс.
– А по-моему – он не идеалист, а дурак, – с досадой сказал председатель.
Из публики кто-то возразил:
– Сам ты дурак.
– Прошу соблюдать тишину! – крикнул председатель. – Где мой колокольчик? Господи! Только сейчас тут стоял, и уже исчез. Братцы, отдайте… Кто взял?
Член суда Переграев посмотрел на потолок и сделал вид, что не слышал вопроса.
– Ты взял, Переграев?
– Очень нужно, – вздернул плечами Переграев.
Грудь его при этом звякнула.
Да черт с ним, с колокольчиком. Словно дети какие-то. Тянут, тянут… Говори, прокурор.
– Господа! – сказал прокурор. – Моя речь будет не длинна. – Пусть всякий из вас станет на место купца, предложившего преступнику взятку, и пусть всякий спросит себя: как бы он чувствовал, если бы то лицо, которому предлагается взятка, не взял ее? Помимо того, что отказ от взятки означает нежелание сделать дело так, как желает этого дающий, значит, провал всего задуманного дающим предприятия, значит, крушение надежд дающего и подрыв развития промышленности и торговли. Скажу проще: сегодня этот субъект отказался взять взятку, завтра он бросит пить и курить, а послезавтра – застрахует дом и позабудет поджечь его. До чего же так можно дойти? Я думаю, господа присяжные, что совесть ваша подскажет вам, как оценить поступок преступника… Я же требую для него, для этого выродка, представителя целой цепи предков-дегенератов – наивысшей меры наказания. Я думаю, что вам даже не придется долго совещаться. Сейчас, кажется, два час… Э, черт! Где же мои часы? Ну, и публика… Я кончил!
Встал адвокат.
– Милостивые государи! Моего клиента обвиняют в том, что он не взял взятки… Кто из вас без греха – пусть первый бросит в него камень.
– Нахальство! – крикнули судьи. – Наглость.
– Еще раз спрашиваю: кто из вас без греха? Вот вы, г. председатель, всегда брали взятки?
– Что за вопрос? – смутился председатель. – Конечно, всегда.
– Да? – ядовито прищурился прокурор. – А сейчас… Берете?
– Это разница! Мне никто не предлагает, а ему прямо в руки совали.
– Да? А хотите, я предложу вам взятку, и вы откажетесь…
– Ни за что!
– Даже если это будет пощечина?
– Гм… Это разница. То пощечина, а то деньги.
– Так вот, – воскликнул адвокат, – для моего подзащитного деньги и были пощечиной. Почему вы не можете себе представить, что бывают такие болезненные, надломленные натуры, которые не могут жить и чувствовать, как мы с вами, которые, может быть, и взяли бы взятку, да их тошнит от этого… Да! Я согласен, что, с юридической стороны, мой подзащитный совершил преступление, но, господа судьи, ведь есть же у вас сердце? Почем вы знаете, какое ужасное детство, какие унижения пришлось пережить в своей жизни этому неудачнику, чтобы он мог отказаться от взятки. Да и полно… Отказался ли он? Не взял ли он взятки другим каким-нибудь образом. Скажите, обвиняемый… Вот вы провели ночь в тюрьме… Вы, так сказать, воспользовались помещением и пищей… Вы, конечно, не заплатили за это, пользуясь своим официальным положением. Не есть ли это бесплатное пользование благами жизни – замаскированная взятка?
– С чего вы взяли, что я не заплатил? – возразил ревизор. – Тюремный сторож сегодня же взял с меня десять рублей. Прямо из рук выхватил.
– Кто вас за язык тянет, – прошептал адвокат. – Вот, господа судьи! Из того, что мой подзащитный мог бы умолчать об этом и выставить себя взяточником с самой выгодной стороны, но не воспользовался этим случаем, – не вытекает ли отсюда, что мой подзащитный – просто дурак. А разве дураков судят? Их пожалеть нужно. Посмотрите на это тупопростодушное лицо, на эту младенческую наивность, и вам станет жалко его до слез. У меня, по крайней мере, слезы на глазах… Смотрите, я утираю их платк… О, черт! Где мой платок? Кто его взял? Вот ловкие ребята. Послушайте! Подсудимый… вы не брали… А! Что это у вас из кармана торчит?
И адвокат выхватил из кармана ревизора свой платок и взмахнул им в воздухе.
– Вот его оправдание! Человек, который сегодня украл платок, завтра возьмет взятку. Господа судьи. Он уже начал исправляться. Дайте же ему возможность исправиться совсем!!
– Да я не брал вашего пла…
Тсс!.. Молчите вы, глупец. Не все ли вам равно?.. Итак, господа судьи, ждем вашего слова!
Посовещавшись немного, суд под общие аплодисменты вынес приговор:
– Оправдан! Отдать его на попечение Ильи Кокуркина, конокрада, впредь до полного исправления.
Все поздравляли ревизора. Адвокат пожал ему руку, потом одной рукой потрепал по плечу, другой – незаметно вытащил из ревизорова кармана бумажник и сказал:
– О гонораре не будем говорить. Для меня важнее всего самолюбие, а деньги – вздор.
Вспоминая о случае в городишке В., я всегда улыбаюсь: так это было смешно и глупо…
Однажды жарким летом я приехал в городишко В. Сухая серая пыль лениво металась перед глазами, крохотные домишки притаились и дремали с полузакрытыми окнами, будучи не в силах поднять отяжелевшие от душной скуки ставни…
Лениво бродил я по мертвому городку, не зная, чем убить время до поезда.
Неожиданно среди этой мелкой приземистой дряни вынырнула громадная чудовищная вывеска, которая, казалось, царила над всей окрестностью, лезла вперед, ширилась и топорщилась, занимая собою полгоризонта.
«Вход посторонним воспрещается»
Размеры этой вывески были таковы, что дом совершенно исчезал под ней. Как будто бы сделали сначала вывеску, а потом уже пристроили к ней домик.
Вывеска меня заинтересовала.
Я подошел ближе, разглядел одно слово:
«Что это может быть? – подумал я. – Вероятно, это литейный завод. Отливают здесь, главным образом, колокола, почему весь завод и назван: «Колокол».
Подошел я еще ближе и разглядел на вывеске, под большим словом «Колокол», два других, помельче: «Страховое общество».
«Вот оно что, – подумал я. – Это, вероятно, общество страхования от пожаров. Где только тут оно может помещаться?»
И только когда я подошел совсем близко к загадочной вывеске, мне бросилась в глаза третья, самая мелкая, строка: «Страхование электрических звонков от порчи».
«Странные люди… – пожал я плечами. – Неужели они для такого маленького предприятия должны были выстроить такую громадину?»
Инициаторы и владельцы этого странного предприятия не на шутку заинтересовали меня. Я решил полюбоваться на них собственными глазами.
Открыл крошечную калиточку, пролез в нее боком и сейчас же наткнулся на голоногую старуху, кормившую морковью худощавого поросенка.
– Бабка, – сказал я. – А где общество?
– Которое?
– А это вот… «Страхование звонков от порчи».
– Ну?
– Так вот я спрашиваю, – где оно помещается?
– Что?
– Да общество же! Страхования звонков от порчи, под фирмой «Колокол».
– Да вон оно лежит! Ослеп, что ли?
– Что лежит?!
– Да общество же. С утра не продыхнет. Получит пятиалтынный за починку, насосется и валится, ровно колода. Тоже – мастер! Не люблю я чивой-то таких мастеров. Сынок мой.
Я сделал три шага в глубь дворика и действительно увидел под навесом разметавшееся «страховое общество». Было оно лет тридцати, того разнесчастного вида, который бывает у прогоревших мастеровых… Бороденка свалялась, волосы на голове сползли на сторону, и мухи сплошной тучей окружали голову спавшего.
Это и было «Колокол» – «страховое общество для страхования электрических звонков от порчи».
Очевидно, в свое время были у парня деньжонки, но ухлопал он их целиком на свою гигантскую вывеску, и теперь сладкий пьяный сон был для него предпочтительнее жалкого бодрствования…
Однажды я поймал жулика.
Это был очень дурной, нехороший человек.
Свойства его натуры так и сквозили наружу, как огонек свечи сквозь заклеенные цветной бумагой окна игрушечного гипсового домика…
Начать хотя бы с того, что поймал я его ночью у себя в спальне, куда он забрался с явно выраженным намерением обокрасть меня. Скажу больше: изловил я его в тот самый момент, как он сунул в карман мои золотые часы и уже принялся за прилежное обшаривание карманов моего, висевшего на спинке стула пиджака.
Я схватил его за горло, тряхнул так, что пуговицы его костюма посыпались в разные стороны, и вслед затем бросил его в кресло.
– Ах ты, негодяй! – возмущенно вскричал я. – Узнаешь ты, как воровать. Эй, люди! Ко мне!
Людей было немного: всего одна моя горничная.
Я послал ее за дворником и полицией, а пока, так как не люблю оставаться бездеятельным, принялся отделывать вора на обе корки.
– Ну и жулик же ты! Ну и дрянь же ты, братец! Будешь ты знать, как в чужие квартиры по ночам забираться… Есть тебе нечего, что ли? А ну, покажи свои карманы… Это что? Кошелек? Сколько тут? 50 рублей? Какое хамство! Имеешь деньги и лезешь воровать. Вот за то, что ты такой корыстолюбивый – я конфискую твои деньги. Пусть это будет тебе наказанием. Сиди! А то так стулом по голове трахну, что глаза на лоб вылезут.
Я его ругал за все: за то, что он испортил хороший французский замок в передней, за то, что он разбудил меня среди ночи, за то, что в борьбе он уронил мои золотые часы и они, наверное, уже испортились – за многое я его ругал.
Он же, чувствуя себя виноватым, молчал и даже не оправдывался.
– Знаешь ли ты, что тебе в тюрьме придется сидеть?
– Чего ж там не знать? На такое дело шел.
– Значит, ты сознаешься, что хотел меня обокрасть?
– Господи! – обиделся он. – С часами в руках поймал меня да еще спрашивает.
Я помолчал. Тема разговора будто бы иссякла.
– А я тебе твоих денег-то не отдам.
– Ваше дело.
– Неужели тебе не жалко? Он пожал плечами.
– Недорого достались, не больно жаль. Снова молчали.
– Да-а, брат. Значит, и выходит, что ты вор. Жулик. Вот назови я так другого, порядочного человека, – да ведь он меня со свету сживет за эту клевету, за оскорбление… А ты, накось: я тебя называю вором, жуликом, а ты должен молчать. В суд, брат, меня за это не потащишь.
– Я не обижаюсь, – кротко улыбнулся он.
– Еще бы ты обиделся. Курам на смех было бы. Раз ты действительно вор, так уж тут, брат, не поспоришь.
Он во всем со мной соглашался, этот покладистый человек. Скоро пришел дворник и повел его в участок.
Недавно я чрезвычайно удивился:
Почему нет масла? Где спички? Где сахар?
Хор голосов согласно отвечал мне:
– Банки спрятали.
– Как так спрятали? Почему спрятали?
– Очень просто: они разные товары прячут.
– Да что они сумасшедшие, что ли – банки ваши. Разве товар можно прятать? Ведь от этого самому же себе убыток. Товар продавать надо, а не прятать.
– Много вы понимаете! – возразили все хором. – Это для банков очень выгодно: они скупают товары по нормальной цене, потом прячут и достигают того, что на рынке этого товара нет. Начинается повышение цены. А когда цены взвинчены – банки начинают постепенно выпускать товар на рынок.
– Послушайте – возмутился я. – Но ведь это же подлость. Все засмеялись.
– Дитя.
– Это форменное жульничество!
– Америку открыл.
– Грабеж среди бела дня!
– С луны свалился.
Я вспомнил своего ночного жулика, которого я так припер к стене, и сказал угрожающе:
– Хорошо же! Узнают у меня банки, как жульничать!
– Куда вы?
– В банк. Я сорву с них маски.
Снаружи это было внушительное, монументальное здание. Мрамор, бронза, скульптурные украшения.
– Хорошо нынче мошенники живут, – с горечью прошептал я. – Но, однако, постойте, голубчики.
Я энергично прошел через огромный зеркального стекла турникет и, подойдя к швейцару, в упор спросил его (нужно всегда начинать снизу и ошеломлять неожиданными вопросами):
– Где спички?
Он полез в карман, вынул коробку спичек и протянул ее мне.
– И это все? – ехидно спросил я. – И вы серьезно думаете этим отделаться? Не на такого напали, голубчик! Где сахар?
– Какой сахар? – притворился удивленным швейцар.
– Какой? Такой. Который вы спрятали. Ну, куда спрятали, признавайтесь.
Я заглянул под лестницу, бросил быстрый взгляд за дверь – нигде не было и следов сахара.
– Вам, собственно, что угодно? – спросил швейцар.
Я с достоинством ответил:
– Мне нужно выяснить некоторые стороны деятельности вашего банка.
Эта хитрая бестия прикинулась совершенно ничего не понимающей.
– Пожалуйте в банк. Там скажут, что нужно.
– Еще бы они не сказали, – пробормотал я, взбегая по лестнице. – Припру к стене, так скажут.
…Благообразный чиновник склонил ко мне розовое ухо.
– Послушайте, господин, – укоризненно спросил я. – Вы чем это тут занимаетесь?
– Онкольные счета, – отвечал он. – А вам что угодно?
– Нет, это не такой; это не тот, – подумал я, подходя к следующему.
«Ошеломлю его».
– Много у вас масла спрятано?
– Чего-с? Я по инкассо векселей, – приветливо отвечал он.
– Это тоже не то. А где у вас ответственное лицо по маслу и по спичкам?
– Не могу вам сказать. Да тут около каждого служащего табличка выставлена. Вы по табличкам посмотрите…
Долго я бродил, огорченный, от таблички к табличке. Эти мошенники замаскировали свою преступную деятельность так, что не за что было зацепиться: «оплата переводов», «личные счета», «текущий счет», «вексельная касса» – все это имело очень невинный вид.
– Кто у вас главный тут? – спросил я розового старика.
– Господин директор. Вон его кабинет.
– Мужайся, брат, – прошептал я сам себе. Ты сейчас входишь в логовище самого главного, самого страшного грабителя. В случае чего, постарайся подороже продать свою жизнь.
Я ворвался в кабинет – и остановился на пороге разочарованный.
Навстречу мне поднялся полный пожилой господин с озабоченным лицом и торопливо спросил:
– Что угодно? Только поскорее, я тороплюсь на биржу.
Не было ни в нем, ни в его кабинете, ничего мрачного и зловещего.
Но я решил идти до конца. Подошел к нему вплотную и многозначительно шепнул:
– Где масло? Он отшатнулся.
– Какое… масло?
– А спички где, а? А сахар? Вы думаете, от меня дешево отделаетесь? Не-е-т, батенька…
Он проворчал что-то, как мячик отпрыгнул от меня и выбежал из кабинета.
Я услышал его голос в другой комнате:
– Там у меня пьяный. Вышвырните его на улицу. Так и было.
Я стоял обескураженный у подъезда банка и думал:
– Как жаль, что мошенники бывают разные: одного я поймал за шиворот, за аппетитный физический, мнущийся и трещащий под рукой шиворот, изобличил пойманного, унизил его и предал в руки властей. А другого… что я могу сделать с другим, когда шиворота у него нет, когда весь он хитроумно расплылся в эмалированные таблички, в монументальный мраморный подъезд, в сотни чисто выбритых, розовощеких корректных сообщников за проволочной сеткой, в десятки сытых мордастых швейцаров, во все то наружно деловое, очень приличное, лощеное внешнее, под которым кроется темный человек, нащупывающий ночью в кармане вашего пиджака бумажник.
Кто выловит в мраморе и блеске сытой толпы мягкий, удобный для захвата, шиворот?
– Чей это выезд? – спросил я широкого, как печка, кучера.
– Господина директора банка.
– Ну, вот, – подумал я. – Я переплачивал на масле, на спичках, на хлебе – и вот где мои переплаченные денежки… Вот это сверкающее заднее колесо – наверное оно сделано на мои сто переплаченных рублей… Логически рассуждая, я могу, значит, отодрать это колесо и унести его домой… А попробуй я это сделать – такой крик подымется, что скандалу и не оберешься.
Ну их к черту. Не стоит связываться! Вздохнул и побрел домой, ограбленный.
Жаль, что не могу встретить того своего ночного жулика: я бы извинился перед ним.
Когда корабль тонул, спаслись только двое:
Павел Нарымский – интеллигент.
Пров Иванович Акациев – бывший шпик…
Раздевшись догола, оба спрыгнули с тонувшего корабля и быстро заработали руками, по направлению к далекому берегу.
Пров доплыл первым. Он вылез на скалистый берег, подождал Нарымского и, когда тот, задыхаясь, стал вскарабкиваться по мокрым камням, строго спросил его:
– Ваш паспорт!
Голый Нарымский развел мокрыми руками:
– Нету паспорта. Потонул.
Акациев нахмурился.
– В таком случае я буду принужден…
Нарымский ехидно улыбнулся.
– Ага… Некуда!
Пров зачесал затылок, застонал от тоски и бессилия и потом молча, голый и грустный, побрел в глубь острова.
Понемногу Нарымский стал устраиваться. Собрал на берегу выброшенные бурей обломки и некоторые вещи с корабля и стал устраивать из обломков – дом.
Пров сумрачно следил за ним, прячась за соседним утесом и потирая голые худые руки. Увидев, что Нарымский уже возводит деревянные стены, Акациев, крадучись, приблизился к нему и громко закричал:
– Ага! Попался! Вы это что делаете?
Нарымский улыбнулся.
– Предварилку строю.
– Нет, нет… Это вы дом строите! Хорошо-с!.. А вы строительный устав знаете?
– Ничего я не знаю.
– А разрешение строительной комиссии в рассуждении пожара у вас имеется?
– Отстанете вы от меня?..
– Нет-с, не отстану. Я вам запрещаю возводить эту постройку без разрешения.
Нарымский, уже не обращая на Прова внимания, усмехнулся и стал прилаживать дверь.
Акациев тяжко вздохнул, постоял и потом тихо поплелся в глубь острова.
«Не видать ли?»
Выстроив дом, Нарымский стал устраиваться в нем как можно удобнее. На берегу он нашел ящик с книгами, ружье и бочонок солонины.
Однажды, когда Нарымскому надоела вечная солонина, он взял ружье и углубился в девственный лес, с целью настрелять дичи.
Все время сзади себя он чувствовал молчаливую, бесшумно перебегавшую от дерева к дереву фигуру, прячущуюся за толстыми стволами, но не обращал на это никакого внимания. Увидев пробегавшую козу, приложился и выстрелил.
Из-за дерева выскочил Пров, схватил Нарымского за руку и закричал:
– Ага! Попался… Вы имеете разрешение на право ношения оружия?
Обдирая убитую козу, Нарымский досадливо пожал плечами.
– Чего вы пристаете? Занимались бы лучше своими делами.
– Да я и занимаюсь своими делами, – обиженно возразил Акациев. – Потрудитесь сдать мне оружие под расписку на хранение, впредь до разбора дела.
– Так я вам отдал! Ружье-то я нашел, а не вы!
– За находку вы имеете право лишь на одну треть… – начал было Пров, но почувствовал всю нелепость этих слов, оборвал и сердито закончил:
– Вы еще не имеете права охотиться!
– Почему это?
– Еще Петрова дня не было! Закону не знаете, что ли?
– А у вас календарь есть? – ехидно спросил Нарымский.
Пров подумал, переступил с ноги на ногу и сурово сказал:
– В таком случае, я арестую вас за нарушение выстрелами тишины и спокойствия.
– Арестуйте! Вам придется дать мне помещение, кормить, ухаживать за мной и водить на прогулки!
Акациев заморгал глазами, передернул плечами и скрылся между деревьями.
Возвращался Нарымский другой дорогой.
Переходя по сваленному бурей стволу дерева маленькую речку, он увидел на другом берегу столбик с какой-то надписью.
Приблизившись, прочел:
– Езда по мосту шагом.
Пожав плечами, наклонился, чтоб утолить чистой, прозрачной водой жажду, и на прибрежном камне прочел надпись:
– Не пейте сырой воды! За нарушение сего постановления виновные подвергаются…
Заснув после сытного ужина на своей теплой постели из сухих листьев, Нарымский среди ночи услышал вдруг какой-то стук и, отворив дверь, увидел перед собою мрачного и решительного Прова Акациева.
– Что вам угодно?
– Потрудитесь впустить меня для производства обыска. На основании агентурных сведений…
– А предписание вы имеете? – лукаво спросил Нарымский.
Акациев тяжело застонал, схватился за голову и с криком тоски и печали бросился вон из комнаты.
Часа через два, перед рассветом, стучался в окно и кричал:
– Имейте в виду, что я видел у вас книги. Если они предосудительного содержания, и вы не заявили о хранении их начальству – виновные подвергаются…
Нарымский сладко спал.
Однажды, купаясь в теплом, дремавшем от зноя море, Нарымский отплыл так далеко, что ослабел и стал тонуть.
Чувствуя в ногах предательские судороги, он собрал последние силы и инстинктивно закричал. В ту же минуту он увидел, как вечно торчавшая за утесом и следившая за Нарымским фигура поспешно выскочила и, бросившись в море, быстро поплыла к утопающему.
Нарымский очнулся на песчаном берегу. Голова его лежала на коленях Прова Акациева, который заботливой рукой растирал грудь и руки утопленника.
– Вы… живы? – с тревогой спросил Пров, наклоняясь к нему.
– Жив. – Теплое чувство благодарности и жалости шевельнулось в душе Нарымского. – Скажите… Вот вы рисковали из-за меня жизнью… Спасли меня… Вероятно, я все-таки дорог вам, а?
Пров Акациев вздохнул, обвел ввалившимися глазами беспредельный морской горизонт, охваченный пламенем красного заката, и просто, без рисовки, ответил:
– Конечно, дороги. По возвращении в Россию вам придется заплатить около ста десяти тысяч штрафов или сидеть около полутораста лет.
И, помолчав, добавил искренним тоном:
– Дай вам Бог здоровья, долголетия и богатства.
Когда я зашел вчера к Оголтелову, он взглянул в мое лицо и ахнул.
– Что с тобой?
– Беда, брат!
Он вскочил с дивана, на котором лежал, и подбежал ко мне.
– Ты меня пугаешь! Что случилось?
– Вероисповедные законы взяты министерством обратно! Положение Думы шаткое.
Оголтелов лег опять на диван, заложил руки за голову и задумчиво сказал:
– Тебе не случалось замечать, что иногда встречаешься с человеком, знаешь его, даже дружишь с ним и – ничего не подмечаешь. Но вот мелькает в нем какая-нибудь маленькая черточка, микроскопический зигзаг, и сразу осветит его: эге, думаешь… Да ведь ты, братец, дурак!
– Мне не случалось, – отвечал я после некоторого размышления. – А тебе… случалось?
– Да. Не так давно. Сейчас.
– Оголтелов! – сказал я, покачав головою. – Я не дурак… Но мне больно!
– Что тебе больно?
– Что осуществление гражданских свобод все отодвигается и отодвигается.
– И очень тебе больно?
– Чрезвычайно.
– Может быть, ты бы заплакал?
– Мне очень грустно, Оголтелов.
– Ты извини, что я без жилета!
– Почему ты извиняешься?
– Тебе очень важно, чтобы жилет, в который ты сейчас не прочь заплакать, был бы на ком-нибудь надет? Если не важно, достань в шкафу любой из жилетов и плачь на него.
Я печально смотрел в угол.
– И законы о печати отсрочены, потому что не решен вопрос о чрезвычайном положении… А чрезвычайное положение не может решиться без урегулирования законов о печати. И никаких русскому гражданину нет гражданских свобод.
– Они ему не нужны, – лениво улыбнулся Оголтелов.
– Тт… то есть… кккак… не нужны?
– Да так. Ну, посуди сам: ведь ты человек, в сущности, не глупый; ну куда русскому человеку – гражданские свободы?
– Да что же он, не человек, что ли?
– Конечно, не человек.
– А кто ж он?
– Он?
Оголтелов встал с дивана и принялся одеваться.
– Если ты свободен, пойдем прогуляемся. На улице я тебе покажу русского человека.
Мы вышли на улицу, и Оголтелов, взяв меня под руку, подошел к одинокому извозчику.
– Эй ты!
– Пожалуйте-с!
– Нет, не пожалуйте… А что это у тебя на руках?
– Рукавицы, – отвечал оторопевший извозчик.
– Рукавицы? Ах ты мерзавец! В участок хочешь? В Сибири сгною тебя, подлеца! Брось рукавицы!
– Ваше благородие! Нешто ж можно… Опять же хозяйскую вещь…
– Бррось рукавицы! – истерически закричал Оголтелов. – Тебе говорю – брось! Какой твой номер? Вот мы его сейчас запишем! Ты, негодяй, не знаешь этого, что ли?
Оголтелов, пошарил в карманах и вынул счет от прачки.
– Вот. Не читал? Насидишься ты у меня в тюрьме!
Извозчик, путаясь в армяке, торопливо и неуклюже слез с козел, стащил с головы шапку и стал на колени.
– Батюшка! Не погуби… Чичас брошу, чтоб им пусто было.
– То-то. Учить вас, дураков, нужно. Пойдем, брат.
Оголтелов взял меня под руку и зашагал дальше.
– Видал?
– Слушай… Ты берешь безграмотного, глупого извозчика и строишь на этом…
– Хорошо! Я возьму грамотного, неглупого не извозчика. Эй, молодой человек!
Мимо нас проходил какой-то господин в котелке и золотом пенсне.
– Молодой человек!
– Что вам угодно? – удивленно спросил прохожий, останавливаясь.
– Это вы сейчас узнаете. Не будете ли вы так добры пожаловать под эти вот ворота? На одну минутку.
– Что вам нужно? Отстаньте, я вас не знаю!
– Не знаете? – ядовито засмеялся Оголтелое. – Удивительно! Эй, дворник! Вот этого господина… Позвольте! Вы не вырывайтесь: вам же хуже будет…
– По какому праву вы… – возмущенно начал прохожий, вырываясь.
– Это вы узнаете там, куда я вас предоставлю после результата обыска. Позвольте вас обыскать… Эй, дворник! Что ж ты, осел, стоишь, открыв рот. Помоги мне!
Оголтелов толкнул дворника в грудь, ввел прохожего в арку под воротами и внушительно сказал:
– Если вы добровольно покоритесь – вам же лучше будет. Если при вас ничего подозрительного нет, я вас отпущу. Поднимите руки… Вот так. Это что, паспорт? Ага! Позвольте… жилетный карман. Благодарю вас! Извините, что обеспокоил. Можете идти.
Прохожий испуганно огляделся, застегнулся и быстро зашагал от нас.
– Эй! – закричал ему Оголтелов. – Может быть, вы хотите жаловаться? Может, вы считаете меня не имеющим права так поступать? Вы скажите… Желаете пожаловаться?
Не-ет! – донесся из темноты несмелый голос. – Я ничего не имею…
Оголтелов погрозил дворнику пальцем, взял меня под руку и, отведя в сторону, спросил:
– Нет ли тут поблизости какого-нибудь общественного учреждения: церкви, почты или театра?
– Вот в следующем доме почтовое отделение. А что?
Оголтелов вынул из кармана какую-то большую бумагу и развернул ее.
– Смотри… Видишь – плакат! Самая магическая штука для русского человека. Всего четыре слова: «Вход посторонним строго запрещается». Смотри.
Оголтелое прицепил бумагу к дверям почтовой конторы и отвел меня в сторону.
– Смотри!
Изредка по улице деловито пробегали прохожие. Они добегали до дверей почтовой конторы, хватались за дверную ручку, сейчас же отдергивали руку и, потоптавшись у дверей, уходили медленными, нерешительными шагами.
Один чиновник, с телеграммой в руке, стоял у дверей минуты три, очевидно размышляя про себя:
«Постороннее он лицо или нет?»
Решив, что постороннее, почесался, махнул рукой и пошел обратно.
Я не выдержал.
– Слушайте! – закричал я, догоняя его. – Почему вы не вошли в контору?
– Да там надпись: посторонним нельзя.
– Чудак вы! Ведь это же общественное учреждение: для публики! Разве может кто-нибудь ни с того ни с сего запретить вход на почту?
Он призадумался.
– Бог его знает. А вдруг, может.
Я разозлился.
– Осел вы этакий! Как вы смеете разговаривать со мной, держа руки в карманах. Знаете, кто я такой?! Последнюю телеграмму с лондонской биржи читали? Налог за самовар уплатили? Почему в калошах? О менингите слышали? Вон из этого города! Чтоб духу вашего не было.
В голосе моем дрожали слезы.
Невдалеке стоял Оголтелов и, держась за бока, смеялся до упаду.
Одесская городская дума сначала долго думала. Потом поморщилась. Потом сказала:
– Не нравится мне это!
– Что не нравится?
– Которые евреи.
– Ну?
– Чтоб не было их участия в выборах.
– Да разве можно их устранить?
– Так они ж, ведь, евреи!
– Ну, так что же?
– Они ж Христа распяли.
– Ну?
– Так вот, чтоб турнуть их с выборов.
– Нельзя.
– Почему нельзя? Будем церемониться?..
– А закон?
– Это которые книжки, такие толстые?
– Ну, да! Основные законы.
– Которые в переплетах?
– Есть в переплетах, есть без переплетов.
– Видали. Книжки основательные!
– То-то и оно.
– А изменить нельзя?
– Да как же их менять, если они основные?
– Може какую книжку без переплета взять и изменить… штоб не так жалко.
– Дело не в переплете… А законов основных менять нельзя.
– Довольно странно. А мы похадатайствуем… А?
– Не имеете права. Это не подлежит вашей компетенции.
– Чего-с?!
– Компетенции, говорю, вашей не подлежит!
– Вы, однако, не очень… этими словами. Решено было возбудить ходатайство:
– Об устранении лиц иудейского вероисповедания от участия в выборах от города Одессы в Государственную Думу.
Написали. Послали.
Мышкинскому исправнику Крушилову в последнее время очень не нравилось поведение Испании в мароккском вопросе.
– Дождутся они, кажется, у меня… – говорил он сурово.
– Чего дождутся?
– Молчу я, молчу, да и лопнет же наконец мое терпение!!
– А что вы сделаете?
– Что? Объявлю им войну!
– Как – войну?
– А так. Возьму, да от имени России и объявлю.
– Да какое же вы имеете право?
– А разве я не имею? Ведь, я исправник.
– Ну, конечно. По закону – только правительство может объявить и начать войну с иностранным государством.
– А исправнику нельзя?
Поведение Испании продолжало не нравиться Крушилову. Он ходил бледный, задумчивый и, наконец, решил:
– А я все-таки объявлю!
– Да поймите же вы, что это противозаконно.
– И даже мобилизации нельзя объявить?
– По закону – и думать не можете.
Крушилов вздохнул.
– Тогда нечего делать – придется просить об изменении закона…
– Да разве основные законы можно менять? Ведь это же государственный переворот!
– Ну, вот! Одесской думе можно, а мне нельзя? Подумаешь!
В тот же день исправник Крушилов написал ходатайство:
О предоставлении исправникам права объявлять и вести войны с иностранными державами, а также с предоставлением им, исправникам – объявления, как частичной, так и общей мобилизации…
Чиновник Стулов пришел к священнику и заявил ему о своем желании вступить в брак.
– Благое дело, – одобрительно сказал священник. – Холост? Вдов?
– Женат, батюшка.
– Ка-ак женат? Так чего же вы говорите, что хотите жениться?
– Еще раз хочу, батюшка. Очаровательная девушка!
– При живой жене?!
– Да она уже старая!
– Нет, это невозможно… По нашим законам многоженство не разрешается!
– Батюшка! Очаровательная девушка!
– Нельзя. Нет такого закона.
– А какой же есть?
– Можно быть женатым только на одной живой жене.
– Странный закон. Изменить нельзя?
– Что вы!!
– Ну вот – «что вы!» Одесской думе можно, исправнику Крушилову можно, а мне нельзя? Тоже не левой ногой… простите – облегчаю нос.
Чиновник Стулов пришел домой и написал ходатайство:
О предоставлении всем чиновникам, служащим на государственной службе – права вступать в брак до… (он призадумался)… до четырех раз, со внесением оных шагов в формуляр.
Сашка кривой зарезал на проезжей дороге богатого еврея. Когда его арестовали, он, пораженный до глубины души, спросил:
– За что, братцы?
– За то. Нет такого закона, чтоб евреям по дорогам головы отпиливать!
– Очень жаль, – сказал Сашка огорченно.
И, сидя в тюрьме, возбудил ходатайство:
– О предоставлении на проезжих дорогах всем Сашкам Косым права – отделять голову от туловища, принадлежащего лицам иудейского вероисповедания, независимо от возраста и пола потерпевшего.
Недавно ко мне прибежал нововременский Ст-н и, задыхаясь от ужаса, закричал еще с порога:
– Невероятное известие! Сто тысяч финляндцев стоят у границы и ждут только сигнала, чтобы двинуться на Петербург!
Я укоризненно взглянул на него.
– Зачем же вы врете?.. Ведь, вы сами прекрасно знаете, что это неправда, что вы, идя ко мне, сами по дороге это придумали… Неужели же серьезно думали, что я вам поверю?
Он, смущенный, остановился у стены и стал ковырять толстым пальцем какой-то гвоздик.
– В сущности, – нерешительно сказал он, – я, конечно, не уверен, что их сто тысяч и что они стоят именно у самой границы… Но что они решили в ночь на 17-е число перерезать всех русских, живущих в Финляндии, так это верно… Честное слово! У меня даже письмо есть. Позвольте… где оно? Куда же это оно девалось? Гм…
– Не ищите письма, – посоветовал я, пожав плечами.
– Почему… не искать? Оно было у меня вот тут, в боковом кармане… Гм… Неужели Меньшиков вытащил?
– Вы письма не найдете, – сказал я.
– Почему?
– Потому что насчет письма вы соврали. Никакого письма У вас не было и насчет независимости Финляндии – это только сейчас пришло вам в голову. Как можно так изолгаться? – удивился я.
– Почему же вы думаете, что я лгу? – обиделся Ст-н. – Правда, может быть, они перережут не все русское население Финляндии, а только духовенство…
– У вас нет задерживающих центров в мозгу, – сказал я. – За минуту до этого вы даже не знали, что вам придется сказать что-нибудь о духовенстве. Просто, язык сболтнул.
– Язык сболтнул?! А хотите – я вам покажу телеграмму от верного лица… Позвольте… Где она? Нет, в этом кармане нет. Неужели Меньшиков украл?
– Никакой у вас телеграммы нет. А просто вы шарите по карманам, чтобы скрыть смущение, оттого что я уличил вас во лжи. Сознайтесь – ведь вы солгали, что финляндцы хотят перерезать все русское духовенство? Ну, будьте мужественны – сознайтесь!
– Разве я сказал – все духовенство? – удивился Ст-н. – Они убьют некоторых, наиболее ненавистных. Недавно, например, одного священника убили.
– Ложь, ложь!
– Ну, не священника, а дьякона. Взяли его и разрезали на куски.
– Сознайтесь – про дьякона сейчас только выдумали?
– Нет, не выдумал! Никольский его фамилия.
– Соврали, соврали, – засмеялся я. – Отец Никольский жив, и никто его не убивал. Я знаю это точно.
«Ну, тащись, Сивка»
Мой собеседник не смутился:
– Жив? Ну, что ж такое, что жив. Иногда смерть лучше позора. А финляндцы опозорили дьякона на всю жизнь.
– Послушайте… Что у вас за странный язык такой? Сболтнете и потом, вероятно, сами удивляетесь: с чего я это? Ну, как финляндцы могли опозорить дьякона Никольского?
– Они его заплевали!
– Как заплевали?
Ст-н подумал.
– Он шел по улице, а на него напали вооруженные с ног до головы финляндцы и стали плевать. Четыре часа плевали.
– Врете вы все, – пожал я плечами. – Ей-Богу, даже скучно! Никто на него не плевал.
Не плевали?! Не плевали?! Ну, не четыре часа, а два часа… Но плевали! Из верных источников знаю! Да вот у меня фотография есть… Гм… где же это она? Вот тут, в этом кармане лежала…
Я зевнул.
– Уходите вы. Скучно.
– Нет, я вам докажу! Он еще потом, когда его заплевали, зашел в магазин Синявина, и там его обчищали. Часа три обчищали.
– Выдумали! Сейчас только и магазин выдумали и три часа выдумали.
– Ну, уж я не знаю, как с вами и говорить! И тому вы не верите, и этому. Ну, не три, ну, час, ну, двадцать минут – но вычищали.
– Чепуха!
– Позвольте! Это, наконец, даже обидно! – вскричал Ст-н со слезами обиды в голосе. – Но, ведь, было что-нибудь? Что-нибудь должно же быть! Не могло же быть так, чтобы ничего не было!?
– Ничего и не было! Все соврали. От первого до последнего словечка.
– В таком случае – извините-с! – закричал он. – Уж если пошло на чистоту, так я вам скажу: дьякон был!
– Какой дьякон?
– Никольский.
– Ну, так что ж?
– Пусть, может, на него и не плевали, но он есть на свете и живет в Финляндии!
Призадумавшись, я потер лоб и сказал:
– Ну, хорошо… Хотя вы все и врете, но я готов допустить, что на этот раз вы сказали правду: дьякон Никольский живет в Финляндии. Так что ж из этого?
– Как – что?
– Ну, да… что из этого следует?
Он приблизился ко мне, засунул руки в карманы и, выпятив живот, торжественно сказал:
– Из этого следует, что Финляндия должна сделаться русской провинцией!
Купец Пуд Исподлобьев, окончив обед, отодвигал тарелку, утирал салфеткой широкую рыжую бороду, откидывался на спинку стула, ударял ладонью по столу и кричал:
– Чтоб они пропали, чертово семя! Чтоб они заживо погнили все! Напустить бы на них холеру какую-нибудь или чуму, чтоб они пооколели все!!
Бледная робкая жена Пуда всплескивала худыми руками и в ужасе широко раскрывала испуганные глаза:
– Кого это ты так, Пуд Кузьмич?
Пуд ожесточенно теребил рыжую бороду.
– Всех этих чертей – французов, американцев и китайцев. Штоб знали!
– Да за что же это ты их так?
– Потому – иностранцы. Потому – не лезь.
Он сладко улыбался.
– У нас в городу француз булочный магазин завел… Взять бы ночью пойти, да сдаля побить ему стекла каменьем. Стекло дорогое, богемское…
– Да ему ж убыток? – задумчиво возражала жена.
– Пусть. Зато и иностранец. Ха-ха-ха! Вчерась я итальянца, который с фигурами, встретил. Ты, говорю, такой-сякой, чтоб тебя градом побило, патент на право торговли имеешь? В церковь ходишь? Да по корзине его! Народ, полиция; с околоточным потом беседовал. Как в романе.
Жена робко моргала глазами и молчала. Ей было жалко и француза булочника, и итальянца, но она сидела тихо, не шевелясь, и молчала.
Через некоторое время купец Пуд Исподлобьев опять, сидя за обедом, судорожно схватился за свою рыжую бороду и стал кричать:
– Чтоб вас небесным огнем попалило, чтоб вы с голоду все попухли, чтоб вас нутряной червь точил отныне и до века!!
– Французов? – спросила жена.
Пуд Исподлобьев ударил кулаком по ребру стола.
– Нет, брат, не французов! Полячишки эти, жидята, татарва разная… Нет на вас, гадов, праведного гнева Божьего!!
– Да они ж в России живут, – недоумевающе сказала жена.
– Это нам безразлично – все равно! Не наши черти!
Он задумался.
– Вытравить бы их порошком каким, что ли. Или пилюлей. Потому иностранцы.
Однажды учитель местной гимназии приехал к Пуду Исподлобьеву с подписным листом.
– Что? – угрюмо спросил Пуд.
– Не подпишетесь ли от щедрот своих? Страшное бедствие – голод, болезни, голодный тиф.
– Где? – спросил Пуд.
– В Самарской губернии.
– Ходи мимо, учитель. Пусть дохнут от тифа! Так и надо.
– За что? – изумился учитель.
– Потому – мы рязанские, а они что? Самарцы. Не нашей губернии. Ходи мимо.
– Да что вы такое говорите?! – ахнул учитель. – Разве они не такие же русские, как и мы?
– Нет, – упрямо сказал Пуд. – Не такие. Не пожертвую. Будь еще наши, рязанские. А то какие-то иностранные люди – самарцы.
– Да какие же самарцы иностранные?! Они русские, как и мы с вами.
– Врешь ты, придаточное предложение! Русские, брат, мы – рязанцы!
Учитель внимательно посмотрел на Пуда, покрутил головой и уехал.
Сидели за чаем.
– Человек пришел, – доложила кухарка. – В дворники найматься.
– Зови, – сказал Пуд Исподлобьев. – Это ты, брат, дворником хочешь?
– Мы.
– А какой ты, тово… губернии?
– Здешней. Рязанской.
– Это хорошо, что Рязанской. А уезда?
– Да уж какого ж уезда? Уезда мы Епифанского.
– Вон! – закричал купец. – Гони его, кухарка! Наклади ему, паршивцу, по первое число.
– За что ты? – спросила подавленно жена после долгого молчания.
– Иностранец.
– Царица небесная! Да какой же он иностранец?! Наш же, рязанский.
– Знаем мы. Рязанский – рязанский, а уезда-то не нашего. Иностранного. Этакий ведь чертяга, убей его громом…
Если бы изобразить поведение купца Пуда Исподлобьева в виде спирали – было бы ясно, что он со страшной быстротой мчался от периферии к центру. Круги делались все уже и уже, и близко виднелась та трагическая мертвая точка, которой заканчивается внутри всякая спираль.
На другой день после изгнания дворника к Пуду приехал в гости купец Подпоясов, живший от него через две улицы.
Пуд вышел к нему и сказал:
– Ты чего шатаешься зря! Гнать я решил всех вас, иностранцев, по шеям… Нет у меня на вас жалости!
– Пуд Кузьмич! – отшатнулся Подпоясов. – Побойся Господа! Да какой же я иностранец?!
– Бога мы боимся, – сухо отвечал Пуд. – А только раз ты живешь в другом квартале, на другой улице, то есть ты не более, как иностранец. Вот вам Бог, вот – порог… Иди, пока не попало…
Спираль сузилась до невозможности.
Пуду уже было тесно даже у себя дома. Он долго крепился, но в конце концов не выдержал…
Однажды позвал жену и детей, злобно посмотрел на них и сказал:
– Пошли вон!
Жена заплакала.
– Грех тебе, Пуд Кузьмич!.. За что гонишь?
– Иностранцы вы, – сказал Исподлобьев. – Нету у меня к вам чувства, чтоб вы подохли!
– Да какие ж мы иностранцы, Господи ж? Такие же, как и ты, – Исподлобьевы…
– Нет не такие, – сердито закричал Пуд. – Не такие! Я Исподлобьев, а вы – что такое? Иностранцы паршивые… Вон с моих глаз!..
В большом пустом купеческом доме бродил одинокий истощенный Пуд… Он уже не ел несколько дней, а когда жена из жалости приносила ему пищу, он бросал в нее стульями, стрелял из револьвера и яростно кричал:
– Вон, иностранка!!
Так он прожил неделю. К началу второй недели спираль дошла до своей мертвой точки. Пуд Исподлобьев увидел, что и он не более, как иностранец…
Висел три дня. Потом заметили, сняли с петли и похоронили.
Хоронили иностранцы.
Выгнанный за пьянство телеграфист Васька Свищ долго слонялся по полустанку, ища какого-нибудь выхода из своего тяжелого положения.
И совершенно неожиданно выход был найден, в виде измятой кокарды, оброненной между рельсами каким-то загулявшим офицером.
– Дело! – сказал Васька Свищ.
Приладил к своей телеграфистской фуражке офицерову кокарду, надел тужурку, нанял ямщика и, развалившись в кибитке, скомандовал:
– Пшел в деревню Нижняя Гоголевка! Жив-ва!!! Там заплатят.
Лихо звеня бубенцами, подлетела тройка к Старостиной избе.
Васька Свищ молодцевато выскочил из кибитки и, ударив в ухо изумленного его парадным видом прохожего мужика, крикнул:
– Меррзавцы!! Запорю!! Начальство не уважаете?? Беспутничаете! Старосту сюда!!
Испуганный, перетревоженный выскочил староста.
– Чего изволишь, батюшка?
– «Батюшка»? Я тебе, рракалия, покажу, – батюшка! Генерала не видишь? Это кто там в телеге едет?.. Ты кто? Шапку нужно снять или не надо? Как тебя?
– Ко… коровий-Кирпич.
Телеграфист нахмурился и ткнул кулаком в зубы растерявшегося Коровьего-Кирпича…
– Староста! Взять его! Впредь до разбора дела. Я покажу вам!!! Распустились тут? Староста, сбей мне мужиков сейчас: бумагу прочитать.
Через десять минут все мужики Нижней Гоголевки собрались серой испуганной, встревоженной тучей.
– Тихо! – крикнул Васька Свищ, выступая вперед. – Шапки долой! Бумага: вследствие отношения государственной интендантской комиссии санитарных образцов с приложением сургучной печати, по соглашению с эмеритурным отделом публичной библиотеки – собрать со всех крестьян по два рубля десять копеек тротуарного сбора, со внесением оного в Санкт-Петербургский мировой съезд!.. Поняли, ребята! Виновные в уклонении подвергаются заключению в крепость сроком до двух лет, с заменой штрафом до пятисот руб. Поняли?!
– Поняли, ваше благородие! – зашелестели мужицкие губы.
– Благо-о-родие?! – завопил телеграфист. – Мер-рзавцы!!! Кокарды не знаете? Установлений казенной палаты на предмет геральдики не читали?! Староста! Взять этого! И этого! Пусть посидят! Тебя как? Неуважай-Корыто? Взять!
Через час староста с поклоном вошел в избу, положил перед телеграфистом деньги и сказал робко:
– Может, оно… насчет бумаги… поглядеть бы… Касательно печати…
– Осел!!! – рявкнул телеграфист, сунул в карман деньги, брезгливо отшвырнул растерянного старосту с дороги и, выйдя на улицу, вскочил в кибитку.
– Я покажу вам, негодяи, – погрозил старосте телеграфист и скрылся в облаке пыли.
Мудрейший из мужиков Петр Савельев Неуважай-Корыто, белый, как лунь, и глупый, как колода, подошел к старосте и, почесавшись, сказал:
– С самого Петербурху. Чичас видно! Дешево отделались, робята!
…Когда я был маленьким, совсем крошечным мальчуганом, у меня были свои собственные, иногда очень своеобразные, представления и толкования слов, слышанных от взрослых.
Слово «хлопоты» я представлял себе так: человек бегает из угла в угол, взмахивает руками, кричит и, нагибаясь, тычется носом в стулья, окна и столы.
«Это и есть хлопоты», – думал я.
И иногда, оставшись один, я от безделья принимался хлопотать. Носился из угла в угол, бормотал часто-часто какие-то слова, размахивал руками и озабоченно почесывал затылок.
Пользы от этого занятия я не видел ни малейшей, и мне казалось, что вся польза и цель так и заключаются в самом процессе хлопот – в бегстве и бормотании.
С тех пор много воды утекло. Многие мои взгляды, понятия и мнения подверглись основательной переработке и кристаллизации.
Но представление о слове «хлопоты» так и осталось у меня детское.
Недавно я сообщил своим друзьям, что хочу поехать на Южный берег Крыма.
– Идея, – похвалили друзья. – Только ты похлопочи заранее о разрешении жить там.
– Похлопочи? Как так похлопочи?
– Очень просто. Ты писатель, а не всякому писателю удается жить в Крыму. Нужно хлопотать. Арцыбашев хлопочет. Куприн тоже хлопочет.
– Как же они хлопочут? – заинтересовался я.
– Да так. Как обыкновенно хлопочут.
Мне живо представилось, как Куприн и Арцыбашев суетливо бегают по берегу Крыма, бормочут, размахивают руками и тычутся носами во все углы… У меня осталось детское представление о хлопотах, и иначе я не мог себе вообразить поведение вышеназванных писателей.
– Ну что ж, – вздохнул я. – Похлопочу и я.
С этим решением я и поехал в Крым.
Когда я шел в канцелярию ялтинского генерал-губернатора, мне казалось непонятным и странным: неужели о таком пустяке, как проживание в Крыму, нужно еще хлопотать? Я, православный русский гражданин, имею прекрасный непросроченный экземпляр паспорта – и мне же еще нужно хлопотать! Стоит после этого делать честь нации и быть русским… Гораздо выгоднее и приятнее для собственного самолюбия быть французом или американцем.
«Пирамида самодержавия»
В канцелярии генерал-губернатора, когда узнали, зачем я пришел, то ответили:
– Вам нельзя здесь жить. Или уезжайте немедленно, или будете высланы.
– По какой причине?
– На основании чрезвычайной охраны.
– А по какой причине?
– На основании чрезвычайной охраны!
– Да по ка-кой при-чи-не?!!
– На осно-ва-нии чрез-вы-чай-ной ох-ра-ны!!!
Мы стояли друг против друга и кричали, открыв рты, как два разозленных осла.
Я приблизил свое лицо к побагровевшему лицу чиновника и завопил:
– Да поймите же вы, черт возьми, что это не причина!!! Что – это какая-нибудь заразительная болезнь, которой я болен, что ли, ваша чрезвычайная охрана?!! Ведь я не болен чрезвычайной охраной – за что же вы меня высылаете?.. Или это такая вещь, которая дает вам право развести меня с женой?! Можете вы развести меня с женой на основании чрезвычайной охраны?
Он подумал. По лицу его было видно, что он хотел сказать:
– Могу.
Но вместо этого сказал:
– Удивительная публика… Не хотят понять самых простых вещей. Имеем ли мы право выслать вас на основании охраны? Имеем. Ну, вот и высылаем.
– Послушайте, – смиренно возразил я. – За что же? Я никого не убивал и не буду убивать. Я никому в своей жизни не давал даже хорошей затрещины, хотя некоторые очень ее и заслуживали. Буду я себе каждый день гулять тут по бережку, смирненько смотреть на птичек, собирать цветные камушки… Плюньте на вашу охрану, разрешите жить, а?
– Нельзя, – сказал губернаторский чиновник.
Я зачесал затылок, забегал из угла в угол и забормотал:
– Ну, разрешите, ну, пожалуйста. Я не такой, как другие писатели, которые, может быть, каждый день по человеку режут и бросают бомбы так часто, что даже развивают себе мускулатуру… Я тихий. Разрешите? Можно жить?
Я думал, что то, что я сейчас делаю и говорю, и есть хлопоты.
Но крепкоголовый чиновник замотал тем аппаратом, который возвышался у него над плечами. И заявил:
– Тогда – если вы так хотите – начните хлопотать об этом.
Я с суеверным ужасом поглядел на него.
Как? Значит, все то, что я старался вдолбить ему в голову, – не хлопоты? Значит, существуют еще какие-то другие загадочные, неведомые мне хлопоты, сложные, утомительные, которые мне надлежит взвалить себе на плечи, чтобы добиться права побродить по этим пыльным берегам?..
Да ну вас к…
Я уехал.
Теперь я совсем сбился: Человек хочет полетать на аэроплане. Об этом нужно «хлопопать».
Несколько человек хотят устроить писательский съезд.
Нужно хлопотать и об этом.
И лекцию хотят прочесть о радии – тоже хлопочут.
И револьвер купить – тоже.
Хорошо-с. Ну, а я захотел пойти в театр? Почему – мне говорят – об этом не надо хлопотать? Галстук хочу купить! И об этом, говорят, хлопотать не стоит!
Да я хочу хлопотать!
Почему револьвер купить – нужно хлопотать, а галстук – не нужно? Лекцию о радии прочесть – нужно похлопотать, а на «Веселую вдову» пойти – не нужно. Откуда я знаю разницу между тем, о чем нужно хлопотать, и – о чем не нужно? Почему просто «О радии» – нельзя, а «Радий в чужой постели» – можно?
И сижу я дома в уголке на диване (кстати, нужно будет похлопотать: можно ли сидеть дома в уголке на диване?) – сижу и думаю:
«Если бы человек захотел себе ярко представить Россию – как она ему представится?»
Вот как:
Огромный человеческий русский муравейник «хлопочет».
Никакой никому от этой пользы нет, никому это не нужно, но все обязаны хлопотать: бегают из угла в угол, часто почесывают затылок, размахивают руками, наклеивают какие-то марки и о чем-то бормочут, бормочут.
Хорошо бы это все взять да изменить…
Нужно будет похлопотать об этом.
Не так давно «Русское знамя» разоблачило газету «Речь»… «Русское знамя» доказало, что вышеозначенная беспринципная газета открыто и нагло продает Россию Финляндии, получая за это от финляндцев большие деньги.
Совсем недавно беспощадный ослепительный прожектор «Русского знамени» перешел с газет на частных лиц, попал на меня, осветил все мои дела и поступки и обнаружил, что я, в качестве еврействующего журналиста, тоже подкуплен и – продаю свою отчизну оптом и в розницу, систематически ведя ее к распаду и гибели.
Узнав, что маска с меня сорвана, я сначала хотел было увернуться, скрыть свое участие в этом деле, замаскировать как-нибудь те факты, которые вопиюще громко кричат против меня, но ведь все равно: рано или поздно все выплывет наружу, и для меня это будет еще тяжелее, еще позорнее.
Лучше же я расскажу все сам.
Добровольное признание – это все, что может если не спасти меня, то, хотя частью, облегчить мою вину…
Дело было так.
Однажды служанка сообщила мне, что меня хотят видеть два господина по очень важному делу.
– Кто же они такие? – полюбопытствовал я.
– Будто иностранцы. Один как будто из чухонцев, такой белесый, а другой маленький, косой, черный. Не иначе – японец.
Два господина вошли и, подозрительно оглядев комнату, поздоровались со мной.
– Чем могу служить?
– Я – прикомандированный к японскому посольству маркиз Оцупа.
– А я, – сказал блондин, небрежно играя финским ножом, – уполномоченный от финляндской революционной партии «Войма». Моя фамилия Муляйнен.
– Я вас слушаю, – кивнул я головой.
Маркиз толкнул своего соседа локтем, нагнулся ко мне и, пронзительно глядя мне в глаза, прошептал:
– Скажите… Вы не согласились бы продать нам Россию?
Мой отец был купцом, и у меня на всю жизнь осталась от него наследственная коммерческая жилка.
– Это смотря как… – прищурился я. – Продать можно. Отчего не продать?.. Только какая ваша цена будет?
– Цену мы дадим вам хорошую, – отвечал маркиз Оцупа. – Не обидим. Только уж и вы не запрашивайте.
– Запрашивать я не буду, – хладнокровно пожал я плечами. – Но ведь нужно же понимать и то, что я вам продаю. Согласитесь сами, что это не мешок картофеля, а целая громадная страна. И притом – нужно добавить – горячо мною любимая.
– Ну, уж и страна!.. – иронически усмехнулся Муляйнен.
– Да-с! Страна! – горячо вскричал я. – Побольше вашей, во всяком случае… Свыше пятидесяти губерний, две столицы, реки какие! Железные дороги! Громадное народонаселение, занимающееся хлебопашеством! Пойдите-ка, поищите в другом месте.
– Так-то так, – обменявшись взглядом с Муляйненом, возразил японец, – да ведь страна-то разорена… сплошное нищенство…
– Как хотите, – холодно проворчал я. – Не нравится – не берите!
– Нет, мы бы взяли, все-таки… Нам она нужна. Вы назовите вашу цену.
Я взял карандаш, придвинул бумагу и стал долго и тщательно высчитывать. Потом поднял от бумаги голову и решительно сказал:
– Десять миллионов.
Оба вскочили и в один голос воскликнули:
– Десять миллионов?!
– Да.
– За Россию?!
– Да.
– Десять миллионов рублей?!
– Да. Именно рублей. Не пфеннигов, не франков, а рублей.
– Это сумасшедшая цена.
– Сами вы сумасшедшие! – сердито закричал я. – Этакая страна за десять миллионов – это почти даром. За эти деньги вы имеете чуть не десяток морей, уйму рек, пути сообщения… Не забывайте, что за эту же цену вы получаете и Сибирь – эту громадную богатейшую страну!
Маркиз Оцупа слушал меня, призадумавшись.
– Хотите пять миллионов?
– Пять миллионов? – рассмеялся я. – Вы бы мне еще пять рублей предложили! Впрочем, если хотите, я вам за пять рублей отдам другую Россию, только поплоше. В кавычках.
– Нет, – покачал головой Муляйнен. – Эту и за пять копеек не надо. Вот что… хотите семь миллионов – ни копейки больше!
– Очень даже странно, что вы торгуетесь, – обидчиво поежился я. – Покупают то, что самое дорогое для истинного патриота, да еще торгуются!
– Как угодно, – сказал Муляйнен, вставая. – Пойдем, Оцупа.
– Куда же вы? – закричал я. – Постойте. Я вам, так и быть, миллион сброшу. Да и то не следовало бы – уж очень страна-то хорошая. Я бы всегда на эту цену покупателя нашел… Но для первого знакомства – извольте – миллион сброшу.
– Три сбросьте!
– Держите руку, – сказал я, хлопая по протянутой руке. – Последнее слово, два сбрасываю! За восемь. Идет?
Японец придержал мою руку и сосредоточенно спросил:
– С Польшей и Кавказом?
– С Польшей и Кавказом!
– Покупаем.
Сердце мое отчего-то пребольно сжалось.
– Продано! – вскричал я, искусственным оживлением стараясь замаскировать тяжелое чувство. – Забирайте.
– Как… забирайте? – недоумевающе покосился на меня Оцупа. – Что значит «забирайте»? Мы платим вам деньги главным образом за то, чтобы вы своими фельетонами погубили Россию.
– Да для чего вам это нужно? – удивился я.
– Это уж не ваше дело. Нужно – и нужно. Так – погубите?
– Хорошо, погублю…
На другой день, поздно вечером, к моему дому подъехало несколько подвод, и ломовики, кряхтя, стали таскать в квартиру тяжелые, битком набитые мешки.
Служанка моя присматривала за ними, записывая количество привезенных мешков с золотом и изредка уличая ломовика в том, что он потихоньку пытался засунуть в карман сто или двести тысяч; а я сидел за письменным столом и, быстро строча фельетон, добросовестно губил проданную мною родину.
Теперь – когда я окончил свою искреннюю тяжелую исповедь – у меня легче на сердце. Пусть я бессердечный торгаш, пусть я Иуда-предатель, продавший свою родину… Но ведь – ха-ха! – восемь-то миллиончиков – ха-ха! – которые у меня в кармане – не шутка.
И теперь, в ночной тиши, когда я просыпаюсь, терзаемый странными видениями, передо мной встает и меня пугает только один страшный, кошмарный вопрос:
– Не продешевил ли я?!
Однажды беспартийный житель Петербурга Иванов вбежал, бледный, растерянный, в комнату жены и, выронив газету, схватился руками за голову.
– Что с тобой? – спросила жена.
– Плохо! – сказал Иванов. – Я левею.
– Не может быть! – ахнула жена. – Это было бы ужасно… тебе нужно лечь в постель, укрыться теплым и натереться скипидаром.
– Нет… что уж скипидар! – покачал головой Иванов и посмотрел на жену блуждающими, испуганными глазами. – Я левею!
– С чего же это у тебя, горе ты мое?! – простонала жена.
– С газеты. Встал я утром – ничего себе, чувствовал все время беспартийность, а взял случайно газету…
– Ну?
– Смотрю, а в ней написано, что в Ченстохове губернатор запретил читать лекцию о добывании азота из воздуха… И вдруг – чувствую я, что мне его не хватает…
– Кого это?
– Да воздуху же!.. Подкатило под сердце, оборвалось, дернуло из стороны в сторону… Ой, думаю, что бы это? Да тут же и понял; левею!
– Ты б молочка выпил… – сказала жена, заливаясь слезами.
– Какое уж там молочко… Может, скоро баланду хлебать буду!
Жена со страхом посмотрела на Иванова.
– Левеешь?
– Левею…
– Может, доктора позвать?
– При чем тут доктор?!
– Тогда, может, пристава пригласить?
Как все почти больные, которые не любят, когда посторонние подчеркивают опасность их положения, Иванов тоже нахмурился, засопел и недовольно сказал:
– Я уж не так плох, чтобы пристава звать. Может быть, отойду.
– Дай-то Бог, – всхлипнула жена.
Иванов лег в кровать, повернулся лицом к стене и замолчал.
Жена изредка подходила к дверям спальни и прислушивалась. Было слышно, как Иванов, лежа на кровати, левел.
Утро застало Иванова осунувшимся, похудевшим… Он тихонько пробрался в гостиную, схватил газету и, убежав в спальню, развернул свежий газетный лист.
Через пять минут он вбежал в комнату жены и дрожащими губами прошептал:
– Еще полевел! Что оно будет – не знаю!
– Опять небось газету читал, – вскочила жена. – Говори! Читал?
– Читал… В Риге губернатор оштрафовал газету за указание очагов холеры…
Жена заплакала и побежала к тестю.
– Мой-то… – сказала она, ломая руки. – Левеет.
– Быть не может?! – воскликнул тесть.
– Верное слово. Вчерась с утра был здоров, беспартийность чувствовал, а потом оборвалась печенка и полевел!
– Надо принять меры, – сказал тесть, надевая шапку. – Ты у него отними и спрячь газеты, а я забегу в полицию, заявку господину приставу сделаю.
Иванов сидел в кресле, мрачный, небритый, и на глазах у всех левел. Тесть с женой Иванова стояли в углу, молча смотрели на Иванова, и в глазах их сквозили ужас и отчаяние.
Вошел пристав.
Он потер руки, вежливо раскланялся с женой Иванова и спросил мягким баритоном:
– Ну, как наш дорогой больной?
– Левеет!
– A-a! – сказал Иванов, поднимая на пристава мутные, больные глаза. – Представитель отживающего полицейско-бюрократического режима! Нам нужна закономерность…
Пристав взял его руку, пощупал пульс и спросил:
– Как вы себя сейчас чувствуете?
– Мирнообновленцем!
Пристав потыкал пальцем в голову Иванова:
– Не готово еще… Не созрел! А вчера как вы себя чувствовали?
– Октябристом, – вздохнул Иванов. – До обеда – правым крылом, а после обеда левым…
– Гм… плохо! Болезнь прогрессирует сильными скачками…
Жена упала тестю на грудь и заплакала.
– Я, собственно, – сказал Иванов, – стою за принудительное отчуждение частновладельч…
– Позвольте! – удивился пристав. – Да это кадетская программа…
Иванов с протяжным стоном схватился за голову.
– Значит… я уже кадет!
– Все левеете?
– Левею. Уходите! Уйдите лучше… А то я на вас все смотрю и левею.
Пристав развел руками… Потом на цыпочках вышел из комнаты.
Жена позвала горничную, швейцара и строго запретила им приносить газеты. Взяла у сына томик «Робинзона Крузо» с раскрашенными картинками и понесла мужу.
– Вот… почитай. Может, отойдет.
Когда она через час заглянула в комнату мужа, то всплеснула руками и, громко закричав, бросилась к нему.
Иванов, держась за ручки зимней оконной рамы, жадно прильнул глазами к этой раме и что-то шептал…
– Господи! – воскликнула несчастная женщина.
– Я и забыла, что у нас рамы газетами оклеены… Ну, успокойся, голубчик, успокойся! Не смотри на меня такими глазами… Ну, скажи, что ты там прочел? Что там такое?
– Об исключении Колюбакина… Ха-ха-ха! – проревел Иванов, шатаясь, как пьяный. – Отречемся от старого ми-и-и…
В комнату вошел тесть.
– Кончено! – прошептал он, благоговейно снимая шапку. – Беги за приставом…
Через полчаса Иванов, бледный, странно вытянувшийся, лежал в кровати со сложенными на груди руками. Около него сидел тесть и тихо читал под нос эрфуртскую программу. В углу плакала жена, окруженная перепуганными, недоумевающими детьми.
В комнату вошел пристав.
Стараясь не стучать сапогами, он подошел к постели Иванова, пощупал ему голову, вынул из его кармана пачку прокламаций, какой-то металлический предмет и, сокрушенно качнув головой, сказал:
– Готово! Доспел.
Посмотрел с сожалением на детей, развел руками и сел писать проходное свидетельство до Вологодской губернии.
К октябристу Чикалкину явился околоточный надзиратель и объявил, что предполагавшееся им, Чикалкиным, собрание в городе Битюги с целью сообщения избирателям результатов деятельности его, Чикалкина, в Думе – не может быть разрешено.
– Почему? – спросил изумленный Чикалкин.
– Потому. Неразрешенные собрания воспрещаются!
– Так вы бы и разрешили!
«Ваше благородие, клапан-то отпустите»
Околоточный снисходительно усмехнулся.
– Как же это можно: разрешить неразрешенное собрание. Это противозаконно.
– Но ведь, если вы разрешите, оно уже перестанет быть неразрешенным, – сказал, подумавши немного, Чикалкин.
– Так-то оно так, – ответил околоточный, еще раз усмехнувшись бестолковости Чикалкина. – Да как же его разрешить, если оно пока что – неразрешенное? Посудите сами.
– Хорошо, – сказал зловеще спокойным тоном Чикалкин. – Мы внесем об этом в Думе запрос.
– Распишитесь, что приняли к сведению, – хладнокровно кивнул головой околоточный.
Когда октябрист Чикалкин остался один, он долго, взволнованный и возмущенный до глубины души, шагал по комнате…
– Вы у меня узнаете, как не разрешать! Ладно!! Запрос надо формулировать так: известно ли… И тому подобное, что администрация города Битюга своими не закономер…
Чикалкин вздохнул и потер бритую щеку.
– Гм. Резковато… Может, так: известно ли и тому подобное, что ошибочные действия администр… А что такое ошибочные? Ошибка – не вина. Тот не ошибается, кто ничего не делает. Да что ж я в самом деле, дурак… Запрос! Запрос! Не буду же я его один вносить. А фракция – вдруг скажет: несвоевременно! Ну, конечно, скажет… Такие штуки всегда несвоевременны. Запрос! Эх, Чикалка! Тебе, брат, нужно просто министру пожаловаться, а ты… Право! Напишу министру этакое официальное письмецо…
Октябрист Чикалкин сел за стол.
– Ваше высокопревосходительство! Сим довожу до вашего сведения, что произвол властей…
Перо Чикалкина застыло в воздухе. В столовой гулко пробило два часа.
– … что произвол властей…
В столовой гулко пробило половину третьего.
– …что произвол властей, которые…
Рука онемела. В столовой гулко пробило пять.
– …что произвол властей, которые…
Стало смеркаться.
– Которые… произвол, котор…
И вдруг Чикалкину ударило в голову:
– А что, если…
Он схватил начатое письмо и изорвал его в клочья.
– Положим… Не может быть!.. А вдруг!
Октябрист Чикалкин долго ходил по комнате и наконец, всплеснув руками, сказал:
– Ну, конечно! Просто нужно поехать к исправнику и спросить о причине неразрешения. В крайнем случае – припугнуть.
Чикалкин оделся и вышел на улицу.
– Извозчик! К исправнику! Знаешь?
– Господи! – с суеверным ужасом сказал извозчик, – да как же не знать-то! Еще позавчерась оны меня обстраховали за езду. Такого, можно сказать, человека, да не знать! Скажут такое.
– Что же он – строгий? – спросил Чикалкин, усаживаясь в пролетку.
– Он-то? Страсть. Он, ваше высокоблагородие, будем прямо говорить – строгий человек. И – и! Порох! Чиновник мне один анадысь сказывал… Ему – слово, а он сейчас ножками туп-туп, да голосом: в Сибирь, говорит, вас всех!! Начальство не уважаете!!
– Что ж он – всех так? – дрогнувшим голосом спросил Чикалкин.
– Да уж такие господа… Строгие. Если что – не помилуют.
Октябрист Чикалкин помолчал.
– Ты меня куда везешь-то? – неожиданно спросил он извозчика.
– Дык сказывали – к господину исправнику…
– Дык сказывали! – передразнил его Чикалкин. – А ты слушай ухом, а не брюхом. Кто тебе сказывал? Я тебе, дураку, говорю – вези меня в полицейское управление, а ты к самому исправнику!.. Мало штрафуют вас, чертей. Заворачивай!
– Да, брат, заговорил Чикалкин, немного успокоившись. – В полицейское управление мне надо. Хе-хе! Чудаки эти извозчики… ему говоришь туда, а он тебя везет сюда. Так-то, брат. А мне в полицейское управление и надо-то было. Собрание, вишь ты, мне не разрешили. Да как же! Я им такое неразрешение покажу! Сейчас же проберу их хорошенько, выясню, как и что. Попляшут они у меня! Это уж такая у нас полиция – ей бы только придраться. Уже… приехали?.. Что так скоро?
– Старался, как лучше.
– Могу я видеть пристава? – спросил Чикалкин, входя. – То есть… господина пристава?…можно видеть?
– Пожалуйте.
– Что нужно? – поднялся навстречу Чикалкину грузный мужчина с сердитым лицом и длинными рыжими усами.
– Я хотел бы этого… спросить вас… Могу ли я здесь получить значок для моей собачки на предмет уплаты городского налога?
– Э, черт! – отрывисто вскричал пристав. – Шляются тут по пустякам! В городской управе нужно получать, а не здесь. Герасимов, дубина стоеросовая! Проводи.
По пустынной улице города Собакина тихо брел человек. Когда он завернул за угол – ему навстречу попались двое прохожих.
Один из них взглянул на него и сказал товарищу:
– Какое симпатичное лицо. Не знаешь – кто это?
– Это редактор нашей «Собакиной жизни».
– А, это вон кто! Препротивная физиономия. Поколотить его разве, благо никого нет поблизости.
– За что?
– Он вчера в своей газетишке выругал моего тестя, базарного старосту. Эх… только рук марать не хочется!..
Зять базарного старосты обернулся назад и крикнул редактору «Собакиной жизни»:
– Эй, ты, морда! Попадешься ты мне когда-нибудь в темном уголке! Спущу я тебе шкуру.
Редактор, приостановившись, выслушал это обещание и сейчас же забыл о нем. Ему было не до того – нужно было спешить в редакцию.
В редакционной комнате сидел секретарь редакции и высчитывал что-то по пальцам. Увидев редактора, холодно протянул ему руку и ядовито усмехнулся:
– Спасибо-с, дорогой! Удружили-с.
– Что еще?
– Кто вас просил выбрасывать из моей статьи о шоссейных дорогах вторую половину?
– Опасно, милый. Вы там чуть ли не исправника касаетесь.
Секретарь встал, неторопливым движением впутал сухие пальцы в свои длинные волосы, закрыл глаза и тихо сказал:
– Будьте вы все прокляты отныне и до века с вашей трусостью, расчетливостью, тактичностью, недомыслием, вашими исправниками, шоссейными дорогами, со всем вашим гнусным тоскливым арсеналом лжи и угодничества! Умный человек никогда не выкинул бы второй половины «о шоссейных дорогах»!..
– Однако на прошлой неделе нас за меньшее оштрафовали на триста.
Закрыв уши и повалившись на диван, секретарь кричал нервно и громко:
– Прокляты! Будьте прокляты!
В три часа пришел неизвестный посетитель. Он спросил редактора, ввалился к нему в комнату, бросил на стол какой-то большой тюк и прохрипел:
– Нате, получайте. Отдавайте мои деньги назад!
– Что это такое?
– Это ваша глупейшая «Собакина жизнь». С начала года. Берите вашу газету, отдайте мне мои деньги.
– У нас не принято возвращать подписчикам деньги.
– Да-а-а? – заревел посетитель. – Деньги возвращать не принято, а чепухой кормить подписчика принято? Давать хорошие свежие новости не принято, а «еще об уме слонов» – принято? Освещать жизнь и неустройство провинции не принято, преследовать и обнаруживать злоупотребления мерзавцев не принято, а «простейший способ приготовления замазки для склеивания фарфора» – это принято? И «сколько помещается бацилл в капле воды» – тоже принято? И «материалы к истории завоевания хивинского ханства» – тоже принято? Получайте вашу паршивую газету, отдавайте мои денежки! Тут двух номеров не хватает – жена варенье завязывала – черт с вами, вычтите гривенник… А остальные давайте! Слышите? Начхать мне на то, сколько слонов помещается в капле воды – слышите?.. Пожалуйте денежки-с!
Выйдя из редакции, редактор «Собакиной жизни» пошел домой обедать.
– Пришел? – встретила его жена. – Явился? Кушать хочешь – лопай вареный картофель! Больше ничего нет!!
– Неужели деньги уже вышли? – опустив голову, пробормотал редактор.
– Ах, дитя прелестное! Институточка в передничке! «Неужели вышли?» На прошлой неделе триста заплатили за «околоточного в нетрезвом виде», да 14-го двести за «что нам нужно, чтобы укрепиться на Желтом море»… Укрепился?.. Забыл? Тебе не жену иметь, а в тюрьме баланду хлебать!.. Тоже! Робеспьер выискался… Буланже! «Аллон занфан». Туда же…
Редактор съел картофель, взял из комода чистый платочек и ушел из дому.
– Что вам угодно? – спросили его в передней губернаторского дома.
– Его превосходительство господина губернатора можно видеть? Вызывали меня.
Пошли. Справились. Оказалось – видеть можно.
– А, это вы! – сказал губернатор. – Я вызвал вас затем, чтобы сказать, что вы играете в плохую игру. Вы знаете, о чем я говорю? То-то же… Я понимаю, что означает фраза: «культурные начинания мыслимы лишь в атмосфере настоящего успокоения»! Понимаю-с. Знаете ли вы о существовании статьи 173 параграфа 17-в?
– Какой? Виноват…
– Я говорю: статьи 292 параграфа 9-б?
– Я… не знал…
– Он не знал о существовании 423 статьи параграфа 3-д!! Что же вы тогда знаете? Статья 92 параграфа 7 гласит: виновный – и так далее, подвергается – и так далее.
Редактор вынул чистый носовой платок, сел на пол и заплакал…
– Ваше превосходительство! Где-то в Италии, во Франции, в Германии ходят по улицам люди и улыбаются, и им тепло… и они смеются… и у них есть счастье… и у них есть личная жизнь… деточки радостные бегают… Ваше превосходительство! Чем же я виноват, что я не немец?
– Что за вздор?!
Редактор махнул рукой.
– Ох, не то я хотел сказать… Ну, да все равно… Позвольте мне, пожалуйста, поплакать! Я паркета не испорчу – я в платочек. Эх, родненький!.. Поговорим, как брат с братом. Все равно уж. Ну что я вам сделал? Зачем параграф 7-д? Смотрите: ну разве я не человек? У меня есть и сердце, и легкие, и кости, как у других людей… зачем же легкие у меня гниют, сердце сжимается, а кости ноют?.. Ваше превосходительство! Возьмите мою голову, обнимите ее одной рукой, прижмите к груди и погладьте мои волосы: «бедный ты, мол, бедный… Нету тебя ни одного луча светлого, ни одной минуточки теплой, тихой»… Смешались бы наши слезы, и выросло бы вам от этих слез на том свете райское дерево со сладчайшими яблочками!.. Или хотите так: я положу голову на паркетик, а вы каблуком по ней хряснете – и конец… Го-о-осподи! Ах, да и устал же я!..
– Зачем же мне вас каблуком, – нахмурился генерал. – Я люблю литературу и уважаю ее представителей. Но все нужно в пределах закономерности, на основании тех законоположений, кои… на срок действия охраны… размером не выше трех месяцев… возбуждение одной части населения против другой… сенатское разъяснение… с заменой в случае несостоятельности.
Генерал долго говорил мягким сочувственным голосом, плавно качая в такт рукой.
А притихший редактор сидел согнувшись у его ног и глядел под письменный стол полузакрытыми спокойными глазами.
Был мертв.
Не могу сказать, чтобы я, в качестве трупа, испытывал какие-нибудь совершенно новые, еще никем не испытанные ощущения. Я уверен, что большинство нас, русских, в последнее время превосходнейшим образом прошло всю гамму переживаний выдержанного в гробу трупа; но дело в том, что все остальные, как самые настоящие трупы, не отдавали себе в этих переживаниях отчета. А я могу дать полный отчет и не требую за это никаких почестей и наград, от которых на моем месте не отказался бы всякий другой разоткровенничавшийся труп.
Я не знаю – есть ли в жизни каждого трупа такая резкая граница, до которой он чувствовал бы себя настоящим живым, жизнерадостным человеком, а перешагнув эту границу, должен бы заявить поспешно и категорически:
– Ага! A вот с этого момента я делаюсь трупом!
Со мной это случилось. Я уловил этот роковой момент.
Третьего дня я был жив: мы сидели целой компанией у Тихоходова и рассуждали о том, что в России не разрешаются самые безобидные союзы и общества.
– Вы знаете, – кричал я, – почему они не разрешили какого-то Бахлушского союза поощрения полезных ремесел? Потому что «союз, видите ли, взял на себя непосильную задачу, которая невыполнима по местным условиям». Да вам-то что?! Вам какое дело – выполнима или не выполнима?!
– Безобразие!
– Возмутимый произвол!
– И чего это полиция смотрит? – машинально проревел кто-то, желая, по русскому обыкновению, свалить всякую вину на полицию.
Я хрипло кричал, размахивая руками:
– А где, я вас спрошу, нормальные законы о печати?! Где они? Может быть, у вас в кармане? Или у Черта Иваныча за пазухой?
Было пять часов утра.
На другой день я проснулся утром очень поздно и долго лежал в кровати. Думать не хотелось, была невыносимая, какая-то предсмертная тоска.
Я взял свежую газету и развернул ее.
– Из Москвы высылают пятилетнего сына акушерки еврейки Юдиулевич, который не имеет права жительства. Мать его, по закону, имеет право жительства.
Я прочел это известие, и меня удивило то обстоятельство, что я не возмутился.
– Отчего же мы не возмущаемся? – спросил я сам себя. – Ведь это же неслыханный факт! Как может маленький, крохотный еврейчик угрожать государственному спокойствию? За что его высылают? Ну же – возмущайся!
Внутри меня все молчало.
Тщетно я старался раздразнить себя, поставить на место акушерки, у которой отнимают сына, или на место этого маленького мальчика, которого лишают матери.
Тяжелая равнодушная мысль свернулась комком и залегла куда-то на самое дно.
Тогда я попробовал придать всему факту юмористическую окраску, чтобы рассмешить себя, чтобы хоть этим расшевелить себя, если мне не удается возмутиться или растрогаться.
– Смешно, должно быть, – сказал я вслух, – как этот маленький еврейчик убегает по московским бульварам от целого отряда конной и пешей полиции, а сзади бежит встревоженная мать и щелкает акушерскими щипцами.
– Нет, – равнодушно сказал я, зевая. – Это не смешно. Нет здесь ничего смешного и ничего ужасного… Пусть вышлют маленького еврея, вышлют большого – пусть! Дума там какая-то заседает – пусть. Хочет, пусть заседает, не хочет – не надо. Гегечкори там разный, или Гучков, или еще кто – пусть себе живут. А не хотят – могут умереть. И Финляндию пусть по кусочкам растащат – не важно.
И спросил я сам себя:
– А интересно знать – что же важно?
И правдивая мысль ответила:
– Во-первых, ничего нет на свете важного, дорогого, а во-вторых, зачем ты говоришь «интересно»?.. Тебе ведь ничего не интересно… Зачем же произносить пустые звуки?
И почувствовал я, что шагаю через границу.
– Баста, – равнодушно прошептал я. – Труп. Ну и труп. Ну и наплевать.
Вот как я сделался трупом.
Я одевался, когда пришел Тихоходов.
– Здравствуй, – сказал я. – А знаешь, маленького еврейчика из Москвы высылают. От матери отнимают.
– Да, – ответил Тихоходов. – Акушерка. Администрация высылает.
– Что ты на это скажешь?
– Да что… Придется ему уехать.
– А какого ты мнения на этот счет? – спросил я, подозрительно глядя на него.
– Да какого же мнения: высылают, и пусть себе высылают.
– А тебе ничего?
– А мне что – не меня же высылают!.. Будут высылать – тогда и закричу.
– Может, и тогда не закричишь?
– Может, и не закричу.
– Труп, – одобрительно сказал я.
– Что?
– Труп. Нашего полку прибыло. Трупы мы с тобой, Тихоходов. Ты и я.
– Неужели? – прошептал он. – Вдвоем страшно. Мало нас.
– Может быть, и еще есть.
Я позвонил. Вошел слуга.
– Слушай, Павел… знаешь, новый закон вышел. Если ты будешь нехорошо вести себя – я имею право тебя высечь.
– Что ж, – равнодушно сказал Павел. – Секите.
– Разве тебе не обидно?
– Что ж там обижаться. Пусть!
– Труп, – засмеялся я. – Ступай. Тихоходов, пойдем на улицу.
Вышли на улицу. Сели на извозчика.
– Ну, ты! Пошевеливайся.
Извозчик обернулся к нам, и его провалившийся рот благодушно засмеялся.
– А чего же шевелиться?
– Как чего? Плохо будешь ехать – мы тебя оштрафуем.
– Тихо буду ехать – оштрафуете, скоро буду ехать – оштрафуют. Для нас все едино.
– Труп, – радостно сказал я. – Нас много, нас много.
На улицах кипела жизнь. Мимо нас пробегали солидные трупы, спешащие на службу, и элегантные, шикарно одетые трупы в модных шляпах и легких весенних платьях. Эти трупы были женские, и они гуляли. Проносились маленькие утомленные трупики с ранцами за плечами, а за ними плелись страшные, зеленые трупы целой вереницей с досками за плечами. На досках было написано: «Сегодня решительная борьба».
«Тризна»
Все – и солидные трупы, и шикарные трупы и дети – делали вид, что они живые, и поэтому все с натугой разговаривали, смеялись. Но всем было страшно, потому что каждый был уверен, что только он один труп, а кругом все живые.
Никто не догадывался.
А мы с Тихоходовым знали и смеялись.
Первое время нас забавляло это стремительное шествие веселых, преувеличенно живых трупов, но потом мы утомились.
Свернули в тихую улицу.
– Теперь мне интересно, – сказал Тихоходов, – остался ли в городе кто-нибудь в живых?
– Во-первых, тебе это неинтересно, а во-вторых, никого, вероятно, нет в живых.
Но я ошибся. Сейчас же мы увидели живого человека.
Это был постовой городовой – единственный, который не напоминал собой унылого трупа.
Он веселился: проходивший парень сдернул с головы торговки платок и надел его на себя – городовой расхохотался; дворник окатил из рукава водой задремавшего извозчика – это страшно развеселило городового. Но смех его звучал одиноко: торговка машинально сдернула с головы парня платок и надела на себя, а парень равнодушно пошел дальше. Обливающий дворник и обливаемый извозчик были каменно-молчаливы и апатичны.
И только гулко и одиноко смеялся городовой.
– Жутко ему, поди, среди покойников, – пожалел его Тихоходов.
– Сторож при морге, – покачал я головой. – Не сладко им. Тихоходов! Зайдем в эту мертвецкую, где кормят.
Мы зашли в ресторан, а потом, когда наступил вечер, поехали в анатомический театр смотреть какой-то фарс, весело разыгранный несколькими разложившимися трупами.
Так теперь и живем. Ничего, пустое.
Симеон Плюмажев был в этот вечер особенно оживлен… Придя ко мне, он засмеялся: подмигнул, ударил меня по плечу и вскричал:
– Хорошо жить на свете!
– Почему? – равнодушно спросил я.
– А вот Рождество скоро. Каникулы… Отдохнем от думской сутолоки. А вы почему… такой?
– Мне тяжело, вообще. Как вспомню я истязания политических каторжников в Зерентуе и их самоубийство – так сердце задрожит и сожмется.
Он протяжно свистнул.
– Вот-о-но-что… Да ведь это закона не нарушает.
– Что не нарушает?
– Да что их пороли.
– Послушайте, Плюмажев…
Он потонул в мягком кресле и добродушно кивнул головой.
– Конечно! Статья закона гласит: «За маловажные преступления и проступки каторжникам полагаются розги не свыше ста ударов». Еще недавно по этой же статье до 1906 года полагалось, кроме розог, наказывать плетьми даже за маловажные поступки. Это отменено, о чем я весьма сожалею…
– Что вы такое говорите, Плюмажев?! Стыдитесь!.. Ведь вы же интеллигентный, культурный человек, член Думы…
– Вот именно, потому я и говорю. Раз человек в чем-нибудь виновен, он должен понести наказание. Под влиянием иудейского страха, под влиянием трусости, позорной трусости, многие начальники тюрем отделяли этих политических каторжников от обыкновенных и не приводили в исполнение, не применяли тех кар, которые закон повелевал применять. К счастью, нашелся в вологодской тюрьме, а также в зерентуйской тюрьме истинный гражданин, истинный человек, исполнитель закона, который в надлежащем случае выпорол надлежащее количество негодяев {Подлинные слова с трибуны Маркова второго.}.
– Плюмажев, Плюмажев! – горестно всплеснул я руками. – Кто ослепил вас? Неужели вы не понимаете, что дело государства – только обезвредить вредные для него элементы, но не мучить их… не истязать!
– Поррроть! – взвизгнул Плюмажев. – Раз он преступник – нужно его пороть!!
Я встал. Прошелся по комнате.
– Значит, по-вашему, всякого преступника нужно пороть?
Плюмажев ответил твердо и значительно:
– Да-с. Всякого.
– Даже такого, который что-нибудь украл, утаил, присвоил?
Плюмажев замялся немного и потом ответил:
Даже такого.
Я, пожав плечами, молча позвонил. Вошел слуга.
– Пантелей! Позовите еще Евграфа и дожидайтесь в передней моих приказаний.
– Для чего это он вам? – засмеялся Плюмажев.
Я вынул из ящика письменного стола бумагу и развернул ее перед Плюмажевым.
– Знаете ли вы, Сеня, что это такое?
– Н…нет.
– Это, Сеня, копия с протокола, который составлен на вас за утаивание гербового государственного сбора.
– Ну-ну, – ненатурально засмеялся Плюмажев, – кто старое помянет – тому глаз вон. Порвите эту бумажонку – я вас хорошей сигарой угощу.
– Постойте, Сеня… Вы соглашаетесь с тем, что вы утаиванием гербового сбора обворовывали казну?
– Эко сказал! – засмеялся Плюмажев. – А кто ее нынче не обворовывает?
– Сеня! – торжественно сказал я. – Имели ли вы какое-нибудь наказание за это преступление? Не имели? Так по долгу справедливости вы его будете иметь, Сеня! Я вас сейчас высеку розгами.
– Фома! – вскричал Плюмажев, как мячик вскакивая с кресла. – Ты не имеешь на это права!!
– Сеня! Я имею право, основываясь на твоих же словах: раз человек преступник – надо его пороть.
– Но ведь это же, вероятно, чертовски больно! Фома! Поедем лучше куда-нибудь в ресторанчик, а? Выпьем бутылочку холодненького…
– Нет, Сеня… как я сказал – так и будет. Ты преступник – я тебя и выпорю. Эй, Пантелей, Евграф!..
Едва вошли слуги, как Плюмажев изменил растерянное выражение лица на спокойное, осанистое.
– Здравствуйте, братцы, – сказал он. – Мы вот, того… с вашим барином пари подержали: больно ли телесное наказание розгами. Хе-хе. Думаете, небось: «Чудят баре!..» Ну, ладно. Если все хорошо будет, на чай получите…
– Никакого пари мы с ним не держали, – хладнокровно сказал я. – А просто я хочу его высечь за то, что он воровал казенные деньги.
– Thomas! – укоризненно вскричал Плюмажев. – Devant les domestiques… {Фома!.. Перед слугами… (фр.).}
– Раздевайтесь, Сеня. Сейчас вы узнаете, приятно ли интеллигентному человеку обращение, за которое вы так ратуете…
– Чудак ты, Фома, – покрутил головой Плюмажев. – Вечно ты такое что-нибудь придумаешь… комичное.
Он снял сюртук, жилет, сорочку, погладил себя по выпуклой груди и сказал:
– Что это, как будто сыпь у меня? Ветром охватило, что ли?
Я смотрел на этого человека и диву давался: откуда он брал в эту минуту столько солидности, величавости и какой-то ласковой снисходительности.
Надеюсь, – сказал он внушительно, – это останется между нами?..
Когда слуги положили его на скамью и дали несколько ударов, он солидно откашлялся и заметил:
– А ведь не особенно и больно… Так что-то такое чувствуешь… И не показалось мне это противным.
– Довольно! – крикнул я и отошел, уткнувшись лицом в угол.
Так стоял я, пока он не оделся. Обернулись мы лицом друг к другу и долго стояли, смотря один на другого.
– Нынче летом, – сказал Плюмажев, – видел я в Москве одну девочку итальянку. Актриса с отцом играет. Можете представить: маленькая, а играет, как взрослая.
– Очень страдает? – спросил я.
– Что такое?
– Ваше самолюбие. Ведь я вас высек сейчас.
Он солидно засмеялся.
– Шутник! А что, Фома, не найдется у вас стаканчика чаю? Жажда смертельная.
Нам подали чай. Я потчевал его вареньем, чаем, а он солидно благодарил, рассказывал думские новости и причмокивал, слизывая с ложечки варенье.
– Да, – вздохнул я после долгого молчания. – Такой человек, как вы, не поймет самоубийства Сазонова.
– Пороть их всех нужно, – машинально сказал Плюмажев.
Потом он что-то как будто вспомнил, побледнел и боязливо посмотрел на меня.
– Сознайтесь, Сеня… – засмеялся я. – Ведь я знаю, о чем вы думаете: разболтаю я о том, что было, или нет? Небось тысячи рублей не пожалели бы, чтоб молчал.
– Уж и тысяча, – поморщился он. – И на пятистах отъедешь. Сейчас дать?
– Гадина! Пошел вон.
Он засуетился, вскочил, пожал мне руку и озабоченно сказал:
– Да… пора мне! Засиделся. Гм!.. Ну, всех благ. Заглядывайте.
Старый провокатор, носивший партийное прозвище – Волк, сидел в своей большой неуютной комнате и тревожно прислушивался к радостному перезвону праздничных колоколов.
Он вспомнил свою молодость, мать, ведущую его, маленького, чистенького, в церковь, и этот перезвон – мучительно радостный и ожидательно-праздничный. И когда он подумал о своем теперешнем поведении, о своем падении в пропасть предательства – сердце его сжалось и на глазах выступили слезы… А колокола радостно гудели:
– Бом-бом! Бом-бом!
– Нет! – простонал провокатор. – Больше я не могу!.. Сердце мое разрывается от раскаяния!.. Довольно грешить! Пойду и признаюсь во всем – пусть делают со мной, что хотят. Никогда не поздно раскаяться в своих грехах.
Он оделся и вышел из дому.
Идя по улице, Волк бормотал себе под нос:
– Пойду прямо в полицию и расскажу все начистоту: как выдавал революционерам ее тайны и как я однажды стянул со стола полковника предписание об обыске у своего знакомого эсера. Все выложу! Пусть сажает в тюрьму, пусть делает со мной, что хочет!..
– Бом-бом! Бом-бом! – радовались колокола.
По мере приближения к дому полковника шаги Волка все замедлялись и движения делались нерешительнее и нерешительнее.
Новое чувство зажигалось в груди старого Волка.
– Куда я иду? – думал он. – Разве мне сюда нужно идти каяться? Кому я делал тяжкий вред? Кого продавал? Товарищей? А они мне доверяли… Ха-ха! Туда и иди, старый Волк! Перед ними и кайся!
Взор его просветлел.
Он решительно повернулся и зашагал в обратную сторону, по направлению конспиративной квартиры товарища Кирилла.
– Приду и прямо скажу: так и так, братцы! Грешник я великий, за деньги продавал вас – простите меня или сделайте со мной, что хотите.
Он всхлипнул и вытер глаза носовым платком. Ему самому было жаль себя. Вдали показались окна квартиры товарища Кирилла.
– Приду и скажу, – бормотал Волк. – Обманывал я вас!.. И полицию обманывал, и вас обманывал. Полицию даже больше.
Он замедлил шаг, остановился и задумался.
– Гм… Ведь если я полицию больше обманывал, я перед нею и должен каяться. Ей я и должен признаться, что вел двойную игру. Она не виновата в том, что она полиция, – она исполняет свои обязанности. Бедненький полковник… Сидит теперь, дома и думает: «Вот придет Волк, парочку сведений принесет». А я-то!
– Бом-бом! Бом-бом! – разливались колокола.
Волчьи глаза увлажнились слезами.
Он решительно повернул и пошел назад.
– …Сидит он и думает: «Придет Волк, принесет парочку сведений». Хорошо у него, уютно. Лампа горит, на стенах картинки… Тепло. Это не то, что те, которые недавно влопались. Сидят по камерам и скрипят зубами. Поддедюлил вас Волк!
Он вздохнул.
– А ведь им теперь, поди, холодно, голодно, в камерах каменные полы. Они мне доверяли, думали – свой, а я… Эх, Волк! Глубока твоя вина перед ними, и нет ей черты предела.
«Бом-бом! – ревели колокола. – Покайся, Волк! – Бом-бом!»
Схватившись за голову, застонал несчастный и побежал к товарищу Кириллу.
– Все скажу! Руки их буду целовать, слезой изойду. Где моя молодость? Где моя честность?
К Кириллу Волк не зашел.
Долго стоял он на улице, раздираемый сомнениями и обуреваемый самыми противоположными чувствами. Ему смертельно хотелось покаяться, никогда так, как теперь, не жаждал он очищения, умиротворения мятущейся души своей, и долго стоял так Волк на распутье:
– Куда идти?
И не знал.
Мимо него быстро прошел человек, лицо которого показалось Волку знакомым. Отложив на минуту раскаяние, Волк подумал:
– Где я видел этого человека? Да, вспомнил! Это Мотя. Я его частенько встречал в полиции!
В Волке проснулись профессиональные привычки.
– Куда это он идет? Ба! Да ведь это подъезд товарища Кирилла!..
Неужели…
Волк догнал Мотю и положил ему руку на плечо. Мотя обернулся, сконфузился и растерянно сказал:
– А, Волк! С праздником вас.
Но сейчас же он оправился, и его пронзительные глаза устремились на Волка.
– Вы… тоже сюда?
– Да, – сказал Волк, а про себя подумал: – Не думает ли он на меня донести, червяк поганый! Хорош бы я был перед Кириллом.
Он переступил с ноги на ногу и сказал:
– Видите ли, Мотя. Мне почему-то хочется быть с вами откровенным: я, в сущности, партийный работник, а в полицию хожу так себе… для пользы дела!
– Вот и прекрасно! – обрадовался Мотя. – Тогда и я буду откровенен: ведь я, признаться, проделываю то же самое!
Но в глазах Моти Волк заметил странно блеснувший огонек, который слишком поспешно был потушен опустившимися веками.
– Эге! – подумал Волк и, рассмеявшись, дружески хлопнул Мотю по плечу.
– К черту уловки и хитрости! Я вижу – вы парень ой-ой какой! Ведь я насчет партийности-то подшутил над вами. Ну, какой я, к черту, партийный работник, когда на днях типографию провалил.
– Xa-xa! – закатился хохотом Мотя. – То-то! Сообразили.
Но смех его показался Волку фальшивым, а глаза опять блеснули, погасли.
– Господи! – подумал, растерявшись, Волк. – Ничего я не разберу. Зачем бы ему являться к Кириллу, если он гласно работает на отделение? С другой стороны… Гм…
Мотя раздумывал тоже.
Так они долго стояли, в недоумении рассматривая друг друга.
– Пойди-ка, влезь в его душу, – думал растревоженный Волк. – Ну, времечко!
– Черт его знает, чем он, в сущности, дышит, – досадливо размышлял Мотя. – Ну, времена!
Постояв так с минуту, оба дружески улыбнулись друг другу, пожали руки и разошлись. – Мотя наверх, по лестнице, а Волк на улицу.
Выйдя на воздух, Волк вздохнул и прислушался: колокола перестали звонить.
– Ага! – облегченно подумал Волк. – То-то и оно. А то – каяться!
Не размышляя больше, зашагал он к полковнику и, вызвав его, сообщил, что Мотя очень подозрителен, что он шатается по конспиративным квартирам и что за ним надо наблюсти.
А Мотя в это время сидел в квартире Кирилла и говорил, опасливо озираясь:
– Подозрителен ваш Волк… Шатается к полковнику и, вообще, не мешало бы за ним наблюсти!..
Однажды, когда енисейцы, по обыкновению, встали утром, оделись, умылись, помолились Богу, сели за чай с маслом, вареньем, лепешками и взялись за газету – они неожиданно вскочили с выпученными глазами, раскрытыми ртами, будто через них пропустили электрический ток.
– О! – воскликнул каждый такой енисеец. – Не может быть?!
– В чем дело? – спросила каждая жена енисейца.
– Сообщают, что у нас в Енисейском уезде – в единственном месте России снято исключительное положение!.. Что у нас, в Енисейском уезде – в единственном месте России – восстановилось действие нормальных законов. Го-го-го!!.
С утра все енисейцы наскоро напились чаю и пошли на улицы смотреть: что теперь будет.
К их изумлению – все было по-старому; все расхаживали, солидно покрякивая от мороза, никто не появлялся в шубе, вывернутой мехом наружу, ни одна душа не пыталась стать на голову или закричать петухом, и только какой-то прохожий выполз из-под ворот на четвереньках… Но и тот, при ближайшем рассмотрении, оказался пьяным.
– Ты чего безобразишь, охальник! – набросились на него енисейцы. – Снимай вам, чертям, после этого чрезвычайную охрану!
– Нешто он понимает? Вот возьмут, да опять введут!
Пьяный поднялся с земли, заплакал и, с просветленным лицом, ударил себя в грудь.
– И сколько ж я, братцы, годов ждал этого самого!.. Уррра!!!
И ни у кого из енисейцев не нашлось больше ни слова осуждения. Улыбнулись, покачали головами, отправили пьяного домой и снова пошли бесцельно шагать по нормальным улицам, дыша нормальным воздухом и изредка раскланияваясь с нормально встреченными и нормальными околоточными.
Несколько дней спустя, один енисеец поссорился с супругой и, будучи выгнан ею, сказал:
– И не надо! Подумаешь… Пойду, переночую в гостинице.
Он приехал в одну гостиницу и потребовал номер. Ему сказали:
– Нет ни одного номера. Все заняты приезжими.
Он поехал в другую.
– Только одно место и осталось: под лестницей на корзине с бельем!
– Да что такое?
– Приезжие. Заняли даже кухню и буфетные стойки. А один привязал себя веревками к потолку, да так, вися, и спит…
В третью гостиницу он не мог даже добиться: у дверей стояли толпа с чемоданами и сундуками и кричала:
– Может, на чердаке где-нибудь?
– Ишь ты, ловкий какой – на чердаке!
– Мне бы, г. коридорный, в сарайчике для дров где-нибудь, или в дымовую трубу залезть, что ли… Нет ли рукомойника какого-нибудь пустующего?.. Мне бы только где ночь переспать!..
Енисеец потоптался около этой странной толпы, пожал плечами и пошел, недоумевая, прочь.
К утру так, – недоумевающий, – и замерз на улице.
Через несколько дней Енисейск представлял собою странное зрелище: на всех улицах горели костры, а вокруг костров кишмя-кишела самая разнообразная толпа: слышался гортанный кавказский говор, певучий жаргон евреев из Привислянского края, лихая малороссийская песня и быстрая кудреватая речь ярославца.
Енисейцы подходили, со страхом смотрели на это море костров и человеческих тел и все допрашивали:
– Кто такие?
– Приезжие.
– Зачем?!
– Уж очень на нормальное положение потянуло! Стосковались.
– Хучь недельку бы нам у вас пожить… Хорошо у вас.
– Что и говорить… Единственное вы, можно сказать, нормальное народонаселение.
– Это правильно. Пошлет же Господь.
С востока, с запада шли новые толпы.
Через неделю на улицах было тесно, и приезжие располагались за городом, в степи.
Еще через неделю появились в газетах зловещие, леденящие душу слухи, что Россия превращается в тихую, молчаливую пустыню…
«Свобода собраний»
А еще через неделю было опубликовано следующее:
– Ввиду громадного скопления в Енисейском уезде народных масс, что угрожает общественному порядку и спокойствию – в Енисейском уезде, впредь до отмены, вводится чрезвычайная охрана…
Бледные, унылые, молчаливые, стараясь не смотреть енисейцам в глаза, уезжали приезжие на восток, запад, юг…
Енисейцы враждебной толпой обступили их и злобно смотрели на своих недавних гостей.
– Дьяволы! Очень нужно было вам приезжать!
– Сидели бы дома!
– Не у вас, ведь, сняли охрану, а у нас!
– Поле-езли!..
– Чтоб вы лопнули! Ни себе, ни другим.
Один енисеец сорвал с головы шапку и бешено швырнул ее на мерзлую землю.
– Чего ты?
– Теперь – жди!!!
Итак – я в тюрьме! Боже, какая тоска… Ни одного звука не проникает ко мне; ни одного живого существа не вижу я.
О, Боже! Что это там?! На стене! Неужели? Какое счастье!
Действительно: на унылой тюремной стене моей камеры я увидел обыкновенную муху. Она сидела и терла передними лапками у себя над головкой.
Милая муха! Ты будешь моим товарищем… Ты скрасишь мое одиночество.
Я очень боюсь: как бы она, огорченная неприхотливостью пищи, не улетела от меня.
Устроим ей ужин.
Я беру кусочек сахару, смачиваю водой и, положив его рядом с крошками вареного мяса (не знаю, может быть, мухи едят и мясо), начинаю наблюдать за своим маленьким товарищем.
Муха летает по камере, садится на стены, на мою убогую койку, жужжит… Но она не замечает моих забот. Мушка, посмотри-ка сюда!
Я встаю с койки и начинаю осторожно размахивать руками, стараясь подогнать ее к столу. Не бойся, бедняжка! Я не сделаю тебе зла: мы оба одинаково несчастны и одиноки.
Ага! Наконец-то она села на стол.
Я не удержался, чтобы не крикнуть ей:
– Приятного аппетита!
В камере холодно.
Моя муха – мой дорогой товарищ – сидит на стене в каком-то странном оцепенении… Неужели она умрет? Нет!
– Эй, вы, тюремщики! Когда я был один, вы могли меня морозить, но теперь… Дайте нам тепла! Дайте огня!
Никто не слышит моих воплей и стуков. Тюрьма безмолвствует.
Муха по-прежнему в оцепенении.
Какое счастье! Принесли чайник с горячим чаем.
Милый друг! Сейчас и тебе будет тепло.
Я подношу осторожно чайник к стене, на которой сидит муха, и долго держу его так около мухи; вокруг распространяется живительная теплота; муха зашевелилась… Вспорхнула… Наконец-то! Мы должны, дорогой товарищ, поддерживать друг друга, не правда ли, хе-хе!
Сегодня не мог уснуть всю ночь.
Всю ночь меня тревожила мысль, что муха, проснувшись, начнет в темноте летать, сядет на койку, и я неосторожным движением раздавлю ее, убью моего бедного доверчивого друга.
Нет! Мне кажется – смерти ее я бы не перенес.
На столе горит лампа… Я лежу с открытыми глазами.
Ничего! Днем можно выспаться.
Какой ужас! Моя муха чуть не погибла в паутине. Я и не заметил этих адских сетей. Правда, паука я нигде не нашел, но паутина!
Я немного задремал, когда до моего уха донеслось еле заметное жужжание.
Встревоженный предчувствием, я вскочил… Так и есть! Она бродит у самого края паутины.
– Милый товарищ! Я так же попался в расставленные мне сети, и я предостерегу тебя от повторения этого ужасного шага. Кш!.. Кш!..
Я размахиваю руками, кричу, однако не настолько громко, чтобы испугать муху.
Заметив меня, муха мечется в сторону – и, конечно, попадается в паутину.
Вот видишь, глупыш!
Я снимаю рукой всю паутину и осторожно выпутываю из нее муху. О, если бы кто-нибудь так же разрушил и мою тюрьму и так же освободил меня.
Сегодня я не могу ни есть, ни пить.
Лежу на койке и бессмысленно гляжу в одну точку…
Муха исчезла!
Улетела, покинула меня, эгоистичное, самодовольное создание!
Разве тебе было плохо? Разве не был я тебе преданным, верным другом, на чью сильную руку ты могла опереться?! Улетела!..
Залетела я сюда из простого любопытства.
И сразу вижу, что сделала глупость.
Тоска смертная! Только что уселась на стену – привести себя в порядок и немного подремать, – как вздрогнула, чувствуя на себе чей-то взгляд.
Мужчина. Что ему нужно?
Глаза на меня так пялит, что даже стыдно. Не думает ли он меня укокошить? Вижу, что придется распроститься с отдыхом. Полетаю по камере. Эх!
Чего он ко мне пристает?
Намесил на столе какой-то сладкой дряни с вываренной говядиной – и гоняется за мной по камере, хлопая в ладоши.
Что за смешное, нелепое зрелище: человек, а прыгает, как теленок, потерявший всякое достоинство…
Придется усесться на стол, отведать его месива. Брр!..
Что он там кричит? Как не стыдно, право! А еще человек.
Ни минуты покоя!
Только что я завела глаза, задремала, как он стал кричать, колотить кулаком в дверь и доколотился до того, что ему принесли чайник с кипятком.
Что-то он предпримет?
Этого еще недоставало! Тычет горячим чайником прямо мне в бок… Осторожнее, черрт!
Так и есть: опалил крыло. Попробую полетать…
Прямо-таки смешно: я летаю, а он носится за мной с чайником.
Зрелище, от которого любая муха надорвет животики.
На дворе ночь, спать хочется невероятно, а он зажег лампу, лежит и смотрит на меня.
Все имеет свои границы! Я так истрепала нервы, так устала, что жду не дождусь, когда можно будет удрать от этого маньяка.
Ночью не выспишься, а завтра с утра, наверно, опять будет прыгать за мной с горячим чайником в руке…
Всему есть границы! Этот человек чуть не вогнал меня в гроб!..
Сегодня я подошла к паутине (паука давно нет, и мне хотелось рассмотреть это дурацкое сооружение…). И что же вы думаете! Этот человек уже тут как тут… Замахал руками, заорал что-то диким голосом и так испугал меня, что я метнулась в сторону и запуталась в паутине.
Постой! Оставь! Я сама! Я сама выпутаюсь… Да оставь же! Крыло сломал, медведь. Нога, нога! Осторожнее, ногу! Ф-фу!
Не-ет, миленький, довольно.
Что это? Сигнал на обед! Какое счастье! Открывается дверь, и я – адью!
Теперь уж не буду такой дурой. И сама хобота сюда не покажу, и товарищей остерегу:
– Товарищи-мухи! Держитесь подальше от тюремных камер!! Остерегайтесь инквизиции!
…Проснувшись, Илиодор долго лежал в постели. Вставать не хотелось: во рту было скверно и за окном моросил дождь. Он крикнул:
– Игнатий!
– Что прикажете, отец?
– Почему сапоги не вычищены?
– Да они вычищены.
– Врешь, врешь, лукавый! Я знаю, что я тебе сделаю: я предам тебя анафеме.
– Да за что же, помилуйте…
– Вот тебе: нерадивому отроку Игнатию за небрежное исполнение обязанностей – анафема!
– Мерси вас! Дослужился…
– Вот тебе. Выкуси!
– Уж, кажется, так чистил, все руки обломал. Должно быть вакса плохая.
– Вакса плохая?! Что ж ты молчишь. Тащи сюда коробку! Эта коробка? Ага! Я им покажу.
Илиодор вскочил с кровати, осмотрел коробку и, простирая руки, торжественно воскликнул:
– Акционерному обществу производства лаков и вакс «Молния» – анафема! Анафема! Анафема!
– А с меня как же… Снимите?
– С тебя? Ну, можно и снять, если тебе уж так приспичило. Какова погодка?
– Да, неважная. Такую грязищу замесили, что выйти нельзя.
– Ага, вот что. Грязище, на земной поверхности замесившейся – анафема!!
– Хватили, тоже, – пожал плечами Игнатий. – Будто грязи от вашей анафемы тепло или холодно. Ей все равно, что в аду, что тут. Да и не сама она замесилась, а люди замесили.
– Люди замесили?.. Человекам, замесившим с предыдущего на сегодняшнее число грязь – анафема!!
– Довольно уж вам. Кто и месил-то… Сами вчера и месили. А лучше бы вы на булочника нашего обратили внимание – который раз уже булки к чаю керосином продушены.
– Хорошо, – покорно сказал Илиодор. – Булочнику, булки керосином продушающему, – анафема! Мастерам его, подмастерьям и мальчикам, иже помогают разноске булок – анафема!
Он устало вздохнул и уселся за чай. Отпил глоток, подумал и встал:
– Мелочным керосиноторговцам, оптовикам и их наливным баржам – анафема! Нефтяным источникам, иже из земли бьют зря, а не бьют жидов, яко полагалось бы – анафема! Нефтеносным землям и новым на них заявкам – анафема! Департаменту, ведающему укрепление новых заявок – анафема! Министру оного ведомства – такоже! И председателю совета министров – сугубо!
– Эх, куда заехали, – удивился Игнатий. – Одевались бы лучше. С левой ноги, видно, встали.
– Левой ноге, поперек правой, забегшей – за прыткость, обстоятельствами не вызванную, – анафема! – заметил вскользь Илиодор, надевая сапоги.
– Сегодня одну ногу, завтра другую, – покачал головой Игнатий, – этак, вы, отец, по кускам сами себя предадите.
– И предам! – сердито крикнул Илиодор. – Не твое дело вмешиваться в деяния отцов церкви. Отчего платье не вычищено?!
– Щетки платяной нету.
– Отсутствию платяной щетки – анафема! – раздраженно сказал Илиодор, выходя из дому.
Идя по улицам, ворчал:
– Грязь-то какая анафемская. И все это дождик анафемский. Оно, и отцы города хороши. Не могут вымостить, анафемы. Их дело за этим смотреть. А не доглядели – полиция должна доглядывать. А полиция не доглядела – анафеме ее за это, анафему, предать.
– Здравствуй, отец Илиодор, сказал какой-то господин, приближаясь.
– А-а, борзописатель! Все лжу строчишь? Постой! Постой! Я тебя анафеме-то предавал?
– А, ей-Богу, не помню, – призадумался журналист.
– А ты вспомни. Может, уже предавал, так тогда что ж зря трудиться.
– Да это как же можно выяснить?
– На том свете выяснится.
– Гм… Не помню. Кажется, предавали.
– Ну, ступай с Богом, крапивное семя. Вот газетка твоя, кажется, без анафемы выходит. Надо бы ее…
– Спохватились! Вчера губернатор закрыл.
– Эх-ма! Ну и люди. Из-под носа у человека вытянуть готовы.
Журналист пожал плечами и ушел. Илиодор нерешительно почесал затылок и сказал крайне неуверенно:
– Губернатору, газету закрывши, – анафема!
А в мелочной лавке возгорелся спор:
– Без денег товара не выдам. Нет таких правил.
– Нет, ты мне выдашь, филистимлянин!
– Это, как хотите назовите, а товару не дам.
– А я тебя за это анафеме предам.
– Слыхали! С анафемы шубу не сошьешь.
– Так вот же тебе: лавочкину Перфильеву со чады – анафема!
– Дело ваше. А только товару не дам.
– Трижды анафема лавочнику Перфильеву!
– Мерси. И вам того же желаю. Терентий, проводи их.
– Хлопочешь, хлопочешь, – жаловался, ложась спать, Илиодор, – а толку ни на грош. И того прокляни и этого. День-деньской передохнуть некогда.
Игнатий сочувственно покачал головой и сказал:
– Это потому, что вы в розницу работаете, а не оптом. Оптом сподручнее.
– Да, как же – оптом-то?
– А так: предайте всю землю анафеме – уж тогда никто не вывернется. Всяк под нее влопается. И вам спокойнее.
– Ишь ты, а ведь верно.
Илиодор вскочил с кровати и привычным движением простер руки:
– Поверхность и недра всея земли, со всеми находящимися на них постройками и живым инвентарем, отныне и до века предаю…
– Кроме нас, отец, – подмигнул Игнатий. – Нам-то с вами чего в эту историю впутываться.
– Ладно!.. и живым инвентарем, кроме мниха Илиодора и служки Игнатия, – отныне и до века предаю анафеме навеки нерушимой!
– Ну, а теперь спать, – сказал он, меняя торжественный тон на обиходный.
И мирно заснули эти два человека – единственные в своем роде на всем земном шаре с его поверхностью, недрами и живым инвентарем.
Однажды в начале мая 1916 года (числа точно не помню) я был приглашен по телефону приехать в Царское Село.
Звонил адъютант бывшего царя, граф Чубатов:
– Государь очень хочет познакомиться с вами, приезжайте завтра утром запросто. Форма одежды – жакет.
«Неприкосновенность личности» и «свобода печати»
На другой день ровно в 12 часов утра я встретился с царем на усыпанной гравием дорожке сада, примыкающего к царскосельскому дворцу.
– Вот вы какой! – приветствовал меня Николай. – Я думал, вы старше.
– Это и для меня удивительно, ваше величество, – возразил я, – как я еще не превратился в дряхлого старика? При наших дурацких порядках человек в 20 лет может колесом согнуться!
– А что? – насторожился царь, бросая на меня недоумевающий взгляд исподлобья.
– Цензура душит. Прямо сил нет.
– Неужели? Я об это и не знал, – мягко заметил Николай (вообще, в обиходе он был чрезвычайно мягок и вежлив).
– Ну как же. Прямо дышать нельзя.
Почему-то этот разговор был ему не совсем приятен. Но он не показал виду и деликатно перевел разговор на другое:
– Читал ваши сочинения. Мне нравятся. Много есть смешного.
Я тоже читал его произведения: манифесты, рескрипты и прочее. Но мне они не нравились, хотя в них было еще больше смешного, чем в моих рассказах.
Конечно, я не сказал этого вслух, но про себя подумал: «А что, если поговорить с ним о делах российских совершенно откровенно, по душам, без утайки, называя вещи своими именами, критикуя все плохое и без уверток освещая все недостатки?».
Правда, для беседы с царем это была не совсем удобная тема, и от нее за версту несло бестактностью, но я подумал: «Мы здесь только вдвоем, нас никто посторонний не слышит, а если бы даже что-нибудь и вышло, то я могу от всего отпереться. Знать, мол, ничего не знаю, ведать не ведаю, а с царем беседовал только о жаркой погоде и о разведении шампиньонов».
Поди-ка потом докажи, что нет.
– Ваше величество! – воскликнул я в приливе какого-то неукротимого, неожиданно нахлынувшего экстаза. – Позвольте мне поговорить с вами откровенно!
– Сделайте одолжение, – спокойно сказал Николай, протягивая мне портсигар. – Вот скамеечка – присядем. Ну-с?
– Ваше величество! Конечно, не мое дело вмешиваться, но я должен сказать: с правительством у вас что-то неладное!
Он слегка поднял одну бровь и характерным, одному ему присущим движением потянул книзу ус:
– А что?
– Да как же! Неужели вы сами не видите, ваше величество?! Разве это министры? Дурак на дураке, жулик на жулике!
Он снисходительно улыбнулся в ус.
– Вы еще очень молоды, Аркадий Тимофеевич, чтобы судить их. Уверяю вас, это все достойные люди.
– Ну, полноте – достойные! Вся Россия стоном стонет от этих достойных людей. Думу они совершенно игнорируют, продовольствие расстраивается, армия воюет почти голыми руками, внутри страны все задавлено – народ ропщет – неужели вы этого не знаете?!
– Нет! – резко, почти грубо воскликнул он.
– Так знайте! – разгорячился и я в свою очередь. – Должны же вы знать об этом! Не забывайте, что вас называют Помазанником. Не зря же вас мазали, прости Господи!
– Конечно, не зря, – пожал он плечами. – Григорий Ефимович говорит, что на мне почиет благодать Божия.
– Свинья он, ваш Григорий Ефимович, – отрывисто сказал я. – Послушайте, дорогой мой, ну, допустимо ли это? Возьмем того же «Григория Ефимовича», как вы его называете. Ведь вы все-таки царь, и Александра Федоровна царица – ну, допустимо ли, чтобы вы оба сделались посмешищем всей Европы и Америки? Ну можно ли допускать, чтобы это грязное животное, с наружностью банщика и ухватками конокрада, бродило по вашим дворцам, заходя во все спальни с видом своего человека?! Вы меня простите, Николай Александрович, я, может быть, говорю резче, чем нужно, но… Неужели вы сами не чувствуете всего этого?! Ведь вы человек не глупый, я знаю, и если бы не ваши подхалимы-советники…
– Да Григория я, пожалуй, прогоню, – задумчиво сказал царь, гася сапогом докуренную папиросу.
– Мало! Ваше величество, этого мало. Нужно подумать не только о себе, но и о великой России!
Он опустил голову и прошептал:
– А что же я еще могу сделать? Кажется, все делаю.
Я сказал отрывисто и жестко:
– Дайте ответственное министерство!
– Но ведь тогда мой авторитет как Помазанника Божия будет поколеблен…
– А какой вам дурак это сказал? Наоборот, возрастет. Вы сразу сделаетесь популярным государем. Ах, ваше величество! Если бы вы знали, как легко государю сделаться популярным! Мне, частному человеку, нужно десяток лет употребить на то, чего вы можете достичь в один день. Народ добр, кроток и незлопамятен. Дайте ответственное министерство, исполните свой же манифест 17 октября (ведь обещали же) – да ведь вас на руках носить будут! Вот, теперь вы без многочисленной охраны нос на улицу боитесь высунуть, а тогда – гуляйте себе пешком по Невскому от 2 до 4 по солнечной стороне – и вы увидите, какой восторг будет вас сопровождать. Трудно вам дать, что нужно? Эх, будь я царем!
– Так вы думаете: дать ответственное министерство? – спросил царь, наморщив сосредоточенно рыжеватые брови.
– Чего тут думать! Я не индюк. Это и без думанья ясно как палец.
– Ну… попробуем. Так и быть. Послушаю вас, а там будет видно…
Он взял меня под руку и повел во дворец.
Через 10 минут указ о назначении ответственного перед Думой и народом министерства был нами составлен и проредактирован.
Николай позвонил:
– Отправить для распубликования!
Все это было бы, если бы царь захотел со мной разговаривать и послушался бы меня в свое время.
А так как он разговаривать со мной не хотел, преклоняя вместо этого ухо к устам холопов, льстецов и лизоблюдов, – то вот оно все так и вышло!
Пусть пеняет сам на себя.
Какое смешное ощущение: будто были мы, сатириконцы, волжскими бурлаками, еженедельно тащившими своими натруженными лямкой плечами и грудью тяжелую цензурную барку… Тащили, кряхтя и надрываясь, с проклятием внутри и делано веселой улыбкой на губах.
И вот, в тот момент, когда мы особенно напружились, почти совсем пригибаясь к земле, кто-то одним молниеносным взмахом острого ножа разрезал бечеву, и мы, освобожденные, чуть не ткнулись с размаху носом в землю.
Цензура…
Ах, читатель, надо сказать правду: ведь вы почти ничего не знаете о ней и уж совершенно ничего в ней не смыслите…
А мы знаем – ох, как знаем…
Мы, пожалуй, лучшие специалисты по цензуре.
Вам было хорошо: сидели вы утром в мягком халате за чашкой дымящегося кофе и, когда почтальон приносил аккуратно сложенный вдвое и обандероленный номер журнала, вы, сорвав ленивым движением бандероль, откидывались на спинку кресла и погружались в снисходительное чтение…
– Ну, что они там изобразили?
Разве вы знали тогда, что наша работа вкупе с цензурой напоминала промывание золота в вашгерде? Причем все золото оставалось в цензурных решетках, а дрянной шлак, песок и вода проскакивали в журнал и подавались вам еженедельно под видом «политической сатиры», которую вы со снисходительным видом обильными, но безопасными для правительства порциями принимали внутрь.
Цензура…
Все это осталось уже позади, и поэтому у меня с вами разговор о цензуре будет спокойный, без истерических воплей, проклятий и гнева… Это уже история.
А история величава и невозмутима.
Мне лично приходилось иметь очень много дела с цензурой, и опыт дает мне право вывести одно главное заключение, характеризующее всю цензуру:
– Всякий цензор, охранявший «устои», был – дурак.
Это отнюдь не бранная полемическая выходка, нет. Спокойно и холодно я говорю на основании девятилетнего опыта:
– Цензором назначали обязательно дурака.
А так как в петроградском комитете было цензоров несколько десятков, то эта внушительная группа цельных, крепко-сбитых, профильтрованных и проверенных дураков производила грандиозное, незабываемое впечатление.
Казалось, что по всей России был кликнут клич, были произведены среди всероссийских дураков прямые, тайные и всеобщие выборы, и результатом этого явились те несколько десятков великолепных породистых дураков, которым официально было присвоено наименование: «члены цензурного комитета».
В чем тут секрет – непонятно, но всякий свежий человек сразу мог отметить яркую связь между должностью цензора и особым устройством мозговых извилин, комплекс которых характеризует старого матерого опытного дурака.
Не как полемист, а как хирург, как ученый, рассматриваю я сейчас вскрытый цензорский мозг на своем операционном столе, и нет у меня сомнений и ясно мне, как божий день:
– Дурак ты, голубчик.
Результат моих исследований таков:
– Если цензор, значит – дурак. Если не дурак, значит, не цензор, а просто прохожий, забредший сюда, в это казенное желтое здание на Театральной улице, по ошибке, – и вот уже вижу я своими умственными очами, как зовет тебя, случайного прохожего, в свой строгий кабинет председатель цензурного комитета и говорит он тебе, строго наморщив брови: «А ведь вы, голубчик, нам не подходите. Какой же вы цензор? Вот вы пропустили и то, и это. Разве можно? Нет, вы для нас слишком умны».
А еще бы! Негоже быть умному человеку в этом царстве сплошных рафинированных дураков.
Были ли эти цензурные дураки злы? Нет. По совести говоря, не были. Они даже не мстили, если мы пробовали посмеяться над ними в журнале.
Надо быть справедливым: народ все был не злой, не яростный, но до бесконечности глупый.
Какое-то сплошное безысходное царство свинцовых голов, медных лбов и чугунных мозгов.
Расцвет русской металлургии.
Сейчас я подхожу к самому деликатному месту моей статьи… сейчас я буду рассказывать правду, только голую неприкрашенную истину, и я убежден, что читатель ни на йоту мне не поверит. Так оно все странно, неслыханно и ни на что не похоже.
Однако заверяю своим честным словом, что все нижеследующее – правда, которую может подтвердить любой из моих товарищей по работе.
Принужден сделать такое предисловие, переходя к фактам и иллюстрациям моей девятилетней работы с цензурой.
Однажды я вырезал из газет два циркуляра: одного министра о том, что нужно экономить бумагу и не вести ненужной переписки, и другого министра – о том, что министрам нужно писать с обращением «ваше высокопревосходительство», к директорам департамента – «ваше превосходительство» и т. д.
Эти циркуляры я распорядился набрать и вставить в журнал безо всяких комментариев и критики.
Цензура их не пропустила.
– Почему?! – завопил я
– Это издевательство, – со скорбной извиняющейся улыбкой объяснил цензор.
– Да ведь эти циркуляры были разосланы?
– Были.
– И напечатаны во всех газетах?!
– Напечатаны.
– И вы их пропустили?
– Пропустили.
– Почему же нам нельзя?
– Рядом они стоят. Неудобно. Если бы расставить их в разные номера – тогда другое дело.
Однажды мной был представлен на цензуру графический рисунок О. Шарлеманя – римский воин, потрясающий копьем. У ног его были сложены отрубленные вражеские головы, а под рисунком П. Потемкин подписал стихи, воспевающие доблесть римских воинов и прелести войны.
И вдруг меня вызывают в цензуру:
– Этот рисунок мы пропустить не можем.
– Что-о-о?
Я смотрю на цензора широко открытыми выкатившимися глазами. Он на меня – сквозь две хитро прищуренные щелочки.
– Я не понимаю, в чем дело. Что за причина?
Лукаво, с легким заигрыванием, он толкает меня локтем в бок:
– Ну да, не понимаете! Знаем мы, как вы не понимаете. О-о, вы, сатириконцы, хитрый народ, с вами нужно держать ухо востро!
– Даю вам честное слово, не понимаю!
– Не понимаете? Так, так…
Смотрит на меня с неописуемым лукавством, как авгур на своего собрата-авгура.
– Не понимаете? Будто! Ну я вам объясню. Вот тут у ног воина лежат четыре головы – так?
– Так.
– Хорошо-с. Одна, скажем, Абдул-Гамида, другая Мануэля Португальского, третья – персидского шаха… Так-с. (Значительно и тихо, приблизив свое лицо к моему лицу): – А четвертая голова – чья?
Ну разве это не страшно? Какие растленные, сплющенные мозги должны быть у этого дурака, чтобы в безобидном художественном рисунке на античную тему найти страшный намек на то, о чем тогда и думать боялись.
Ужаснее всего было то, что он не бушевал, не грозил мне скорпионами, а только тихонько и лукаво подхихикивал: «А что, мол, – хотели меня обойти? Ан, я вас и разоблачил!»
Однажды представили мы на цензуру рисунок, иллюстрирующий безобидный еврейский анекдот: еврей, сидя верхом на лошади, съезжает, благодаря ее прыжкам, к самому хвосту и кричит испуганно окружающим: «Давайте мне скорей другую лошадь – эта уже кончается».
Я готов дать любую премия тому человеку, который догадается, почему не был пропущен этот рисунок.
Не мог бы объяснить этого и я даже под угрозой смертной казни.
А цензор объяснил (факт!):
– Это неудобно. Тут у вас написано, что лошадь уже кончается, что еврей съезжает к хвосту…
– Ну?!!!!!
– Ну а теперь, вы сами знаете, когда стали поговаривать об отставке министра Хвостова – это намек, который всякому понятен.
В тот момент мне жгуче захотелось взломать ему перочинным ножом голову и заглянуть туда: что там? Вот бы, я думаю, закашлялся от пыли!
Когда сатириконцы предприняли издание детского журнала «Галчонок», то А. Радаков придумал напечатать в «Сатириконе» интригующее объявление: в одном номере только букву «Г», а в другом «а», в третьем «л» и т. д., пока не составится целое слово.
Но на первой же букве мы в цензуре споткнулись.
Едем объясняться:
– Почему такое?
– Не могу пропустить. У вас тут какое-то кривое что-то нарисовано.
– Ну да. Буква «Г». Что же тут нецензурного?
– Да ведь она на ногу похожа!
– С этим ничего не поделаешь. Всякая буква «Г» на ногу похожа.
– Вот это и неудобно.
В унисон раздались два вопля – мой и Радакова:
– Почему?
– Да как вам сказать… Видите ли… этот рисунок напоминает ногу, а у наследника Алексея, как известно, болит нога. Могут счесть за недостойную шутку. Тем более, что журнал-то – для детей.
Сказал и сам полураскрыл испуганно рот: не хватим ли мы его сейчас стулом по голове.
По лицу Радакова я ясно видел, что он был недалек от этого.
Но обошлось благополучно. После долгих убеждений пропустил и только в конце поторговался:
– Вот тут нарисован галчонок, а у него глаз похож на череп.
– Ну так что?
– Переделать бы. Ну зачем череп. Детский журнал и вдруг – череп.
Переделали.
Вспоминаю первые попавшиеся факты, которые пришли в голову. А их сотни, тысячи. Весь наш скорбный путь был усеян грудами «зарезанных» рисунков и статей, залит красными чернилами, слезами бессильной злобы и оглашен стонами муки и отчаяния.
«Редакторы у дверей Цензурного комитета»
Нас было мало, и мы не имели ружей и сабель. Мы все знали и ничего не могли сказать.
А пришли те, которых много, и у них были ружья и были сабли.
И они сказали.
Слава им и горячая благодарность за сорванные с нас цепи.
Теперь, когда почти весь мир грозно бряцает оружием, когда международные тучи сгустились до невозможности, мои советы начинающим полководцам должны сделаться настольной книгой для всякого неопытного полководца…
Все мы знаем, что у всякого военачальника во время войны есть только одно безудержное стремление: победить врага!
Но как это сделать, с чего начать и чем кончить? Неопытный человек решительно не знает.
А неопытность в военном деле – ужасная вещь.
Пока такой человек раздумывает, да примеривается, да взвешивает, – у него постепенно отбирают крепости, потом броненосцы, забирают в плен всех солдат, и вот наш неопытный полководец в один прекрасный день видит себя одиноко сидящим на лошади или миноносце, размахивающим победоносно золотым оружием «За храбрость», – но без войска, броненосцев и крепостей.
Что остается делать такому полководцу?
Извиниться перед родиной – выйти в отставку и заняться выпиливанием по дереву, игрой на окарине или коллекционированием почтовых марок – три поприща, которые почему-то привлекают сердца всех неудачников…
Чтобы этого не случилось – я позволяю себе дать ряд полезных советов и указаний на предмет: «Как вести войну».
Надлежит изготовить в главном штабе около десятка планов мобилизации, расположения крепостей, диспозиции и статистических данных о количестве и месте расположения ваших войск. Все изготовленное поручить наиболее расторопному и плутоватому чиновнику штаба продать соседним державам, содрав с них за такой лакомый кусок несколько десятков миллионов.
Вообразите же себе удивление и злость этих держав, когда все планы и сведения окажутся фальшивыми, а вы имеете лишних несколько миллионов для ведения победоносной войны…
Наиболее действенным можно признать следующий способ: на границе устанавливается ряд деревянных столбов через каждую сажень с прибитыми к верхушке каждого столба дощечками, на которых написано: «Вход посторонним строго воспрещается».
Можно легко представить себе ярость и бессильный гнев противника, когда он, дойдя до этой естественной преграды, – остановится и, потоптавшись на месте, должен будет уйти восвояси…
Некоторые стратеги, кроме того, советуют еще применять способ с зеркалом, заключающийся в следующем: на поле устанавливается громадное, в несколько верст, зеркало. Неприятель, победоносно шагая по полю, вдруг видит против себя другого неприятеля, шагающего ему навстречу не менее победоносно…
Тогда настоящему неприятелю ничего не остается сделать, как повернуться и убежать от своего собственного отражения.
Мы не рекомендуем этого способа по одной причине: а вдруг неприятель не испугается, а начнет стрелять… Что тогда? И хитрость будет раскрыта, и дорогое зеркало испорчено.
Нет, это не научный способ, это – утопия.
Выследив место расположения неприятеля, вы начинаете возводить вокруг него высокую крепкую стену. Сначала неприятель будет только радоваться этому, видя в такой стене удобную крепость для себя. Но радость его – преждевременна.
Ясно, что, когда вы замкнете неприятеля этой стеной, он очутится как в ловушке, и ему ничего не останется, как сдаться на позорных условиях или помереть с голодухи.
Для задуманной вами цели нужен специальный человек, но, мы полагаем, среди вашей многочисленной армии найти его нетрудно. Вы даете ему инструкции, он идет к аванпостам и заявляет, что его прислали вести переговоры с вражеским военачальником…
Военачальник обыкновенно ловится на эту удочку: принимает вашего посланника, который оказывается лишь ловким гипнотизером. Полчаса глаз на глаз – и остальное ясно: вражеский начальник приказывает своей армии сдаться, отдает свои пушки, провиант и сам попадает в плен. Конечно, никому и в голову не придет, что это дело рук загипнотизировавшего его вашего посланника.
Принцип всякой морской кампании – это вывести из строя как можно больше неприятельских судов.
Вот способ, который почти всегда удается: узнав тот фарватер, в котором крейсирует неприятельская эскадра, – вы выбираете самое глубокое место и насыпаете на дно громадную земляную гору, чуть-чуть выдающуюся из воды…
Вообразите же удивление броненосца, когда он, идя на всех парах по известному на картах глубокому месту, вдруг со всего размаху налетает брюхом на мель.
Вы изобретаете пушку, ядро которой летит несколько десятков тысяч верст по прямой линии не останавливаясь, и продаете с самым невинным видом через подставное лицо это ужасное изобретение неприятелям.
Они не замечают той страшной ловушки, которую вы им готовите, и, устроив такую пушку, стреляют в вас. Ядро преспокойно полетит, огибая весь земной шар, возвращается с противоположной стороны на старое место и бьет несчастных артиллеристов прямо по затылку.
Вообразите же их удивление, когда… и т. д.
Существует мнение, что борьба с вражеской воздушной эскадрильей совершенно невозможна.
Но и тут умный полководец может найтись.
Как известно, у всех неприятельских пилотов есть подробные карты вашей страны, в которых указаны местоположения городов, лесов и направление рек.
Что же делаете вы?
Да очень просто: стоит только вам перевести города совсем в другое место, выдернуть с корнем лесные деревья и вкопать их на место городов, а русло рек отвести совсем в другую сторону. Что же получится? Ясно: неприятель покрутится-покрутится, полетает-полетает – да и плюнет на все это дело.
Вернется на свои позиции и заявит начальству: – Мы ничего не понимаем. Очевидно, это совсем другая страна, с которой мы не воюем.
Вот те несколько военных приемов, применяя которые молодой полководец всегда выиграет войну.
Но, конечно, еще с большей уверенностью можно гарантировать полководцу выигрыш войны, если все предлагаемые мною вышеизложенные приемы будет применять не он, а неприятель.
Пройдет еще лет двадцать. Мы все, теперешние, сделаемся стариками…
Мировая война отойдет в область истории, о ней будут говорить как о чем-то давно прошедшем, легендарном…
И вот, когда внуки окружат кого-нибудь из нас у горящего камина и начнут расспрашивать о нашем участии в мировой войне, – воображаю, как тогда мы, старички, начнем врать!..
То есть врать будут, конечно, другие старички, а не я. Я не такой.
И так как я врать не могу, то положение мое будет ужасное.
Что я расскажу внукам? Чем смогу насытить их жадное любопытство? Был я на войне? Был. Кем был? Солдатом, офицером или генералом? Никем! Нелегкая понесла меня на войну, хотя меня никто и не приглашал.
Когда я, во время призыва, пришел в воинское присутствие, меня осмотрели и сказали:
– Вы не годитесь!
Я обиделся:
– Это почему же, скажите на милость?!
– У вас зрение плохое.
– Позвольте! Что у вас там требуется на войне? Убивать врагов? Ну, так это штука нехитрая. Подведите мне врага так близко, чтобы я его видел, и он от меня не уйдет!
– Да вы раньше дюжину своих перестреляете, прежде чем убьете одного чужого!..
Вышел я из этого бюрократического учреждения обиженный, хлопнув дверью.
Решил поехать на войну в качестве газетного корреспондента.
Один знакомый еврей долго уговаривал меня не ехать.
– Зачем вам ехать?! Не понимаю вашего характера! Что это за манера: где две державы воюют – вы обязательно в середку влезете!
Однако я поехал, и, как говорил этот мудрый еврей, – конечно, влез в самую середку…
На позициях (под Двинском) ко мне привыкли как к неизбежному злу.
Некоторые даже полюбили меня за кротость и веселый нрав.
Однажды подсел я к солдатам в окопе. Сидели, мирно разговаривали, я угощал их папиросами.
Вдруг – стрельба усилилась, раздались какие-то крики, команда – я за разговором и не заметил что, собственно, скомандовали.
Все закричали «ура!», выскочили из окопов, побежали вперед. Закричал и я за компанию «ура», тоже выскочил и тоже побежал.
Кто-то кого-то бил, колол, а я вертелся во все стороны, понимая по своей скромности, что я мешаю и тем, и другим… Люди делают серьезное дело, а я тут же верчусь под ногами.
Потом кто-то от кого-то побежал. Мы ли от немцев, немцы ли от нас – неизвестно. Вообще, я того мнения, что в настоящей битве никогда не разберешь – кто кого поколотил и кто от кого бежал…
Это уж потом разбирают опытные люди в главном штабе.
Бежал я долго – от врага ли или за врагом – и до сих пор не знаю. Может быть, меня нужно было наградить орденом как отчаянного храбреца, может быть – расстрелять как труса.
Бежал я долго – так долго, что когда огляделся, – около меня уже никого не было.
Только один немец (очевидно, такого же неопределенного характера, как и я сам) семенил почти рядом со мной.
– Попался?! – торжествующе вскричал я.
Он вместо ответа взял на изготовку штык и бросился на меня.
Я всплеснул руками и сердито вскрикнул:
– С ума ты сошел?! Ведь ты меня так убить можешь! Он так был поражен моим окриком, что опустил штык.
– Я и хочу тебя убить!
– За что? Что я, у тебя жену любимую увез или деньги украл?! Идиот!
Рассудительный тон действует на самые тупые головы освежающе:
– Да, – возразил он сконфуженно, ковыряя штыком землю. – Но ведь теперь война!
– Я понимаю, что война, но нельзя же ни с того ни с сего тыкать штыком в живот малознакомому человеку!!
Мы помолчали.
«Во всяком случае, – подумал я, – он мой пленник, и я доставлю его живым в наш лагерь. Воображаю, как все будут удивлены! Вот тебе и «плохое зрение»! Может быть, орден дадут…»
– Во всяком случае, – сказал немец, – ты мой пленник, и я…
Это было верхом нахальства!
– Что?! Я твой пленник? Нет, брат, я тебя взял в плен и теперь ты не отвертишься!..
– Что-о? Я за тобой гнался, да я же и твой пленник?
– Я нарочно от тебя бежал, чтобы заманить подальше и схватить, – пустил я в ход так называемую «военную хитрость».
– Да ведь ты меня не схватил?!
– Это – деталь. Пойдем со мной.
– Пойдем, – подумав, согласился мой враг, – только уж ты не отвертишься: я тебя веду как пленника.
– Вот новости! Это мне нравится! Он меня ведет! Я тебя веду, а не ты!
Мы схватили друг друга за руки и, переругиваясь, пошли вперед. Через час бесцельного блуждания по голому полю мы оба пришли к печальному заключению, что заблудились.
Голод давал себя чувствовать, и я очень обрадовался, когда у немца в сумке обнаружился хлеб и коробка мясных консервов.
– На, – сказал враг, отдавая мне половину. – Так как ты мой пленник, то я обязан кормить тебя.
– Нет, – возразил я. – Так как ты мой пленник, то все, что у тебя, – мое! Я, так сказать, захватил твой обоз.
Мы закусили, сидя под деревом, и потом запили коньяком из моей фляжки.
– Спать хочется, – сказал я, зевая. – Устаешь с этими битвами, пленными…
– Ты спи, а мне нельзя, – вздохнул немец.
– Почему?!
– Я должен тебя стеречь, чтобы ты не убежал.
До этого я сам не решался уснуть, боясь, что немец воспользуется моим сном и убежит, но немец был упорен как осел…
Я растянулся под деревом. Проснулся перед вечером.
– Сидишь? – спросил я.
– Сижу, – сонно ответил он.
– Ну, можешь заснуть, если хочешь, я тебя постерегу.
– А вдруг – сбежишь?
– Ну, вот! Кто же от пленников убегает.
Немец пожал плечами и заснул.
Закат на далеком пустом горизонте нежно погасал, освещая лицо моего врага розовым нежным светом…
«Что, если я уйду? – подумал я. – Надоело мне с ним возиться. И потом – положение создалось совершенно невыносимое: я его считаю своим пленником, а он меня – своим. Если же мы оба освободим один другого друг от друга, то это будет как бы обмен военнопленными!»
Я встал и, стараясь не шуметь, пошел на запад, а перед этим, чтобы вознаградить своего врага за потерю пленника, положил в его согнутую руку мою фляжку с коньяком.
И он спал так, похожий на громадного ребенка, которому сунули в руку соску и который расплачется по пробуждении, увидев, что нянька ушла…
Вот и все мои похождения на театре войны.
Но как я расскажу это внукам, когда ничего нельзя выяснить: мы ли победили или враг; мы ли от врага бежали или враг от нас, я ли взял немца в плен или немец меня?
Теперь, пока я еще молодой, – рассказал всю правду. Состарюсь – придется врать внукам.
К Мишелю Прыгунову явились два его знакомых – Чижевич и Гвоздь – и сказали:
– Мишель, знаешь? Наш союз, посылающий на днях подарки солдатам на фронт, предлагает тебе поехать помощником сопровождающего эти подарки.
Мишель вышел на средину комнаты, поднял кверху глаза и руки и сказал тихо, благоговейно.
– Свершилось! Ныне отпущаеши раба твоего… Наконец-то и я приобщился к этой великой мировой трагедии… Я буду там! Буду на фронте! Буду незаметным серым героем!..
«Улика налицо»
Он опустил руки, глаза, вернулся к сидевшим у стола приятелям и сказал с наружным спокойствием, сквозь стиснутые зубы:
– Где продаются противогазы?
– Голубчик! Зачем тебе?
– Затем, что я враг бесполезного геройства. Я, конечно, не прочь продать жизнь – но только дорого продать! В честном, открытом бою, а не среди газовой волны, беспомощным, бессильным.
– Тю на тебя! – воскликнул Гвоздь. – Где имение, где Днепр! Где будет газовая атака, а где ты!
– Ты думаешь? Ну, в таком случае, я сейчас запасусь индивидуальным пакетом.
– Че-ем?
– Пакетом. Индивидуальным.
– Голубчик! – завопил Чижевич. – Какой тебе там еще индивидуальный пакет нужен?! Получишь ты удостоверение, получишь ты пропуск от воинского начальства – какой еще тебе пакет?
Мишель Прыгунов снисходительно улыбнулся.
– Эх вы, штафирки! Да знаете ли вы, что такое индивидуальный пакет? Это пакет, в котором все, что нужно для первой перевязки раны: марля, бинт и прочее.
– Да неужели тебе там не дадут этого на месте? Слава Богу, среди опытных людей будешь. И уберегут, а не дай Бог чего – и перевяжут.
– Вы думаете? – с сомнением спросил Мишель Прыгунов. – Ну, ладно. Будем посмотреть.
Улыбнулся загадочно.
Мишель Прыгунов подскочил на автомобиле, схватил руку офицера, сопровождавшего его, и уполномоченного, и спросил, лихорадочно сверкая глазами:
– Окопы? – Вот! Налево.
– Да, окопы, – рассеянно отвечал офицер.
– Наши или неприятельские?
– Ну, конечно, наши. Тыловые.
– Послушайте: а вдруг они, за то время, когда вас тут не было, – уже взяты, а? Не лучше ли сделать разведку?
– Что вы, батенька! Они верст за сто от фронта. До них, как говорится, неприятелю три года скакать – не доскачешь.
– Все-таки, лучше я взгляну на них, – закусив губу, сказал Мишель Прыгунов и слез с автомобиля. – Свой глаз, как говорится, алмаз.
Он подошел к насыпи, окаймлявшей окоп, взобрался на нее и спрыгнул вниз.
– Ну, вот, – благоговейно прошептал он. – Свершилось. Побывал и я в окопах. Прикоснулся. Холодно в окопах!
Когда автомобиль тронулся, сверху послышалось характерное гудение пропеллера.
– Ага! – пролепетал Мишель, закидывая голову кверху. – Кажется, завязывается славненькое дельце. Если не ошибаюсь – германский таубе?
– Наш, – вежливо отвечал офицер. – Фарман.
– Да, но ведь мог же сюда залететь и неприятельский аэроплан?
– Конечно, мог. Сто верст покрыть он может.
– Вот видите. И бомбы мог сверху бросать?
– Мог.
Мишель закусил нижнюю дрожащую губу и сказал самому себе:
– Свершилось. Наконец-то, и я побывал под аэроплаными бомбами.
Другой кто-то изнутри возразил:
– Каким же это образом «побывал», если и аэроплан наш, и бомб он не бросает?
Но Мишель не сдался внутри себя:
Не бросает, но мог бы бросать. Наш, но мог быть и немецкий. Значит, по теории вероятности…
Полковник спросил:
– Как, господа, хотите: отправиться с подарками к солдатам в самые окопы или раздать им здесь, когда солдаты сменятся?
– Да, ведь окопы всюду одинаковые? – осторожно спросил Мишель Прыгунов.
– Да. Делаются они почти всегда одинаково.
– Ну, так я уже был в окопах. Значит, неинтересно. Если хотите, Петр Иваныч, отправляйтесь одни. А мне хотелось бы обозреть общий стратегический план местности.
Тут же он быстро схватил руку сопровождавшего их офицера и, сжав ее тихо сказал:
– О!
– Что с вами?
– Слышали? Выстрелило.
– Да: мортирное.
– Знаете, – улыбнулся Мишель, – хотя первое чувство довольно неприятное, но я убедился, что могу владеть собой. Вы заметили? Я даже не поклонился.
– Кому?!
– Снаряду. Это ведь есть такое военное выражение: кланяться снаряду. Когда пригибают голову.
– Это не к снаряду относится, а к пуле. И потом выстрел ведь был наш. Версты за три.
– Разве наш? Но мог ведь быть и оттуда.
– Конечно, мог. Здесь ведь близко.
– И мог пролететь над моей головой?!
– Отчего же.
– Свершилось, – благоговейно подумал Мишель. – «Неприятельские снаряды пролетали над моей головой».
– Да ведь этого не было, – шевельнулся в мозгу какой-то навязчивый наглый «другой»…
– Осел! – внутренне закричал Мишель. – Не было? Но могло же быть!
Б-бах-ах-ах!
– Понимаю, – усмехнулся одним краем бледных губ Мишель Прыгунов. – Артиллерийская подготовка атаки. Расчищают путь для пехоты.
– Ну, где там, – снисходительно сказал офицер. – Это просто ежедневная порция. Надо же им показать, что не спят.
– А далеко ихний снаряд упал?
– Тысячи за три шагов. Шрапнель.
– А, я думаю, за две, – сказал Мишель неуверенно.
– Ну, за две, – вежливо согласился офицер.
– Петр Иваныч! – закричал Прыгунов, подбегая к уполномоченному. – Видели? За полторы тысячи шагов снаряд упал?
– Так-с. Значит, вы уже пороху понюхали?
– Пока еще нет. За тысячу шагов никакого запаха. Вы готовы? Едем. А то, если оттуда устроят огненную завесу – не вырваться… Засядем здесь, а у меня в Петрограде дела. Садитесь! Шофер, можно ехать.
Автомобиль рванулся. Мишель, сдвинув брови, вынул револьвер и выстрелил по направлению к немцам. Втянул носом воздух и блаженно улыбнулся.
– Что вы?
Понюхал пороху.
В Двинске на вокзале Мишель наклонился к сидящему рядом с ним за столом поручику и сказал с деланным равнодушием:
– А около меня снаряд упал. Шагов за пятьсот.
– Ну? – спросил поручик.
– Упал. Снаряд. Шагов так пятьсот или четыреста от меня.
– Да ведь ранить он вас на таком расстоянии не мог?
– Не мог.
Оба с недоумением поглядели друг на друга и отвернулись.
– Нет, этих военных ничем не прошибешь, – огорченно подумал Мишель. – Ему, вишь, надо, чтобы меня ранило.
В купе вагона Мишелю пришлось сидеть с двумя дамами и угрюмым стариком.
– Еду я с фронта, – сказал Мишель, отнеся это сообщение к пожилой, приветливого вида даме. – Верьте, сударыня: ад! над головой летают аэропланы, падают бомбы, в окопах холодно. Верите ли, один снаряд разорвался от меня так шагов за пятьдесят!!
– Шрапнель? – спросила пожилая дама.
– Так точно.
– У меня сына тоже… убило шрапнелью в прошлом году.
– Нет, ее пятидесятью шагами не удивишь, – вздохнул Мишель и вышел в коридор. Стал у горящей печки и погрузился в невеселые думы.
– Пятьдесят шагов им мало! А если бы десять? А если бы два? А если бы меня зацепило шрапнелью? По теории вероятности. Тело, конечно, не стоит, чтобы тронуло, а пальто – могло же зацепить…
Задумчивый взгляд Мишеля упал на угольные щипцы, лежащие у отверстия горящей печки. Мишель рассеянно сунул их в жерло печки, подержал минут пять и потом, улыбаясь самому себе, снисходительно, как ребенку, провел щипцами по пальто сбоку.
Неприятный человечишко шевельнулся где-то внутри и хихикнул:
– Подделываете? Обман? Фальшивая монета?
Отстань, – угрюмо сказал Мишель. – Могли же на самом деле стрелять в мою сторону и зацепить меня. А это, братец ты мой, ни более, ни менее, как контузия…
В Пскове многие вышли из вагона, сели свежие. Бородатый купец, сидевший напротив Мишеля, внимательно поглядел на его пальто и осторожно спросил:
– Никак сожгли где-то?
– Нет, это так, – скромно усмехнулся Мишель. – След контузии.
– Кон-тузии?
– Да. На позициях зацепило. Шрапнелью. Пустяки: царапина.
– Еще бы, царапина! – сочувственно подхватил купец. – Не дай Бог такую царапину никому. Значит, в бою были?
– Да, немножко. Пришлось пороху понюхать.
– Страшно, поди?
– Еще бы. Эта штука (он указал на пальто) в семи шагах от меня разорвалась. Даже, вернее, в шести.
– Господи Ты, Боже мой! Грешим мы тут, а хорошие люди за нас жизнью рискуют… Расскажите, если не скучно.
Мишель глубоко вздохнул и, будто спрыснутый живой водой, тихо начал:
– Стояли мы под Козювкой недалеко от Красностава. В Алашкертском направлении… Ну, сначала, конечно, изредка перестреливались, – дневная порция… Надо же и им показать, что не спят, а бодрствуют. Ну-с… Только доносят мне однажды, что густые колонны немцев показались около Нароча, при впадении Шлока в Кимполунг. Я со своей сотней…
Поезд, пыхтя и отплевываясь, медленно подходил к Петрограду.
Был теплый душистый май 1958 года.
На террасе нарядной дачи, окруженный целой стаей белокурых и черноволосых детей, сидел, закутанный пледом, старик.
Трудно было в этой дряхлой, испещренной морщинами развалине узнать прежнего бодрого, молодого мужественного Мишеля Прыгунова.
Однако, это был он. Годы никого не щадят, и у самого Наполеона волосы и зубы со временем могут выпадать так же, как у любой водовозной клячи.
Кудрявый внук прижался к плечу старого деда и, сверкая любопытными глазенками, спросил его:
– Дедушка, ты помнишь Всемирную войну?
– Все забуду, – тихо усмехнулся дед, – а этой войны не забуду.
– Дедушка, а что ты тогда делал?
Мишель Прыгунов поднял выцветшие глаза кверху и сказал:
– Помню тоже плакаты такие были. Английские. Нарисован был так же вот, как и я, старый человек, окруженный детьми, и внизу подпись: «Дедушка, а что ты сделал для войны?»… Так вот, на этот вопрос я могу вам ответить по чистой совести: много сделал.
– А что же именно, дедушка?
– Да долго рассказывать. Возьмите просто историю войны, прочтите вот и все.
– Ты, разве, там тоже напечатан?
– А как же? Прочтите операции генерала Брусилова, вот это и буду я.
– Дедушка, да, ведь, он Брусилов, а твоя фамилия Прыгунов.
– Да, – кротко улыбнулся дедушка, – ничего не поделаешь… Приходилось под псевдонимом воевать.
– Да почему же, почему?
– А потому что немцы, при одном появлении на фронте Прыгунова, – бросались бежать без оглядки, бросая оружие. Пришлось назваться Брусиловым.
– А зачем? Пусть бы они бежали без боя. Это же лучше!
– Много вы понимаете, – снисходительно усмехнулся дедушка. – А какая же тогда была бы война, если воевать не с кем?..
Люди с русыми волосами, серыми глазами и румяными лицами назывались славянами. Все же остальные назывались славянофилами и неославянами.
Славяне любили быть высокого роста и энергично тянулись головами к небу. С малорослых они отбирали подписку, в которой малорослый обязывался в известный срок вырасти и достигнуть известной нормы.
Когда же по истечении срока давшие подписку не вырастали, их ссылали на берега Днепра, где малорослые вскоре и основали свое собственное государство под названием Малороссия.
В отместку за ссылку малороссы и придумали пословицы: «Высокий до неба, да дурний як треба» и «Велика Федора, да дура».
Жили славяне на берегах рек, но им не запрещалось отлучаться от берегов и совершать прогулки вне черты славянской оседлости.
Занимались они ловлей невест, рыб и зверей. Первых, вторых и третьих было такое множество, что часто ловили их голыми руками и даже голыми ногами, ибо в летнее время славяне ходили почти голыми, каковое платье в те времена считалось весьма модным и щеголеватым.
Рыбу славяне жарили и варили. С зверей снимали шкуру и отпускали их на волю. Невесты же, в свою очередь, сдирали шкуру с славян и отсылали своим родителям.
Последний акт назывался вено.
Характер славян представлял смесь хороших и дурных качеств.
С одной стороны они были храбры, но с другой стороны храбры не были, вследствие чего исход битвы зависел от того, с какой стороны к ним подходил неприятель – с храброй или не с храброй.
Сражались они врассыпную, но, потеряв сражение, бежали дружной толпой и сомкнутыми рядами.
Иногда они прибегали к хитрости. Притворным бегством заманивали неприятеля в лес и оттуда больше не выходили, оставив таким образом неприятеля с носом и в дураках.
Славяне отличались большим гостеприимством. Гостю отводилось лучшее место в доме и отдавались лучшие куски. Позволялось даже украсть у соседа, чтобы угостить странника. Позволялось даже любимую жену отдавать гостю.
Но какой счет потом представлялся гостю, неизвестно историкам.
Должно быть, счет представлялся порядочный. Это видно из того факта, что к славянам не часто ездили в гости.
Брак у них заключался без излишних проволочек.
Мужчина накидывал на голову нравившейся ему женщины мешок, связывал руки и тащил в свой дом; таким образом, брак заключался с обоюдного согласия.
Еще меньше проволочек требовал развод. Например, отделение головы от туловища у жены считалось достаточным поводом к разводу, и с первого же момента муж, отрубивший голову жене, считался снова холостым и мог беспрепятственно жениться на другой.
Религия у славян была простая и общедоступная. Они поклонялись всему, что Бог послал.
Увидят пень и станут пред ним на колени. Поймают зверя и давай перед ним молиться, прежде чем снимут с него шкуру.
Один пень сделал большую карьеру. Для него построили храм и наняли жрецов. Пню дали имя Перун и подчинили ему солнце, гром и все остальные божества.
Некоторые из славянских племен жили в городах и управлялись князьями.
Князья же неизвестно кем управлялись, и хотя некоторые историки уверяют, что они управлялись вечем, но им никто еще до сих пор не поверил.
Племя Русь в первый раз появилось в России в 862 г. Откуда оно появилось – никому не было известно.
Все в этом племени были беспаспортные и на расспросы летописцев давали уклончивые ответы.
– Мы происходим от Адама! – говорили одни.
Летописцы накидывались на свои пергаменты, чтобы записать эти слова. Но тут подходили другие из племени Русь и не без лукавства замечали:
– Вас обманули, господа летописцы. Мы происходим от Евы.
И бедные летописцы тщетно ломали головы, стараясь угадать, какой из этих двух разноречивых ответов можно считать верным. Жили тогда славяне, следуя строго обычаям предков – в вечной ссоре и беспрерывной драке между собой.
Синяк под глазом или вывороченная скула, как у нынешних боксеров, считались почетными знаками и лучшим доказательством мужской красоты и отвага. Несмотря, однако, на отчаянную отвагу, славяне всем платили дань, не желая, по-видимому, отступать от преданий седой старины.
Северные славяне платили дань варягам. Южные – хазарам. Восточные – половцам. Западные – немцам. Юго-восточные славяне платили и немцам и варягам. Иногда северные славяне тайком от южных славян приносили дань хазарам. Когда это обнаруживалось, южные славяне в долгу не оставались и, выбрав ночку потемнее, отправлялись тайком от северных славян к варягам и приносили им дань.
На этой почве у южных и северных славян весьма часто возникали войны, которые в большинстве случаев кончались вничью. Южные славяне возвращались к себе на юг, сообщая всем по дороге:
– Здорово мы отколотили северных славян. Больше не сунутся с данью к нашим хазарам.
Северные же славяне всем по дороге рассказывали:
– Ну и отдубасили мы южных славян! Будут знать, как платить дань нашим варягам.
В конце концов славяне всех стран света так перессорились между собой, что вмешательство иностранных держав стало необходимым. Славяне не стали ждать, пока чужеземцы придут в их страну, и сами позвали их к себе.
– Так-то почетнее будет! – сказали умные славяне. И отправили к чужеземцам послов.
Летописцы на основании не дошедших до нас рукописей так рассказывают о призвании варягов. Славянские послы обулись в праздничные портянки и самые модные для того времени лапти. Брюк в то время еще не носили. Даже князья, управляя своими народами, оставались без брюк при исполнении своих княжеских обязанностей.
На плечи послы накинули по звериной шкуре. Взяли по котомке с хлебом и отправились к варягам. Пришедши к варягам, послы потихоньку заглянули в шпаргалки, которые на всякий случай носили в кармане, и выпалили из Иловайского:
«Земля наша велика и обильна, но порядка в ней нет. Приходите княжить и владеть нами».
За знание истории варяги поставили послам пять, а потом приступили к деловому разговору.
– Зачем вам порядок? – спросили варяги.
Послы переглянулись и почесали затылки. Видно было, что к этому вопросу они совершенно не были подготовлены.
– Да как же без порядка! – стали они мямлить. – Нужен порядок…
– Зачем же нужен?
– Для порядка, значит, нужен. Сами знаете, без порядка какой же порядок?
Варяги засмеялись.
– Ну хорошо, – сказали они, – порядок нужен для порядка. А земля ваша действительно велика?
Послы оживились.
– Велика?! Ишь ты, чего захотели! Это только для красного словца говорится. Куренка, к примеру сказать, и того выпустить некуда. Сейчас его либо половчанин схватит, либо хазарин унесет, либо к вашей милости на сковородку попадет. Совсем безземельные…
– А земля ваша действительно обильна?
– Обильна ссорами.
Заметив, что слова эти произвели на варягов нехорошее впечатление, послы бросились в ноги и завопили:
– Ваши благородия! Не оставьте нас, сирот. Вы наши отцы, мы ваши дети. Приходите учить нас уму-разуму.
После небольшого колебания варяги согласились принять власть над славянами.
Три брата – Рюрик, Синеус и Трувор с дружинами пошли к славянам.
Рюрика приняли с удовольствием.
– Хоть и не Рюрикович, – говорили про него послы, – но его потомки будут Рюриковичами.
Синеуса приняли благосклонно.
– Усы выкрасим, – решили послы, – и он сделается Черноусом.
Номер журнала «Нагаечка»
Но насчет Трувора возникли прения.
– Пойдут от него Труворовичи, – говорили послы, – а мы люди робкие. Раструворуют нашу землю самым лучшим манером.
Но варяги шутить не любили, и пришлось уступить. От Труворовичей и пошли на Руси интенданты, приказные, хожалые.
Самым популярным из первых князей, попавших в историю, сделался Олег, впоследствии князь киевский. О взятии этим князем Киева летописец Нестор, со слов очевидца Иловайского, рассказывает следующее:
– Есть. Вот мой документ.
При этих словах Олег поднял над головой своей малолетнего Игоря, сына Рюрика. Аскольд и Дир хотели сказать Олегу, что в Киеве мальчик не только документом на княжение, но и простым метрическим свидетельством служить не может. Но прежде чем они успели открыть рты, Олег приказал убить их и похоронить на Аскольдовской могиле. После этого Олег любезно осведомился у киевлян:
– Кому платите дань?
– Прежде платили хазарам…
– А теперь мне будете платить.
Киевляне почесали затылки и робко сказали:
– Но хазары могут прийти и побить нас.
Олег рассмеялся.
– Эка важность, что побьют. Побьют и устанут, а потом уйдут.
Киевляне увидели, что князь рассуждает логично, и решили:
– Будем платить ему дань.
Киев так понравился Олегу, что в порыве восторга он приказал ему:
– Будь матерью городов русских!
Сказав эти слова, Олег поселился в Киеве. Киев же, несмотря на свою явную принадлежность к мужскому роду, не посмел ослушаться грозного князя и стал матерью. Вскоре Олег покорил много народов – своих и чужих.
Однажды он подплыл на своих ладьях к самому Царьграду и, улучив удобную минуту, прибил свой щит к вратам города. Греки на следующий день долго ломали головы, не зная: кто мог это сделать и зачем? Наконец они догадались:
– Должно быть, у этого доброго человека было два щита, и один из них он тайно принес нам в дар.
И они решили остаться со щитом. И еще много блестящих войн вел Олег, и еще много земель он завоевал. Вообще этот воинственный князь не признавал чужой собственности и вещи своих соседей считал своими, за что и был назван Вещим.
О смерти Олега существует прекрасная легенда. Один кудесник предсказал, что князь умрет от своего любимого коня. Олег велел по-прежнему кормить коня, но больше на него не садился. По возвращении из похода князь спросил:
– А где мой любимый конь?
Шталмейстеры смутились и ответили:
– И… и… издох!
Смущение показалось подозрительным Олегу.
– Хочу видеть его кости! – лукаво усмехнувшись, сказал князь. – Шкуру его я видел… на другом коне!
Шталмейстеры повели Олега на какой-то курган, с которого его принесли обратно мертвым. Последнее слово князя было:
– «Змея!»
Из этого историки делают заключение, что Олег умер от укуса змеи. Но опытные чиновники и киевские интенданты только улыбаются наивности историков и объясняют инцидент с конем несколько иначе…
Преемник Вещего Олега был Игорь.
Этот князь был большим неудачником, и ни в чем ему не везло. Он воевал с печенегами, но последние оказались воинами храбрыми, и князь Игорь терпел неудачи. Предпринял поход на Византию, но неудачно. Греки укрылись под щитом Олега и оттуда поражали стрелами Игорево войско. Вынужденный заключить мир с греками, он заключил его неудачно.
Греки и русские поклялись сохранять мир до тех пор, пока будет сиять солнце и стоять мир. Но вскоре солнце перестало сиять, так как наступила осень, а миры перестали стоять и начали вертеться вокруг своих осей, и война снова грянула.
Поехал князь собирать дань, но и тут ему не повезло. Подчиненные народы отказались платить дань, а древляне привязали его к вершинам двух пригнутых к земле деревьев и отпустили деревья. Его разорвало пополам, вследствие чего он умер.
После смерти Игоря жена его Ольга и малолетний сын Святослав остались без всяких средств к жизни, ибо дани он не собрал, а киевское княжество не могло считаться «средствами к жизни».
В самом деле, какие это были «средства»? Кто хотел, мог подплыть к стенам города и приказать:
– Платите мне дань! И киевляне платили бы.
Оставшись вдовой с малолетним сыном на руках, княгиня Ольга не растерялась и объявила киевлянам:
– Буду вами править.
– Правь! – равнодушно ответили киевляне.
Ольга начала княжить именем сына.
Еще при Ольге стал княжить ее сын Святослав. Это был очень храбрый князь: он потерпел поражение от самого Цимисхия, императора византийского.
У воинственного Святослава был только один недостаток: он не мог хранить военных тайн. Так, например, отправляясь в поход, он так громко кричал: «Иду на вы! Иду на вы!», что в конце концов эти крики достигали ушей неприятеля и последний начинал принимать меры против внезапного нападения.
Наступал он, как свидетельствует летописец, с быстротою барса. И не отступал с быстротою Каульбарса. В поход не возил с собой ни возов, ни коров, ни салон-вагонов. И ни в каких случаях он не терял голову.
Однажды рать Святослава окружило сто тысяч греческих воинов. Святослав не растерялся, а сказал своей дружине:
– Ляжем костьми. Не посрамим земли русской.
Сказав эти слова, князь действительно всеми костьми лег на землю.
– Где твоя голова ляжет, – воскликнула дружина, – там и мы свои сложим!
И, отыскав голову князя, дружина положила рядом с ней свои головы. Так они пролежали до тех пор, пока греческое войско не было побеждено и бежало в панике. В конце концов Святослав был вынужден заключить мир с греками…
Заключив мир. Святослав пожелал иметь свидание с императором Цимисхием.
Историк Лев Диакон (он был впоследствии рукоположен во священники) так описывает это свидание: «Иоанн Цимисхий весь в золотой оправе подъехал на коне к берегу Дуная. Вскоре показался в лодке весь осыпанный драгоценностями Святослав. На нем было деревянное весло, чуб и золотая серьга».
Цимисхий хотел поговорить со Святославом об иностранной политике, но раздумал и спросил:
– Хорошо у вас в нынешнем году рожь уродилась?
– Благодарим покорно! – ответил Святослав. – Рожь неважно уродилась. Да и на рогатый скот ящур.
Цимисхий сочувственно покачал головой. По дороге в Киев Святослава и его дружину перерезали печенеги. Напав на Святослава, печенеги не знали, на кого они напали. Когда печенежский князь потом узнал, что то был сам Святослав, то три дня дрожал со страха.
Сначала Владимир был князь как все. Воевал, пил, пировал, вообще вел себя по-княжески. Но с течением времени он все больше и больше стал отказываться от княжеских привычек и стал добр, ласков. Еще больше изменился он после того, как крестил свой народ.
Летописец Нестор рассказывает об этом так. Много миссионеров из разных городов понаехало в Киев.
Первыми, конечно, приехали евреи.
– Ваша страна где находится? – спросил их Владимир.
– Страны у нас нет! – ответили евреи. – У нас только есть черта оседлости.
– А где ваша «черта оседлости»?
– Там, где угодно министрам внутренних дел. Теперь наша «черта» – Вильно, Ковно, Бердичев…
– А Киев?
– Киев вне «черты». Впрочем, министр внутренних дел…
Владимир не дал евреям договорить.
– Не хочу я быть зависимым от министра внутренних дел. Идите с Богом.
Пришли магометане. Владимир предложил им водки и закуску.
– Выпейте с дороги! – ласково предложил Владимир. – Выпейте и закусите ветчинкой. Водка своя, без акциза. Ветчина от собственной свиньи, свежая.
– Наша религия запрещает нам пить вино и есть свинину, – ответили магометане.
– Вот как!
Владимир задумался и сказал:
– Идите с Богом. Без свинины и водки – мы погибшая страна…
Не успели уйти магометане, как пришли католические патеры, которые в первый день своего приезда увеличили вдвое население Киева. Владимир велел им также убраться.
Последними пришли миссионеры греческие, и что было дальше, всем известно.
Всех идолов Владимир приказал уничтожить. У Перуна к тому времени выросли золотые усы, и он был идолом в полном соку. Это не спасло его от смерти… Бедного Перуна утопили. Народ же киевский, несмотря на открытый переход в христианство, в душе еще долго оставался язычником.
Многое из них тайно отправлялись на поиски несчастного Перуна и других богов. Это были первые богоискатели на Руси. Отчаявшись в поисках Перуна, некоторые из богоискателей взяли топор, пилу и рубанок и принялись строить нового Перуна. Это были первые богостроители на Руси. Владимира в народных сказках называют «Ласковым», «Милостивым» и «Красным Солнышком».
По-видимому, в те времена солнце было запрещенного красного цвета, а не благонадежно желтого.
До Ярослава княжил брат его Святополк. По обычаю своего времени Святополк начал с убийства братьев, желая заслужить уважение народа. Но ему не повезло!
Потому ли, что он перехватил меру, убив слишком много братьев, потому ли, что убийство брата перестало быть оригинальным и вышло из моды, но Святополк уважения не снискал, а, наоборот, его прозвали Окаянным.
Единственный брат, оставшийся в живых, Ярослав, прогнал с престола Святополка и сам стал княжить. Ярослав имел некоторую склонность к крамоле. Женил сына на француженке. Дочь выдал за венгра. С инородцами не расставался.
Кончил он тем, что сочинил законы, которые собрал и напечатал в губернской типографии под названием «Русская Правда». Министров юстиции тогда еще не было, и судьи имели полную возможность судить по существующим законам.
Но судьи были истинные патриоты. Они поняли, какой вред могут принести патриотическим идеям писаные законы, и за небольшое вознаграждение они стали показывать, как можно обходить законы.
Один из судей, Шемяка, впоследствии на этом составил себе имя и сделался родоначальником целого поколения шемякинцев.
Перед смертью Ярослав учредил дошедшее до нас и столь популярное теперь Удельное ведомство. За это он был прозван Мудрым.
Лишь только сошел в могилу Ярослав Мудрый, как истребленные печенеги под видом половцев начали совершать набеги на русскую землю. В Киеве на столе сидел Всеволод I, который, как все Всеволоды, никаким умом и талантом не отличался.
Киевляне давно уже хотели снять Всеволода со стола и посадить на стул, но не сделали этого из уважения к его сыну Владимиру Мономаху. Князья в это время не переставали ссориться. Был один князь Василько, который не хотел ссориться ни с кем, и это страшно возмутило князей.
– Это не по-товарищески! – с негодованием говорили князья. – Все ссорятся, а он один не хочет ссориться.
– Белоручка! Лентяй! От ссоры отлынивает!
Один из князей, Давид, не вытерпел и, пригласив к себе в гости Василька, выколол ему глаза.
– Теперь ступай! – сказал Давид, отпуская Василька. – Не поминай лихом. Кто старое помянет, тому глаз вон…
Узнав про это, Владимир Мономах пришел в страшный гнев и приказал отнять у Давида его удел.
Оставшись нищим, Давид открыл ресторан, известный и доныне под названием «Давидка».
Между тем Всеволод Первый, несмотря на свою бездарность и неумение княжить, умер. На киевский стол сел Святополк Второй. Несколько лет пришлось снова Владимиру Мономаху сидеть на стуле и ждать, пока новый князь ляжет на стол. Когда это случилось, Владимир Мономах начал княжить в Киеве.
Любимым занятием князя было бить половцев и поучать делать добро. Однажды он разбил половецкое войско и взял в плен князя их Бедлюза. Владимир сказал ему:
– Почему вы не учите своих детей быть милосердными, честными и не проливать крови?
И велел разрубить Бедлюза на части.
Других пленников, поучив добродетели, Владимир Мономах также приказал рассечь на куски. Он же является продолжателем законодательной работы Ярослава Мудрого, причем он внес в «Русскую Правду» много изменений.
Главнейшие изменения были следующие:
1) за убийство из мести был установлен штраф, как нынче за неверное сведение в газете.
Но штраф был до того ничтожный, что самый бедный человек, лишенный возможности ежедневно обедать, мог позволить себе дважды в день совершить убийство из мести:
2) убийство пойманного вора не считалось убийством, но ворам закон запрещал попадаться, и воры никогда не обходили закон,
3) проценты можно было взимать не больше ста, т. е. приблизительно вдвое меньше, чем в нынешних банкирских конторах:
4) уличенный в игре на бирже или в имении онкольного счета подвергался потоку и разграблению.
Владимир Мономах не был чужд и литературы. Пред смертью он написал «Поучение своим детям».
В поучении он сначала рассказывает о своих подвигах. «Был, – пишет он, – на коне и под конем. На коне хорошо, а под конем плохо. Медведь однажды прокусил мое седло, отчего оно тут же в страшных мучениях скончалось, не оставив потомства. 83 раза меня бодал лось и метал на рогах буйвол. Живите поэтому, дети, в мире и любви».
Дальше Владимир Мономах поучает детей:
«Не забывайте убогих, сирот, вдов».
Дети Мономаховы, послушные отцу, всю жизнь не забывали вдовиц.
После Владимира Мономаха князья забастовали.
– Не хотим быть талантливыми! – заявили князья. – Слава Богу, не иноземцы.
Когда какой-нибудь князь начинал проявлять признаки даровитости, остальные князья объявляли его штрейкбрехером и подсылали к нему убийц.
Так был убит обвиненный в талантливости Андрей Боголюбский. Этот князь был более себялюбив, чем храбр, и стремился больше к завоеванию своих народов, чем чужих.
С чужими народами он часто обращался по-человечески, в особенности с теми, которых ему не удалось завоевать. Со своими же народами он не церемонился.
Остальные князья (а с каждым годом их становилось все больше и больше) проводили время в ссоре друг с другом и в придумывании себе приятных сердцу кличек. Один назвал себя «Храбрым», другой – «Удалым», третий – «Отчаянным», четвертый – «Бесстрашным», пятый – «Богатырем» и т. д.
Народ не мешал князьям ссориться, так рассуждая:
– Чем больше князья будут заняты ссорами, тем меньше будут заниматься нашими делами.
Тогда еще не существовала пословица: «Паны дерутся, а у хлопцев чубы трещат». Чубы трещали у ссорившихся князей. Суздальские князья трепали чубы владимирским князьям, владимирские – суздальским. Киевские князья трепали чубы и тем и другим, а в свою очередь подставляли чубы новгородским князьям.
Ростовские князья долгое время ходили без работы, но потом присоединились к суздальским князьям, вместе с ними трепали чужие чубы или давали трепать свои. Много князей от чуботрепания за весьма короткое время облысели как колено и сделались родоначальниками нынешних балетоманов.
Не мешал также народ князьям называться «Удалыми» и «Бесстрашными».
– Пусть называются! – говорил, улыбаясь, народ. И добавлял добродушно:
– Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не рубило головы.
Самая крупная ссора произошла между Торжком и Новгородом из-за Макарьевской ярмарки.
Торжок, славящийся своей обувью, ни за что не хотел приезжать на ярмарку.
– Если ты ходишь без сапог, – говорил Торжок, – то и приезжай ко мне. Обую. А таскать свои товар к тебе не стану. Сапоги – вещь нежная и самолюбивая. Принесешь деньги, возьмешь сапоги.
Но Новгород ни за что не сдавался.
– При мне, – говорил он, – деньги, при тебе товар. Хочешь получить деньги, потрудись ко мне на ярмарку.
Сторону сапог приняли князья Ярослав и Юрии, а за Новгород вступился Мстислав Удалой. Понятно, что, раз вмешались князья, война стала неизбежной. Макарьевская ярмарка одержала верх над сапогами и обратила их в бегство.
Князь Юрий, ставший грудью за сапоги, еле спасся в одной рубашке. Торжок смирился и в знак покорности стал величать Новгород «господином». Потом это вошло в обычаи, и все, обращаясь к Новгороду, говорили:
– Господин Великий Новгород!
Номер журнала «Пули»
И на простой и на заказной корреспонденции Новгороду писали на конверте:
«ЕВБ господину Великому Новгороду». После чего следовали наименования улицы и дома. Князей с «именами» у новгородцев не было, и в историю пришлось принимать всех.
Существует легенда, что Новгород управлялся вечем. По словам легенды, к слову сказать, ни на чем не основанной, управление происходило так.
Посреди города на площади висел колокол. Когда у новгородцев появлялось желание посчитать друг другу ребра и зубы, они приходили на площадь и принимались звонить в колокол. Моментально площадь покрывалась народом. Ремесленники, купцы, приказные, даже женщины и дети бежали на площадь с криком:
– Кого бить?
Вмиг начиналась всеобщая, прямая, равная, тайная и явная потасовка. Когда драка переходила в поножовщину, князь высылал своих людей и разнимал дерущихся. Очень часто, говорит легенда, доставалось самому князю. Возмущенные нарушением своих прав – свободно сворачивать друг другу скулы, – новгородцы кричали князю:
– Уходи, ваше сиятельство! Не мешай свободным людям ставить друг другу фонари.
Но князь не уходил, а уходили с площади сами новгородцы.
– Уходим потому, что сами так хотим! – говорили гордо новгородцы. – Не захотели бы и не ушли.
– Ладно! Ладно! – отвечали князевы люди, подбадривая новгородцев ударами в спину. – Поговорите еще…
Действительно ли существовало когда-либо в Новгороде вече, трудно установить. Иностранные ученые склонны думать, что вече существовало.
– Но, – добавляют они, – звонить в вечевой колокол имел право только князь новгородский, а чтобы никто из новгородцев не мог звонить в колокол, возле него был поставлен городовой.
Однажды в Руси раздался крик:
– Халат! Халат! Шурум-бурум! Казанскэ мылэ!..
Русские побледнели.
– Что бы это означало? – спрашивали они, перепуганные, друг друга.
Кто-то, стуча от страха зубами, догадался:
– Это нашествие татар…
Как бы в подтверждение этих слов еще резче, еще громче прозвучало:
– Халат! Халат! Казанскэ мылэ…
Россияне переполошились.
– Надо сообщить князьям.
Побежали к князьям, которые в эту минуту были заняты весьма важными государственными делами. Мстислав Галицкий только что запустил обе руки в волосы Мстислава Черниговского и старался пригнуть его к земле. Мстислав Черниговский не имел времени обороняться, так как обе руки его были заняты в драке с Мстиславом Киевским. Мстислав Киевский, со своей стороны, отражал удары Мстислава Черниговского и в то же время старался сесть верхом на Мстислава Галицкого. Насилу разняли князей и сообщили о нашествии татар.
– Эх, косоглазые черти! – выругались князья. – И подраться как следует не дали. А драка так хорошо наладилась.
Однако делать было нечего. Нужно было немедленно принять экстренные меры.
– Халат! Халат! – уже совсем близко послышался татарский боевой клич.
– Ишь заливаются! – с досадой проворчали князья. – Должно быть, сам Темучин так старается.
Князья сели совещаться.
– Я придумал! – сказал князь Галицкий.
– Что придумал?
– Придумал верное средство против татар.
Князья стали торопить его говорить скорее.
– Скажу, – сказал князь Галицкий, – но с условием.
– С каким условием? Скорее говори.
– С таким условием, чтобы на это средство мне одному был выдан патент.
– Хорошо, пусть так. Какое же это средство?
Князь Галицкий откашлялся и сказал:
– Я предлагаю, чтобы на воротах каждого города сделать надпись: «Татарам и тряпичникам вход воспрещается». Посмотрят татары на надпись – и отойдут несолоно хлебавши. Нравится вам моя мысль?
Князья задумались.
– Нравится-то нравится! – заговорил первый князь Киевский. – Да закавыка вот в чем…
– В чем?
– Закавыка в том, на каком языке сделать надпись?
– Конечно, по-русски.
– Тогда татары не поймут и будут продолжать наступление.
– В таком случае по-татарски.
– А по-татарски у нас никто не грамотен.
Пришлось отклонить совет князя Галицкого.
– Придется воевать! – печально заметил князь Киевский.
– Да, ничего не поделаешь! – согласился князь Черниговский. – Что ж, драться для нас дело привычное.
– Так то драться, а то воевать! – сказал князь Галицкий. – Это две большие разницы.
Решено было соединиться силами и пойти навстречу вpaгy.
Перед битвой татары прислали к русским князьям послов.
– Мы вас не тронем, и вы нас не трогайте, – сказали послы. – Мы пришли наказать половцев. Они у нас служили в конюхах и ушли, не предупредив, как полагается по закону, за две недели вперед. Кроме того, еще уздечку украли… Не мешайте нам их проучить.
Князья, услышав это, подумали:
– Ага, испугались нас проклятые басурмане!
И, сразу осмелев, ответили:
– Знать вас не хотим! Убирайтесь лучше, пока целы.
Некоторые из воевод подняли полы свои, скрутили из них свиное ухо и, показывая его татарским послам, дразнили их:
– Хотите свинины?
Послы от свинины отказались, и их убили, а князья с поиском двинулись вперед. На реке Калке встретили татар.
– Стройся! – скомандовал князь Киевский.
Воины стали строиться. Это сильно задело князя Галицкого.
– Почему он первый стал командовать? – разозлился он.
И назло князю Киевскому он скомандовал:
– Ружья вольно!
– На пле-э-чо-о! – скомандовал назло Киевскому и Галицкому князьям князь Черниговский.
Татары в это время выстроились и стали готовиться к нападению.
– Вперед! – приказал князь Киевский.
– Налево ма-арш! – назло приказал князь Черниговский.
– На-а-право!!! – назло обоим отдал приказ во весь голос князь Галицкий. Послушное войско сделало шаг вперед, потом шагнуло налево, потом направо и остановилось. Татары начали наступление.
– Пли! – раздался голос князя Волынского.
– Я тебе покажу «пли»! – злобно прошептал князь Киевский. И зычно прозвучал его голос:
– В штыки!
– Закидай шапками! – прозвенел голос князя Галицкого.
Войско не знало, что делать, и поминутно хваталось то за штыки, то за шапки, то за курки. Прежде чем князья успели отдать в третий раз команду, татары разбили войско и захватили их самих в плен.
Проголодавшиеся татары положили их под доски и сели на них обедать.
Было скверно под досками. Татары ели много и к концу обеда так отяжелели, что кости у князей хрустели под их тяжестью.
– Ты виноват! – прошипел князь Волынский князю Киевскому. – Ты командовал «в штыки», когда я командовал «пли»! Эх ты, Суворов!..
– Нет, ты виноват! – свирепо ответил князь Киевский. – Ты должен мне повиноваться, потому что Волынь числится в Киевском генерал-губернаторстве, а не Киев в Волынском.
– Вы все виноваты! – еле выдавил из себя князь Галицкий. – Разве можно было командовать «налево», как это сделали вы? «Направо» нужно было.
– А ты помалкивай! – посоветовал князь Волынский. – Тоже Наполеон выискался.
Истощив все казанское мыло и другие съестные припасы, татары ушли обратно в Азию.
– Больше не придут! – уверенно заявили новые князья.
– А почему не придут? – спрашивали скептики.
– Так. Нечего им тут больше делать.
– А может быть, снова захочется воевать?
– Не захочется.
Люди благоразумные советовали:
– Укрепиться бы нам теперь как следует. Подготовиться по-людски. А то снова придут и голыми руками возьмут нас.
Но князья и слышать не хотели.
– Наши отцы и деды жили неподготовленными к войнам, и мы проживем.
Нашлись люди, которые доказывали, что так жить нельзя: но людей этих сажали в тюрьмы, а газеты, в которых они работали, штрафовали или совсем закрывали.
Тринадцать лет татары ждали, чтобы русские приготовились к войне, но, не дождавшись, со злости снова двинулись на Русь. На этот раз татары приехали со своими семействами, родственниками и знакомыми.
– Всем тут места хватит! – любезно говорил Батый, новый начальник татарской орды.
Князья снова собрались на совещание, но пока они совещались, Батый воевал. И в тот день, когда князья выработали блестящий план зашиты, он оказался уже излишним, так как все земли русские уже были в руках Батыя.
– Опоздали малость! – говорили с досадой князья. – Не могли подождать, косоглазые дьяволы!
В битве каждое княжество показывало чудеса храбрости и презрение к смерти. Батый после каждой битвы с изумлением говорил своим приближенным:
– Этаких храбрецов в жизни не видал! Если бы мы хоть наполовину были так храбры!..
Один Евпатий Коловрат, рязанский Поддубный. перебил половину татар и не успел перебить второй половины только потому, что не вовремя был убит татарином.
Покорение Киева обошлось татарам так дорого, что Батый воскликнул:
– Еще одна такая победа, и я останусь без войска!
Взяв Волынь, Батый увидел себя одного без воинов, так как все пали в битве. Он стоял, окруженный многочисленными семействами татар.
– Чем я их кормить буду? – задал себе вопрос Батый.
И, схватившись за голову, закричал:
– Вар, Вар, отдай мне мои легионы!
Несмотря, однако, на отчаянную, почти нечеловеческую храбрость, которую оказали русские, татары победили их и, обложив приличной данью, отправились в Венгрию и Польшу. Но в Моравии татары встретили трусливое и никуда не годное войско, и Батый, потерпев страшное поражение, возвратился назад.
Про осаду Киева, между прочим, рассказывают следующее.
Перед тем как отправиться па приступ, Батый отдал приказ:
– Женщины и дети, орите!
Женщины и дети подняли такой гвалт, что киевляне как бы оглохли и не слышали шума от приступа. Сами же татары заложили уши ватой и стали на стены лезть. Потом начали разбивать ворота бревнами. Но бревна разбивались, а ворота оставались целы и невредимы. Тогда Батый приказал:
– Достаньте мне несколько членов Союза русского народа.
С опасностью для жизни татарским удальцам удалось достать из-за стен несколько союзников. Батый приказал употребить их в дело вместо бревен.
Не прошло и часа, как союзные лбы превратили киевские ворота в решето. Батый велел выдать союзникам по рублю и по чарке водки.
– Теперь можете идти! – сказал он, когда ворота были разрушены.
Но союзники пожелали остаться у татар.
– Вы – погромщики и мы – погромщики! – сказали они татарам. – Мы отлично сойдемся.
А Батыю они сказали:
– Будь нашим Дубровиным! Вместе будем собирать дань и не давать отчета!
Батый согласился. После этого Киев был разграблен и превращен в груду развалин.
Князья думали, что Батый, повоевав, уедет обратно в Азию и займется снова торговлей. Но Батый не поехал в Азию, а построил себе сарай и поселился в нем. Князья стали ездить в сарай на поклон. Сначала им это было непонятно.
– Сидят какие-то халатники, – рассказывали князья, – а ты им кланяйся.
Но с течением времени они привыкли и даже решили, что ездить в сарай выгодно. Поклонишься ниже хану, а он за это тебя наистаршим сделает. А принесешь подарочек – и всех твоих врагов в порошок сотрет. Действительно, татары были очень падки на подарки и любили, чтобы им кланялись пониже.
Вот что рассказывают про посещение татарского хана Даниилом Галицким. Сначала Даниил хотел свергнуть татарское иго и заменить его папским игом.
– Хочу быть католиком, – писал пане Даниил Галицкий, – Спаси меня от татар, и я со своим народом перейду в католичество.
Папа обрадовался, прислал Даниилу королевскую корону и обещал молиться. К сожалению, татары, по своему невежеству, больше боялись хорошо вооруженных людей, чем молитв, и ига своего с русских не сняли. Папа стал проповедовать крестовый поход. Но и тут тоже не имел успеха.
Тогда Даниил сказал:
– Два ига нести не хочу.
И написал папе, что раздумал переходить в католичество.
– Так отошли королевскую корону! – потребовал папа.
– Никакой короны я у вас не брал, – ответил Даниил. – Не знаю даже, про что вы говорите.
Так в первый раз папа римский помолился даром. Даниил же стал ездить в Орду. Вот как описывают его первое путешествие. Въехав в сарай. Даниил увидел кумысное заведение. На вывеске были нарисованы кобыла и жеребенок, под которыми красовалась надпись «Батый и сын». Князь понял, что это заведение принадлежит самому хану. и вошел в него.
– Данило, – сказал Батый, – отчего ты так долго к нам не ехал?
– Не знал, где вы живете, – ответил Даниил.
Батый помолчал.
– Кумыс пить будешь? – спросил хан.
– Буду! – ответил Даниил. – Врачи велели пить. Если не дорого возьмешь, буду у тебя пить.
Батый подал бутылку кумысу.
– У меня лучший кумыс, – похвалил он. – Попьешь его и поправишься.
– Пойду теперь к ханше, – сказал Даниил.
– Иди! – сказал Батый.
Ханша приняла ласково князя, дала поцеловать ручку и с обворожительной улыбкой сказала:
– Купи, князь, халат!
Князь купил несколько халатов и выдал чек на Государственный банк. Ханша повертела чек в руках и сказала:
– Не привыкли мы к этим бумажкам. Лучше уступлю немного, но чтобы на наличные.
Князь заплатил наличными.
25 дней пробыл в Орде Даниил. Здоровьем он очень поправился и халатов накупил тьму. Но грусть не сходила у него с лица.
– Не люблю татар, даже кумысом угощающих и халаты продающих! – говорил князь.
Даниил Галицкий по приезде домой с горя разбил литовцев и поехал в гости к венгерскому королю. После него князья еще долго продолжали ездить в батыевский сарай. Татары отлично торговали.
Часто, не меньше одного раза в год, татары присылали своих послов собирать с русских дань. Послы (баскаки) ходили по дворам и брали все, что плохо лежало, ничем не брезгуя. Увидят веревочку, и веревочку берут; увидят хорошо пли даже плохо выпеченный хлеб – и сейчас в торбу.
Баскаки очень не любили, когда им не позволяли брать того, что им нравилось. – и убивали скупых. Русские, по свойственному им добродушию, смотрели на шалости татар сквозь пальцы.
– Пусть берут, если им нравится. – говорили русские. – Им, вероятно, нужнее, чем нам.
А когда баскаки нечаянно спроваживали кого-нибудь на тот свет, народ только удивлялся и говорил:
– Берут хлеб – это еще понятно: хлеб можно съесть и насытиться. Но жизнь наша им зачем? Разве выручишь что-нибудь за человеческую жизнь? Чудаки эти татары! Берут вещь, которая им никакой пользы принести не может.
В первые годы татары сдали русские земли в аренду откупщикам. Но потом князья стали собирать дань для татар. Больших барышей князья не получили, но в убытках тоже не были.
В то время прославился новгородский князь Александр.
– С татарами нам не справиться! – сказан этот воинственный князь. – А бить кого-нибудь надо. Начнем бить шведов и ливонских рыцарей.
– На безрыбье и рак рыба! – согласилась дружина.
Ливонские рыцари жили тогда недалеко от шведов. Это был храбрый народ, который воевал, молился и интриговал. При посвящении в рыцари посвящаемого клали на землю и обшивали толстой железной броней с ног до головы. Возле рта только оставалось отверстие, через которое рыцарь принимал пищу. Рыцари становились совершенно похожими на паровики, с той только разницей, что паровики приносили пользу, а ливонские рыцари никакой пользы не приносили. Рыцари никогда не вступали в брак, но с каждым годом население их увеличивалось, и немало ливонят бегало в домах самых строгих рыцарей.
– Это нам Бог посылает за благочестие! – говорили набожные рыцари.
«Мыши подгрызают трон»
Узнав о тайном решении Александра побить их, рыцари высадились на Чудское озеро и построились там свиньей. Александр, увидев это, перехитрил их, построив свое войско свинобойней. Ливонцы потерпели поражение и побежали.
Еще большую победу одержал Александр над шведами. Под начальством Биргера шведы высадились па южном берегу Невы. Шведская партия в Финляндии, а также Лео Мехелин и сам Свинхувуд вошли в тайные сношения с Биргером. Александр не дал врагам соединиться, напал на шведов и победил их.
Москвой правил Иоанн Калита. Прозвали его Калитой за то, что он постоянно ходил с открытым кошельком (калита) и каждую минуту туда что-нибудь опускал. Увидит, что какой-нибудь князь зазевался, а Калита уже тут как тут и хлоп его землю в калиту.
Рассердится хан на сборщика дани и велит отрубить ему голову, а Калита сейчас к хану:
– Буду собирать вместо него дань.
Был даже слух, что для увеличения своих доходов Иоанн играл на бирже. Тратил Иоанн Калита очень мало, так как был скуп и берег деньги. Его любимой поговоркой было:
– Я не Ротшильд. Мне нужны деньги на дело.
На накопленные деньги Иоанн строил дома и украшал Москву. Для привлечения жителей в Москву были построены Художественный театр, Станиславский и Федор Шаляпин.
Сыновья Иоанна Калиты уже были полновластными хозяевами всей Руси и обращались свысока с удельными князьями. Особенно прославился внук Иоанна Калиты – Дмитрий Донской.
Дмитрий Донской задумал свергнуть татарское иго… Когда приехали татарские баскаки за данью, Дмитрий их любезно принял и вежливо спросил:
– Чем могу служить?
– За данью приехали, – ответили баскаки.
– За данью? За какой данью?
Баскаки баскакнули от удивления чуть не до потолка.
– За обыкновенной данью, – сказали они, начиная сердиться, – хану деньги нужны.
– Если хану деньги нужны, пусть идет работать. Всех нищих не накормишь. Так и скажите хану. Кажется, Мамаем его зовут?
Баскаки повернулись к двери.
– Подождите, – сказал князь, – я забыл вас повесить.
Баскаки остановились и были повешены.
Когда Мамай узнал об этом, он так рассвирепел, что потерял дар слова и три дня только топал ногами. Через несколько дней он собрал свою орду и пошел на Москву.
Дмитрий Донской пошел ему навстречу. Войска рвались в бой, горя желанием поколотить «сыроядцев».
Перед битвой князья стали умолять князя не рисковать жизнью, но Дмитрий Донской сказал им:
– Мне жизнь не дорога. Вот если бы моего любимца Михаила Бренка спасти от смерти!
Вдруг прекрасная мысль озарила голову Дмитрия Донского.
– Михайла! – позвал он Бренка.
– Что, князь, прикажешь?
– Сними с себя простое платье воина и надень мое дорогое великокняжеское платье. Пусть-ка татары осмелятся выстрелить в тебя!.. Я же надену твое.
Михаил Бренко пытался возразить:
– Князь, ведь в твоем платье я буду больше заметен…
– Делай, что тебе приказывают, – ответил князь.
Между тем татары бросились в бегство. Сам Мамай бежал впереди всех, выкрикивая неприятные для Магомета слова.
Реку, на берегах которой произошла знаменитая битва, в честь Дмитрия Донского назвали Доном.
Однако нахальство татар не имело границ.
Несмотря на явное поражение на Куликовом поле, они ига своего не сняли, а, наоборот, усилили его. Мамая сверг с престола Тохтамыш и сам стал править татарами. Мамай бежал в Крым, где был изловлен и выдан Тохтамышу.
Тохтамыш убил Мамая и пошел на Москву, чтобы наказать Дмитрия Донского. Но Дмитрий Донской перехитрил глупого хана. Узнав о его приближении, он покинул Москву. Свержение татарского ига произошло только через сто лет при помощи татар.
Случилось это при княжении Иоанна III, которому удалось поссорить двух ханов, Ахмата и Менгли-Гирея, так, что они друг о друге слышать не могли.
Крымскому хану Менгли-Гирею Иоанн как-то сказал:
– Знаешь, какой слух распускает про тебя хан Ахмат?
– Не знаю. Говори.
– Он говорит, что ты в молодости был в Ялте проводником и обирал московских купчих.
– Я – проводником?!
Менгли-Гирей покраснел от гнева.
– Я ему покажу, какой я крымский проводник. Трубите войну!
Крымская орда поднялась как один человек и пошла на Золотую Орду.
Ордынскому же хану Иоанн сказал:
– Ты не знаешь, что говорит про тебя крымский хан Менгли-Гирей?..
– А что он говорит?
– Он говорит, что ты в кумыс кладешь толченый мел, и уверяет, что не избежать тебе полицейского протокола!
– У меня кумыс с мелом!
И, кипя гневом, Ахмат закричал:
– Орда, вперед!
Обсудив положение вещей, Иоанн по дороге пристал к Менгли-Гирею.
Долго искали противники реку. В те времена был обычай – воевать только на берегах реки; это было то же самое, что теперь танцевать от печки. Нашли наконец реку Угру и стали по сторонам. Менгли-Гирей с русскими на одном берегу, а Ахмат на другом.
– А ну-ка, пожалуйте сюда! – грозно звал на свой берег Ахмат. – Мы вам покажем полицейский протокол.
– Ах, боитесь переправиться! – ехидничал Менгли-Гирей. – Милости просим. Мы вам покажем московских купчих.
– Так его! Так его! – подзадоривали Менгли-Гирея русские воеводы.
Иоанна подстрекали к битве и народ, и воеводы, и духовенство. Но Иоанн отвечал:
– Зачем драться, когда можно и так постоять. Над нами не каплет.
Потом начало капать – наступила осень. Обе армии раскрыли зонтики и продолжали стоять. Пошли морозы. Обе армии надели фуфайки и теплые пальто и продолжали стоять.
– Посмотрим, кто кого перестоит! – говорили враги.
В один прекрасный день Ахмат и Менгли-Гирей увидели, что Угра стала.
– Что, если они переправятся по льду и разобьют нас? – подумал с ужасом Ахмат.
– Что, если они переправятся по льду и разобьют нас? – подумал, похолодев от страха, Менгли-Гирей.
– Надо спасаться! – решил Ахмат.
– Надо бежать! – решил Менгли-Гирей.
И обе армии пустились так быстро бежать друг от друга, что только пятки сверкали.
Таким образом, свержение ига обошлось без пролития крови и почти без участия русских войск.
Весть о рождении Иоанна Грозного как громом поразила Москву. Птицы и звери попрятались в лесах. Рыба со страху сделалась еще более мокрой и притаилась на дне океана. Люди совсем потеряли головы и были этому очень рады, ибо рассуждали так:
– Иоанн Васильевич все равно их отрубит. Лучше уж сами потеряем головы. Когда придут палачи, они останутся в дураках – нечего будет рубить.
Родившись, Иоанн Грозный осмотрелся кругом и спросил, метнув глазами на стонавшую родильницу:
– Это кто?
Ему ответили:
– Твоя мать. Она родила тебя.
Иоанн Грозный милостиво улыбнулся и сказал:
– Она прекрасно сделала, что родила меня… Но… – Грозный нахмурил брови:
– Но… Мавр сделал свое дело, пусть мавр уйдет… Г-жа Глинская! Назначаю вас царской матерью. Теперь можете идти.
Елена поклонилась и удалилась в свои покои.
– А это кто?
Царь указал на женщину, возившуюся с пеленками.
– Акушерка. Она помогла тебе увидеть свет.
– Не люблю акушерок и зубных врачей.
Царь поморщился и велел отрубить голову акушерке. Акушерка была очень рада, что так легко отделалась.
– Зачем акушерке голова? – рассуждала она вполне здраво. – Акушерке нужны только руки и инструменты.
Покончив с акушеркой, Иоанн Васильевич приказал спустить на народ московский несколько медведей.
– Остальные милости, – заявил при этом Грозный, – совершу после. Теперь беру отпуск на год. Править же Московской землею будет мать и дяденька Телепнев-Оболенский.
После этих слов царь затворился со своей кормилицей и целый день не выходил.
Воспитание Иоанн Васильевич получил по Фребелю.
В восемь часов утра он уже был на ногах и для развития мускулов делал гимнастику – остроконечным жезлом бил своего спальника.
Потом приступал к гимнастике, развивающей мускулы ног, – около часа топтал ногами стольника.
В десять начинался урок русского языка – царь ругал бояр.
В одиннадцать Иоанн Васильевич приступал к занятию чужими языками – вырезал языки у провинившихся приближенных, а оставшиеся части тела бросал в темницу.
После завтрака маленький Грозный выезжал из дворца изучать народ.
Изучал он народ не поверхностно, как это делается теперь, а основательно, анатомически: каждого изучаемого разрезал на несколько частей, и каждая часть подвергалась изучению.
Однажды Иоанну Васильевичу передали известные слова Калигулы:
«Как бы мне хотелось, чтобы у всех людей была одна голова и чтобы я отрубил эту голову».
Молодой Иоанн, вздохнув, сказал:
– Я не утопист: я знаю, что сколько людей, столько голов и работы будет много.
И, подняв очи горе, прибавил со смирением:
– Что ж, будем трудиться. Терпение и труд все перетрут.
Так рос молодой Грозный.
Спустя год после рождения Иоанн Васильевич объявил себя семнадцатилетним.
– Теперь начну царствовать! – заявил он. – Кто еще не казнен?
Неказненные бояре стали подходить к Иоанну.
– Не толпитесь! – закричал на них Иоанн. – Тут вам не театральная касса. Станьте в очередь.
– Сколько вас развелось! – с досадой сказал Грозный.
Бояре виновато опустили глаза.
К вечеру все было кончено. Оставшиеся после казненных боярские шапки Грозный раздал своим новым приближенным. Так как приближенных оказалось меньше, чем боярских шапок, то любимцы получили по две шапки.
Отсюда пошли двойные боярские фамилии: Голенищев-Кутузов, Сумароков-Эльстон, Витте-Витте, Кафталь-Гандельман. Булацель-Булацель, Гинцбург-Гинцбург и др.
Любимейшей забавой молодого царя было жениться.
У Иоанна, в сущности, было очень нежное сердце, и единственной причиной его жестокости было любопытство. Женившись и пожив некоторое время с женой, он начинал думать: «Любопытно было бы посмотреть, какова будет моя вторая жена?»
Несколько месяцев Иоанн Васильевич боролся со своим любопытством, но потом не выдерживал и постригал жену в монахини, а сам брал другую жену.
– Ничего не поделаешь! – говорил он. – Уж очень я любопытен.
Игрушки молодому царю заменяли бояре, молодые и старые.
Поиграв с боярином, Иоанн начинал томиться мыслью:
– Что у моей новой игрушки делается внутри?
Любопытство до тех пор мучило царя, пока он не распарывал боярина и не узнавал, что делается у него внутри. Сначала Иоанну Васильевичу нравились бояре Глинские.
– Славные игрушки! – восхищался он. – Вот интересно было бы знать, какие там у них пружины внутри? Должно быть, заграничные!
Недолго крепился Грозный и велел распороть Глинских. Потом то же самое он сделал с Шуйскими, потом – с Вольскими. Каждый год Иоанн Васильевич производил набор новых любимцев.
Родные любимцев оплакивали их, как покойников. Перед отправкой любимцев во дворец матери и жены голосили:
– На кого ты покинул нас, сиротинушек!
Знакомые с грустью жалели любимца:
– Так молод и уже в любимцы попал. Поистине, смерть не разбирает.
В Москве люди больше умирали от внезапной любви Иоанна Васильевича, чем от других заразительных болезней. Характера Иоанн Васильевич был веселого и любил шутить. Однажды он велел в шутку бросить псам своего любимца Андрея Шуйского.
К сожалению, псы не поняли шутки и загрызли бедного боярина…
В другой раз Иоанн обратил внимание на длинные бороды новгородских купцов.
– Вы бы побрились, – посоветовал им царь.
– Рады побриться! – отвечали купцы. – Да парикмахерской поблизости нет.
– Это пустяки! – сказал Иоанн Васильевич. – Можно и без парикмахера.
Он приказал облить бороды купцов дегтем и поджечь. В одну минуту подбородки у них стали чистенькими, как ладонь. Купцы похвалили царя за находчивость и были очень рады, что им не пришлось платить за бритье.
К сожалению, современники Иоанна Грозного ложно истолковывали шутки царя и придавали им какой-то мейерхольдовский оттенок.
Однажды от сальной свечи загорелась Москва. Во время пожара во дворец ворвался неизвестный человек в рясе, впоследствии оказавшийся священником Сильвестром, и крикнул Иоанну:
– Ты во всем виноват!
– Я не поджигал! – сказал твердо Иоанн. – Напраслину возводишь, батюшка.
– Это за твои грехи! – грозно закричал Сильвестр. – Покайся!
Иоанн покаялся и велел убить Сильвестра. «Надо созвать Земский собор! – подумал Иоанн Васильевич. – Пусть правит, как знает».
Земский собор был созван.
«Чего-то еще не хватает», – подумал Иоанн.
И вспомнил:
«Знаю! Нужен еще Духовный собор».
Духовный собор был созван.
– Что бы еще созвать? – задал себе вопрос Грозный. И, подумав немного, решил:
– Надо созвать опричнину.
Когда опричники были созваны. Грозный приказал им:
– А ну-ка, ребятки, разгоните мне Земский собор.
Опричники разогнали.
– А теперь Духовный собор.
Опричники разогнали Духовный собор. Иоанн Грозный позвал к себе членов Земского собора и спросил их:
– Наговорились?
– Наговорились досыта! – ответили земские люди.
– Все высказали?
– Все.
– Значит, языки вам больше не нужны.
Иоанн Васильевич приказал вырвать у них языки.
Потом он призвал членов Духовного собора и спросил:
– А вы что сделали?
– Вот что сделали!
Члены Собора подали Иоанну «Стоглав». Иоанн рассмеялся.
– Думаете, что если он о ста головах, так и ничего с ним сделать нельзя?
Он велел обезглавить «Стоглав».
Еще дальше пошедши по пути реформ, Иоанн Васильевич велел сочинить судебник. Чрез некоторое время он спросил сочинителей:
– Готов Судебник?
– Готов, – ответили ему.
Иоанн велел сжечь Судебник и утопить сочинителей.
– Любопытно, – сказал он, – посмотреть, как будут гореть законы и тонуть законники.
И еще много прекрасных деяний совершил под благотворным влиянием добрых советников раскаявшийся Иоанн Грозный.
Между тем в Казани начались беспорядки. Стали произносить слова против начальства. В университете пели недозволенные песни.
– Все это инородцы мутят! – говорили в Москве.
И говорившие так не ошибались. Татарская партия овладела умами молодежи и мутила их. На улице то и дело раздавалось:
– Отрече-о-омся от старого мира…
Хожалые из сил выбивались, получая взятки и арестовывая кого надо, а еще больше кого не надо.
– Надо примерно наказать бунтовщиков! – сказал, разгневавшись, Иоанн Васильевич.
Он собрал войско, пошел на Казань и осадил ее. Комендантом крепости не был Стессель, и осажденные упорно защищались. Однажды перед самым солнечным восходом взорвало большой подкоп, где находилось 48 бочек с порохом.
Из того факта, что бочки не были до подкопа раскрадены, а порох сразу взорвался, историки выводят заключение, что интенданты и инженер, руководивший подкопом, были немцы.
Наконец не стало бояр на Москве. Все были казнены. Грозный опечалился, но скоро решил:
– Выпишем из других городов. Думаю, что на наш век бояр хватит.
Он велел собрать войско и во главе его двинулся к Новгороду. Овладев городом, Иоанн Грозный приказал снять с веревки вечевой колокол. Последний висел долго и уже задыхался.
– В Москве поправится! – сказал царь.
Вечевой колокол увезли в Москву. Потом Грозный приступил к новгородским боярам. Когда были истреблены новгородские бояре, Иоанн Васильевич пошел искать бояр в Псков, а тем временем в Москве успели вырасти новые бояре на место казненных, и Грозный вернулся в Москву.
При Иоанне Грозном случилось странное событие. Однажды во дворец пришел человек и отрекомендовался:
– Иван Кольцо, вице-покоритель Сибири.
Иоанн Васильевич пронизал пришельца глазами и произнес:
– Скажи прямо, жиган! Беглый из Сибири!
Кольцо с достоинством ответил:
– Я не беглый, а покоритель.
– Отлично! Расскажи, что ты там покорил? Кольцо стал рассказывать:
– Казаки мы, т. е. что ваше, то наше, а что не ваше, то тоже наше. Мы люди простые и неученые. По-неученому и живем.
– Это мы слыхали. Дальше!
– Сейчас будет и дальше.
Кольцо погладил усы и самодовольно продолжал:
– Некого стало на Руси грабить. Много ли после опричника награбишь? Мы и пошли дальше за Урал. Смотрим – земли много, и народу тоже, а царствует над этим, прости Господи, народом слепой царь и предводительствует глухонемой воевода. Мои люди, как львы, бросились на этот народ и разбили его. Слепой царь не увидел, а глухой воевода не услышал, как мы подкрались к народу и покорили его. Вот я и твоей милости подарки привез.
Иван Кольцо вынул несколько соболей и лисиц и разложил их перед Иоанном Васильевичем.
– Стибрили? – кратко спросил Грозный.
– Никак нет. «Настреляли»…
Иоанн Васильевич стал рассматривать подарки.
– Заграничные! – сказал он с видом знатока.
– Без фальши! – подтвердил Кольцо. – Вот и таможенные пломбы.
– Спасибо! А кто вами предводительствовал?
– Предводительствовал наш атаман Ермак Тимофеевич.
– Почему же он сам не явился?
Кольцо замялся.
– Как бы тебе сказать… Ссылка не кончилась… Еще годков двадцать ему ждать надо…
Чтобы замять неприятный разговор, Иван Кольцо стал на колени и торжественно произнес:
– Кладем к твоим ногам завоеванное нами царство по имени Сибирь.
– Принимаю его! – ласково произнес Иоанн Васильевич.
В тот же день «золотопромышленные» понизились до половины их стоимости. Больше десятка банкиров разорились, присвоили деньги вкладчиков и были сосланы в Сибирь.
Умер Иоанн Васильевич от игры в шахматы. Постоянным партнером Грозного был боярин Бельский, которому он все забывал отрубить голову.
– Ты уж извини, боярин, – говаривал он Бельскому. – Вчера Малюта снова был занят, никак не мог урвать для тебя несколько минут. Уж подожди. Ты ведь свой человек.
– Подожду! – добродушно отвечал Бельский. – Не велик барин. Могу и подождать, пока господин Малюта освободится.
За свою забывчивость Иоанн Васильевич и поплатился.
Однажды он по обыкновению сел играть в шахматы. Бельский заявил:
– Шах королю!
В эту минуту Иоанн Васильевич упал на спинку кресла и умер. Шахматному королю немедленно отрубили голову, а королеву, именуемую ферзем, сослали в дальний монастырь.
Много времени спустя после похорон Иоанна Грозного оставшиеся в живых москвичи не верили, что они живы.
– Неужели мы уцелели! – удивлялись они. Многие на улице подходили к знакомым и просили:
– А ну-ка, ударь меня по уху. Хочу знать, жив я или не жив?
Летописцы уверяют, что остаться живым при Иоанне Грозном было так же трудно, как выиграть двести тысяч.
До Бориса почти царствовал Федор Иоаннович. Но… Наконец, его похоронили и стал царствовать Борис. Во время венчания на царство Борис сказал:
– Клянусь, что у меня не будет ни одного бедняка.
Он честно сдержал слово. Не прошло и пяти лет царствования Бориса, а уж ни одного бедняка нельзя было сыскать во всей стране с огнем.
Все перемерли от голода и болезней.
По отцу Борис был татарин, по матери русский, а по остальным родственникам неизвестно кто. Но правил он, как полагалось в те времена, благополучно. Давал обещания, казнил, ссылал и искоренял крамолу.
Но ни казнями, ни ссылками, ни другими милостями ему не удалось снискать любви народа. Имя «Борис» произносилось с иронией.
– Какой он «Борис», – говорили про него втихомолку. – Борух, а не Борис. Борис Годун или, еще вернее, Борух Годин. Знаем мы этих Борисов…
Многие уверяли, что своими ушами слышали, как Борис разговаривал с Гурляндом и Гурьевым по-еврейски, когда он еще был премьером.
– Только и слышно было, что гыр-гыр-гыр, – рассказывали бояре. – Потом все трое пошли в синагогу.
Когда появились первые слухи о самозванце, народ тайно стал изменять Борису. Узнав про самозванца, Борис позвал Шуйского.
– Слышал? – спросил царь.
– Слышал! – ответил Шуйский.
– Это он, Дмитрии?
Шуйский отрицательно покачал головой.
– Никак нет. При мне убивали. Это не тот.
– Кто же, по-твоему, этот самозванец?
– Мошенник какой-то! – ответил Шуйский. – Мало ли нынче мазуриков шляется.
Борис отпустил Шуйского и велел созвать бояр. Бояре пришли. Борис вышел и обратился к ним белыми стихами:
– «Достиг я высшей власти…»
Бояре переглянулись. Послышался шепот:
– У Пушкина украл! У Пушкина украл!
Борис сделал вид, что ничего не слышит, и продолжал:
– «Седьмой уж год я царствую…»
Тут чей-то негодующий голос резко прервал Бориса:
– Это грабеж! Своего же поэта грабит!
– В самом деле! – послышался другой голос. – Иностранного поэта хоть ограбил бы, а то своего. Сразу зашумели все:
– Посреди бела дня белые стихи красть!
Борис стоял бледный, как полотно железной дороги.
Кто-то закричал:
– Пойдем вязать Борисовых щенков!
– Это тоже из Пушкина! – закричали точно из-под земли выросшие Венгеров и Лернер. – Не смей трогать!
Но их никто не слушал. Все бежали душить семью Бориса.
Сам Борис чрез знакомого фармацевта, которому он пред тем устроил правожительство в Москве, достал арбуз с вибрионами и отравился.
Первый самозванец был родом из Одессы. Его настоящее имя до сих пор неизвестно, но псевдоним «Лжедмитрий I» был в свое время не менее популярен, чем псевдонимы «Максим Горький», «Сологуб» и др.
В приказчичьем клубе он научился грациозно танцевать мазурку, чем сразу расположил к себе сердца поляков.
– От лайдак! – восхищались поляки. – Танцует, как круль!
Последнее слово сильно запало в душу Лжедмитрия.
– Разве уж так трудно быть королем? – думал он, лежа у себя на убогой кровати. – Нужна только удача. Нужно только заручиться поддержкой сильной державы.
Тут он невольно начинал думать про Польшу.
– Сами говорят, что танцую, как круль. Пойти разве и сказать им, что я действительно круль… Они всему поверят.
Лжедмитрий не ошибся.
Когда он объявил полякам, что он царевич Дмитрий, они бросились его обнимать.
– Ах, шельма, – кричали поляки, целуя Дмитрия во все, не исключая лица. – Как ловко прикидывался конюхом.
– Поможете мне овладеть моим царством?
– А что дашь?
– Все, что понравится вам, – обещал Дмитрий.
– Отлично! Нам нравится Белоруссия.
Дмитрий добродушно сказал:
– Возьмите ее.
– Нравится нам еще Великоруссия, Малороссия, Сибирь.
– Что же у меня останется? – с испугом вырвалось у Дмитрия.
Поляки утешили его:
– А тебе, братику, ничего и не надо. Ведь ты конюх. Купим тебе хорошего лошака, ты и уедешь на нем из Московии, а править будем мы сами.
– Ладно! – сказал Дмитрий. – Спасибо, что хоть лошака одного мне оставите.
С помощью поляков Дмитрии и взял Москву. Народ московский и верил, и не верил, что это настоящий Дмитрий.
– Как же ты спасся? – спрашивал с любопытством народ.
– Очень просто! – объяснил самозванец. – Увидел, что меня начали резать, и убежал. Вместо меня и зарезали другого.
Народ качал головой, кто-то предложил:
– Позовем Шуйского. Он был тогда в Угличе. Спросим его.
Позвали Шуйского и спросили:
– При тебе убили царевича Дмитрия?
– Какого Дмитрия? – удивился Шуйский. – Никакого царевича Дмитрия не убивали. Все Борис выдумал. Дмитрий – вот.
Шуйский указал на самозванца.
– Спросим еще мать царевича! – решил народ.
Позвали мать царевича и спросили, указав на самозванца:
– Твой это сын?
– Мой, мой! – ответила печальная мать. – Тот Дмитрий был только черненький, а этот рыжий. Только это оттого, что он вырос. Мой это сын! Мой!
Лжедмитрий стал царствовать. Человеком он оказался добрым, никого не казнил и не наказывал плетьми. Это показалось подозрительным боярам.
– Он не настоящий сын Грозного, – роптали бояре. – До сих пор никому из нас голову не отрубил. Нет, он самозванец!
А Дмитрий не исправлялся и продолжал не казнить. Бояре не могли снести этой обиды и убили его.
– Он был обманщиком! – заявили они народу. Он не Дмитрий.
Народ верил и не верил словам бояр.
– Спросим Шуйского! – решил народ. Шуйского привели.
– Убитый был Дмитрии? – приступили к князю.
– Какой убитый? – переспросил Шуйский.
– Вот этот, что лежит пред тобой.
– Этот? Какой же он Дмитрий? Мошенник он, а не Дмитрий. Царевича Дмитрия при мне в Угличе убивали. Этот самозванец.
Позвали мать Дмитрия и спросили:
– Твой сын?
– Не мой! – ответила мать. – Мои был маленький, восьмилетний, а этот. вишь. какой балбес. Народ после этих слов поверил.
Второй самозванец неизвестно откуда появился.
– Я вторично спасся! – сообщил он народу. – Видите, какой я ловкий. Изберите меня царем. Народ недоумевал.
– Как же ты спасся? – удивлялся народ.
– А очень просто. Подкупил человека, чтобы за меня принял смерть, а сам удрал. Народ думал, думал и решил:
– Спросим Шуйского.
Привезли Шуйского из монастыря, в который он за царствование был заключен, и спросили:
– Вот человек выдает себя за Дмитрия. Ты что скажешь – Дмитрий он или не Дмитрии?
– Дмитрий! – твердо ответил Шуйский.
– Но ведь Дмитрия убили!
– Какого Дмитрия? – удивился Шуйский. – Никаких Дмитриев не убивали. Это Дмитрий настоящий.
Народ решил:
– Позовем мать Дмитрия. Позвали и спросили:
– Твой сын это?
– Мой! – последовал ответ. – И глаза те, и волосы те. Раньше он был рыжим, а теперь черный, но он мой сын.
– Позовем еще Марину Мнишек. – решил народ.
Позвали Марину, показали Лжедмитрия II.
– Это мой муж! – заявила гордая полька. – И брюки такого же цвета, и столько же рук, ног и глаз, как у того… Это мой муж.
Однако Лжедмитрню II царствовать не удалось. Дав ему проходное свидетельство, его выселили из Москвы, кажется, даже не впустив в нее.
Между тем смелых людей становилось все меньше и меньше на Руси и некому стало царствовать. Даже самозванцы отказывались от Москвы.
– Поцарствуешь день, – говорили самозванцы, – а потом целый месяц тебя будут за это убивать. Себе дороже стоит.
Наступило междуцарствие. Поляки увидели, что царя нет в России, и пришли все в Москву и заявили:
– Мы все будем царствовать над вами. В компании веселее и безопаснее.
– Царствуйте! – разрешили бояре. – Кому прикажете присягать?
– Всем присягайте! – приказали поляки.
На это бояре резонно ответили:
– Вас так много! Если каждому в отдельности присягать, то человеческой жизни не хватит. Выбирайте уж одного.
Поляки поняли, что бояре правы.
– Присягайте сыну нашего короля Владиславу! – приказали они.
Бояре присягнули. Когда присяга кончилась, поляки вдруг заявили:
– Мы ошиблись. Присягайте не Владиславу, а самому королю Сигизмунду.
Бояре присягнули Сигизмунду.
– Можем идти? – спросили они.
– Нет, нет! – ответили поляки. – Не уходите. Может быть, еще кому-нибудь нужно будет присягать.
Бояре сели на крылечко и стали ждать.
Народ оставил их ждать и стал действовать на свой риск и страх.
Однажды на площади появился человек в форме мясника и закричал:
– Заложим жен и детей и выкупим отечество!
– Заложим! – загудела толпа.
Кузьма Минин заложил (впоследствии оказалось, что это был он), пересчитал деньги и сказал:
– Маловато!
И, воодушевившись, снова воскликнул:
– Продадим дворы и спасем отечество!
– Продадим! – снова загудела толпа. – Без жен и детей дворы ни к чему.
Тут же наскоро стали продавать дворы и вырученные деньги отдавали Минину.
Кто покупал дворы – никому из историков не известно. А может быть, известно, но из стыдливости они это скрывают. Полагают, что была основана тайная патриотическая компания по скупке домов и имущества.
«Странно, – замечает один иностранный историк, имя которого мы дали слово держать в секрете. – Всех принуждали продавать дома; кто не хотел добровольно продавать дом, того принуждали. Как же в такое время могли появляться люди, которые осмеливались покупать дома?»
Не будем объяснять иностранным историкам то, чего они но своему скудоумию понимать не могут, и вернемся к Минину.
– Теперь хватит, – заявил он своим гражданам. – Возьмите оружие и пойдем на поляков.
Во главе рати стал Пожарский.
– А казаков под Москвой не будет? – спросил новый полководец.
Казаки были на стороне поляков.
– Не будет! – ответил Минин.
– Тогда я пойду!
Пожарский оказался храбрым полководцем и освободил Москву от поляков.
Большую помощь оказал ему при этом голод, любезно согласившийся поселиться в Москве на время осады. Поляки, питающие с малых лет отвращение к голоду, отдали Москву русским.
С тех пор голод не расставался с русским народом, поселившись у него на правах бывшего союзника и друга дома.
Малороссия – это та самая страна, где из цветов плетет венок Маруся и о старине поет седой Грицько. Маруси ни к каким партиям не принадлежали, а Грицьки делились на две партии.
Одна давала себя грабить панам, и члены ее назывались крестьянами. Другая партия сама грабила панов, и назывались ее члены казаками.
Казаки были также разные. Одни жили на берегах Днепра, воевали с татарами и с проезжими на большой дороге, били всякого, кто подвернулся под руки, и водку называли «горилкой». Сами же назывались запорожцами.
Другие казаки жили на берегах Дона, воевали с татарами, били. кого Бог послал, и водку называли «горелкой». Назывались они донцами.
Третьи жили на Урале, воевали с татарами и с обозами купцов, били, кого могли одолеть, и водку называли «вином». Эти назывались уральскими казаками.
Несмотря на столь выпуклые противоречия в программах казачества запорожского, донского и уральского, все они сходились в одном и главном пункте – в горячей любви к тому, что запорожцы называли «горилкой», донцы – «горелкой», а уральцы – «вином».
Управляли казаками атаманы, которые выбирались самими же казаками и обыкновенно менялись по два раза в день. Наибольшую известность в истории заслужили запорожцы.
Эти свободолюбивые воины были вооружены прекрасными пиками и саблями и были в постоянной зависимости то от польского, то от русского воевод. Своими лихими набегами и попойками казаки наводили ужас на соседние государства. В союзе с татарами они часто причиняли много бед Польше, а в союзе с поляками – часто здорово лупили татар.
Хорошо, привольно жилось свободным как ветер казакам. Наконец им надоело польское иго, и они решили сбросить его какой бы то ни было ценой.
Имя человека, освободившею Украину от польского гнета, было – Богдан Хмельницкий. Хмельницкий, прежде чем стать героем, был польским чиновником.
Однажды холостой поляк, нуждаясь в жене, напал на хутор Хмельницкого и забрал у него жену. Чаплинский (так звали холостого поляка) думал, что Хмельницкий человек без предрассудков и женится на другой женщине.
– Какой человек не хочет жениться два раза? – думал Чаплинский.
Но ошибся. Хмельницкий, узнав про экспроприацию, страшно разозлился.
– Око за око, зуб за зуб! – воскликнул в гневе Хмельницкий. – Вы отняли у меня жену, а я отниму у вас Малороссию.
Поляки перетрусили и приказали Чаплинскому отдать жену.
– Хорошо, – ответил Чаплинский, – я готов обменять жену на Малороссию. Сколько дадите сдачи?
Стали торговаться, а когда сошлись, было уже поздно. Жена Хмельницкого заявила, что Чаплинский много приятнее Хмельницкого, и пойти к последнему не пожелала. Загорелась воина.
Казаки вооружились своими пиками, пищалями, саблями и татарами.
– За свободу! За свободу! – кричали казаки, кидаясь на ляхов.
Конечно, после таких слов полякам оставалось только обращаться в бегство, что они и делали. Свобода была добыта, и казаки загрустили.
– Что нам делать со свободою? – задали они Хмельницкому вопрос.
– Скучно с ней! – роптали старые казаки. – Когда нет свободы, за нее можно драться. Веселее тогда. А теперь что? И подраться не за что.
– Скверно, когда не за что драться! – соглашалась молодежь.
Казачество зевало от бездействия. Татары остались также безработными и уже подумывали о войне с казаками.
Хмельницкий видел это и, наконец, предложил:
– Давайте, братцы, отдадимся какому-нибудь государству!
– Ура! – закричали радостно казаки. – Вот это золотые слова.
– Отдадим Украину, а потом будем ее снова отнимать. Отнявши, снова отдадим, а отдавши, снова будем отнимать.
– К кому же присоединимся? – спросил Хмельницкий.
После краткого совещания казаки решили присягнуть на подданство московскому царю. Поляки же до нынешнего дня остались только при жене Хмельницкого.
Казаки свободнее вздохнули. Потом они стали вздыхать не так свободно, но зато чаще…
Петр Великий был гигант на бронзовом коне. До Петра Русь была непроходимо-бородатой страной. У всех – от первейшего боярина до последнего конюха – был волос долог.
Один из знатных иностранцев, выписанный в Россию как искусный плотник, но сделавшийся впоследствии историком, так описывает тогдашнюю Русь:
«Эта большая страна, – пишет иностранный плотник, – вся густо поросла бородой. Из-за бород не видно голов. Русский думает бородой, пьет чай бородой, ест клюкву бородой и ею же обнимает и целует жену. Итальянский писатель, живущий на Капри, уверяет, что Россия – государство уездное. Какое глубокое заблуждение… Россия попросту – государство бородатое».
Петр Великий решил прополоть страну и приказал немцам изобрести для этой цели соответствующую машину. Немцы, недолго думая, изобрели ножницы и бритву, что произвело сильный переворот в законах физики и химии. В первый раз на улицах Москвы раздалась впоследствии столь знаменитая четырехчленная формула: «Стригут, бреют, кровь отворяют».
Кто не хотел стричься и бриться, тому «кровь отворяли».
Ужас объял бояр, привыкших с малых лет носить длинную седую бороду. Одни из них бежали, бороду свою спасая, в свои далекие вотчины. Другие пускались на разные хитрости: отправлялись к царю с докладом бритыми. Пришедши же домой, они отращивали себе длинные бороды и самодовольно уладили их, радуясь, что обошли молодого Петра. Так поступали они ежедневно.
Однако обмануть зоркого Петра было нелегко. Хитрецов накрывали и наказывали…
Когда все бороды были отрезаны, обнаружились, что под бородами высшие сановники носили широкие длиннополые кафтаны. «Половые проблемы» боярских кафтанов были также решены посредством ножниц.
Когда все стали безбородыми и бесполыми, Петр сказал:
– Теперь за дело! Довольно баклуши бить и у соседей смех вызывать. Начнем лучше соседей бить и слезы у них вызывать.
Вздохнули бояре, но делать было нечего. Стали учиться в угоду Петру бить соседей.
Петр получил воспитание домашнее.
Учил его сначала дьяк Зотов. Но вскоре обнаружилось, что дьяк Зотов неграмотный и не только писать, но и читать не умел по-русски.
Стали искать других учителей, но не могли найти грамотного.
– Учителей много, а грамотных мало! – жаловались бояре.
Но Петр уже с младенческих лет проявлял громадную настойчивость и силу воли. Голова грамотного человека была оценена в десять тысяч. Гонцы разъезжали по стране, собирали сходы и спрашивали:
– Кто грамотный, поднимай вверх руку!
Но с опушенными руками стояла перед молодым, жаждущим знания царем неграмотная Русь.
– Кто грамотный? – мучительно раздавалось на Руси.
И в один прекрасный день послышалось:
– Мой немношко грамотна.
Голос шел из Немецкой слободы. Вскоре вышли оттуда три иностранца: голландец Тиммерман, шотландец Гордон и француз Лефорт. Петр стал учиться у этих иностранцев разным наукам…
Окружающие были вообще недовольны тем, что Петр вздумал учиться грамоте.
– Не по обычаям поступает! – ворчали в свои бороды бояре и народ. – От заветов старины отступает.
Когда Петр подрос и стал юношей, он начал интересоваться государственными делами. Первым долгом он обратил внимание на стрельцов. Это были люди, увешанные бердышами, самопалами, ножами, кривыми и прямыми саблями, дубинами, царь-колоколами и царь-пушками.
– Вы воины? – спросил их Петр.
– Воины! – ответили стрельцы.
– С кем воевали?
Стрельцы гордо ответили:
– Поди, царь, в Замоскворечье, погляди на купцов, приказчиков, людей служилых и неслужилых, и сам увидишь, с кем воевали. Чай, ни одного целого носа там не найдешь. На лице каждого жителя Москвы написано про нашу храбрость.
Молодой Петр насмешливо посмотрел на стрельцов.
– А с врагами чужими так же храбро драться умеете?
Стрельцы обиделись.
– Что ты, государь, сказать изволил, – сказали они с горечью. – Чтоб мы поганым басурманам свое национальное лицо показывали! Много чести! Мы им больше всего национальную спину показываем в битвах…
И прибавили, подумав:
– Да и как с ним, басурманом, воевать будешь, когда у него оружие есть. Это не то, что свой брат приказчик.
После этого разговора Петр призвал начальников стрелецких и спросил их:
– Много под Москвой огородов?
– Много! – ответили стрелецкие начальники.
– Хватит по стрельцу на каждый огород?
– Хватит.
– В таком случае приказываю вам: разместить стрельцов по огородам в качестве пугал.
Стрельцы наконец оказались на своих местах, но крайней мере на первое время. Потом и птицы перестали их бояться. А Петр начал создавать новое войско из «потешных» рот.
Так как «потешными» заведовали не инспектора народных училищ и не начальники пробирных палаток, то дело пошло быстро на лад. «Потешные» из кожи лезли, чтобы вырасти скорее, и в примерных битвах здорово колотили стрельцов.
Петр радовался, на них глядя, и думал:
– Скоро мы покажем себя! И действительно показан.
Первую победу Петр одержал над турками. Это в одинаковой степени изумило и победителей и побежденных.
– Неужели мы побиты?! – удивлялись турки. – Не может быть! Это судебная ошибка!
– Побиты, побиты! – показывали все народы Европы и Азии. – Сами видели, как вы бежали. Турки продолжали допрашивать свидетелей:
– Может быть, мы бежали позади, а русские впереди?
Но народы стояли твердо на своем и показывали:
– Нет, вы бежали впереди, а русские бежали сзади и лупили вас в спины. Посмотрите, там еще, вероятно, синяки сохранились.
Турки посмотрели друг другу на спины и вынуждены были признаться:
– В самом деле синяки…
Они грустно опустили турецкие носы на турецкие сабли, потом сами опустились на турецкие ковры и с горя стали пить турецкий кофе.
Русские также не верили, что победили, и осторожно допытывались у очевидцев:
– Мы бежали впереди турок или сзади?
Очевидцы успокоили их:
– Не сомневайтесь! Вы гнали турок и ловко трепали их.
Солдаты приободрились.
– Побеждать, оказывается, легко! – говорили они друг другу.
– Гораздо легче, чем быть побежденными.
– Много способнее. Тут ты бьешь, а тебя хвалят. А там тебя бьют и еще ругают.
После первой победы последовала вторая, потом третья, четвертая и все остальные победы. Война кончилась отнятием у турок Азова. Последний вскоре научился говорить и писать по-русски. Впоследствии он совершенно растуречился и начал писать фельетоны в русских газетах, подписываясь полным именем: «Вл. Азов».
Петр очень гордился победой над турками и отнятием у них Азова.
Духовенство стало роптать.
До Петра русский народ был народом-рекоплавателем. Плавали русские весьма отважно, купаясь летом в реке. Плавали недурно и на спине и на животе. Но о судах имели понятие весьма слабое. Однажды Петр, осматривая амбары Никиты Ивановича Романова, увидел там «дедушку русского флота».
«Дедушка» был весь изъеден червями, и труха сыпалась из него, как из члена Государственного совета.
– Что это такое? – спросил Петр.
Приближенные Петра не могли дать верного ответа.
– Это корыто! – сказал один приближенный.
– Корыто? Для чего?
– В таких корытах наши праматери купали своих новорожденных детей. Народ в те поры был рослый. Каждый новорожденный имел по пяти сажен росту.
Петр недоверчиво качал головой. Другой приближенный, желая потопить первого приближенного, сложил губы в ехидную улыбку и горячо произнес:
– Не верь этому льстецу, государь! Он хочет выслужиться, а потому и говорит, что сей незнакомый ему предмет – корыто. Не корыто это, а старинное ружье.
– Врет он, – закричал первый приближенный. – Это не ружье, а корыто!
Долго бы спорили русские люди, но в эту минуту явился немец Тиммерман и разъяснил, что найденный предмет – английский бот. Петр немедленно принял англичанина на русскую службу, велел его починить топором, пилой и рубанком. «Дедушка русского флота» вскоре поплыл по Переяславскому озеру, управляемый могучей рукой Петра.
В короткое время у «дедушки» появились товарищи, которые весело понеслись по волнам. Приближенные молодого царя с укоризной смотрели на новую затею молодого Петра и, качая бородами, вздыхали:
– Статочное ли дело русскому человеку на судне плавать. Земли у нас мало, что ли! Зачем еще вода нам понадобилась?
Петр сначала пробовал возражать:
– А ведь англичане плавают…
Но ему отвечали:
– Так то англичане. У них земли два аршина. Им и понадобилось море. А нам на что?
Народ также роптал:
– Вода нам для питья и для бани дана. Грех плавать на ней в каких-то ковчегах.
Петр продолжал строить суда. Паруса все чаще и чаше стали мелькать на Яузе и Переяславском озере.
В народе стали распространяться слухи, что Петр антихрист. Мореплавание слишком уже претило религиозным душам…
За что возгорелась война со шведами, неизвестно. Историки в подобных случаях постоянно скрывают истинную причину.
Но воина возгорелась. В Швеции тогда царствовал Карл XII.
– Хоть ты и двенадцатый, а побью тебя! – сказал Петр.
Карл принадлежал к секте «бегунов». Всю жизнь он к кому-нибудь или от кого-нибудь бежал.
Бежал к Мазепе в Полтаву, но Ворскла и русские солдаты произвели на него удручающее впечатление, и он убежал из Полтавы к татарам. У татар он остался недоволен кумысом и бежал к султану. Узнав, что у султана много жен. Карл XII поспешил бежать от соблазна к себе на родину, где у него не было ни одной жены. Из Швеции бежал к полякам. От поляков снова куда-то убежал. Смерти, преследовавшей Карла по пятам, еле удалось настигнуть его в какой-то битве, и она поспешила воспользоваться этим случаем.
Петр же все время стоял на одном месте и занимался делом – строил, стругал, пилил, тесал. В результате Петр остался победителем.
Горел восток зарею новой. Уж на равнине по холмам гремели пушки. Дым багровый клубами всходил к небесам навстречу утренним лучам.
Не по доброй воле гремели пушки. Их каждый раз заряжали с казенной части и вынуждали палить по шведам. Шведы тоже палили, но плохо. Карл XII после очередного бегства повредил себе ногу и не мог ходить.
При самом начале битвы Петр приказал войскам своим одержать победу, и войска не смели ослушаться. Карл же XII не догадался это сделать, и войска его не знали, как вести себя: одержать победу или потерпеть поражение.
После небольшого колебания шведы из двух зол выбрали меньшее – поражение…
Много способствовало поражению шведов присутствие в их войсках малороссийского гетмана Мазепы. Гетман был человек весьма образованный и до конца своих дней сохранил сильную любовь к женитьбе. В искусстве жениться Мазепа не знал соперников, но воевода он был плохой. Неумением воевать он перезаразил все шведское войско, и оно не выдержало натиска Петровских войск.
Шведы бежали. Те же, которым было лень бежать, сдались Петру. Карл и Мазепа не поленились и бежали. После Полтавской битвы шведы повесили носы на квинту. Так они и висят до сих пор. Русские же под предводительством Петра высоко подняли головы. Гордые возвратились войска в Петербург под звуки музыки.
Народ наружно радовался и кричал «ура», но внутренне роптал на Петра.
Победив кого следует, Петр задумал прорубить окно в Европу.
– Пора, – сказал он, – на людей посмотреть и себя показать!
Сановники светские и духовные принялись увещевать царя.
– Не богоугодное ты дело затеял! – говорили сановники. – Окно дело грешное. Не по святой старине поступаешь, царь.
Светские сановники подходили с дипломатической стороны и вещали:
– Окно, государь, вещь опасная. Прорубишь окно, а в него швед влезет.
– А мы ему в шею накладем! – смеялся Петр. – Он и уйдет.
– Уйдет швед, пролезет в окно немец.
– Немцу зачем в окно? Мы его и в дверь пускаем.
– Тогда немец из окна вылезет.
– Зачем же ему вылезать?
– А уж такая у немца привычка. Не пустишь в дверь, он в окно влезет. Пустишь в дверь, он в окно и вылезет. Характер такой.
Петр смеялся и продолжал прорубать окно. Петр прорубал, а сановники мирские и духовные приходили по ночам и заколачивали окно. Петр не унывал и настойчиво продолжал свою работу. Когда работа была окончена и новый свет хлынул в прорубленное окно, сановники опьянели от ужаса и завопили:
– Горе нам! Горе нам!
И началась между ними и Петром тайная борьба. Сановники каждую ночь упорно затыкали подушками прорубленное окно в Европу. По утрам Петр вынимал подушки, а уличенных виновников ссылал и даже казнил. Но ночью приходили новые сановники и приносили новые подушки. И до самой смерти Петра продолжалась эта тайная борьба.
Русскому народу так и не удалось при жизни Петра увидеть как следует Европу.
Русский народ искони славился тем, что не мог жить без газеты. Гостинодворцы невероятно скучали, лишенные удовольствия давать взятки репортерам бульварной прессы. Министры горевали:
– Некому восхвалять наши действия. Полцарства за коня… виноват, за писателя!
Великие люди плакали:
– Когда мы умрем, кто напишет о нас некрологи? Помрем, как говорят хохлы, «и некролога не побачим».
Тогда сам Петр решил издавать газету. Недолго думая, он подал прошение о разрешении ему газеты под названием «Куранты о всяких делах Московского государства и окрестных государств».
Газета велась довольно смело. В ней задевались не только полиция, Германия и духовенство, но и высшие сановники. Однако газета ни разу не подверглась конфискации и редактор ни разу не был оштрафован и даже не посажен в «Кресты».
Можно смело сказать, что во время «Курантов» газетные работники пользовались полнейшей свободой слова.
Это был лучший период в периодической русской печати.
От наук и искусств Милосердный Бог спас допетровскую благочестивую Русь. Географией интересовались только извозчики. Историей – тоже извозчики. Люди высших классов считали ниже своего достоинства заниматься науками.
Искусством ведали уличные мальчишки – лепили из снега весьма замысловатые фигуры и рисовали на заборах углем не хуже других. К литературе русский народ спокон веков чувствовал призвание, и при Петре литература, хотя и устная, сильно процветала.
Народ-творец изливал свою душу в лирических произведениях, хватавших за душу как русских, так и иностранцев. Из прозаических сочинений к нам дошли превосходные сказки, в которых говорилось о первой русской авиаторше Бабе-Яге, летавшей на аппарате, который был тяжелее воздуха, – в ступе.
Петру все это показалось мало.
– Народу много, – сказал он, – а науки мало! Вы бы поучились немножко.
Он начал с министров, усадив их за азбуку. Министры плакали и не хотели учиться. Петр колотил их дубинкой и в короткое время достиг неслыханных результатов – почти все министры всего в два-три года научились читать и писать. Петр наградил их за это чинами и титулами, и только тогда они поняли, что корень учения горек, а плоды его сладки.
К концу царствования Петра почти не было ни одного придворного генерала, который подписывался бы крестом.
Об искусстве также много заботился Петр. Народ, видя это, втихомолку плакал с горя и горячо молился об избавлении от науки, искусства и литературы Святой Руси.
В то время народ русский еще пребывал в истинном благочестии.
Сотрудников себе Петр выбирал долго, но выбрав, не вешал их зря, а заставлял заниматься делом. В первые годы своего царствования он окружил себя сотрудниками из бояр.
Но когда последним обрили бороды, Петр увидел, что они для службы России не пригодны, и принялся выбирать сотрудников из простых людей. Бояре также не были довольны царем.
В особенности им не понравилось то, что молодой царь колотил их дубинкой.
– Сколько на свете Русь стоит, – ворчали бояре, – нас били батогами, а Петр дубинку завел. Обидно.
И патриотическое сердце бояр так страдало, что даже плаха не утешала их.
– Ты раньше постегай, – говорили они, – а потом казни. А то дубинкой… Что мы, англичане либо французы, чтобы нас дубинкой били? Ты нам батоги подавай…
Среди сановников, выбранных из простого народа, выделился Меншиков. Петр взял его за то, что пирогами торговал.
– Хоть пирогами торговать умеет! – сказал Петр. – А бояре даже этого не умеют.
Меншикову сановничье ремесло показалось гораздо более выгодным, чем ремесло пирожника, и он ревностно принялся за новое дело. Видя, что опыт с Меншиковым удался, Петр еще больше налег на простой народ. Каждого нового кандидата в сановники Петр спрашивал:
– Из бояр?
И если спрошенный отвечал утвердительно, Петр говорил ему:
– Ступай, брат, откуда пришел! Мне белоручек не надо.
Когда же кандидат отвечал отрицательно, Петр приближал его к себе и давал работу.
Впоследствии много графов и князей переодевались простолюдинами и поступали на службу к Петру. Когда обман обнаруживался, Петр не сердился. Так, под видом рабочих, поступали в сановники к Петру князья Долгорукие, Шереметевы, Толстые, Брюс и др.
Меншиков на склоне лет своих заскучал по ремеслу пирожника, и однажды у него блеснула мысль:
– Чем Россия не пирог?
И он потихонечку стал продавать этот сладкий пирог… И среди остальных сотрудников нашлись подражатели Меншикову. Петр вешал понемногу «пирожников», но даже эта крайняя мера редко исправляла их.
Считать Россию пирогом и продавать ее тайно по частям сделалось второй натурой у многих сановников почти до наших дней.
Петр Великий часто ездил за границу.
Вечно озабоченный государственными делами, он однажды в Саардаме дал пощечину одному честному голландцу. Жители Саардама еще до сих пор гордятся этой исторической пощечиной и задирают нос пред жителями остальных голландских городов.
– Мы не какие-нибудь! – говорят с гордостью саардамцы. – Сам Петр Великий избрал для пощечины физиономию одного из наших граждан.
Осчастливив саардамцев, Петр уехал в Амстердам, где стал учиться плотничьему искусству. Теша бревна, он неоднократно думал:
– Вот так я обтешу бояр.
Впоследствии Петр должен был сознаться, что обтесать бревно гораздо легче, чем обтесать боярина… Все-таки до конца жизни Петр не выпустил из своих мозолистых царственных рук топора и рубанка… И до конца своей жизни он остался великим «Царем-плотником»…
Умер Петр, простудившись при спасении утопавших солдат. Великий мореплаватель не утонул, спасая солдат. Только через двести лет потопил его скульптор Беренштам своим памятником на Сенатской площади…
Русь сильно была двинута вперед могучей рукой гениального великана. Но… Не все было сделано.
Петр застал Русь бородатою и оставил ее взлохмаченною.
До Екатерины Второй преемники Петра были отчасти похожи на редакторов современных русских газет. Подписывается редактором один, а редактирует другой…
После Петра была провозглашена императрицей Екатерина Первая. Управлял Меншиков.
После Екатерины Первой взошел на престол малолетний Петр Второй. Управлял Меншиков, а потом Долгорукие.
Петр II умер. Была коронована Анна Иоанновна. Управлял Бирон.
Анну Иоанновну сменила Анна Леопольдовна. Управлял Остерман.
Анна Леопольдовна была свергнута Елизаветой Петровной. Управлял Лесток, а потом Разумовский.
После Елизаветы на престол взошел Петр Третий. Управляли все, кто жил при Петре – и кому только было не лень.
Вельможи делились на две партии: 1) ссылающих и 2) ссылаемых в Сибирь. Очень часто в одну ночь ссылающие переходили в партию ссылаемых и наоборот.
Меншиков ссылал, ссылал, пока нечаянно не был сослан в Сибирь Долгорукими. Долгоруких сослал в страну, куда Макар телят не гоняет, Бирон. Бирона сослал Миних, хотя он сам был немец. Миниха сослал Лесток. Лестока сослал перешедший из партии ссылаемых в партию ссылающих Бестужев-Рюмин.
У самых сильных вельмож чемоданы были постоянно завязаны, на случай неожиданной ссылки. Летом в самую сильную жару шубы и валенки в домах временщиков не прятались далеко.
– В Сибири и летом холодно! – говорили вельможи.
Сделавшись временщиком, сановник старался как можно больше ссылать в Сибирь народу. Делалось это не от злости, а от практичности ума. Каждый временщик думал:
– Чем больше сошлю в Сибирь вельмож, тем веселее мне потом будет.
Так понемногу стала заселяться Сибирь. Пионерами в Сибири оказались временщики, что дало повод тогдашним острякам острить:
– Как видите, и временщики могут на что-нибудь пригодиться…
При дворе Екатерины человек был похож на орла.
Каждый генерал, каждый придворный был орлом. Так они и вошли в историю под сборным псевдонимом «Екатерининские Орлы».
Главный орел был близорук и прославился тем, что постоянно ногти грыз. Звали его «князь Потемкин Таврический». «Таврическим» его прозвали за то, что он жил в Таврическом дворце на Шпалерной, где теперь помещается Государственная дума.
Происходил Потемкин из очень бедной семьи, что его и выдвинуло. Как орел, он любил иногда питаться живой кровью, но живой крови уж почти не было на святой Руси. Бирон последнюю выпил…
Сама Екатерина обладала недюжинным литературным талантом, и при более счастливых условиях она сделала бы блестящую карьеру писательницы. Но для блага страны она не пошла по усыпанному розами пути писателей, а избрала путь другой.
Однако всю жизнь императрица любила читать и знала современную ей литературу лучше любого нынешнего критика. В свободное от государственных и прочих дел время Екатерина писала повести, комедии и шутливые фельетоны.
Но благодаря тогдашней цензуре произведения Екатерины Великой не могли увидеть свет и были только напечатаны лет пятнадцать тому назад, когда цензура временно стала немного либеральнее.
Кроме литературы Екатерина Великая еще вела весьма удачные воины с турками и не менее удачно устраивала внутренние дела государства.
С самого начала своего царствования Екатерина принялась за проект нового государственного устройства.
– Созову народных представителей! – решила Екатерина. – Пусть сам народ решит, как ему лучше жить.
Стали созывать законодательную комиссию из народных представителей. Жены с воплем провожали своих мужей в Петербург.
– В законодатели беру-у-ут! – выли жены. – Пропали наши головушки…
Старики молитвенно шептали:
– Дан вам Бог отбыть законодательную повинность благополучно.
Депутаты прибыли в Москву и были невероятно удивлены, что их не бьют и не сажают в крепость. Наоборот, императрица приказала оказать им ласковый прием и посадила их не в тюрьму, а в Грановитую палату. Императрица выработала «Наказ», в котором депутатам предлагалось выработать законы. Депутаты горячо принялись за дело с утра до ночи и наконец заявили:
– Кончили!
Обрадованная Екатерина спросила:
– Что сделали? Депутаты заявили:
– Много сделали, Матушка-Государыня. Во-первых, постановили поднести тебе титул «Мудрая»…
Екатерина была изумлена.
– А законы?
– Законы?! Что ж законы. Законы не волк – в лес не убегут. А если убегут, тем лучше. Пусть живут волки и медведи по закону…
Подавив досаду, Екатерина спросила снова:
– Что еще сделали?
– Постановили, Матушка-Государыня, поднести тебе еще один титул: «Великая».
Екатерина нервно прервала их:
– А крепостное право уничтожили?
– Крепостное право! – ответили депутаты. – Зачем торопиться? Мужички подождут. Им что? Сыты, обуты, выпороты… Подождут.
– Что же вы сделали? Зачем вас созывали?
Депутаты важно погладили бороды.
– А сделали мы немало. Работали, Матушка-Государыня. И выработали.
– Что выработали?
– Выработали еще один титул для тебя, матушка: «Мать отечества». Каково?
Екатерина увидела, что чем больше законодательная комиссия будет заседать, тем больше титулов и меньше законов она будет иметь.
– Поезжайте домой! – сказала она депутатам. – Поезжайте, Тимошки. Без вас плохо, а с вами еще хуже.
В 1775 году Екатерина Великая разделила Русь на губернии. Сделано это было так. Собирали несколько сел и заявляли им:
– Отныне вы не села, а города!
Села чесали затылки и мямлили:
– Ишь ты, города!.. А мы думали, что селами родились, селами и умрем.
Но, почесав сколько полагалось затылки, села становились городами. Потом брали немца и назначали его губернатором. Пред отъездом немцу сообщали:
– Будете править губернией!
Немец не возражал. Наоборот, он кивал головой и с достоинством отвечал:
– Гут! Мой с малых лет на губернатор ушилса… Буду харош губернатор.
В новых губерниях разделили народ на три сословия, причем строго придерживались брючного и сапожного ценза. У кого были целы сапоги и брюки, тот был зачислены купеческое сословие. Тот, кто имел рваные сапоги, но брюки целые, попадал в мещанское сословие. Лица же, у которых сапоги просили каши, а брюки были с вентиляцией, составили сословие ремесленников.
Всем трем сословиям была дарована свобода давать взятки четвертому сословию – дворянству…
Последнее сословие в то время составляло и полицию, и милицию, и юстицию в стране. Давать ему взятку было необходимо… К счастью, дворяне восемнадцатого века были люди умные: не упускали того, что плыло к ним в руки, и все остальные сословия чувствовали себя сравнительно недурно.
Много лет Екатерина вела войну с турками. В сущности, воевала только Екатерина. Турки только кричали «Алла! Алла!» и отступали. Перед каждой новой войной турецкие полководцы любезно осведомлялись у русских полководцев:
– Какие города хотите у нас отобрать?
Русские называли города.
– А нельзя ли списочек составить?
Русские полководцы составляли список городов, которые собирались взять у турок, и посылали пашам. Паши прочитывали список и немедленно отдавали приказ своему войску бросать оружие и бежать в паническом страхе.
С турками уже тогда было легче воевать, чем со студенческой демонстрацией. На студенческих демонстрациях хоть кричат, а турки в большинстве случаев при бегстве не нарушали тишины и спокойствия.
Завоеванные земли Потемкин застраивал деревнями и заселял крестьянами. С течением времени оказалось, что и деревни и мужички были декоративные. Поговаривали даже, что и турки, с которыми воевал Потемкин, были декоративные.
Однако земли, которые были завоеваны при Екатерине, были настоящие, сочные и давали прекрасные плоды.
Все сподвижники Екатерины были очень талантливы от мала до велика. В первые годы царствования Екатерины был очень популярен Григорий Орлов. Это был великий государственный ум. Он одной рукой поднимал тяжелую придворную карету. Брат Григория Орлова Алексей был блестящий дипломат. Он одной рукой мог удержать на месте четверку лошадей.
Все-таки удержать своего влияния при дворе он не мог, и вскоре его власть перешла к Потемкину. Последним орленышем был граф Зубов, прославившийся тем, что никакими талантами не обладал.
– Это у нас фамильное! – говорил не без надменности молодой орленыш. – Мы, Зубовы, выше таланта!
Больше всех из «Екатерининских Орлов» прославился Суворов. Между Суворовым и другими полководцами была существенная разница. Суворов был чудаком в мирное время и героем на воине… Суворов отлично пел петухом, а этого даже Наполеон сделать не мог.
Однажды суворовское «кукареку» разбило наголову неприятеля и спасло наше войско от позорного поражения.
Произошло это следующим образом.
Атакуя неприятеля, Суворов заметил, что его армия втрое больше нашей. Не надеясь на победу, Суворов подлетел верхом к самому носу неприятеля и запел «кукареку». Неприятельское войско остановилось и заспорило.
– Это петух, назначенный генералом! – кричали одни.
– Нет, это генерал, назначенный петухом! – спорили другие.
А пока они спорили, Суворов велел перевязать всех и взять в плен. И еще был один орел, судьба которого была весьма печальна, – он писал оды. Питаясь мертвечиной, сей орел жил долго и кончил дни свои почти трагически – министром народного просвещения. Имя этого орла, иногда парившего под облаками, иногда пресмыкавшегося по земле, было Державин.
При Екатерине наука и искусство сильно продвинулись вперед.
Был изобретен самовар. При изобретении его немцы пожелали перенять устройство самовара, но никак не могли дойти до этого. Напрасно иностранные правительства приказывали своим послам в России:
– Во чтобы бы то ни стало узнайте секрет приготовления самовара.
Как послы ни старались, ничего не могли добиться. Русские хранили строго эту тайну. Потом были усовершенствованы кнут и дуга. Было много художников, скульпторов, рисовавших и лепивших во много раз лучше нынешних. К сожалению, ни имена этих великих людей, ни их великие творения не дошли до нас.
Громадные успехи сделала литература. Все писали. Профессора, генералы, молодые офицеры сочиняли стихи и прозу. Лучшими русскими писателями были Вольтер и Жан-Жак Руссо. Лучшими русскими поэтами были Вергилий и Пиндар. Все остальные: Ломоносов, Сумароков, Фонвизин и другие – постоянно подражали им.
Самым выгодным ремеслом в литературе было писать оды. Этот благородный род поэзии не только хорошо кормил, одевал и обувал поэтов, но и в чины производил.
Одописцы блаженствовали, но и другие писатели процветали. Вообще все процветало.
Павел Первый не любил шуток. Несколько дней спустя после восшествия на престол он отдал команду:
– Россия, стройся!
Не все были подготовлены к этой команде, и. естественно, произошла заминка.
Но прежде чем Русь научилась маршировать и ходить в ногу, Павел Первый скончался, и на престол вступил Александр Первый.
После мирной кончины Павла Первого на престол взошел Александр Первый. Это сильно обидело Наполеона.
– Я не могу допустить, – заявил он, – чтобы на одном земном шаре были два первых государя! Или я, или Александр.
Наполеон приказал французам одеться и пойти на Москву. Французы неохотно одевались. Застегивая пальто, они ворчали:
– Зачем нам Москва? Нам и дома хорошо. Сыты, одеты, обуты. Каждый из нас француженку на содержании имеет… Чего еще недостает?
Французы решительно сели. Видя, что дело плохо. Наполеон крикнул:
– Барабанщики, вперед!
Вышли барабанщики и забарабанили поход. Французы дрогнули и пустились в путь. Как Наполеон ни скрывал своего намерения напасть на Россию, но лишь только он перешел русскую границу, в Петербурге узнали об этом. Народ русский вскипел.
– Как! – гремели по России негодующие голоса. – Какие-то французишки смеют идти на нас войной. Да мы их шапками закидаем!
Шапки страшно вздорожали в один день. Все патриоты спешили накупить себе шапок для закидывания французов. Александр собрал двести тысяч солдат и разделил их поровну между генералами: грузином и немцем.
Но вышло разногласие между генералами. Пылкий грузин, защищенный при этом спереди большим грузинским носом, рвался вперед, а холодный немец приказывал отступать. Тогда Александр назначил главнокомандующим русского князя Кутузова.
Приехав в армию, Кутузов с изумлением заметил:
– Разве с такими молодцами можно отступать! Но приказал продолжать отступление.
«Но вот нашли большое поле!»
Поле это называлось село Бородино. Кутузов построил свою армию с таким расчетом, чтобы французы потерпели поражение. Наполеону не удалось так удачно построить своих французов.
Он, по обыкновению, конечно, если Иловайский не врет, устремил свои главные силы на то, чтобы прорвать наш центр, а нужно было сделать наоборот. Наполеону нужно было устремить свои главные силы на то, чтобы прорвать свой собственный центр. Прорвав себе центр. Наполеон должен был сесть на левое крыло и улететь в Париж.
Но император французов продолжал делать ошибку за ошибкой. Кутузов же ошибок делать не желал, а приказывал только стрелять. Это очень огорчало Наполеона.
– Некультурная нация! – жаловался он своим генералам. – Я их завоевать хочу, а они еще стреляют.
Обратившись к маршалу Даву, Наполеон предложил:
– Ты бы их подавил немного.
Но Даву отрицательно покачал головой.
– Пробовал давить, ваше величество, да они не даются. Непонимающий народ.
После десятичасового рукопашного боя атаки прекратились, стреляли только из пушек. К вечеру, одержав победу, Кутузов отступил. Побежденные французы с горя заняли Москву.
Генерал-губернатором в Москве был в то время граф Растопчин.
Предвидя пожар Москвы, он не растерялся перед французами и до прихода их как прокламациями, так и личным примером воодушевлял жителей московских.
– Ополчимся против врага! – взывал граф. – Хорошо с топором, недурно с рогатиной, а всего лучше вилы-тройчатки: француз не тяжеле снопа аржаного.
– Что верно, то верно! – отвечали москвичи. – Француз не тяжеле снопа аржаного. Много даже легче…
– И наверно легче.
– Только…
– Что только?
– Только аржаной сноп не стреляет, а французишка – он хитрый. Ты его по-благородному на вилы-тройчатки, а он по-свински – бац в тебя из ружья.
Граф Растопчин горячо доказывал, что, наоборот, аржаной сноп стреляет, а француз даже любит, когда его поднимают на вилы-тройчатки.
Однако в день вступления в Москву французов граф переменил свои взгляды и вместе со всеми прочими оставил Москву.
– Мы их выкурим! – сказал он многозначительно, покидая первопрестольную. – Огонь действительнее вилы-тройчатки…
И начались пожары. Французам стало жарко. Они сняли с себя платье и в дезабилье вышли на улицу. Не успели они сделать пять шагов, как стукнул мороз и уложил на месте добрую половину французов. Оставшиеся в живых еле добежали до своих квартир и, наскоро одевшись, попросили есть. Но увы! Тут оказалось, что русские, уезжая, забрали с собой весь хлеб.
Осталось одно сено, но не было между французами г-жи Нордман-Северовой, чтобы сварить им из сена бульон, курицу и компот. И половина оставшихся в живых французов в тот же день умерла мучительной голодной смертью.
– Бежать! – молнией пронеслось по всему французскому лагерю.
– Бежать! Бежать!
Тот, кто первый произнес это спасительное слово, был тут же произведен в маршалы великим и благородным Наполеоном.
Французы в бегстве выказали большую сметку. Впереди всех был Наполеон. Для скорости он бежал на лыжах. Остальные бежали пешком.
– Ишь, прыткие! – удивлялись наши мужички. – Как ловко бегут! Только пятки сверкают. Сейчас видно, что грамотные.
Наши войска преследовали французов по пятам и полегоньку поколачивали. У реки Березины казаки чуть-чуть не взяли в плен самого Наполеона. Один казак уже схватил было за фалды самого Наполеона. Но Наполеон навострил лыжи и ушел от казака.
Говорят, что спасением своим у реки Березины император обязан петуху. Было это так.
Когда казаки уже совсем было настигли французов у Березины, кто-то из французов увидел впереди петуха и закричал:
– Братцы, пища!
У не евших уже более месяца французов силы удесятерились, и они быстрее лани помчались за петухом. Расстояние между ними и казаками сразу увеличилось, и таким образом французы спаслись от плена. Вот почему у французов до нынешнего дня петухи пользуются большим почетом.
Один из виднейших французских поэтов, уже спустя много лет, в честь петухов сочинил пьесу, назвав ее «Шантеклер».
После нашествия французов, а главным образом после бегства их, Россия еще больше окрепла и стала одной из самых великих держав в мире.
Галлы же и пришедшие с ними дванадесять языков влачат до сих пор жалкое существование под названием немцев, итальянцев, французов и т. д.
Год, в котором французы бежали из России, в честь чудесного избавления от них назван Двенадцатым.
Составлено по заслуживающим и не заслуживающим доверия источникам.