Никогда еще вопрос о критериях геополитической идентичности России не вставал перед ней самой и миром так насущно, как сейчас. Что представляет собой эта страна? Надо ли ее рассматривать как совершенно новое государство, о чем охотно твердят российские лидеры, пытаясь отмазаться от международных грехов большевиcтского империализма? Или – что мир готов признать в самых разных формах, начав с передачи России места СССР в Совете Безопасности ООН, – РФ просто новая фаза истории того же самого государства, которое он знал раньше как Россию императоров и Россию-СССР коммунистов? Где критерии для ответа на эти вопросы?

Все демонтажи империй по своим итогам тяготеют к двум вариантам. При одном элиминируется место империи в мировом геополитическом раскладе, отчего структурно преобразуется весь этот расклад. Взамен империи в него входит группа государств с совершенно новыми судьбами, всецело проистекающими из постимперской ситуации и никак не продолжающими судьбы державы, смененной этими образованиями в пространстве и во времени.

В другом варианте периферийные владения отпадают, ища собственной участи, но ядро империи сохраняет роль, связанную с прежней державной ролью одной из форм наследования – эпигонством, реваншизмом или сознательной ревизией самоопределения (возможны и комбинации этих форм). Первый случай – конец Римской империи, державы монголов или Австро-Венгрии: распад без оговорок. В другом же случае, как с ликвидацией колониальных империй европейских государств, мы говорим о сохранении метрополией государственной идентичности и о переходе все той же страны в постимперcкую фазу.

В чем состоит отличие этих вариантов друг от друга? Прежде всего во втором варианте метрополия должна обладать геополитическими характеристиками, не присущими самоопределившейся периферии, что особо наглядно выступает, когда последнюю от метрополии отделяет море. При этом роль империи в мировом раскладе должна в основном задаваться позициями метрополии, так что с отмежеванием периферии важные структурные черты миропорядка, обусловленные существованием данного государства, пребывают в неизменности.

Как это ни парадоксально, судьба, скажем, Османской империи скорее укладывается в британскую, чем в австро-венгерскую модель. Ведь постимперская Турция сохранила, вместе со своей окаймленной морями и хребтами анатолийской нишей, также доступ в Юго-Восточную Европу и контроль над черноморскими проливами, а тем самым весь базисный геополитический паттерн Порты. Скорректированный в своих функциях новыми раскладами на Балканах, на Ближнем Востоке, он в то же время своим сохранением смягчает революционность перехода обоих регионов к этим раскладам.

А как же дело обстоит с Россией? Если ее геополитическая идентичность сохраняется, она должна быть определима в категориях подобного же инвариантного базисного паттерна, который объединял бы Российскую империю и СССР как ее инобытие с РФ после 1991 г. Выделим ли такой паттерн?

Сразу замечу: в этом отношении нам не поможет знаменитая концепция Х.Маккиндера, описывающая мировую роль России через контроль над так называемой сердцевиной суши (heartland) – зоной степей и пустынь, лежащей во внутренней части Евро-Азии и окаймленной с севера гигантским лесным массивом. Не более приемлема и та версия теории «хартленда», которую без упоминания имени Маккиндера пропагандировал П.Н.Савицкий, видя генотип государственности «России-Евразии» в географическом и экономическом соединении «лесного» и «степного» компонентов, с особым акцентированием роли степи.

Для нас здесь эти концепции бесполезны постольку, поскольку они никак не обозначают границ российской самотождественности. В самом деле, какую часть «хартленда» или «лесостепного» комплекса должна потерять Россия, чтобы более не быть той Россией, которую мир знал веками? Перестала ли она ею быть с утратой степного Казахстана, лесной Беларуси и лесостепной Украины? Если нет, то почему? И возникнет ли принципиально иная ситуация при отделении от Европейской России зауральских территорий? Теории Маккиндера и наших эмигрантов-евразийцев никак не отвечают на эти вопросы и потому оказываются не в состоянии геополитически идентифицировать Россию. А тем самым за формулами «России-хартленда» и «России-Евразии» начинает просматриваться не неверное, но лишь окказиональное, историческое совмещение разнопорядковых геополитических сущностей.

Критерии идентичности России должны лежать в иной концептуальной плоскости. И тут нам неоценимо помогает обычная топика публицистов последних двух лет – как «имперцев», сетующих на неспособность Запада оценить «слишком благородный и односторонний возврат вчерашней «империи зла» к рубежам допетровской эпохи», так и критических либералов, упивающихся тем, «что считанные месяцы политического развития вскрыли исторические пласты не XIX и XX, но XVIII и даже XVII столетий». Слово произнесено – «век ХVII». И впрямь, двигаясь через нашу историю вспять, мы именно в этом веке находим ту эволюционную развилку, откуда одна линия ведет к Российской империи и СССР, а другая – к нынешней России.

Представим, в порядке контрфактического моделирования, что в середине XVII в. Россия, прикрывшись от Польши, Крыма и Турции мягким сюзеренитетом над Левобережной Украиной, отвоевав выход в Балтику и Азов, а также приняв под свою руку часть племен Кавказа, в дальнейшем перешла бы на западе к обороне и торговле, а основную силу бросила бы на освоение Сибири и тихоокеанского Приморья – того самого, которое стало в нашей топономастике Приморьем с большой буквы и без уточнений в отличие от наших «окон» в приатлантические бассейны. Разве сильно отличалась бы своими контурами страна, возникшая таким путем, от РФ, которую мы имеем? Поправки, вероятно, пришлось бы сделать и существенные: на Кенигсберг – Гуантанамо Балтики, – на часть североказахстанских степей… и на степень обжитости, а значит, и вырубленности Сибири, и на Аляску, и на упущенные в XVIII–XIX вв. тихоокеанские перспективы. И тем не менее, легко прочерчивается мысленный пунктир, который срежет великоимперскую петлю, соединив царство первых Романовых с Россией исхода XX в.

Наша задача уточняется. В сегодняшнем строении России открываются признаки некой очень ранней альтернативы великоимперскому развитию. Мы еще не определили паттерна идентичности, общего у РФ с Российской империей и СССР, но знаем, что этот паттерн существует и должен совпасть с тем, который империя, сильно деформировав, переняла у Московского царства и пронесла через 280 лет. Неспособность теорий Маккиндера и евразийцев вывести этот паттерн, опираясь на физическую географию, позволяет выдвинуть следующий постулат. Чтобы геополитическая теория могла отвечать на вопросы, относящиеся собственно к России, она должна не редукционистски, а как к автономному уровню реальности подойти к пространственному распределению существующих этноцивилизационных платформ.

При таком подходе Россия как геополитический объект может быть описана тремя признаками. Во-первых, это целостная геополитическая ниша русского этноса, лежащая к востоку от романо-германской этноцивилизационной платформы, не относясь к ней, и уже в пору своего конституирования в XVI в. превзошедшая коренную Европу площадью, а в XVII в. образовавшая особую платформу, заполнив пространство между Европой и Китаем. Слова о «нише русского этноса» не означают солидарности с идеей «России для русских», а лишь тот банальный факт, что веками проживание народов Поволжья, Урала и Сибири в одном государстве определялось включением собственных географических ниш этих народов внутрь оформленной в виде такого государства русской этноцивилизационной платформы.

Второй признак России – обширность трудных для освоения пространств на ее востоке, притом что за 400 с лишним лет своего государственного существования она не знала по-настоящему крупной угрозы с этой стороны света. Эксплуатация темы китайской и монгольской «опасности» идеологами вроде В.Соловьева никак не коренится в реальном геополитическом опыте России и скорее апеллирует к более ранней («перинатальной») памяти русского этноса о напоре монголоидов из степи. Напротив, органической частью становления самого Московского царства было решение «казанского вопроса», т. е. уничтожение на востоке последнего опасного антагониста, способного грозить жизненным центрам страны, и прорыв русских в кажущуюся беспредельность восточных трудных пространств: степей, тайги, тундры, океанов. После сибирских татар противники, попадавшиеся землепроходцам, вообще выглядели не политическими силами, а просто компонентами сопротивлявшихся освоению ландшафтов, «этно-экоценозов». Серьезные же соперники русских были на этом направлении в страшной дали за трудными пространствами, делавшими восточную границу открытой до встречи с китайцами и долгое время неопределенной даже потом.

Наконец, третьей чертой, конституитивной для России, является отделенность страны на западе от романо-германской Европы, родины либеральной цивилизации, поясом народов и территорий, примыкающих к этой коренной Европе, но не входящих в нее. Этот промежуток между первым очагом модернизации и русской платформой я называю «территориями-проливами» (strait-territories). Такое определение очевидно неприемлемо для тех российских и восточноевропейских западников, которые видят в Прибалтике, Польше, Чехии и Венгрии обездоленную внешними обстоятельствами часть истинной католически-протестантской Европы, то и дело беззаконно попиравшуюся грубым русским сапогом. Однако социальная и экономическая история опровергает патетическую склонность либералов к неразличению Европы Центральной и Восточной: уже в XVI в. между этими регионами пролегает явная граница, обозначенная так называемым «вторым изданием крепостничества».

К востоку от этой границы лежали земли, присоединявшиеся к мир-экономике Запада (по терминологии Ф.Броделя) как его внешние аграрные провинции, где идущая в коренной Европе модернизация имплицировала социальные матрицы, резко отличные от тех, которыми задавалась хозяйственная, политическая, гуманитарная динамика самого западного мира. Рынок, работавший в коренной Европе на расцвет городов и повышение престижа буржуа, оборачивается на «территориях-проливах» негативом западной социальности – крутой рефеодализацией региона и политической анемией бюргерства. Если в России «второе крепостничество» развивается позднее как часть общего закрепощения сословий интегративными структурами государства, выражая эндогенные тенденции русской этноцивилизационной платформы, то в Восточной Европе оно стало формой «варварского», контрмодернистского подсоединения этого региона к хозяйству социально-обновляющегося западнохристианского мира.

Эта специфика «территорий-проливов» в парадигмальные XVI–XVII вв. не прошла без последствий для их позднейшей истории. За исключением Восточной Германии, с ее этническим притяжением к романо-германской платформе, данный регион не знал ни сильной государственности, подчиняющей своим видам общество и хозяйство, ни полноценного капитализма с его пафосом хозяйственной экспансии. В периоды, когда эти края не подпадали ни под западный, ни под восточный диктат, они тяготели сперва к феодальной, по типу польского liberum veto, а позднее либо к военной, либо к интеллигентской политократии. Такая историческая отмеченность этих пространств нашла геополитическое преломление в том, что с конца XV в. они оказываются вне больших романо-германских игр за субконтинентальную гегемонию, частично деградируя до состояния провинций германоязычных государств, частично же, как империя Речи Посполитой, включаясь вместе со странами Скандинавии, Россией и Турцией в автономную балтийско-черноморскую конфликтную систему.

Длительное время европейская и балтийско-черноморская системы функционируют раздельно, живя собственными ритмами и автономными сюжетами. Классической в этом смысле может считаться ситуация начала XVIII в.: в одной системе – война за Испанское наследство, в другой – Северная война и Прутский поход Петра I. В ту эпоху координация этих систем бывала лишь недолгой и неполной, как в последние десятилетия XVIII в., когда с наступлением турок против Австрии наметилась частичная маргинализация Центральной Европы. Но только после того, как в ХVIII в. Австрия и Пруссия заступают в балтийско-черноморской системе позиции ослабевших Польши и Швеции, она становится ингредиентом системы европейской исключительно за счет утраты народами «территорий-проливов» самостоятельной геополитической активности.

Со времен Ливонской войны Запад враждебно воспринимал российскую экспансию на этих пространствах. Но даже в либеральных XIX и XX вв. он очень сдержанно относился и к их самоопределению. Д.Ллойд-Джордж, вспоминая, как Антанта готовила Чехии и Венгрии федерацию с Австрией, а Польше – династийный союз с Россией, брезгливо уподоблял националистический бум, разыгравшийся здесь в дни Версальского конгресса, восстанию заживо погребенных, которые жадно набрасываются на все, что им кажется съедобным, даже не сменив савана на одежду живых. Не случайно либеральная Европа сдала Гитлеру Чехословакию и ответила «странной войной» на его вступление в Польшу. Но особенно впечатляет то, что железный занавес, разделивший «ялтинскую» Европу, совпадает к северу от Балкан с минимальными отклонениями, вроде Шлезвиг-Гольштейна и т. п., с границей «второго издания крепостничества». Похоже, Сталин в Ялте получил ровно то, что западный мир в лице его лидеров не считал с уверенностью своим.

Читая слова С.Д.Сказкина о том, что «второе издание крепостничества» должно было привлечь особое внимание «ученых стран народной демократии, ибо как раз на территориях этих стран за малым исключением такое второе издание имело место», мы вправе усмотреть прямую связь между этой контрмодернистской формой вхождения восточноевропейских народов в западную экономику, а с ней и в культурный мир Возрождения и Реформации, и тем уделом «народной демократии», каковой выпал этим народам во второй половине XX в.

Но если ввести параевропейские «территории-проливы» на западе вместе с единством геополитической ниши русских и восточными трудными пространствами в определение паттерна России и констатировать судьбоносность для нее исторической констелляции, которая возникла в XVI в. между провозглашением царства, прорывом в Сибирь и распространением крепостничества у наших непосредственных западных соседей, то Россия обретает черты гигантского острова внутри континента, русского острова с иноэтническими вкраплениями.

Подобный образ встает уже из записок европейцев XVII в., гротескно изображающих Россию страной столь обширной, сколь и непроходимой, пересеченной кустарниками и болотами, через которые надо настилать гати, пустынной на десятки миль и, однако, охраняемой так сурово, что туда тайно ни въехать, ни выехать. Можно ли согласовать такое видение России с оценками иного рода, например с мнением В.Страды, считающего свойством российского геополитического пространства, в отличие от пространства коренных европейских наций, прежде всего отсутствие ясных границ, постоянный диффузный переход России в не Россию и наоборот? Можно, если осмыслить эту «безграничную» разомкнутость России в соседние регионы, где пределы ее империализма обозначаются лишь твердостью романо-германских национальных ниш Нового времени, по аналогии с традициями островных государств в их отношениях к окрестным морям и проливам.

Такие государства то включают эти воды в свое геополитическое тело, подступаясь к континенту и захватывая на нем плацдармы, то замыкаются в островном ядре, заставляя море служить им защитой от континентальных революций и гегемоний. Отсюда сочетание размытости границ с неприступностью.

«Островитянство» России выразилось в основных типах войн, которые ей доводилось вести против государств соседних этноцивилизационных платформ. Такая борьба то развивается, не касаясь жизненных центров России, на ее отдаленной периферии, то противник, сумев пробиться к этим центрам, оказывается отрезан «проливами» от своих тыловых баз, окружен и сдавлен чужими пространствами. Чтобы одолеть Россию в большой войне, он должен, разбрасывая силы, наступать либо во всю длину «проливов», либо, что еще сложнее, во весь разворот трудных пространств.

Потому поражения России обычно связаны с условиями, когда ее саму вынуждают истекать кровью на каком-либо малом участке имперской окраины, среди трудных территорий или «проливов».

Геополитики, работающие в традиции, которая идет от Маккиндера, в том числе и наши евразийцы, игнорировали «островитянство» русской государственности, включая ее в одну парадигму с более ранними, кочевническими империями, тянувшимися к объединению «хартленда», – союзами скифов, гуннов, аваров и особенно с монгольской державой. Но этот подход не выявляет специфики России – несовместимого с кочевничеством территориального государства, выживающего как особая этноцивилизационная платформа в силу константности окаймляющих зон, дистанцирующих ее от платформ-соседок. В результате реализации этого принципа, в некоторой степени – но только в некоторой! – связанного с устройством западного «мира-экономики», Россия являет с XVI в. напряженное совмещение паттернов «острова» и «хартленда». История ее с данного первоначального века есть самоопределение между стратегиями, вытекающими из этих конфликтующих между собой паттернов. Причем конституирует российскую геополитическую идентичность, как мы видели, прежде всего паттерн «острова».

Трудные пространства в XVI–XVII вв. радикальнее отделяли «остров Россию» от глядящего на Тихий и Индийский океаны пояса этноцивилизационных платформ Азии, чем слой «территорий-проливов» от коренной, приатлантической Европы. Вопреки не только евразийству, но и русскому речевому узусу (способу употребления языка) тех веков, равно подводившему мусульман и европейцев под понятие «бусурман», культурное отстояние от азиатских цивилизаций в отношении исходного набора священных текстов было у православной Московии значительнее ее же расхождений с Европой. Правда, в последнем случае и обостренное чувство раскола-в-наследии отзывалось болезненнее в сравнении с рано обозначившимся отношением к культурному Востоку как к чужому самодостаточному миру, сохранившимся и тогда, когда фрагменты этого Востока неабсорбированными анклавами ислама и ламаизма включились в платформу России].

В эмбриональном для российской государственности XV в. русские могли распробовать и отвергнуть Флорентийскую унию с Западом, но на востоке нечего было ни пробовать, ни отвергать, и мысль об унии с ним не могла даже возникнуть. Евразиец Н.С.Трубецкой замечательно воссоздает то чувство полного религиозного одиночества, которое владело Афанасием Никитиным в его «хожении за три моря», – а ведь это в самое «евразийское» столетие пребывания Руси в составе Золотой Орды, окрасившего всю стилистику «Хожения».

Взорвав Орду и решив казанский вопрос, гордая своим православием Россия глядела на Восток «островом», не сливаясь с ним. В результате стало так, что оппозиция «островного» и континенталистского самоопределений в нашей истории совместилась с выбором между концентрацией государственной энергии на трудных пространствах или на «территориях-проливах», подступающих к Европе.

Российский континентализм заключался не просто, как следовало бы по чистой логике понятия, в пафосе «расползания» России по континенту Евро-Азии, срастания ее с приморскими платформами и в конечном счете в мессианизме «собирания» на российской основе «рассыпанной храмины» континента. Правда, евразийцы всем этим впрямь грезили, и я в отдельной заметке показал, что именно этот комплекс обусловил изобретение термина «Евразия» для обозначения России – в порядке идеологической игры на омонимии с названием континента.

Но я не согласен, вопреки Маккиндеру, считать чистый континентализм как таковой, тяжбу «хартленда» с приморьем в жажде овладеть его цветущими районами за априорное первоначало, из которого развился грандиозный российский натиск на Европу. Похоже на то, что каузальные связи внутри идеологического комплекса великоимперской российской геополитики могли быть направлены противоположным образом: преимущественная обращенность России к «территориям-проливам», возникшая в силу принятия ее элитой западоцентристской картины мира, опосредовала усвоение государством панконтиненталистских стратегий.

Вспомним, что XVI–XVII вв., пока живо было признание геополитической, культурной и социальной органичности пребывания России вне коренной Европы, стали, по большей части, эпохой нашей «островной» самореализации. При всех претензиях на доступ к Балтике, при словесном сочувствии русских монархов участи пребывающих под турками балканских христиан страна в основном вбирала в себя сибирские и приморские трудные пространства, дотягиваясь до Сахалина, и без особого экспансионистского пыла «заглядывала» в Северный Казахстан. Она многократно наращивала площадь и ресурсный потенциал, очень мало влияя на региональные балансы сил в Евро-Азии. Ибо на взгляд с любой из других этноцивилизационных платформ русские в ту пору так же, как позднее шедшие на запад североамериканские колонисты, брали «ничейное», заполняя собою свой «остров». Факты аннексии туземных «этно-экоценозов», сходно с индейской проблемой в Северной Америке, – дело между русскими и соответствующими этносами того же «острова», а не между Россией и другими платформами.

По инерции, начиная затухать, тот же процесс шел и в XVIII в., доведя русских до Южных Курил, Аляски и Калифорнии. Но в ту пору, с началом великоимперской фазы, т. е. после завоевания шведско-немецкой Прибалтики и переноса столицы на крайний северо-запад, в Петербург, акценты российской геополитики оказываются кардинально переставлены. Петр I ошибался, когда успокоительно сулил России судьбу пожать за несколько десятилетий плоды европейских достижений и затем повернуться к Европе «задом». Неевропейцы, пожелавшие стать европейцами, утвердить свое достоинство на самой католическо-протестантской платформе, русские в той мере, в какой они не отрекались от своего государства и своей конфессии, облекли свой западнический порыв в поэтапное «похищение» преуспевшей раскольницы Европы. Мощь страны вкладывалась в «поглощение» подступавших к Европе «территорий-проливов», смещающее баланс сил на самом этом субконтиненте и в исторически с ним связанных областях Азии.

Демократические эксперты, полагающие сегодня первейший национальный интерес России в сохранении за нею любой ценой имиджа европейской нации, эпигонски топчут тропу русских императоров, закрывая глаза на реальные аспекты подобного интереса в нашей истории. Разве, вбирая в XVIII и XIX вв. в свой состав части восточноевропейского «геополитического Ла-Манша» – Прибалтику, Украину, Крым, Белоруссию, Бессарабию, Финляндию, наконец, Польшу, поднимая устами своих идеологов то Греческий проект, то вопрос о Богемии, Россия не боролась за роль непосредственно европейской силы, за изживание допетровского «островитянства»? Какой же еще смысл для нее имели участие в Семилетней войне или суворовские трансальпийские десанты? Наши западники никогда не желали отдать себе отчет в том, что именно в качестве европейской нации Россия, по огромности ее, даже независимо от умыслов ее лидеров, с европейским равновесием несовместима.

Напротив, политический истеблишмент Запада очень рано осознал связь нашей европомании с исходящей от нас угрозой этому субконтиненту, выразив эту мысль знаменитой фальшивкой XVIII в., приписавшей европеизатору Московии Петру I скрытую мечту о завоевании Европы его потомками. Могла ли миром быть принята за случайность корреляция между взглядом Екатерины II на Россию как на une puissance europйenne и играми екатерининских фаворитов в проекты империи о шести столицах: Санкт-Петербург, Москва, Берлин, Вена, Константинополь, Астрахань? У многих, включая К.Маркса, А. де Кюстина и Г.Адамса, эти страхи усугублялись сознанием нашей неевропейской социальности, превращавшим очевидное опрокидывание баланса в феномен наползания на Европу инородной силы. Реакцию Запада на российский крен в его сторону глумливо, но не без понимания воссоздал Ф.Достоевский в словах: «Они поняли, что нас много, 80 миллионов, что мы знаем и понимаем все европейские идеи, а что они наших русских идей не знают, а если и узнают, то не поймут… Кончилось тем, что они прямо обозвали нас врагами и будущими сокрушителями европейской цивилизации. Вот как они поняли нашу страстную цель стать общечеловеками». Замечу, что поняли, конечно, эгоистично, но небезосновательно.

Подтверждением такого, а не какого-нибудь иного понимания стала Ялтинская система с полным сюзеренитетом неевропейской мощи над «территориями-проливами» от Эгеиды, а в 1950-х и Адриатики, до Балтики, включая и бывшую Пруссию, местный очаг «государственного социализма»!

Мне могут возразить, что в те же века Россия, в подкрепление маккиндеровской версии, активничала и на востоке, добирая среднеазиатский юг «хартленда» и расширяясь на азиатском приморье. Но давайте приглядимся к этой восточной политике ближе. За неутомимыми войнами с Турцией встает последовательное движение к проливам и маячащему за ними Средиземноморью, а также и в освоенную европейцами Переднюю Азию. Напомним обернувшийся Крымской войной спор о правах православия и католичества в Иерусалиме. И сюда же, конечно, относится внедрение в балканское подбрюшье Европы. Едва ли кого-то нужно убеждать, что восточный вопрос был для России лишь частью «западного вопроса». Это понимали и русские цари – например, Николай I, называвший Турцию, предназначавшуюся им к разделу, «больным человеком Европы», – и не менее европейцы, оборонявшие Порту против России и в Крымскую войну, и на Берлинском конгрессе.

Но столь же легко выявить связь между затрудненностью в отдельные эпохи расширения России в Европе и Передней Азии и выплесками ее экспансионизма на подлинный восток, причем неизменно со взвешенным западным рикошетом. После обнажившейся политической бессмысленности итало-швейцарской экспедиции Суворова – идея Павла I о походе в британскую Индию. На фоне провала в Крымской войне, польского восстания 1860-х и его европейского резонанса – бросок против ханств и эмиратов Средней Азии, всполошивший все ту же Индию и впервые поставивший нас на порог Афганистана. Весь XIX в. в помыслах о Дальнем Востоке не заглядывавшая дальше естественных границ уссурийско-амурского междуречья, на исходе этого столетия Россия вдруг устремляется в Маньчжурию. И причины тому нетрудно понять, если заметить, что в эти годы перекрытие ей Тройственным союзом любого мыслимого пути на запад – откуда и известные разоруженческие инициативы Николая II – окказионально синхронизируется с приливом евро-американской активности в Китае. В результате Япония в 1904–1905 гг. фактически оказывается агентом Европы и США против России.

Отторжение России-СССР от Европы в 1920-х годах дает стимул «антиимпериалистическим» миссиям в Азию, перспективу которых еще в 1919 г. обозначил Троцкий, написав, что «путь в Париж и Лондон лежит через города Афганистана, Пенджаба и Бенгалии». За созданием НАТО, утвердившим евроатлантической мощью Ялтинскую систему, следует корейская война, многими воспринятая как отвлекающий маневр перед европейским ударом СССР; за хельсинкским поправленным переизданием Ялтинских соглашений – возобновление шествия на юг через Афганистан с двойной угрозой: Персидскому заливу и сближающемуся с Западом дэнсяопиновскому Китаю.

Все эти случаи я истолковываю не как наступление «хартленда» на приморье, но как временные инверсии стратегии «похищения Европы» под давлением принципа реальности. По той же логике с 50-х годов, после вступления Турции в НАТО, СССР активно вовлекается в арабо-израильскую проблематику, становящуюся замещением старого восточного вопроса о выходе в Средиземноморье. В поддержку моего объяснения говорит четкость выводимого геополитического алгоритма: Россия великоимперской эпохи склонна предпринимать широкие акции на востоке, когда ей бывает заблокирован вход в Европу или в области, непосредственно с Европой связанные, причем объектом восточной экспансии всегда оказываются регионы, судьба которых должна в данный момент задеть нервы Запада. Вследствие такой политики трудные пространства Средней Азии оказались преобразованы Россией, как и Кавказ, в новый, вторичный ряд «территорий-проливов», играющих – не социально, но только геополитически – относительно Среднего Востока такую же роль, какая принадлежит Восточной Европе в отношении Европы Западной, коренной. Это миссия – опосредовать то подступы российского «острова» к соответствующим участкам приморья, то размежевания платформ, откаты России «к себе», к стартовым «островитянским» позициям XVII в. Так создается маккиндеровский эффект ложного уподобления России – территориального государства среди других территориальных государств – кочевническим империям древнего «хартленда».

Моя версия объясняет также поразительное равнодушие империи к трудным пространствам изначального «острова», лежавшим в стороне от регионов, так или иначе охваченных игрой за русское европейство. Борясь с Наполеоном и экспериментируя со Священным Союзом, она сдает Японии Южные Курилы де-факто, а в Крымскую войну – де-юре. Продвигаясь навстречу англичанам в Средней Азии, безболезненно отказывается от Аляски. И даже войну за Маньчжурию во многом проигрывает по убожеству сибирской инфраструктуры: осваивает Китай, не освоив Сибирь. Великоимперские геополитические приоритеты ясно распределяются по трем уровням. На первом плане – западные «территории-проливы», где в начале XX в. уже цветет модернизация. На втором – новые южные «территории-проливы», за которыми лежат земли, представимые в статусе «придатков Запада». Наконец, на последнем месте – земли российского «острова» и особенно застолбленные до начала великоимперской фазы трудные пространства, неосвоенность которых сейчас уникальна в масштабах Северного полушария.

У нас не было в эти века внешнеполитической доктрины, каковая в том или ином варианте не лелеяла бы мифа о похищении Европы. Официальное западничество, разделяемое большинством императоров, обязывало Россию неустанно присутствовать в Европе… ради баланса и спокойствия последней (!!!). Славянофилы, начав с того, что в псевдогегельянском стиле сулили европейской «односторонности» войти на правах подготовительной ступени в российский синтез, кончили обоснованием Drang nach Westen, требуя выгородить «территории-проливы», в т. ч. с Грецией, Румынией и Венгрией, под российские угодья для пестования империей «славянского культурно-исторического типа». Российская мысль ушиблена этим геополитическим мифом – от блоковских стихов о хрусте скелета европейцев в «тяжелых, нежных лапах» России («скифов») до вылазок современного культуролога против завороженных географией «профессиональных разметчиков духа», каковые, отказывая россиянам в европействе, будто бы не замечают Европы «там, где она больше самой себя».

Нам должны быть особенно интересны идеологические эволюции, показывающие даже эмоциональную вторичность, производность российского континентализма от духа похищения Европы. Так, Достоевский, отстаивавший преимущественную мистическую причастность православных «всечеловеков» к «священным камням Европы» в сравнении с ее обитателями-деградантами, писал: «От Европы нам никак нельзя отказаться, Европа нам второе отечество… Европа… нам почти также всем дорога, как Россия, в ней все Апетово племя, а наша идея – объединение всех наций этого племени, и даже дальше, гораздо дальше до Сима и Хама». Претензии на распоряжение судьбой «Апетова племени» во вторую очередь, по семантической инерции, вызывают мысль о «Симе и Хаме», об афро-азиатах.

Еще интереснее пример Ф.И.Тютчева, чьи ранние размышления в статье «Россия и Германия» о встающей за пределами «Европы Карла Великого» и потому ненавистной романо-германцам новой, Восточной Европе, «Европе Петра Великого», обернулись в 1848 г. увещаниями к Николаю I – сыграть на революционном саморазрушении западной цивилизации, чтобы поставить на ее руинах «ковчег» новой империи: да сменит «Европа Петра» «Европу Карла». У Тютчева, как и в страхах Запада, европеизация России становится взращиванием силы, призванной сменить и «отменить» романо-германскую Европу. Тютчев доходит до того, что – в качестве реванша за Флорентийскую унию 1439 г. – выдвигает проект российской помощи загоняемому в тупик итальянской революцией римскому папе при условии его почетного возвращения в православие.

На этом фоне тютчевская «Русская география», включающая в перечень российских столиц «Москву, и град Петров, и Константинов град», могла бы, пожалуй, рассматриваться как некая извращенная уступка принципу реальности, ограничивающая потенциальные пределы «царства русского» Восточной Европой до границы «второго крепостничества», Передней Азией и отторгаемым от Британской империи Индостаном, – «от Нила до Невы, от Эльбы до Китая, от Волги по Евфрат, от Ганга до Дуная», – так что коренная Европа как бы остается в нетронутости по ту сторону Эльбы. Но специалисты-тютчевоведы дружно утверждают, что в эзотерическом словоупотреблении поэта «град Петров» значило не «город императора Петра», а «город Петра-апостола», т. е. Рим. Так в картине континенталистской российской экспансии, словно и не распространяющейся на романо-германский мир, оказывается подспудно закодирован мотив похищения Европы: в «евразийском» континентализме маячит криптограммой аннексия духовной столицы католицизма.

В мои намерения не входит развернутая оценка воздействия западоцентризма России на различные стороны ее цивилизации. Можно долго перечислять те адаптивные, европеоидные новшества, которые благоприятно вошли в плоть российского общества благодаря такой ориентировке. Но не забудем и того, как массовый отток русского крестьянства за Урал, начинающийся вопреки полицейским препятствиям сразу после отмены крепостного права, обнаруживает роль крепостничества в поддержании прозападного демографического, а как следствие и хозяйственного, крена России по вторую половину прошлого века. И наоборот, низкий геополитический статус Сибири минимизировал то инновационное влияние, которое при иных обстоятельствах могли бы оказать в российских масштабах такие фермерские черты сибирской аграрной социальности, как отмечавшиеся еще Г.Н.Потаниным «отсутствие дворянства, оторванность от великорусских традиций, индивидуализм в сельском мире, распыление земельной общины». В отличие от «территорий-проливов» Восточной Европы в России контрмодернистские институции «второго крепостничества», не содействуя привязке страны впрямую к западному миру-экономике, тем не менее подпитывали внутреннюю западоцентристскую организацию государства и в свою очередь в ней обретали подкрепление.

Однако дело не только в том, что «европейские» черты великоимперской российской культуры должны рассматриваться в соединении с неевропейской социальностью. Подобное утверждение справедливо и для Восточной Европы, хотя туда сами культурные волны, зарождавшиеся в коренной Европе, доходили в порядке их вскипания: Возрождение, Реформация, Просвещение. В России же европейская культура распространялась в XVIII–XIX вв., подчиняясь скорее эндогенно-российским, чем собственным ритмам, в виде фантастического гетерохронного концентрата, на котором возникают незападные синтезы. Отсюда нескончаемые и неразрешимые споры о том, что в России считать за барокко, Ренессанс, романтизм, реализм и т. д. Тут на незападную социальность ложилась не просто западная культура, но ее причудливая, обвальная рецепция, каковую О.Шпенглер полагал «псевдо-морфозом» и которая из самой Европы делала «святую и страшную вещь» Достоевского, т. е. вещь неевропейскую.

Драматичнейшими моментами в российской истории великоимперской фазы оказывались те, в которых устремление России в Европу порождало ответный выброс государственных энергий из Европы в сторону «острова». Так было, когда первая мировая война, развязанная в числе прочего русским походом в защиту Сербии, кончилась Брестским миром, тщетной попыткой Германии утвердиться на «проливах» впритык к кайме «острова». Так было и тогда, когда соучастие СССР с Третьим рейхом в уничтожении версальской кордонной системы привело нас во фронтальное соприкосновение с первой после Наполеона Пан-Европой, дав импульс к плану «Барбаросса» – проекту Европы не до Урала, так до Приуралья.

Поразившие многих в последние годы медитации некоторых ультразападников на мотив «лучше, если бы победил Гитлер» обнажают, может быть, самый глубинный подтекст имперского «похитительства» – искус растворения «острова» в Европе-континенте, игру на грани самоуничтожения России. Имперство способно вывернуться навязыванием себя на содержание Западу, жаждой слиться, пусть и такой ценой, с «мировым цивилизованным сообществом», вплоть до совсем уж экстремистских мечтаний о выкраивании из западного фланга «острова» «маленького европейского государства», которое бы оказалось small and beautiful.

Говоря об отсутствии в великоимперский период России такой геополитической идеологии, которая не была бы причастна к мифу «похищения Европы», я не делаю ни малейшего исключения для евразийства. Оно полностью принадлежит очерченной выше традиции рассматривать Азию в определенные периоды как базу для наступления на Запад. В этом смысле классическая евразийская доктрина, сложившаяся в 1920-х среди части эмиграции, была законным детищем тогдашних геополитических обстоятельств, когда Россия, отодвинутая Версальской системой от Европы и лишь в ограниченной мере сохранившая доступ к днепро-дунайскому ареалу, тем не менее удержала в руках Среднюю Азию, грозно нависая ею и Сибирью над европейскими, прежде всего британскими, сферами влияния в азиатском мире. Здесь-то евразийство и подсказывало России искать союзников против «романо-германского шовинизма», что в общем не очень ново, – еще Павел I рассчитывал, вторгшись в Индию, поднять ее против англичан.

Попытки, скажем, Савицкого определять Россию через синтез «леса» и «степи», его же пропаганда автаркии «России-Евразии» для защиты от гегемонии «океана», как и тонкая идея хозяйственного «связывания соседств» в противовес конъюнктуре мирового рынка, ни в малой мере не означали поворота к островному паттерну. Ибо он же считал возможным по другим критериям относить к русскому пространству всю зону пустынь с замахом и на китайский Синьцзян. Отрицая всякую пользу России от Тихого океана, он одобрял не только завоевание черноморских проливов, но в будущем и прорыв к Персидскому заливу, а для начала 3-го тысячелетия вообще пророчил заполнение всего евроазиатского континента культурой «России-Евразии», с вытеснением культуры европейской в Северную Америку, коей она и должна будет ограничить свое распространение.

Идеологический эксперимент евразийцев был интересен попыткой разделить исторически слитые в российской геополитике западоцентристскую и континенталистскую установки, принять вторую, открестившись от первой. Этот эксперимент не удался по простой причине интеллектуальной неискренности: пафос противоборства с Европой в конце концов возвращал к идее аннексии ее пространств в ходе строительства Россией «единой храмины» континента. Провозглашая самооборону «континента» от «океана», евразийская доктрина простой трансформацией переводится в проповедь завоевания «мирового приморья», т. е. в теорию Маккиндера, мистифицирующую реальность «похищения Европы».

Я должен признать, что наши «новые правые» начала 1990-х, немало почерпнувшие у евразийцев, смогли стать на почву более надежную. Скрестив эту русскую традицию с идеями германской геополитической школы К.Хаусхофера, они преобразовали двусмысленный, мнимоизоляционистский, экспансионистский по существу антиевропеизм Трубецкого, Савицкого и других предшественников в «антиантлантизм», сами превратившись в друзей европейского почвенничества и потенциальных сподвижников германо-франко-итальянской Пан-Европы, в том числе и в ее возможном новом диалоге с Ближним Востоком и некоторыми другими платформами Евро-Азии. Собственно, это та самая роль, которую Хаусхофер предназначал СССР как союзнику Третьего рейха в своей приветственной статье 1939 г. по случаю советско-германского пакта. Сходное будущее предрекает сейчас России И.Валлерстейн в своих прогнозах на XXI в., и я не исключаю такого варианта, хотя не считаю его ни единственно возможным, ни лучшим для нашей страны. Он реалистичнее ортодоксальных евразийских спекуляций, но, замечу, требует иного взаимопонимания с Европой, несовместимого с прессингом на нее.

Очень похоже, что идеи Савицкого о разрастании «России-Евразии» до пределов большой Евро-Азии предвосхитили эволюцию советской большой стратегии, – если поверить американскому исследователю М.Мак-Гвайру, который, явно ничего не зная о русском евразийце, пытается по массе косвенных источников воссоздать планы нашего военного командования 1970-х и первой половины 80-х годов, когда в СССР была официально признана возможность следующей мировой войны без применения ядерного оружия. Согласно Мак-Гвайру, целью войны должно было стать полное изгнание американцев из Евро-Азии и превращение ее целиком, включая в первую очередь коренную Европу, в сферу советской гегемонии. Сходство с «провидениями» Савицкого насчет грядущего собирания материка под руку «России-Евразии» и вытеснения Запада за Атлантику разительно. И особенно интересно, что в реконструкции Мак-Гвайра этот проект, доводящий до предела логику российского континентализма, мог бы допускать оккупацию США Восточной Сибири, т. е. сдачу русскими в борьбе за западные и южные приокеанские платформы значительной части трудных пространств изначального российского острова.

Сейчас сложно оценить достоверность этой реконструкции. Однако она ухватывает направление великоимперской геополитической динамики России, двигавшейся к самоотождествлению с Европой – к той «точке омега», где должны были исчезнуть раздельные российская и европейская платформы. Частью такого самоуничтожения «острова России» становится в картине Мак-Гвайра возникновение к востоку от нее взамен трудных пространств мощной геополитической силы – американо-сибирской державы. Ситуация XVII в., когда отчужденная от Европы Россия прорывалась своими авангардами на Тихий океан, как бы полностью инвертируется. Россия сливается с поглощенными ею платформами Европы, Ближнего Востока и Южной Азии (реконструкция допускает для России также вспомогательную битву за Китай, не по монгольскому ли следу?), зато Тихий океан едва ли не превращается в «море США» – наследника европейской социальности.

Будем относиться к гипотезе Мак-Гвайра как ко второй контрфактической модели, противоположной той, что была представлена мною в начале и разыгрывала вариант разворота России с XVII в. по сей день на восток и внутрь. Эти модели противостоят как предел континентализма России – пределу ее «островитянства», и вся российская история – зрелище движения между этими пределами, направленного до середины 80-х к максимальной континенталистской самореализации России, почти неотличимой от ее самоуничтожения. Но не случайно ли с 70-х, на этапе приближения к «мак-гвайровскому пределу» начинает неожиданно громко звучать голос русского изоляционизма с обертонами редукционистского «отречения от империи»? Выступления А.Солженицына, при всей иллюзорности его представлений о восточнославянском «братстве», впервые наметили дилемму, которую позже публицист П.Паламарчук свел в формулу «Москва или Третий Рим?».

Но нужно было время, чтобы такая постановка вопроса начала хотя бы восприниматься серьезно. Как показала в тех же 70-х удачная пародия на Солженицына в поэме Д.Самойлова «Струфиан» с изображением «уездного Сен-Симона», вознамерившегося увести Россию «в Сибирь, на север, на восток, оставив за Москвой заслоны…», тогда это время не пришло.

Как объяснить в этом свете переворот, происшедший в российском самоопределении за 3–4 года, в конце 80-х и начале 90-х? Сошлюсь на две возможные интерпретации. По одной, разделяемой и Мак-Гвайром, перелом подготовили: крепнущее у советского руководства с конца 70-х сознание экономической неделимости мира и невозможности построения мира-экономики, альтернативного капиталистическому; неподъемность расходов на готовность к мировой неядерной войне в условиях падения цен на нефть; надежды укрепить безопасность СССР, играя на расхождениях в западном блоке, противопоставляя Европу и США и пытаясь сблизиться с первой; вытекающая отсюда, зазвучавшая еще при Брежневе и подхваченная Горбачевым идея «общеевропейского дома», сперва как эвфемизм для мирного похищения Европы.

Иначе объясняет совершившееся И.Валлерстейн, видя за горбачевским поворотом осознание намечающейся глубочайшей реорганизации в западном мире-экономике с началом в 70-х, великой понижательной волны, предвещавшей конец американской гегемонии и обособление европейской платформы. На деле эти версии дополняют друг друга, мотивируя одна на макро-, другая на микроуровне генезис попытки под видом закладки «общеевропейского дома» сбросить на стагфлирующий западный мир проблемы «территорий-проливов» в обмен на доступ к новым технологиям.

Но редукционистские шаги к ограничению оборонительных обязанностей СССР собственными его территориями в сочетании с обозначившимся хозяйственным спадом на его землях запустили реакцию, которую еще в 1989 г. непросто было предугадать. В одной из работ я попытался описать ее механизм следующим образом. Отказываясь от диктата над «территориями-проливами», советским руководителям пришлось иметь дело с тем обстоятельством, что в глазах Запада Прибалтика, аннексированная в 1940 г., принадлежала не к базисным советским землям, но к системе сдаваемого региона. Тем самым в 1989–1991 гг. прибалтийские республики именно в силу нежелания западного истеблишмента и Горбачева ссориться друг с другом попадают сразу в две различные «структуры признания», европейскую и внутрисоюзную, различающиеся уровнем «неотъемлемых прав» их членов. Прибалтика образовала как бы шлюз между этими системами: наращивая – формально еще в рамках СССР – свой суверенитет до европейского уровня, ее республики давали стимул номенклатурам всех образований, внешних относительно российского ядра, подравнивать свой суверенитет под прибалтийский стандарт, вплоть до общего скачка осенью 1991 г. в независимость.

Я и сейчас не отказываюсь от этой модели постольку, поскольку она отражает принципиальное структурно-функциональное сходство в геополитике Евро-Азии между странами внешнего имперского пояса СССР, так называемыми народными демократиями и теми внутренними – в первую очередь западными, а во вторую южными – советскими республиками, которые со стандартной точки зрения изнутри Союза выглядели неотделимыми компонентами его государственного корпуса. На деле же и те, и другие исторически представляют однотипные «территории-проливы», способные в разные эпохи то включаться в «тело» России, то отслаиваться от него по стечению российской, региональной и мировой конъюнктур.

На этих пространствах никогда не было твердых пределов для России, но не было и границ, навек закрепленных за нею. Вспомним о Привисленском крае в составе России начала ХХ в. и о готовности богемских панславистов в 1840-х гг. на российское подданство, а с другой стороны – об Украине в 1918 г. Разграничение внешних и внутренних «территорий-проливов» было столь же окказиональным, как граница на море, и в начале 1990-х Прибалтика стала медиатором между первыми и вторыми. Здесь же добавлю: бессмысленно упрекать большевиков в том, что, выделяя периферийные земли в республики с формальным правом выхода, они невольно готовили гибель «Великой России». Ведь большевики были свидетелями того, как вели себя эти области с 1917 г. по начало 20-х, хотя до того устройство Российской империи не провоцировало их никакими иллюзиями самоопределения.

Однако эту интерпретацию надо дополнить осмыслением той решающей роли, которую сыграла в демонтаже СССР конкуренция проектов российской государственности, представленных Горбачевым и Ельциным. Беспрецедентная в истории быстрота, с которой основной народ империи воспринял возможность своего вычленения из империи за счет резкого сжатия своей геополитической ниши и реализовал эту возможность, допускает три уровня объяснения.

На самом поверхностном уровне будут лежать рассуждения о конъюнктурном перехвате демократами у почвенников, вроде В.Распутина, идеи «России без СССР» для устранения Горбачева. Но, произнеся слово «конъюнктурный», мы окажемся перед необходимостью с уровня банальных констатаций перейти на уровень более глубокий, где исследовалась бы сама редукционистская геополитическая конъюнктура, оседланная «демократией».

Правда, можно попытаться избежать этого перехода – апеллируя, например, к теории «перепроизводства управления» А.Зиновьева, которая позволит применить к СССР конца 80-х годов одно из правил Паркинсона, а именно: бюрократическая структура, достигшая некоторого предела в своем росте, тяготеет к делению. Однако при таком толковании мы будем вынуждены игнорировать прямое перерастание советского отхода из Восточной Европы в процесс суверенизации республиканских номенклатур, не говоря уже о том, что и отката из Восточной Европы эта теория тоже не объясняет. Если мы не желаем удовольствоваться ответами из сферы демонологии, вроде ссылок на «предательство Горбачева», нам придется ограничить концепцию «перепроизводства управления» той сферой, которая ей принадлежит по праву, а именно: объяснением повышенной чуткости нашего бюрократическом контингента к геополитической конъюнктуре указанного времени.

Тогда на следующем уровне исследования совершившееся предстанет в традициях миросистемного анализа реакцией России на движение мировой понижательной волны, обострившее внутренний технологический кризис советской экономики, как его описывает теория технологических укладов. Но мы все-таки не поймем, почему данное государство могло среагировать на подобный вызов таким иррационально быстрым сжатием, сбросом территорий, если не спустимся на последний, третий уровень – на уровень памяти России как геополитической самоорганизующейся системы. На этом уровне паттерн России-»острова», отложившийся в контурах РСФСР, которые казались «химерой» как нашим «имперцам», так и многим критическим либералам, предстанет в истинном своем значении постоянной, сохранявшейся с XVII в. альтернативы тому разрастанию России-»хартленда», каковое, будучи продиктовано комплексом похищения Европы, вело государство на грань взрыва геополитической идентичности в духе модели Мак-Гвайра. Тогда редукционистская конъюнктура рубежа 80-х и 90-х может быть оценена как ответ России на миросистемный вызов в форме переключения на «островной» паттерн, выводящего ее из описанного выше тупикового «пика» континентализма.

На первых порах смысл идущих процессов затушевывался западоцентристским либеральным мифотворчеством. Вспомним, как много интеллигентов приветствовало Беловежские соглашения за «отделение России от Азии», как осенью 1991 г. критические либералы «Века XX и мира» готовы были придавать рванувшейся прочь от Москвы Украине «роль интегрирующего фактора в русских землях» и «вес геополитического гаранта демократии в Евразии». Сегодня на фоне украинских и закавказских реалий происходящее может быть сформулировано в одном предложении: Россия, покидая «территории-проливы», отходит «к себе», на «остров», с предельным восстановлением дистанцированности от иных евроазиатских этноцивилизационных платформ.

Вместе с большевистской государственностью окончился весь 280-летний великоимперский западоцентристский цикл российской истории. Может быть, в будущем России еще суждено будет вновь распространяться на «территории-проливы», но произойдет это уже при ином состоянии мира… и, наверное, не на нашем веку.

Если протрезветь от чисто словесного «возвращения в мировое цивилизованное сообщество», отправной точкой любых наших геополитических стратегий по меньшей мере на ряд десятилетий должно стать признание и приятие того факта, что с согласия или даже по инициативе самой России пространства, долгое время предоставлявшие ей доступ к коренной Европе, к Балканам и к Среднему Востоку, сейчас актуализировались в новом качестве «проливов», отдаляющих нас от всех этих участков мирового приморья и прежде всего от Европы. Для нее самой утрата контактного соприкосновения с российским присутствием едва ли не намного важнее степени усвоения либеральных норм россиянами. Во всяком случае, нежелание многих европейцев видеть русских полноправными членами Совета Европы в контексте исторического опыта представляется значительно оправданней, нежели наше намерение туда попасть.

Из самолюбия можно не соглашаться с германскими политологами Ф.Херольдом и П.Линке, говорящими о практической «изолированности» России. Но здравый смысл заставляет солидаризироваться с теми российскими экспертами, которые подчеркивают нарастающую значимость Беларуси как относительно устойчивого моста из России на запад среди нестабильных и/или недружественных балто-черноморских пространств, – значимость, обусловленную невхождением России ни в какую более широкую континентальную систему, которая бы ей открывала выход в Европу.

Если вспомнить размышления В.Страды насчет исконной «диффузности» России, то опять-таки видим, что ее границы сейчас гораздо менее определены и очевидны, чем когда-либо за великоимперское время. Во всю толщу «проливов» Россия то перемежается с не-Россией, то размыто переходит в нее. К примеру, на юге переход к тревожному Среднему Востоку от тех российских районов, которые, по словам З.Бжезинского, из глубинных стали внешними, включает перетекание этой «новой внешней России» в «почти Россию» Северного Казахстана, а последней – в среднеазиатскую не-Россию с обильной русской диаспорой, и наконец, бои по кайме «проливов» – на таджикской границе в попытках защитить эту «нероссийско-почтироссийскую» ширь от революционных вторжений со средневосточной платформы.

Наивно мотивировать обращения Ельцина к НАТО с призывом не расширяться за счет Восточной Европы стремлением избежать усугубления российской изоляции. Как будто она станет меньше в случае дискутировавшегося в последние годы и вполне возможного возникновения автономной «восточноевропейской Антанты»! Дело не в изоляции, а в том, что Россия при создавшемся положении вещей должна достаточно болезненно переносить любые движения Запада, толкуемые как попытки уменьшить пространственный зазор между российской и европейской платформами.

Попытаемся взглянуть на геополитическую ситуацию России в целом. После подключения стран ислама к боснийскому конфликту два огромных проблемных очага, сложившихся на начало 90-х годов, – средневосточный и днепро-дунайский – сливаются в одну конфликтную зону, постепенно разрастающуюся к северу и, возможно, уже дотягивающуюся до чешско-немецкого пограничья, где вновь замаячил вопрос о судетских немцах. Такой эволюции содействует общее положение в Восточной Европе, которая, стремясь снова стать периферией Запада, оказывается для него бесконечным источником головной боли, вызываемой массированным внесением в Европу нелиберальных политических практик – от югославских бесчинств до «коктейлей Молотова» в Берлине и недавних путчей егерей в Эстонии и службы охраны края под Каунасом. С учетом этой общей ситуации мы и должны рассматривать соотношение с российскими интересами фактора «конфликтного полумесяца» от Афганистана до европейского юго-востока.

Можно показать, что это соотношение в целом неоднозначно, различаясь в зависимости от того, о каком именно участке «полумесяца» идет речь. Так, исходящие от него импульсы создают для России революционную угрозу на юге, где наши земли и их жителей защищает в качестве буфера по преимуществу устойчивость существующих номенклатурных режимов Средней Азии и Казахстана. Между тем в европейской своей части «полумесяц», представляя все больше тягостных проблем для коренной Европы, вообще переживающей не лучшие времена, утверждает «островное» положение российской платформы, не позволяя Западу впадать в чрезмерную самоуверенность, обеспечивает нас в конце концов иммунитетом против любой мыслимой гегемонии со стороны Атлантики. Поэтому положение России диктует ей дифференцированный подход к проблемам международной стабильности: ей жизненно необходима стабильность на вторичных, среднеазиатских «территориях-проливах», мало интересующих мировое цивилизованное сообщество. А в то же время оптимальным вариантом для Российского государства применительно к очень заботящей это сообщество Восточной Европе оказывается смирение перед ее самопроизвольной «третьемиризацией» (laissez faire!).

Паттерн «острова России» означает полную инверсию геополитических приоритетов государства в сравнении с той их иерархией, которая характеризовала великоимперскую эпоху. На западных «территориях-проливах» центральная российская власть имеет кое-какие обязательства, но практически никаких перспектив, тогда как южные «территории-проливы», созданные собственно российской политикой, обретают повышенный оборонительный интерес – при условии отказа от любых попыток интегрировать их в геополитическое «тело» нашего государства, поставив Россию лицом к лицу со Средним Востоком. Со всеми оговорками насчет покровительства русским, обретающимся на обоих «проливах», указанные принципы, и только они позволяют использовать «проливы» по их геополитическому назначению для защиты нас и от революций, и от гегемоний.

И наконец, с переворачиванием иерархии приоритетов на первом месте в ней предстоит оказаться геополитике внутренней, нацеленной на развитие регионов «острова» в их природной и хозяйственной дифференцированности, особенно тех трудных пространств, которые сегодня выступают почти такой же неосвоенной Новой Россией, как в XVII и XVIII вв. В отличившем год 1993-й провозглашении новых республик уже не по этническим, но по сугубо региональным критериям мне видится пока что вовсе не «распад России как продолжение распада СССР» и не столько сопротивление регионов политике Центра, о чем склонна говорить оппозиция, но в первую очередь все та же естественная интериоризация геополитики страны вследствие ее перехода к «островному» паттерну. Отсюда крепнущее, по удачному выражению М.В.Ильина, «региональное державничество» с его установкой: «благо регионов – благо России» и исканиями в формах столь превозносившегося евразийцами «связывания соседств».

Однако федерализация важна не только сама по себе, но и как подготовительный этап к изживанию западоцентризма российского «острова». Зазвучавшие в 1991 г., в том числе и в столичной прессе, толки о сибирском сепаратизме; прогнозы бизнесменов, вроде Э.Тенякова, сулящих Уралу, Сибири и Поморью благодаря концентрации трудовых, сырьевых и энергетических ресурсов скорейший выход из спада в сравнении с Европейской Россией; внимание публицистов к растущему демографическому давлению Китая на наши границы; панические голоса правых и коммунистов о готовности США наложить руку на Сибирь, а Чукотку чуть ли не сделать своим штатом; укрупняющаяся политическая игра зауральских элит, отчетливо заявивших свою позицию во время сентябрьско-октябрьского кризиса 1993 г., – все это выражения той фундаментальной для наших дней реальности, что с устранением больших милитаристских целей на Западе восточные регионы начинают добирать недобранное за великоимперские века. Можно предвидеть, что в ближайшие годы они все крепче «потянут одеяло на себя», и геополитический фокус страны, быстрее или медленнее, эволюционно, с санкции и при содействии центрального правительства, или же революционно – в том числе, как вариант, через распадение и новое собирание России – будет смещаться на ее трудные пространства.

В начале века Потанин, доказывая необходимость признать за Сибирью колониальный статус, писал: «Вопрос решается не смежным или отделенным положением страны, а тем, входила ли страна в состав метрополии в момент образования государства в метрополии или не входила, и если не входила, а присоединена после, то после присоединения страны применялась ли к ней так называемая колониальная политика».

По второму пункту не может быть сомнения в колониальном типе многовековой эксплуатации Сибири. Но по первому пункту дело обстоит совершенно не так, как виделось Потанину, аргументировавшему тем, что будто бы Россия 700 лет существовала без Сибири. В отличие от аморфной, точнее, текучей в своих формах «Руси», Россия возникает в полноте необходимых и достаточных геополитических характеристик не при Рюрике и не при Иване Калите, а в течение XVI в., и последней среди этих характеристик стал выход русских в земли Заволжья и Зауралья. Россия не присоединяла Сибири – она создалась Сибирью так же, как маргинализацией Восточной Европы в системе западного мира-экономики. Границ, за которыми могла бы кончиться российская геополитическая идентичность, три: это полное срастание России с одной из соседних этноцивилизационных платформ, либо исчерпывающий охват «территорий-проливов», включая Левобережную Украину, коренной Европой, либо, наконец, раздробление российской платформы и появление вместо той ее части, которая приходится на трудные пространства, нового государственного образования.

Но здесь обнаружится один тонкий нюанс, если предполагать, что восточный массив отделится как целостное новое государство, а не кучей геополитической щебенки. В этом случае мы, конечно, могли бы говорить о развитии процесса по австро-венгерскому варианту и об «уничтожении» России в силу исчезновения государства, которое отвечало бы первому из выделенных мною признаков – не стало бы единой геополитической ниши русского этноса. Но, сравнивая участь двух гипотетически появляющихся на ее месте образований, условно – Московии и Урало-Сибирской Федерации (УСФ), мы убеждается в том, что их соотношение с паттерном российского «острова» окажется принципиально различным. Московия, несомненно, уже не будет Россией, которую мир знал с XVI в., – из-за существования УСФ. Но чем же она будет в таком случае? Разумно будет предположить, что она попадет в сферу притяжения коренной Европы, но, оставшись ей во многом чужеродной хозяйственно и социально, сползет в зону «территорий-проливов» со всеми последствиями: вспышками вражды с украинцами за Левобережье и Крым, обострением тяжбы с Латвией и Эстонией и т. д.

В свою очередь, УСФ, перехватив часть стратегического потенциала, достаточную для сдерживания Китая, предстанет государством, у которого на западе окажутся «территории-проливы», отделяющие его от Европы, а на востоке все те же трудные пространства, – иначе говоря, государством, воспроизводящим в несколько уменьшенном виде исконный паттерн России. По-другому такой поворот событий мог бы быть описан, как «откусывание» нестабильной зоной «территорий-проливов» от России ее европейской части и сохранение России на востоке – в форме Урало-Сибири, на которую, как известно, не распространялся даже план «Барбаросса». Этот мысленный эксперимент, как представляется, хорошо показывает сегодняшнюю определяющую роль нашего востока в поддержании самоидентичности России. Надеюсь лишь, что он и останется мысленным.

Потому и в отношениях с национальными республиками оптимальная линия внутренней геополитики, думается, должна состоять не в неоевразийских спекуляциях на тему «российской суперэтничности», а в выработке договоров-компромиссов между Центром как политическим представительством всего острова и этими доминионами, с учетом обстоятельств и интересов каждого из последних таким образом, чтобы этот процесс облегчил смещение Центра во внутренние и восточные области, на земли Новой России. Впечатляющим вариантом мог бы выглядеть район Новосибирска, учитывая такие факторы, как расположение его на стыке Западной и Восточной Сибири, примерная одинаковая удаленность от обоих флангов «острова» – европейского и приморского, нахождение в срединной области между двумя крупнейшими волжско-уральским и восточносибирским поясами автономий, приближенность к стратегически важным южным «территориям-проливам» при одновременной великолепной прикрытости просторами «русского» Северного Казахстана, огромный экспертно-интеллектуальный потенциал Сибирского отделения АН и т. д. Однако с учетом дальнейших перспектив и целей возможны доводы и в пользу какой-либо из лежащих еще восточнее старых сибирских столиц, более застрахованных от перипетий среднеазиатской экологии и демографии.

Ибо «островитянский» выбор России может быть лучше всего рационализирован как предпосылка для наведения ее геополитического фокуса не на «азиатский мир» и не на «диалог с исламом» ради нового континенталистского виража, а на тот свой восток, для которого исламские проблемы – далекий запад, а еще больший восток – уже обе Америки. Солженицын в своей морально-политической проповеди прозорливо, хотя малопривлекательно, заговорил об этих землях как о больной совести нашей государственности. Но в 1993–1995 гг. естественнее усмотреть в Новой России с ее неосвоенностью и нестерпимым очаговым хищничеством, легендарными ресурсами и экологической планетарной престижностью альтернативу, сохранявшуюся у нас 300 лет и содержащую такие аспекты, как и неотторжимую от проблем сибирской инфраструктуры новую постановку вопроса об Океане для «острова России», и новые отношения с Америками и той же старой Европой, и обретение себя нашей страной в мировом раскладе первой половины XXI в. Пока Средняя Азия нас хранит от Юга, восточный крен с опорой на Сибирь мог бы вывести Россию из ареала столкновения ислама с либерализмом, ставя ее вообще вне распри «имущего» и «неимущего» миров.

И не надо пугать россиян западной части «острова» «переброской ресурсов в Азию». Федерализм при серьезной децентрализации даже части бюджета, чего требовали сибирские областники с конца XIX в., в рамках легитимизации курса на внутреннюю геополитику высвободит активность европейских регионов России как нового внешнего фланга страны, симметричного Приморью на востоке: напомню о крепнущей уверенности в себе элит Черноземья с их выходами в Левобережье и Новороссию вплоть до предложений о взятии шефства над российским Черноморским флотом. Политика России на западных «проливах» из державной становится частной геополитикой регионов, чувствующих за спиной солидарность «острова». Миссия же центрального правительства, если оно хочет быть чем-то большим, нежели посредником между регионами в согласовании их интересов и добывателем кредитов для их развития, должна бы состоять в санкционировании своей силой неизбежного при любых условиях сдвига российской оси. Иначе Москва встанет против той самой конъюнктуры, которая в 1991 г. гарантировала роспуск СССР. И выбирать придется между попытками имперского отыгрыша, чтобы гирей претенциозных целей на западе, юге или юго-западе уравновесить платформу, начинающую крениться к востоку, и чисто эпигонским тлением, которое едва ли даже окажется слишком затяжным.

Я кончу словами, каковые многим нашим экспертам должны представиться кощунством: для России сейчас очень хорошее время, дело только за политиками, которые это поймут.

Уже несколько лет обозреватели идеологических движений в современной России отмечают растущий в ней «спрос на геополитику». Один из таких авторов – относящийся, кстати, к этой тенденции резко отрицательно, – недавно написал, что у нас «на авансцену политического сознания вышла… не концепция и не теория, а именно идея геополитики… более того, идея начинает постепенно трансформироваться в идеологию». Указывая, что «с конца 1995 года в официальных документах высших эшелонов российской власти прижилась формулировка «национальные и геополитические интересы России», тот же автор утверждает: «Идеология геополитизма (будем называть ее так) оказывается поистине универсальной: под ней подписываются, ее в принципе разделяют… практически все… силы внутриполитического спектра России от президента до любой оппозиции. Причем идея эта выходит далеко за рамки рецепта для внешней политики, становится в России конца 90‑х годов фактически образом восприятия и постижения внешнего мира и формирования собственного отношения к нему».

Эта оценка не чужда преувеличения, да к тому же сейчас можно лишь предполагать, что станется с «идеологией геополитизма» в еще не наступившем конце 90‑х. Пока несомненно одно: причины симпатии русских к «идее геополитики» заключены в восприятии ими тех перемен, которые страна пережила в начале десятилетия. Ибо для большинства русских страна не раскололась, а сжалась, и продолжение свое Великая Россия – СССР обрела не в СНГ, а в Российской Федерации с ее непривычными границами. Мало кто подобно Г. О. Павловскому готов видеть в РФ просто «беловежский» суррогат, существующий «вместо России». Живее ощущение, что государственная и цивилизационная российская традиция продолжается, но в непривычном географическом образе. Отсюда – притягательность доктрины, объявившей своим предметом роль пространственно‑географического фактора при определении и достижении государствами их целей. Геополитику как бы призывают объяснить России, к чему надо стремиться и чего можно достигнуть в новом облике.

Не забудем и другого обстоятельства: в обществе, круто разделенном по социальным ориентирам, геополитика, представляя страну в ее разнообразии как единого игрока по отношению к внешнему миру, несет в себе миф общей пользы, разделения выигрышей и проигрышей на всех членов «российского клана». Поэтому искомая многими партиями и элитными группами идеология, которая бы «сплотила Россию», почти неизбежно должна включать сильный геополитический компонент. Если Жириновский и Зюганов это поняли давно, то к концу века запоздало, как жирафа, начинают схватывать и «верхние эшелоны».

Но те же самые преобразования русской географии, которые делают «идеологию геополитизма» притягательной для политически ангажированных русских, с другой стороны, крайне затрудняют воплощение этой «идеологии» в виде «концепции» и «теории». Причина тому – в самом характере геополитики как духовной отрасли. Бесполезно упрекать ее за то, что она вся насквозь не является «серьезной наукой». Пожалуй, что она – псевдонаука, да уж зато псевдонаука превесомая и архисерьезная. А если по-настоящему, то она – не что иное, как система знаний и интеллектуальных операций, включающая научный блок лишь наряду с блоком, явно ненаучным, представляющим некоторый род философствования, а заодно и с третьим блоком, содержащим навыки определенного, сугубо прагматического умения. Как же в рамках геополитики соотносятся эти операциональные блоки?

Согласно принимаемому мною определению блестящего отечественного культуролога Я. Э. Голосовкера, философия есть искусство строить картины мироздания из смыслообразов. Соответственно геополитика как род философствования является искусством строить из географических смыслообразов политические картины мира. Если мы возьмем труды классиков геополитики – англичанина X. Маккиндера, немца К. Хаусхофера, американца Н. Спайкмена, русского евразийца П. Н. Савицкого и других, – то в основе их моделей нам откроются именно картины мира, построенные из географических образов, которые в этих текстах оказываются окружены политическими и духовными зарядами и в соответствии с ними вступают в динамические сюжетные отношения между собою. В свою очередь прагматическая геополитика не может быть ничем иным, как умением, опираясь на ту или иную фундаментальную картину мира, извлекать из нее программу практической политики – дедуцировать из образов стратегию.

Что же за место в этой системе способен обрести собственно научный блок?

Думается, это место вполне отвечает тому общему принципу отношения между политикой и наукой, который был некогда обоснован М. Вебером. Как известно, согласно этому мыслителю, политики в выдвижении и преследовании общезначимых целей руководствуются ценностными установками – «демонами», из которых один «демон» бывает предпочитаем другому, обычно по совершенно внерациональным причинам. Наука не может отвратить политика от его «демона» или, наоборот, отдать «демону» во власть, но она способна достаточно достоверно предвидеть результат, к которому политик придет, руководствуясь тем или иным из этих наитий. Так же и с геополитикой.

В ее сфере роль демонов играют ценностно-заряженные способы географического видения мира вместе с отвечающим каждому такому способу политическим «мировым сюжетом». На мой взгляд, научный блок в системе геополитической мысли и геополитической практики призван объяснять общие принципы порождения подобных картин мира с упакованными в них политическими велениями. Более того, он обязан выявлять трансформационные, контрастные и иные соотношения между этими императивными картинами, а главное – моделировать те итоги, к которым каждая из них может привести государство, если будет воспринята его верхушкой.

Именно исключительным значением прерациональных по происхождению географических смыслообразов в аппарате геополитики бывает порою обусловлена алхимическая паранаучность ее языка. Надо сожалеть о том, что часто ее тексты сводятся к географическому философствованию или к пропаганде стратегий, походя извлекаемых из априорных «геофилософских» посылок вроде борьбы Континента с Океаном, без научно‑аналитической цензуры таких сюжетов. Но все опыты перековки геополитики в «серьезную науку», которая бы всецело основывалась на экономических и социологических выкладках, а также на многоаспектном учете всевозможных международных отношений и соглашений, обычно вместо «обновления геополитики» почему‑то приводят лишь к инфляции квазиполитического печатного листажа, не достигающего своей цели, ибо не обеспеченного золотым запасом географических образов. Такова уж эта сфера: здесь рациональность по‑настоящему возможна лишь как вывод и критика неизбежных или вероятных следствий, проистекающих из посылок в виде политически нагруженных образных моделей земного пространства.

В том-то и сложность положения геополитики в нынешней России, что с изменением границ страны в начале 90‑х оказываются дискредитированными практически все ее привычные географические образы. И западничество, и евразийство с их геополитическими преломлениями выступают на протяжении этого десятилетия в качестве старых искушений, лишь затемняющих вставшие перед русскими новые вызовы. Россия как «государство Европы» – идея фикс нашего великоимперства, которое опосредовало утверждаемую им принадлежность страны к «цивилизованному» миру присутствием России на одной географической платформе с романскими и германскими народами: геополитика выступала для империи превращенной формой цивилизационных притязаний. «Кто не слеп, тот видит», что с нынешним отходом России из Центральной и Восточной Европы в полной мере раскрылась наша роль в судьбах европейского ареала XVIII–XX веков – роль небезуспешно навязывавшей себя ему чужеродной силы.

Сегодня евроатлантическая цивилизация все более определяется через совокупность хозяйственных и военных международных структур, и объявлять себя «другой Европой», а то и «подлинной Европой» вне этих структур – самозванчество, безобидное лишь до тех пор, пока из него не выводятся стратегические следствия. Такими следствиями могут быть либо возвращение к натиску на Запад как оправданию нашего исторического существования, либо удовлетворенность ролью смирного и поднадзорного маргинала в сугубо гуманитарных европейских институтах.

Что же касается евразийства, то хотелось бы пожелать людям, называющим себя «евразийцами», хоть сколько-нибудь разобраться во взглядах между собою, так как под этой этикеткой у нас циркулируют воззрения, имеющие между собою немного общего. Евразийцы‑«ортодоксы» не то предлагают России сплачиваться с Азией против «романо-германского шовинизма», не то приглашают ее распахнуться до Синьцзяна, включив в себя побольше тюрок и монголов, чтобы «не попасть к немцам на галеру». Но ведь «евразийскую миссию» возлагали на Россию и те проектировщики ее судеб, которые в предыдущие годы побуждали ее завоевать Среднюю Азию для «мирового цивилизованного» соблазнами многопартийности и неотъемлемых прав.

Наконец, благодаря группе «Элементов» «евразийство» у нас получило еще один экзотический смысл – сплочения России сразу и с онемеченной Центральной Европой, и с миром ислама в «суверенный гроссраум», вздыбившийся против «атлантического мондиализма». Единственной общей чертой, объединяющей все масти евразийства, является одержимость Большими Пространствами, в «связывании» которых видится оправдание бытия России, тогда как западники всех розливов находят такое оправдание в непременной нашей «принадлежности мировой, то есть европейской, истории» хоть в каком качестве – по мысли некоторых, пусть даже в виде общеевропейского пугала. Отсюда понятно и появление синкретистских евразийско-западнических доктрин, преподносящих «связывание великих пространств Евразии» как долг России, выполняемый ею на благо самого Запада, – и иные подобные выверты.

Уже в 1992 году было ясно, что сторонники сближения России с «тюрко‑исламским миром» догматически закрывали и будут закрывать глаза на исход русских из Средней Азии и Казахстана, на диаспоризацию остающихся там русскоязычных, вытесняемых в строго определенные «социально‑экологические», в том числе и профессиональные ниши, наконец, и на то, что существенным стимулом к поддержке демонтажа СССР со стороны русских было напряжение внутри «единого пространства» между фертильностью южных республик и умеренной рождаемостью в основном российском ареале. Остается лишь сказать: слава богу, что Россия в 90‑х не пыталась насаждать демократию в тюркской Средней Азии, учитывая уроки произрастания этого фрукта на Кавказе и в Таджикистане, а также и опыт прошлого, когда Запад не ленился поднимать азиатов против русских, пытавшихся вытребовать свою долю «бремени белого человека». Обнаруживаемые сегодня Россией сугубо выборочные, прагматические интересы к южным пространствам – будь то доступ к определенным видам ресурсов, стабильность режимов, закрывающих нас от исламского напора с юга, или «русский вопрос» в зарубежье, включая даже и проблему «Казахстана в Казахстане» – плохо стыкуются с евразийскими программами, как бы последние ни определять. Позиции, которые нынче отстаиваются русскими в Приморье, на таджикско-афганской границе, на Кавказе, скорее дают основание расценивать наступившее время как контревразийскую фазу нашей истории.

Что же касается группы «Элементов», то ее задушевный сюжет, где дьявольской монополярной гегемонии США противостоят при содействии России крепнущая претенциозная пан-Европа и ислам, вместе изгоняющие американцев из Старого Света за океан, представляет не более чем гротескное преувеличение тенденций, подлинный смысл которых раскроется лишь через десятилетия. Пока что европейские новые правые, которых «Элементы» берут себе в попечители, далеки в своих странах от кормил власти, а среди тех интеллектуалов «коренной» Европы, которую видят в будущем без американцев, преобладают видящие ее также и без русских и, кстати, с достаточно жесткой селекцией восточноевропейцев. В 90‑х встреча Европы с исламом на холмах Боснии как-то мало напоминала братский антиамериканский комплот, да еще жаждущий принять православие третьим.

Итак, лозунг «Россия – европейская держава» геостратегически обессмыслен, а «Россия‑Евразия» не дает никаких ориентировок, кроме стимула к чисто словесным авантюрам вроде «последнего броска на Юг». Что же остается? Апелляции в стиле Н. Н. Моисеева к межеумочности России на предполагаемом «пути из англичан в японцы» лишь указывают возможность, заключенную в географическом положении России, но при этом начисто игнорируют то обстоятельство, что в истории эта возможность никогда не реализовалась. Основные традиционные связи Евро-Атлантики и великих приокеанских платформ Азии всегда в прошлом осуществлялись в обход и помимо России. Да, Россия держит подступы к Европе и к Азии, но не лежит она между ними ни с какой обязывающей неизбежностью. Много ли мы найдем изобретений или идей, которые из Евро-Атлантики пришли бы в Китай, Индию или на Средний Восток, либо совершили путь в обратном направлении – через Россию? Конечно, если отвлечься от экспорта марксизма в XX веке, да и то Япония узнала марксизм независимо от русских.

Именно из‑за отсутствия у России такой традиционной посреднической роли «распяленность» страны между двумя очагами экономической мощи создает угрозу ее выживанию как политического целого: сегодня положение между двумя океанами – образ, вовсе не утверждающий за нами непременно какую-либо прочную мировую функцию, но больше способный сигнализировать об опасности расползания России. Извлечь выгоду из такого расположения можно было бы преимущественно в том случае, если бы для экономик хоть одного из этих океанских мегаареалов Россия именно как целостность (причем целостность, не вписанная в этот ареал до конца) была способна выглядеть оптимальным, даже необходимым компонентом мирового устройства. Но, повторяю, сама по себе наша «промежуточность» не дает подхода к решению этой задачи, подменяя своим мифом вопрос о подлинных, в том числе географических, возможностях, которыми страна располагает или не располагает для подобного геоэкономического маневра, превращающего ее в транслятора-посредника той или иной из ареальных панэкономик начала XXI века.

Российский «спрос на геополитику» оказывается неудовлетворенным, потому что «демоны» привычных геополитических образов России обессилены в новых условиях. Из их внушений то ли не возникает никаких практических программ, то ли утверждаемые смыслообразы оказываются (как с «путем из англичан в японцы») слишком уж очевидно придуманными под отчаянно изыскиваемые программы, и потому вызываемые «демоны» выступают слишком уж тряпичными самоделками. В конце концов под именем геополитики начинают преподноситься не имеющие никакой опоры на географию рецепты специалистов-международников – вроде рекомендаций почему-то зовущего себя «геополитиком» К. Э. Сорокина: по нынешней слабости России балансировать ей на равном удалении от центров силы, совершенствовать сельское хозяйство насаждением фермерства, завязывать двусторонние отношения со странами СНГ. Зачем называть это геополитикой? Если прав некий деятель, заявивший что «демократия не заменит геополитику», то ведь и голый прагматизм ее тоже не заменит, а разве что попытается подменить на геополитическом безрыбье.

На самом деле, как бы привлекательно ни выглядела сорокинская идея «балансирующей равноудаленности», очевидно, что мера реализуемости подобной стратегии во многом, если не в основном, зависит от географических обстоятельств государства. Поразительно, что полагающий себя геополитиком автор даже не задался вопросом: при каких условиях континентальное государство, подобное России, может проводить политику, бывшую на протяжении столетий характерным атрибутом государства островного, именно – Англии, обретавшейся в стороне от европейской континентальной системы? Известно, что Бисмарк после франко-прусской войны пытался выработать для Германии некое стратегическое подобие «балансирующей равноудаленности» от Англии, Австрии и России, но в конце концов перед постоянной французской угрозой Германия, заведомо не способная выиграть войну в случае обретения Францией хоть одного союзника, была вынуждена искать подстраховку в сколачивании военных блоков, и вся «равноудаленность» пошла к черту. Возможность «балансирующей равноудаленности» для континентальной державы может опираться только на очень специфический географический паттерн. Либо автор, рекомендующий такую политику, держит в сознании соответствующий географический образ страны – и тогда хорошо бы предъявить его читателю в доказательство своей геополитической кредитоспособности, либо… еще раз спрошу: «Какая же это геополитика?».

Российский «спрос на геополитику» требует осмыслить предпосылки сжатия страны, домашние и мировые, осознать ее метаморфозу как функцию от изменения мира и наметить для трансформированной России оптимальную стратегию в мутирующей ойкумене. При этом надо оценить момент новизны в отношении сегодняшней России к пространству по сравнению с великоимперской эпохой, делавшей ставку на проецирование мощи. Внешняя геополитика и геоэкономика должны соединиться с геополитикой и геоэкономикой внутренней, обосновывающей такую тактику освоения Россией собственного пространства, которая позволила бы извлечь наибольшие позитивные результаты из проступающей новой географической структуры государства. Наконец, работая на утверждение интуитивно явной исторической связи эпох нашей цивилизации, геополитика призвана различить в прошлой нашей истории, доимперской и великоимперской, черты того опорного паттерна России, который отчетливо обозначился в конце XX века, выделившись из «Больших Пространств России‑Евразии». Но при всем этом нельзя забывать об очерченной выше интеллектуальной специфике геополитики. Если в споре со своими предшественниками великоимперского времени современный российский автор хочет обосновать новую геостратегию для своей страны, он должен в первую очередь предложить стране ее новый образ, который бы послужил порождающей моделью для всех последующих, подлежащих анализу и рациональной критике прикладных выводов.

Считаю себя вправе утверждать, что из всех отечественных исследователей, заявивших о себе в последние семь лет на геополитическом поприще, только я попытался решить эту задачу, выступив в 1993 году со статьей «Остров Россия». Если кто-нибудь эту претензию сумеет доказательно оспорить, я был бы этому только рад.

На самом деле важнейшие положения «Острова России» были выдвинуты еще прежде в двух публикациях, прошедших незамеченными и сегодня уже чуждых мне по своему стилю. В последнюю неделю 1991 года, как запоздалый отклик на Беловежские соглашения, была напечатана моя небольшая статья «Сердцевина Земли, или Остров на материке». Сейчас я бы не решился ее перепечатывать, но по-прежнему могу повторить положения, почти буквально перешедшие в «Остров Россию»: «По отношению к европейской региональной системе Россия всегда играла роль двоякую, выступая не только как объективно географическая “Сердцевина Земли” (в этой первой заявке на новую геополитическую модель я еще раскланивался перед “мифом хартленда”. – В. Ц.), но и огромный “российский остров” с окруженными русским населением и частично сплавившимися с ним иноэтническими вкраплениями, прилегающий к “старой Европе” с востока. “Островные” черты – не только четкость океанских границ на севере и на востоке и сходный по трудности преодоления барьер из гор и пустынь на юге… Однако сходную роль играло и то, что на западе российский массив был отделен “морем”, или скорее “проливом”, небольших народов и государств, не принадлежавших к романо‑германской Европе. Таким российским островом мы всегда были и остались».

Тот же лейтмотив – в заключение этой заметки, где делается еще весьма наивная попытка вывести из смыслообраза набросок стратегии: «Россия исторически не только “сердцевина Земли”, но и “остров среди континента”. Органическая сейчас внешняя политика для нее – “островная”, консервативная, с поддержанием по возможности спокойствия на окаймляющих ее территориях‑“проливах”, с наведением связей‑“мостов” поверх и в обход конфликтных очагов, вспыхивающих у ее границ, с четкой, дробной проработкой системы геополитических, экономических, оборонительных интересов и дифференцированным подбором союзников на каждый интерес».

В этой заметке налицо уже и лексика «Острова России» (территории‑«проливы», «геополитический Ла-Манш» Восточной Европы), и некоторые смысловые ходы позднейшей статьи (скажем, тезис о стремлении России в великоимперскую эпоху к утрате «островного модуса»), и, главное, ее прагматика: «пришло время утвердиться в островном политическом мировидении». Можно припомнить: в этой статье я не только одним из первых писал о повышенной важности китайской проблемы именно для России, отступившей от Европы, но и предсказывал, что попытки «братско-славянского» сближения с Украиной необходимо обернутся «союзом руховцев со всеми видами национал-сепаратистов в России» (почти за три года до появления галицийских отрядов в Чечне).

Годом позже как соавтор обзора, посвященного спорам о стратегии национальной безопасности «России после СССР», я попытался позитивно переосмыслить участившиеся иронические сопоставления РФ в границах 1992 года с Московским царством XVII века. В резюме обзора я отмечал: «Эпоха обособленности России от европейской системы сменяется в великоимперский период пафосом непосредственного втягивания России в дела Европы. Сейчас, когда этот период закончен и области, присоединенные Россией в процессе расширения на запад, снова легли между ней и объединяющейся романо‑германской Европой, не принадлежа ни той ни другой, в российской политике неизбежно возрождение прагматических и изоляционистских доимперских стереотипов… Россия, возникшая в 1991 году, представляет собой в политико-географическом отношении своеобразное возвращение к допетербургской фазе в истории русского государства… но этот вариант, так долго остававшийся запасным, не менее (если не более) органичен для государства с российскими геополитическими параметрами, нежели великоимперский, изживший себя до предела». В ту пору я еще полагал, что «не следует ожидать воскрешения идеологического изоляционизма» и «новый период, возможно, будет отличать сочетание отсутствия идеологических противоречий (между Западом и Россией. – В. Ц.) с осознанной геополитической обособленностью нашего государства».

Впрочем, там же было подмечено, что дефицит в российском политическом сознании четкого представления о границах страны – «феномен, сближающий Россию с островными государствами в их особой связи с окружающими их морями и проливами (мотив, прямо перенесенный в “Остров Россию”. – В. Ц.). В частности, общей закономерностью, проявляющейся в истории как России, так и образцовых морских государств вроде США и Великобритании, является то, что “островное” сознание служит базой и для мессианских претензий, и для сменяющих их изоляционистских эгоцентрических установок».

Так был нащупан новый геополитический образ России. Но по-настоящему программными, открыто заявившими его текстами стали «Остров Россия» и последовавшая за ним «Метаморфоза России», с их развернутым вызовом всем разновидностям российского континентализма – будь то истерия самоотдачи чужой истории как «истории всемирной» или пафос служебной роли России по отношению к мифологизированным Большим Пространствам («великим просторам Евразии»). Для многих коллег моя фамилия до сих пор связывается главным образом с «Островом», точнее с весьма определенным его пониманием в качестве идеологической декларации русского изоляционизма. Для меня самого «Остров» – текст несовершенный и уже во многом устарелый – значим демонстративной отчетливостью утверждаемого географического смыслообраза и тремя положениями, каждое из которых стало основой для особого направления в исследовательской парадигме, разрабатывавшейся мною все последующие годы.

Во-первых, в «Острове» были очерчены конкретные особенности инвариантного геополитического паттерна, не только сближающего Россию XVII и конца XX веков, но в более или менее явном виде сохранявшегося в качестве пространственных несущих конструкций нашей государственности в великоимперские столетия. Сегодня к перечисляемым там признакам я добавил бы еще один, сугубо физико-географический: преимущественную опору нашего государства во все 450–500 лет его существования, вопреки евразийцам с их степняческой патетикой, на лесную и лесостепную зоны северной Евро-Азии – те зоны, относительно которых степи выступают внешним поясом, «своей» периферией государства. Соответственно мной был обозначен диапазон вариаций, в котором можно говорить о сохранении России как геополитического субъекта, и проведены пределы, за которыми этот субъект пришлось бы считать ликвидированным. К этим «трем пределам», каковы государственное раздробление российской платформы; поглощение ее какой‑либо из «цивилизаций теплых морей» (или раздел ее между несколькими такими цивилизациями); абсорбция западных межцивилизационных «территорий‑проливов» Евро‑Атлантикой, позднее, в статье «Циклы похищения Европы», я добавил еще и четвертый: аннексию трудных пространств нашего востока или юго-востока народами какой-либо из соседних цивилизаций или «территорий-проливов».

Во-вторых, в «Острове» была обоснована трактовка «похищения Европы» Россией в XVIII–XX веках как двуединого процесса с нерасторжимыми цивилизационно-стилевым и собственно геополитическим измерениями. Образ «России – государства Европы» воплощается параллельно и в стилевой имитации европейских культурных и политических форм, и столь же последовательно – в стремлении империи к силовому присутствию на европейском субконтиненте, земле цивилизации-образца. Я не делал ни малейшего исключения и для нашего евразийства, доказывая постоянное присутствие в евразийской внешней политике императоров и большевиков примет «инвертированного европеизма», «окольного европохитительства».

В-третьих, подчеркивалось, что откат России с ее параевропейских и параазиатских пределов, «отход на остров», должен способствовать регионализации и выдвижению на первый план проблем внутренней геополитики, особенно относящихся к трудным пространствам Новой России за Уралом.

Публичные отзывы на «Остров» и «Метаморфозу» образуют, в значительной своей части, впечатляющую копилку курьезов. Журналистка Л. Л. Лисюткина в «Новом времени» реферировала содержание «Острова» так: «Россия имеет достаточно внутренних ресурсов, чтобы развиваться независимо от мировых экономических рынков. Тем самым она оградит себя от дестабилизирующих эффектов политических кризисов и колебаний конъюнктуры. Надо отказаться от западных кредитов и сконцентрировать силы на внутренних проблемах». После этого пересказа, в котором (почти по Воланду) самое интересное – это отсутствие в нем, за исключением последних слов, каких бы то ни было соответствий с обозреваемой статьей, Лисюткина чутко указывает на явную возможность для русского фашизма, отказавшись от экспансии, «выступить с изоляционистских позиций: отгородимся от коррумпированного нерусского мира и построим у себя на “острове Россия” тысячелетнее царство».

Напротив, весьма бдительный к фашистским поветриям С. Е. Кургинян, тем не менее, распознал в «Острове» преимущественно чаяние строителей либерально‑буржуазной России: «Сейчас мы все рассыплем, трансформируем, а потом соберем новую модель – “остров Россия”… у нас будут и метрополия и колонии». Другой замечательный «собиратель пространств» – А. С. Панарин – высказался об «Острове» дословно следующим образом: «Продукт сочетания заемного “разумного эгоизма” (да почему же заемного? – В. Ц.) с языческим натурализмом, не ведающим, что в основе больших государств лежат не естественные ниши, а цивилизационные идеи мощного интегративного характера». Впрочем, для «Метаморфозы» он нашел не менее кинжальные слова: «Со сложным типом сознания мы здесь имеем дело: носители его не так наивны, чтобы мечтать о “маленькой русской Швейцарии в Евразии”. По-видимому речь идет о партнерстве с Западом, напоминающем партнерство Лени Голубкова с МММ». На этом фоне было не так уж и обидно, что один из поклонников А. Г. Дугина – по счастью, устно – обозвал меня «агентом мондиализма, разрушающим Евразию».

В определенном кругу словосочетание «остров Россия» на некоторое время сделалось юмористическим титулом для «воровского острова» демократического компрадорства, и Г. О. Павловский в одном из своих ювеналовских очерков жизни «беловежских людей» написал: «В этом смысле речь действительно идет об “острове Россия” по остроумной метафоре Цымбурского в одноименном эссе, который зря не ставит вопрос: чем собственно будут питаться островитяне, когда у них кончатся припасы с провиантских складов затонувшего СССР?». Дошло уж вовсе до фарса, когда наш геополитик К. Э. Сорокин, резко высказавшись против «стремления к изоляционизму» и образованию «острова Россия», тут же, шаг в шаг с моей «Метаморфозой», начинает проповедовать для России конца XX – начала XXI века «британский» (то есть «островной») вариант внешней политики – именно тот вариант, который в истории известен как «блестящая изоляция».

Но здесь же хочется вспомнить и об авторах, довольно быстро оценивших смысловой потенциал «островной модели». Так, Е. Н. Стариков в «Новом мире» отозвался об «Острове Россия» как о «наиболее целостной теоретической концепции, альтернативной теории России-хартленда». Среди отечественных политологов на какое-то время воспринял эту модель как геополитическую и вообще россиеведческую парадигму М. В. Ильин. Он начал с попыток развить и обобщить ключевую метафору, говоря его словами – «четче увидеть переходы от внутренних пространств острова к прибрежным заливам, мысам и шхерам, затем к шельфу и, наконец, к морским глубинам, за которыми – шельф, шхеры и прочие проявления иного острова», при этом широко используя данные «геоморфологии, рельефа и, прежде всего, бассейного деления, климатических, в первую очередь зональных характеристик… с учетом ландшафтных и почвенных данных, миграций вещества и энергии, как естественных, так и антропогенных, расселения, транспортных и информационных инфраструктур».

В дальнейшем в нескольких работах, прилагая и развивая мою модель, он пришел к результатам, заставившим меня по‑новому осмыслить и серьезно скорректировать всю разрабатываемую парадигму.

Примерно через три года после опубликования основные идеи «Острова» начали приживаться в обиходе экспертного сообщества. Можно надеяться, что то же произойдет и с новой, переработанной версией модели – версией, условно титулуемой «Земля за Великим Лимитрофом».

При нас совершается ломка привычных геополитических определений России. Остались в прошлом декларации 1991 г. о «возвращении России в Европу» и «отделении от Азии», а взамен «евразийско-атлантической безопасности от Ванкувера до Владивостока» проступила реальность взаимного «расслабленного сдерживания» Запада и откатившейся на Восток России: позолота стирается, свиная кожа остается.

История нашей геополитики за последние полтора века знает два, помимо нынешнего, пусть не столь резких и быстрых, русских ухода из Европы: на пятьдесят лет – после Крымской войны и на двадцать – в годы Версальской системы с ее противобольшевистскими кордонами. Парадоксально иное. Оба прошлых отката компенсировались поворотами к «евразийской» геополитике в Средней Азии, Монголии, Китае: Россия «собирала пространства» в угрозу отторгавшей ее Евро-Атлантике.

А что же теперь? Формально – зеленый свет евразийству. По верному утверждению одного из обозревателей, уже с 1992 г. «все больше отечественных политиков… называют себя евразийцами… Этих людей можно понять: исторический рок оторвал Россию от ее европейских окраин…». То же самое было недавно заявлено группой экспертов во главе с академиком Г. Осиповым: для России, которая «в значительной степени ослабила свое влияние на западном направлении и была вынуждена уйти вглубь Евразийского континента, создание новой геополитики так или иначе будет связано с разработкой евразийской идеи». Таджикистан, бомбежки афганских деревень, Чечня, каспийский вопрос, китайское «наступление» на Приморье и скандальное эхо «Последнего броска на юг»…

Однако хорошо написали упомянутые эксперты о «евразийской идее» – «так или иначе». Ибо сегодня именно приходится ее разрабатывать иначе – для условий, когда налицо огромный, через все препоны отток русских с постсоюзного юга в Россию; когда во всех конфликтных или, мягче, спорных точках русские держат глухую оборону, «консервируя» status quo на дальних или ближайших подступах к России; когда уже и автор «Последнего броска…» перетолковал евразийское мытье сапог в Индийском океане в символ обороны от Юга.

Как исследователь политического языка я отмечаю смысловой сдвиг, претерпеваемый нынче термином «Евразия» в речах самих приверженцев «евразийской миссии» России. Если евразийцы первой эмигрантской генерации спокойно писали «Россия-Евразия» с уравнивающим дефисом, то их последователи сегодня страстно сополагают и противополагают «Евразию» и «Россию», доказывая абсурдность и погибельность отпадения второй от первой. Так С.Кургинян заявляет, что если русские не получат в Евразии «исторически присущего им места держателей», то «они обойдутся без Евразии, а вот обойдется ли без них Евразия – это вопрос». Так А. Панарин, клеймя демократов за намерение склонить Россию к «эмиграции из Евразии», невольно преподносит Евразию и Россию как две разные сущности: в его словоупотреблении «Евразия» обступает «Россию», не отождествляясь с нею. Причем речь-то идет не о континенте в целом, а именно о «срединной Евразии», о знаменитой Сердцевине Земли. Россия может быть «в Евразии», может быть даже «среди Евразии», но Россия и Евразия не совпадают.

Идеологам вторят эксперты. Читаем о «комбинациях стран ближнего зарубежья, образующих самостоятельные евразийские пространства на более-менее явной конкурентной антироссийской основе»; о «южном евразийстве» (тюрко-европейском) как «имеющем собственную длительную историю и зачастую не только исключающем Россию, но прямо антагонистичном по отношению к ней»; о «евразийстве некоторых современных схем Великого шелкового пути»; о том, как «широтные» нефтегазовые цепочки вне российских границ, будучи «экономической доминантой южного евразийства», с началом функционирования станут «рубежом геополитической судьбы России». Заметим, что это пишет аналитик, усматривающий позитивные перспективы как раз в «дрейфе России к южному сообществу». Вывод ясен: в наши дни «евразийскую идею» приходится формулировать и обсуждать на языке, уже приспособленном, хотим мы того или нет, к тому, чтобы разводить «Россию» и «Евразию», на том самом языке, на котором оказывается возможным высказать мысль о способности русских «обойтись без Евразии».

Эти языковые новации, помимо воли тех или иных авторов, аккомпанируют изменению контуров страны, отодвинувшейся в 90-х и от коренной Европы, и от исламского Среднего Востока. И реальность, и политический язык наших дней воплощают одну и ту же геополитическую формулу – «от России-Евразии к России в Евразии», – формулу, явно требующую и доосмыслить понятие «Евразии», и по-новому увидеть сущность, называемую «Россия».

Это изменение соотношения между «Россией» и «Евразией» совпало с новым туром вековечных русских игрищ вокруг идеологемы «России-цивилизации». Сегодня эти игрища имеют отчетливый геополитический контекст, будучи связанными с западным «шорохом» вокруг статей С. Хантингтона и его оппонентов. На замечание В.Мацкевича об отсутствии мировой интеллектуальной моды, которая снабдила бы Россию новой имперской идеологией, я отвечу почти по-ленински твердо: «Есть такая мода! Это мода на цивилизационную геополитику!»

Показательно, что почти все поборники «государства-цивилизации» солидарны с нынешней российской властью в неприятии «евразийского проекта» Н. Назарбаева. И речь идет не только о тех, для кого «Великая Россия» стала лозунгом откровенного национал-ирредентизма и воссоединения с «русскоязычными», оставшимися за сегодняшними российскими границами. Сюда же можно отнести и теоретиков, развивающих вслед за А. Солженицыным идею государства восточных славян; и тех, кто прямо по С. Хантингтону видит «государство-цивилизацию» православным, с границей по реке Збруч, отделяющей униатскую Галичину; и даже таких, кто – под влиянием Л. Гумилева – и казахов бы включил в Россию будущего, государственно оформив «суперэтническую комплементарность». Я настаиваю на том, что все эти эскизы выкраивания из постсоюзных пространств державы пошире Российской Федерации, но поуже былого СССР сознательно или бессознательно ложатся в русло именно цивилизационной геополитики. Ибо все они без исключения обнаруживают стремление окаймить общей границей пространства, которые кажутся достаточно «цивилизационно сродными» с «Россией русских», оставив по ту сторону те, каковые явно мечены чужим цивилизационным тавром: Прибалтику, исламский юг, а также обычно – Галичину и достаточно часто – Закавказье.

В воздухе висит «заказ», который пока не материализовался в «заказчике». Тем, кто читал мои работы последних двух лет, должно быть понятно, что на тот же «заказ» работаю и я сам, стараясь рационализировать и скорректировать его смысл, чтобы через этот смысл повлиять на ментальность «заказчика», который, думается, вскоре должен появиться. Моя статья «Остров Россия», при выходе понятая многими как декларация российского неоизоляционизма, была едва ли не первой по времени попыткой наметить проект цивилизационной геополитики для России, а «хантингтоновская дискуссия» в нашей стране позволяет уже противопоставить два таких проекта, с их существенно различающимися основополагающими принципами.

Что такое в геополитическом смысле «цивилизации», и можно ли к этому классу объектов отнести Россию? На первый из этих вопросов едва ли будет ошибкой ответить так: цивилизации в геополитике – это человеческие популяции, т. е. этносы или группы этносов. Но не всякие. Это только такие популяции, из которых каждая, во-первых, образцово, эталонно воплощает определенный, резко контрастирующий с иными тип духовности и социальности, и во-вторых, заполняет собою некоторое достаточно обособленное пространство (ареал) в мировом раскладе, как бы конвертирует свой духовно-социальный тип в особую традицию государственного строительства и геополитики. Это определение вполне соответствует той речевой реальности, когда одна и та же цивилизация обозначается разными названиями. Ибо название может характеризовать ее либо по типу духовности или социальности, либо по основной геополитической нише, либо, наконец, указывая на тот этнос или группу этносов, которые исторически представляют популяционное ядро цивилизации. Так, цивилизация-лидер современного мира может быть названа «западнохристианской» или «либеральной», но точно так же «западной» или «евро-атлантической», или, наконец, «романо-германской». Цивилизация китайская – она же и «конфуцианская»; исламская – она и «средневосточная», и «арабо-иранская», и т. д.

Основное популяционное ядро цивилизации для самого себя предстает как особое, самодовлеющее человечество на особой земле. Правда, из этого не вытекает замкнутость цивилизации навечно в каких-то естественных пределах. Не случайно, как когда-то писал Г. Померанц, любая из великих цивилизаций могла бы при благоприятных условиях заселить Землю и составить законченное человечество, если бы иные цивилизации ей не мешали. Поэтому отношение каждой цивилизации – будь то древнеегипетская, китайская, исламская, античная или евро-атлантическая – к остальному миру может быть выражено формулой: «Мы – человечество, а они – источник наших проблем».

Ошибочно ли рассматривать Россию как цивилизацию? Скажем так: описание в качестве цивилизации отвечает существенным признакам России и объясняет многие перипетии ее истории. В мировом географическом раскладе она занимает особую нишу, не перекрывающуюся с платформами иных цивилизаций и характеризующуюся самостоятельной государственной и геополитической традицией, длящейся 400–500 лет. Об особенностях русского типа духовности написано более чем достаточно – как и о его связи, через ряд секуляризующих трансформаций, с историей северной ветви православия в российских геополитических условиях – после упадка восточного христианства на его средиземноморской родине под напором ислама.

Тип нашей социальности в эти 400–500 лет отличался, похоже, сочетанием двух признаков. Во-первых, это исключительная стратегическая роль государства в хозяйственной сфере, вплоть до деспотического синкретизма власти и собственности (Р.Пайпс). При этом государство у нас тяготеет к роли главного цивилизатора, сдерживающего чисто этологическую («зоологическую») самоорганизацию человеческих масс. Во-вторых, это конвергенция культурной и политической функций, когда крупные политические кризисы протекают как кризисы культурной непрерывности, кризисы самоидентичности общества, восстанавливаемой на основе культурно нагруженных политических решений. И, наконец, мы видим базисную популяцию, которая транспонировала свою духовно-социальную «особость» в геополитическую традицию: это люди, выступающие для себя и для мира как «русские».

Я говорю именно о русских. Определения этой цивилизации как «славянской» или «славяно-тюркской» – не говорю о «православно-исламских» нелепостях – это недоразумения, обычно допускаемые сознательно в целях пропаганды. Евразийцы первого призыва были тысячу раз правы, подчеркивая статус славян вообще как маргиналов романо-германской Европы, а в начале нашего тысячелетия – также и маргиналов византийского Восточного Средиземноморья. Эту специфику вполне обнаруживают славяне-католики, как и другие западно-христианские народы Восточной Европы, не входящие в ядро романо-германской цивилизации. В первой половине нашего тысячелетия – объекты германской колонизации, в XVI–XVIII вв. – обитатели ареала «вторичного крепостничества», кормившего своим хлебом модернизированную коренную Европу, в XVIII–XIX вв. разделенные между германоязычными империями и Россией, в годы Версальской системы бывшие санитарным кордоном Запада против России, а в годы Ялтинской системы – барьером России против Запада, сегодня они под мистифицирующим самоназванием «Центральной Европы» претендуют на «возвращение» в Евро-Атлантику. Однако приток инвестиций, оказывающийся важнейшим возбудителем их надежд, сильно обусловлен дешевизной рабочей силы – т. е. опять-таки «недоевропейским» характером этих земель. Но тот же «недоевропейский» статус отличает в еще большей мере православных уроженцев Восточной Европы, не исключая украинцев. Идеологи украинской «державности» всегда подчеркивают европейские связи Украины в отличие от «евразийской» России, а осенью 1991 г. журналисты писали о киевлянах, которые, проголосовав за независимость, говорили, будто чувствуют себя почти что в Западной Европе. Геополитическая ниша, контролируемая в последние века русскими, лишь в ограниченной мере соприкасается с ареалом обитания большинства славянских народов.

Но так же, как украинцы, прибалты, молдаване и христиане Закавказья могли усматривать в отделении от России-СССР шанс на сближение с коренной Европой, – среднеазиатские и закавказские тюрки осмысляли вычленение из империи как приближение к миру ислама. Между тем вся история тюркских народов и «неоязыческих» пантюркистских движений, в отличие от исламистских, да и все те традиции «альтернативного евразийства», о коих пишет А.Неклесса, – все обнаруживает в этих народах особый этнический массив, по ряду признаков промежуточный между арабо-иранским ядром ислама и северными платформами Евро-Атлантики и России (см. об этом в моей работе «Сюжет для цивилизации-лидера: самооборона или саморазрушение»).

Поэтому надо признать, что, характеризуя цивилизацию России как «славянскую» или «славяно-тюркскую», мы растворяем ее ядро в континууме народов, занимающих геополитическое и геокультурное место между нею и соседними цивилизациями и исторически способных идентифицироваться с каждой из этих платформ, а на деле принадлежащих цивилизационным междумирьям. На эти очевидности не стоило бы тратить бумагу, не будь они так часто затемняемы рассуждениями насчет этнической неоднородности русских, а также того, что «до сегодняшнего status quo Россия понималась либо как империя, независимо от этнического расселения, либо как союз или конфедерация формально независимых народов». На это надо ответить, что правитель «империи, независимой от этнического расселения», был в глазах подданных прежде всего русским царем, а «конфедерация формально независимых народов» воспевалась в ее гимне как «союз нерушимый», который «сплотила навеки великая Русь». Так что гимн ясно различал два геополитических объекта, к которым понятие «России» могло применяться лишь в разных значениях и на разных основаниях.

Мою модель обвиняют в «этноцентризме». Но что же делать, если в истории отнюдь не редкость цивилизации, ядро которых образуется из одной группы близких друг другу этносов (или даже субэтносов)? Кто усомнится, что ядро китайской цивилизации в основном составляют китайцы? А ядро древнеегипетской – древние египтяне? Подобные цивилизации не менее распространены в истории, чем полисоставные, такие как романо-германская или арабо-иранская.

Можно определенно сказать: хотя Россия никогда не была «государством русских» ни в этнократическом смысле, ни в смысле государства-нации, она может быть непротиворечиво описана как геополитическое воплощение цивилизации, популяционным ядром которой были русские, независимо от их собственного этнического или субэтнического – как угодно – членения. А это значит, что сама цивилизации под именем России может быть представлена в виде «ядра», окруженного геополитическим и этническим континуумом с различным содержанием инокультурных, а на некоторых направлениях – и иноцивилизационных признаков. Такое видение структуры цивилизации предполагает цивилизационную геополитику, основанную на совершенно иных аксиомах, чем в варианте С.Хантингтона с его битвами на «цивилизационных разломах».

Мой вариант цивилизационной геополитики включает:

– различение для каждой цивилизации этнического и геополитического ядра и периферии;

– тезис об отсутствии непереходимых границ между перифериями соседних цивилизаций;

– как рецепт практической стратегии – ставку на консолидацию и развитие цивилизационного ядра, наряду со взвешиванием и определенным ограничением обязательств стран ядра в отношении периферии.

В частности, любые поиски цивилизационных разломов на карте Восточной Европы я полагаю произвольными. Для С.Хантингтона таким разломом выглядит стык православных и униатских областей Украины. Но можно приводить и приводить примеры тому, как «границы Европы и Азии» украинскими «державниками» прочерчивались по рубежам Украины и России; венгерскими политиками, вроде адмирала М.Хорти, – между католической Венгрией и православной Румынией; идеологами Великой Румынии – по границам то романоязычия, то распространения латиницы; немецкими властителями дум – то по Висле (О.Шпенглер), то по всему фронтьеру столкновения Германии, в широчайшем смысле, со славянством.

Начиная с «Острова России», я утверждаю, что на этих землях «разломов» нет, ибо они не принадлежат вполне ни к одной из цивилизаций, а так называемые «цивилизационные» или псевдоцивилизационные конфликты, как в бывшей Югославии, приобретают подобный характер из-за стремления «междумирных» народов в их вековечных распрях с соседями снискать усыновление и помощь у больших цивилизационных «человечеств». Сходным способом, как «проливы» между цивилизациями, я трактую Кавказ и казахско-среднеазиатский ареал, сейчас обретший прозвание «Центральной Азии», которое по надуманности и порождаемой путанице не уступает славяно-венгерской «Центральной Европе». (Если Казахстан – «Центральная Азия», то что такое Монголия и Тибет? А если Польша – «Центральная Европа», как отличить ее от Швейцарии?) По сути дела, я отождествляю каждую цивилизацию с ее ядром.

Независимо друг от друга воронежский исследователь С.Хатунцев и я пришли к рассмотрению окружающих Россию «территорий-проливов» от Северного Ледовитого до Тихого океана как единой геополитической системы, гигантского межцивилизационного пояса, фрагменты которого служат материальным субстратом для различных программ «альтернативного евразийства» – от идей возрождения Великого шелкового пути до балтийско-черноморских прожектов. Хатунцев называет такие пояса на цивилизационной карте Земли «лимитрофами», перенося на них древнее обозначение пограничных районов Римской империи, с особым режимом, статусом, иногда – двойным подчинением, через которые империя соприкасалась с чужеродным миром, выборочно втягивая его в сферу своего адаптирующего воздействия. Мне импонирует этот термин: он отвечает нынешней реальности, когда цивилизационный лимитроф России, экстериоризировавшись, стал ее лимитрофом государственным.

В моей статье «Циклы похищения Европы» я пишу о полосе – Великом Лимитрофе, включающем Восточную Европу с Прикарпатьем и Приднестровьем, Закавказье с горным Кавказом, далее казахско-среднеазиатский край и, в продолжение последнего, зону обитания алтайских, тюрко-монгольских народов, буддистов и исламистов, по границе платформ России и Китая. Частями этой зоны являются и Синьцзян, и независимое монгольское государство, и китайская Внутренняя Монголия, и ряд российских автономий – от Тувы до Бурятии. За наличным сегодня разрывом Великого Лимитрофа в китаезированной Маньчжурии, оказывающейся плацдармом китайского движения в Приморье и Южную Сибирь, я указываю на Корейский полуостров с его обитателями, родственными по языку и отчасти традициям алтайско-буддистским народам, как на естественное продолжение потенциальных («в случае чего») и реально функционирующих «территорий-проливов» синьцзяно-монгольской зоны. При некоторых дестабилизирующих обстоятельствах весь этот край мог бы образовать между Китаем и Россией «синьцзяно-корейское» междумирье с ответвлением в Тибете.

В той же статье я спорю с высказанным В. Каганским взглядом на Россию как на средоточие разных евро-азиатских (европейской, исламской, китайской) цивилизационных окраин – причем здесь моим главным доводом становится различение «Евразии» и «России». «Евразией» может быть названа совокупность глубинных континентальных периферий, окаймляющих с тыла приокеанские платформы (европейскую и азиатские). У каждой из этих платформ есть своя периферия, свой придел в Евразии. Россия же, если посмотреть с любой из этих платформ, – земля, встающая по ту сторону периферии. Для них Россия – не Евразия, она – «за Евразией».

Уже после сдачи в печать этой статьи я ознакомился с тезисами Хатунцева, в которых обозначены контуры «крупнейшего в планетарном масштабе» лимитрофа между цивилизациями. Воронежский автор описывает Великий Лимитроф как полосу, тянущуюся от Финляндии через Прибалтику, Польшу и Западную Украину, далее через Молдову и Горный Крым – к Закавказью и Анатолии. За Каспием же в нее включает часть Туркмении, Афганистан, Пакистан, Кашмир и Уйгурию, чтобы, наконец, через Монголию, Маньчжурию и Приморье довести ее до Курильской гряды. Алеутских островов и Аляски.

Есть различия между версией Хатунцева и моей. Я отношу к Великому Лимитрофу намного большую часть Восточной Европы и всю область пустынь и полупустынь к северу от Памира, зато не включаю в него Афганистан и Пакистан. Кроме того, я не усматриваю никаких лимитрофных пространств на Тихом океане – если не считать, вслед за М. Ильиным, все наше Приморье русифицированной лимитрофной полосой, требующей особой геополитики.

Воистину, у каждой из старых цивилизаций – своя потенциальная проекция на Лимитрофе: у Евро-Атлантики – Восточная Европа, у Среднего Востока – Кавказ и Средняя Азия, у Китая – отчасти опять же Средняя Азия, Синьцзян, монгольские области и Корея. России же весь Лимитроф достался в окраины целиком. При этом – прав А. Неклесса – в пору ослабления России самоорганизация народов Лимитрофа, осознание ими общности судьбы может происходить на контрроссийской основе, так же, как стратегия России обретает оборонительно-контревразийские черты.

Укажу в подтверждение на каспийско-средиземноморский нефтяной проект, где соперниками России выступают лимитрофные народы с обеих сторон Каспия и Турция, – момент тем более тревожный, что сейчас появились свидетельства готовности Китая включиться в финансирование этого проекта. Еще более показательна реакция на чеченскую войну в Прибалтике и Польше, постоянное участие украинских отрядов в кавказских войнах 90-х гг. нашего столетия: в Абхазии – на стороне грузин, а в Чечне – на стороне Дудаева и т. п., не говоря уже о взаимопомощи между чеченскими и таджикскими антагонистами России.

Введение понятия Великого Лимитрофа позволяет изжить неуклюжие трактовки «сократившейся» России как «региональной державы». Законно спросить: к какому же именно региону привязаны ее интересы? Если бы даже они ограничивались сложившимся в 90-х гг. ближним зарубежьем, то и тогда речь бы шла о пространстве, непредставимом в качестве единого региона. Между тем, помимо ближнего зарубежья, геополитические интересы России в той или иной степени затрагиваются обстановкой на всем Великом Лимитрофе, который представляет собой цепь регионов, пространственно стыкующихся, обладающих близкими функциями в цивилизационной и геоэкономической структуре континента и способных в своей конфигурации выступать своего рода «полупроводниками» конфликтных импульсов и контрроссийских проектов (напомню хотя бы лозунг Д.Дудаева «Литва – ворота Чечне на Запад, Чечня – ворота Литве на Юг»). Мое собственное определение России (относящееся к 1992 г.) как державы «мультирегиональной» не отражает структурной целостности Великого Лимитрофа как основного поля нашей геополитики. Потому я сегодня принимаю принадлежащее К. Сорокину блестящее обозначение – «трансрегиональная держава», отвечающее именно трансрегиональной структурности Лимитрофа-Евразии.

Вопреки Хатунцеву, я не считаю Великий Лимитроф стержнем геополитической организации континента чуть ли не с начала века бронзы. Конечно, нельзя не признать в этой полосе земель своего рода музея этно-культурных и религиозных древностей, сохранившихся по окраинам цивилизационных массивов. Таковы тибето-монгольский ламаизм, зороастрийские пережитки в Средней Азии, известные специалистам «заповедники» индо-европейского язычества в балто-балканской зоне и, наконец, роль Кавказа как прибежища реликтовых этнических семей, тысячи лет назад игравших виднейшую роль в судьбах Передней Азии. Однако подлинно лимитрофную структурную роль все эти края, на мой взгляд, обретают только в середине нашего тысячелетия, вместе со становлением России.

Все, что я писал выше о славянстве вообще, относится и к русским первой половины тысячелетия. Нельзя говорить о существовании русской цивилизации ни во времена Киевской Руси, ни для веков, когда политически данные этносы были частью Ордынской системы, а духовно – отдаленной поздневизантийской епархией. Первым фактором становления здесь цивилизации был крах Византии и означенная эмблемой Третьего Рима эмансипация русских от Средиземноморья. Фактором же вторым и главным – уничтожение Орды и ее обломков, движение русских к Уралу и дальше к Тихому океану, сделавшее их «особым человечеством на особой земле» в окружении «мирового басурманства». Опираясь на свою лесную и лесостепную ландшафтную нишу, русские взорвали старую внутриконтинентальную Евразию кочевников, огромную и зыбкую периферию всех цивилизаций, ни к одной из них не принадлежавшую, но всем грозящую. От этой Евразии остались окаймивший Россию Великий Лимитроф да тюрко-монгольские анклавы внутри воздвигшейся русской платформы, так же напоминающие о древнем состоянии этой земли, как баски или кельты в романо-германской Европе.

Кое-кто из моих оппонентов возмущен причислением Прибалтики и мнимой «Центральной Европы» к Лимитрофу-Евразии. Но не наследие ли старой Евразии, сжатой русскими в Лимитроф, – венгры из Приуралья, оказавшиеся на Дунае, поселения татар-караимов в Литве и «сарматская» мода в Польше XVI–XVIII вв.? Ни то, ни другое, ни третье явления не объяснить без ссылок на «синкретическое» состояние континента, которое предшествовало русской цивилизации, на ту эпоху, когда «недо-Европа» прямо переходила в степной мир, частично уничтоженный русскими, частично сведенный к Лимитрофу.

Две особенности отличали цивилизацию, возникшую на «земле за Великим Лимитрофом» в Новое время. Во-первых, ее, взявшую под контроль колоссальные площади евро-азиатского Севера, отличало очень небольшое популяционное ядро. Привыкшие превозноситься как «великая страна» и «великий народ» русские не желают реалистически на себя взглянуть как на крайне малочисленную цивилизацию. Те или иные страны раздробленной политически Европы могли трепетать перед суммарными размерами русской армии. Но если сравнивать людской потенциал России, исходя из задач, создаваемых ее геополитическим положением, не с населением отдельных европейских государств, но с численностью современных ей цивилизаций – евро-атлантической, средневосточной, китайской, индийской, Россия окажется среди них самой малолюдной. Правда, еще малочисленное выделяемые некоторыми культурологами из тихоокеанского мира в отдельную цивилизацию японцы. Но последние выросли в «человечество на отдельной земле», опираясь на ограниченное островное пространство, русским же послужили для этого площади, которые им было трудно сколько-нибудь полноценно обжить и освоить.

На деле русские едва ли смогли бы даже удержать эту платформу в XVII в., если бы, как любят заявлять наши «патриоты», Россия была вынуждена непрестанно сдерживать и Запад и Восток, пребывая под постоянным прессингом других цивилизаций. На деле это давление резко ограничивали как хребты, пустыни и леса Лимитрофа, так и народы, жившие в пределах полосы от современной Финляндии до нынешней Монголии, – полукольцо, внутри которого возникал «остров Россия».

Вторая же особенность нашей цивилизации заключается в том, что она – цивилизация «запоздавшая». Ей выпало идти на подъем в XVII–XIX вв., в пору превращения евро-атлантической цивилизации во всемирную, когда массы остального человечества, в том числе уроженцы древних платформ Индии, Китая, Среднего Востока, преобразовывались во «внешний пролетариат» Запада. К тому времени эти старые цивилизации уже пребывали в состоянии стагнации и упадка и не могли помешать «глобализации» Евро-Атлантики. Попытки же в XX в. местных элит привлечь народы под фундаменталистские знамена древней идентичности можно рассматривать как род постцивилизационного бунтарства, вписанного в «мир, который построил Запад». На этом фоне драматично выделяются судьбы России и еще более молодой Латинской Америки, в последнее время часто сопоставляемых в отечественной публицистике.

Если для каждой цивилизации она сама является единственно истинным человечеством, которому остальной мир предстает источником либо ресурсов, либо избыточных проблем, то русским и латиноамериканцам приходится утверждаться в беззаконном ч ложном мире, где их «единственно истинные» человечества заведомо выступают как человечества маргинальные. Кроме того, платформы северо-восточной Евро-Азии и Латинской Америки «запоздали» с цивилизационным всходом и в другом смысле: не только ввиду евро-атлантического опыта созидания цивилизации всемирной, но и относительно «осевой» эпохи возникновения великих религий, составивших основу самоопределения старых цивилизаций и источник фундаменталистских бунтов в наши дни. Как цивилизация только становящаяся, Россия к началу интенсивных контактов с Западом не наработала тех отвердевших культурно-сакральных форм, которые только и могут питать фундаменталистское сопротивление.

Отсутствие таких форм в России XVII–XVIII вв. видно из относительной легкости петровских новаций и еще более – из отсутствия серьезных контрреформаторских попыток после кончины преобразователя. Вообще, в то время Запад, еще далекий от мировладычества и не способный серьезно давить на Россию за Великим Лимитрофом геополитически, воздействовал на нее прежде всего образцовостью (А.Солженицын, возможно, сказал бы «ставшестью») культурных форм, которой русские тогда еще не могли противопоставить нечто равносильное. У нас фундаментализм так же невозможен, как и в Латинской Америке: русские «фундаменталисты» сразу проваливаются или в византизм, или в культ Перуна, т. е. оказываются по ту сторону истории нашей цивилизации. Но в Латинской Америке цивилизационный подъем по-настоящему обнаруживается лишь в XX в. и особенно к его концу, отмеченному надломом евро-атлантической «всемирности», русская же цивилизация складывалась и росла под впечатлением того, как Запад шел к наибольшим своим триумфам. Мы поднимались в его тени и сами привыкли себя отождествлять с его тенью (напомню блестящую идею Б.Гройса о России как «подсознании Запада»).

В результате русские – цивилизация малочисленная и запоздалая, но при этом уникально цепкая – делают ставку на псевдоморфозу (по Шпенглеру, псевдоморфоза – имитация внешних культурных, государственных, социальных форм, насыщенная иным смысловым содержанием, иным мировидением, как Европа в годы Возрождения являла собой псевдоморфозу античности). Их элиты, как правящие, так и культурные, усматривая в себе самих не то часть, не то ипостась цивилизации-лидера, стремятся сделать свои проблемы частью проблем Евро-Атлантики, если не основным содержанием ее истории. Это тот комплекс «похищения Европы», о котором я много писал и который в XVIII–XX вв. проявился, в частности, в намерении России выступать непосредственно европейской и средиземноморской геополитической силой. Отсюда, в мире трех последних веков мы обнаруживаем «сшибку» двух больших геополитических тенденций: Евро-Атлантика эволюционирует к «всемирности», а русские наседают на Евро-Атлантику, внешне имитируя и приспосабливая к себе ее культурные формы – ив том числе ее идеологии. Наш большевизм стал попыткой самоотождествления русского цивилиза-ционного «человечества» с квазирелигиозной идеологией «большого стиля», обретшей в России свое «истинное» отечество и сравнимой по мобилизационному импульсу с мировыми религиями. «Глобализация» Запада схлестнулась с притязаниями русских на мировую революцию, после которой они бы просто растворились в преобразованной ими «под себя» Евро-Атлантике.

Бесконечный спор между русскими «европеистами» и «евразийцами» оказывается довольно-таки смешон, когда мы осознаем, что «страна за Великим Лимитрофом», добивающаяся статуса европейской великой державы, собственно, не могла бы осуществить свои чаянья иначе, нежели в ипостаси «России-Евразии», т. е. империи, поглотившей Лимитроф. В самом деле, осуществление этих притязаний предполагало доступ России либо прямо к платформе коренной романо-германской Европы, либо к тем регионам – Среднему Востоку, Индии, позднее Китаю, на которые были нацелены интересы ведущих государств «всемирной цивилизации». Последствия такой установки я показал в «Острове России»: практически подобный доступ обеспечивался лишь интеграцией земель Великого Лимитрофа в «тотальное поле» – геополитическое тело России, с постепенным сдвигом ее государственных границ к тем дальним пределам Лимитрофа, где уже прямо начинались европейская и средневосточная платформы.

На юге за такой край Лимитрофа можно принять тюрко-иранское (узбеко-таджико-пуштунское) этническое порубежье, на западе – подобный же переход от славянских к германским землям. Показательно, что именно эти области, где Лимитрофом «омываются» популяционные ядра соседних цивилизаций, дают нам в истории тот максимум распространения российской экспансии, в пределах которого империи удавалось закрепиться сколько-нибудь надолго. Все продвижения русских западнее Эльбы и южнее Памира были либо сознательно краткосрочными вылазками, либо кончались такими провалами, как афганская война.

Скажем четко и прямо: экстериоризация российской геополитики, ее сконцентрированность не на обживании своей платформы, а на непосредственном присутствии России в жизни чужих цивилизаций, прежде всего евро-атлантической, необходимо требовала интериоризации Великого Лимитрофа, включения его в Россию. Так создавалась структура «России-Евразии», в частности, под лозунгами «насаждения европейской цивилизации» и в России, и на подгребаемом ею под себя Великом Лимитрофе. В смысле более узком «евразийскими» называются те эпохи нашей геополитики, когда Россия, отбрасываемая сопротивлением западных держав или восстаниями самих лимитрофных народов, сосредоточивала активность на участках Евразии, ведущих к Среднему Востоку, Китаю или более далекой Индии. Однако показанная выше причастность к Лимитрофу также и Восточной – «псевдо-Центральной» – Европы побуждает рассматривать, наряду с «азиатскими» военным акциями, русское господство над Галицией, сюзеренитет над Венгрией и Польшей как реализацию имиджа «России-Евразии».

Когда Россия поглощает Великий Лимитроф, тогда Европа и Средний Восток оказываются сферой прямых геополитических интересов этой «России-Евразии». Ареалы же более отдаленные, вроде Африки за Сахарой, скорее могли попадать в область ее интересов миросистемных, менее зависимых от пространственного фактора и не предполагающих его прямого конвертирования в могущество или слабость России.

Такая модель «России-Евразии» позволяет по-новому прочитать историю русско-турецких войн XVII–XX вв., вскрывая в их мотивации пласт более глубинный, чем прагматическое стремление к черноморским проливам или византийско-панславистская демагогия. Балкано-анатолийский ареал – своеобразная «малая Евразия», через Закавказье и Восточную Европу примыкающая к Великому Лимитрофу, но исполнявшая функцию смычки между великими культурными ареалами задолго до возникновения России и ее Лимитрофа. С неолитических времен и позже, при хеттах, персах, греках, римлянах и византийцах, она была проводником взаимных влияний Передней Азии и Европы. Ту же роль «малая Евразия» сохранила и при турках – народе тюркской «парадоксальной» периферии (термин принадлежит М. Ильину) ислама, в середине нашего тысячелетия по-имперски вдохнувшем новую мощь в шпенглеровскую «осень» этой цивилизации, сыгравшем роль, аналогичную роли Ассирии – в месопотамском мире, Рима – в греко-эллинистическом и, возможно, США – в истории Евро-Атлантики.

Для русских «восточный вопрос» был шансом прорыва в тот защищенный анатолийской нишей придел («филиал») Лимитрофа, который был посредником уже не между Россией и иными цивилизациями, а непосредственно между крупнейшими средиземноморскими «человечествами», на которые Россия стремилась спроецировать свою мощь. Турция же в ее развороте от Закавказья до Дуная представала как типично «лимитрофная империя» (наподобие Речи Посполитой), собирающая с опорой на свою нишу часть «большой Евразии» – в противовес России. Утверждение «России-Евразии» выглядело вечно незаконченным без балкано-анатолийского придела, демаскируя европейско-средиземноморский замах нашего великоимперского евра-зийства. В свою очередь «малая Евразия» из деградирующей империи позднего ислама становилась по преимуществу силой контрроссийского геополитического строительства на Лимитрофе. Отсюда – судьба Турции в последние полтора века: и ее яростная защита Западом от России, и ее вестернизация, и роль единственного неевропейского члена НАТО, и ее превращение в «свет южного евразийства», и неизбежность для русских «православной» игры на Балканах ради раскола и поляризации «малой Евразии». Этот «локоть, который России так и не удалось укусить», обнаруживает как различие двух Евразии – околороссийской и средиземноморской, так и их способность к целостному функционированию в качестве единой системы и – в ущерб евразийским позициям русских.

Геополитические перемены начала 90-х гг., способные в представлении многих обернуться разрушением «истинной России» и переходом к «Анти-России демократов» на самом деле, как уже говорилось, должны быть описаны в категориях экстериоризации Великого Лимитрофа и утверждения вместо «России-Евразии» – впервые с XVII в. – модели «России в Евразии». Сегодня Великий Лимитроф после долгой русской гегемонии являет собой огромную зону слабо милитаризованных или практически демилитаризованных образований, пытающихся в комбинациях цивилизационных усыновлений и внутрилимитрофных сговоров обрести хоть какую-то опору для собственной политики. Что касается России, то по логике системных связей, представленных выше, экстериоризация Лимитрофа должна обернуться:

– интериоризацией российской геополитики, превращением ее в значительной мере в геополитику «внутреннюю»;

– вытекающей отсюда федерализацией политического устройства России и подъемом местного самоуправления;

– большим кризисом идеологии «похищения Европы», автохтонистскими и изоляционистскими веяниями;

– отказом России от самоутверждения через прямое присутствие в геополитике соседних цивилизаций;

– идеологическим обесцениванием иллюзорной принадлежности России к западному цивилизационному клубу – иллюзорной потому, что никак не подтверждаемой геополитически и миросистемно.

Если сжатие России связано с кризисом «идеологии большого стиля», подвергавшей обширные пространства нашему цивилизационному «поливу», то сам этот кризис был не в последнюю очередь порожден двойным напряжением, пережитым «Россией-Евразией» в годы холодной войны. Это было одновременно и напряжение бесперспективной и бесцельной осады романо-германской Европы, и, с другой стороны, напряжение демографической исламизации и тюркизации нашей империи, смещения ее популяционного центра тяжести на юг – из России в Евразию. В начале 80-х гг. А.Зиновьев в «Гомо советикусе» уже предрекал освободительное восстание русских против «своего» Юга, а скандал вокруг переброски воды сибирских рек – первый за советские годы успешный политический демарш русской общественности – хорошо продемонстрировал ее воззрения на евразийское братство.

Европеистская псевдоморфоза России порождала эффект, описанный еще Н.Данилевским: этносы «России-Евразии», претендовавшие на западничество, чувствовали моральное право требовать для себя «суверенной» возможности войти в Европу помимо «полуазиатской» России. В свою очередь, прочие «народы древних цивилизаций» могли прокламировать свою выделенность на фоне имперской «недо-Европы», «ни рыбы ни мяса», представлявшей собой как бы нулевой уровень цивилизационной отмеченности. На практике республики, дистанцировавшиеся от России-СССР под лозунгами включения в некие свои «человечества», оказываются в положении цивилизационно-гео-политических «амфибий», окраинных полукровок в тех сообществах, которым они напрашивались в родство. Так возникает возможность перемаркировки: в варианте «России-Евразии» именно Евразия выпирает из России, в варианте же «России в Евразии» есть предпосылки для того, чтобы, говоря языком психологов, Россия выступила фигурой, а Евразия – фоном.

По всем этим причинам в ближайшие годы переход российских политиков на «цивилизационную» фразеологию и демагогию неизбежен. Вопрос лишь в том, в какой версии будет воспринят цивилизационно-геополитический подход, – в наиболее ли брутальной, с подгребанием православных или евразийских «братьев» и «битвами по разломам», или же в варианте с различением для цивилизации ядра и периферии и преимущественным приравниванием цивилизации в целом к ее ядру. В статье «Сюжет для цивилизации-лидера…» я доказываю, что в той мере, в какой цивилизационный критерий находит воплощение в реальной евро-атлантической геополитике, его трактовка тяготеет ко второму, «страусиному» варианту, отражая намечающийся уход цивилизации-лидера в оборону перед «внешним пролетариатом». Похоже, что тот же вариант будет выбран и Россией.

Известна искусственность наших нынешних границ. Однако молчаливому примирению с ними на какое-то время может способствовать признание того обстоятельства, что с функцией устойчивой цивилизационной базы или ядра лучше всего справляется Россия, имеющая полупрозрачные границы в геополитическом «ореоле» русских – по языку и культуре – или обрусевших территорий. Не случайно категории «базы» и «ядра» сейчас с впечатляющей настойчивостью маячат в выступлениях идеологов «национального возрождения» и «государства-цивилизации» от Солженицына до Кургиняна, проникая также на посвященные России страницы выходящих в последние годы учебников истории.

В рамках модели, утверждающей как основную задачу «цивилизации в самообороне» сохранение и развитие «ядра», в его окруженности «окукливающей» (по выражению М.Ильина) периферией, миссия русских, остающихся на землях Лимитрофа, должна быть переосмыслена и обоснована по-новому. Тяготы, которые приходится переносить русским Казахстана, Приднестровья, Прибалтики, отчасти Украины, связаны с тем, что сегодня эти люди извне «прикрывают» нашу цивилизацию в годы ее жесточайшего испытания на жизнеспособность, ее продвижения к совершенно новому качеству. Именно так, на основе этой идеологемы, должны строиться отношения российской центральной власти с русскоязычными общинами Лимитрофа.

Модель «острова России» не означает «эмиграции из Евразии». Она, напротив, предполагает, что собственно геополитические внешние интересы России привязаны в максимальной мере к Великому Лимитрофу, тогда как проблемы других цивилизационных платформ для нас имеют скорее миросистемный, чем геополитический смысл. Однако эта модель требует проведения в Евразии такой внешней политики, которая ясно бы различала, где Россия, а где Лимитроф-Евразия. Мы должны сознавать, что не сможем ни ясно определить, ни последовательно осуществить свои миросистемные интересы (например, в том, что касается нашей торговли оружием за Лимитрофом), если не будем сохранять Лимитроф в качестве пояса относительной безопасности России.

С этой точки зрения должны рассматриваться варианты как новой «евразийской» интеграции, так и подспудного государственного дробления России, способные повлечь за собой ее «возвращение в Евразию», растворение в окраинах чужих цивилизаций, «в славянах и тюрках». (Для цивилизации вообще естественно состоять из нескольких государств, но не для цивилизации с такой численностью и такой площадью, как Россия, если, конечно, в этой малочисленной цивилизации есть инстинкт самосохранения.) «Евразийский проект» Н. Назарбаева, как многим казалось, нес такую опасность, и как раз с этим связана реакция на него в России. До известной степени он оказался сопоставим с призывами дудаевской делегации на переговорах в Грозном к воссозданию Советского Союза. Модель «острова России» с самого начала заключала в себе предупреждение против «евразийской стихии». Поэтому меня забавляет и трогает, когда охотно нападающий на «Остров Россию» Кургинян столь же настойчиво выступает против всяческого «использования тоски по интеграции ради разрушения ядра российских территорий».

Все наши геополитические тревоги последних лет могут быть представлены в категориях отношений между Россией, областями Лимитрофа и цивилизационными платформами, выходящими на Лимитроф с другой стороны. В некоторых случаях откровенно неясно, надо ли видеть большую опасность в экспансии на Лимитрофе чужих цивилизаций либо в движении самих народов этого пояса, способном «подмывать» платформы цивилизаций, включая Россию. Скажем, тюркская среда выглядит не очень благоприятной для фундаментализма и, казалось бы, естественно рассматривать Среднюю Азию на правах буфера, сдерживающего приближение исламского мира к России. Но мы видим, что по ряду вопросов, например, относительно статуса Каспия, у России больше взаимопонимания с Ираном, чем с тюркскими государствами Лимитрофа. А главное – для Ирана «альтернативное евразийство» может быть не меньшим источником головных болей, чем для России.

Еще один пример, совершенно однотипный. Как в условиях наползания Китая на Приморье относиться к сепаратистским движениям алтайских народов этой державы? Несомненно, кризис, который предрекают Китаю в среднесрочной перспективе некоторые экономические и политические авгуры, мог бы привести к «пробуждению» этой, ныне латентной части Лимитрофа, к появлению здесь новых образований или, скажем, резкому расширению границ Монголии. Приоткрывающиеся в наши дни реальные размеры синьцзянских и уйгурских запасов энергетического сырья могли бы стать в глазах части мироэкономических лидеров серьезным доводом в пользу ставки на «синьцзяно-корейский проект». Следует ли расценивать такой вариант сугубо позитивно – лишь как снижение китайского давления на Россию? Или нужно исходить из опасности для нас такого направленного «брожения» среди монголов и тюрок, которое могло бы перехлестнуть Транссиб и едва ли не отрезать Дальний Восток от России?

Эти сценарии напоминают о ситуации в Восточной Европе между мировыми войнами. В начале 20-х гг. Польша, восставшее из политического небытия лимитрофное государство, явно «подрывала» обе разделенные ею платформы, отторгнув у Германии Силезию и претендуя на Померанию, а у тогдашней России отхватив часть Украины и Белоруссии. В 1939 г. ущемленные государства перешли с двух сторон в наступление на недружественную им обоим лимитрофную империю. Третий Рейх и СССР стали лицом к лицу – и одна из держав получила в возмездие 1941 г., а другая – 1945-й.

Итак, что же такое для России Великий Лимитроф: по преимуществу защита, барьер, экранирующий неблагоприятные импульсы, идущие от других «человечеств»? Или опасность расточения России, ее погружения вновь в древнюю Евразию? Или общего ответа нет, и в каждой ситуации «довлеет злоба ее»?

Я не обсуждаю здесь в деталях очень многих вопросов, например, столь интригующего, как потенциал Великого Лимитрофа в поддержании не только военной, но и – что сейчас становится даже более существенным – продовольственной безопасности России с ее аграрным сектором, подорванным и большевистской модернизацией, и нынешними реформами. «Подстраховку» разумнее всего было бы почерпнуть в сельском хозяйстве лимитрофных государств, зависящих от сбыта аграрной продукции и не имеющих больших шансов на западных рынках, т. е. партнеров, которые не рискнули бы шантажировать Россию прекращением доходных для них поставок ради давления на те или иные ее политические решения.

Наконец, существует стратегическая проблема, на которую я решаюсь сейчас только указать. Это возможности, которые могли бы вытекать из конфигурации двух, пока что никак не состыкованных в нашей геополитике факторов: выхода России, пусть достаточно ограниченного, к Тихому океану и ее же доступа к Великому Лимитрофу на большей части его протяженности. Не заключен ли в этой конфигурации, конечно же, требующий гигантского труда для своего полноценного задействования, шанс России сыграть серьезную роль в стыковке тихоокеанского технологического ареала с рынками и ресурсами Лимитрофа – и тем самым поднять свой миросистемный вес, подключиться к пока что наглухо закрытой для нас сфере большого передела рынков? Об этом еще предстоит и говорить, и писать, а пока я (не без некоторой обычной для геополитиков маниловщины) лишь застолблю за собой эту тему «Тихий океан – Великий Лимитроф – Россия».

В конце августа 1995 г. в дополнение к китайскому желанию поучаствовать в каспийско-средиземноморском проекте появилось еще одно свидетельство тихоокеанского продвижения на Великий Лимитроф – обозначающееся американо-японо-китайское соглашение о строительстве нефтепровода из Туркмении через Узбекистан и Казахстан в Японию. На китайском своем отрезке – между Казахстаном и Японией – трансаэиатский нефтепровод, наверное, протянется через Синьцзян и Внутреннюю Монголию, т. е. по инкорпорированным в Китай межцивилизационным пространствам – «обмелевшим проливам». В придачу к нефтегазовым богатствам Синьцзяна китайцы могут получить новые проблемы: тихоокеанская экспансия на Лимитрофе, скорее всего, обернется встречным нажимом Лимитрофа на Китай.

Евразия может растворить и поглотить отступившую из Европы Россию. Если не поглотит – может задавить континентальной петлей, став ловушкой для страны, запертой в тупике континента. От нас зависит, чтобы в наши «островные» годы, в годы «окукливания» России и ее нового самоопределения, Евразия была для нас подлинным Великим Лимитрофом – Защищающим и Подпитывающим Пределом.

Мы все свидетели того, насколько разноречиво толкуются в самой России геополитические перемены, пережитые ею в 90-х. При первых известиях в декабре l99l года о Беловежских соглашениях демократы принялись праздновать «отделение России от Азии» и создание «славянского союза лицом к Европе». Ту же трактовку «беловежского сговора» воспроизводят с обратным оценочным знаком его евразийствующие критики, в частности А.С.Панарин, нарекший это решение попыткой России «эмигрировать из Евразии в Европу». С другой же стороны, нет недостатка в публикациях, где утверждается, что именно Беловежье-91, эмансипировав от России ее западные окраины, отдалило ее самое от Европы и обрекло на «евразийскую судьбу».

Столкнем эти позиции, что называется, лоб в лоб и спросим: да что же в самом-то деле сталось с Россией, если одним мерещится, будто она рванулась в Европу, оттолкнувшись от Азии, другим, что якобы она погрузилась в Евразию, оторвавшись от Европы, и все это одновременно? Не иное ли с нею нечто случилось, не вписывающееся ни в одну из схем, наработанных русской идеологией великоимперских веков, не подходящее ни под «Россию – европейскую державу», ни под «Россию – другую Европу», ни, наконец, под «Россию-Евразию»?

Кажется, нет нужды специально обосновывать, что за годы никакого нашего вхождения в Евро-Атлантику, мягко говоря, не произошло. Тягостно доказывать это утверждение нашими евроатлантическими «удачами»: от «вступления» РФ в евроструктуры до восточного расширения НАТО, от мелких пакостей, вроде юбилея второго фронта, до места, обретаемого нами в мировом разделении труда (удар по нашему самолетостроению под предлогом нововводимых на Западе экологических норм – пример еще не самый яркий). Что мы на Запад успешно продаем, наряду с нашим топливом, так это гарантии против опасностей, которые мы могли бы представить в тех или иных отношениях. И если мы очень хотим, чтобы мировое цивилизованное о нас не забывало, то надо всерьез позаботиться, как бы этот товар у нас не иссяк. В общем, мы пребываем в одном из тех состояний нашей истории, когда Россия, устраняемая из Европы, пыталась себя в прошлом компенсировать бросками на юг.

Но здесь-то параллелизм с нашими прошлыми «евразийскими» фразами как раз оказывается под вопросом. О каком «погружении в Евразию» можно говорить сейчас, видя мощное движение русских вовсе не на юг, а с юга; сейчас, когда для России «евразийская идея» – это во многом лозунг Н.Назарбаева, ассоциируемый с весьма неоднозначным подходом казахских властей к своим русским подданным?

Собственно, можно сказать, что вся полоса рассмотренных лимитрофов соединяется в один лимитроф-гигант, который, рассекая Евро-Азию, вычленяет Россию и придает ей черты своеобразного острова внутри континента. К выделению этого Великого Лимитрофа независимо пришли в 1994 году воронежский историк С.Хатунцев и я.

Лимитроф – от латинского limes «рубеж» и греческого trophos «питающий» – стандартный геополитический термин для территорий по окраинам империи, опосредующих ее отношения с чужеродным миром и при этом часто имеющих двойственный, размытый статус. Термин «Великий лимитроф», буквально «Великий Питающий нравится своей внутренней формой, идеально отражающей роль «большой» или «внутренней» Евразии в нашей истории.

Сколько же можно в Восточной Европе прочерчивать цивилизацией границ? Не лучше ли принять, что их на этой земле нет вовсе, ибо пространства – размытый этнокультурный континуум между цивилизациями коренной романо-германской Европы и России? А все восточно-европейские конфликты, которые Хантингтон полагает цивилизационными, квалифициро как псевдоцивилизационные? Поскольку сталкиваются в них народы, «зависающие» между цивилизациями, пытаясь самоотожествиться с какой-либо из них и порою достигая этого в собственных глазах, но не обязательно в глазах людей, принадлежащих к основной этногеографической платформе данной цивилизации.

Если обратиться к Средней Азии, трудно не признать, что панктюркистская доктрина как конкурирующая и контрастирующая с панисламизмом, вытекает из особого геополитического и цивилизационного отношения тюрок к иным народам – а заключается эта особость именно в промежуточности основного массы тюркских земель между араба-иранским Средним Востоком и цивилизациями России и Евро-Атлантики. Отсюда и тюркское «евразийство». К востоку от Каспия тюркская Средняя Азия продолжает тот же гигантский межцивилизационный пояс-лимитроф, который тянется через Восточную Европу и Кавказ, с захватом Анатолии, ибо есть все основания включить в него поддавшуюся «вестернизации» Турцию.

Продолжением того же пояса оказываем ареал проживания тюрко-монгольских, алтайских народов, исповедующих исл и буддизм в краю сближения платформ России и Китая. Нам кажется, что этот пояс вполне оборвался в Приморье, где китайцы вплотную надвигаются на малоосвоенные российские земли, – но тут же мы видим его завершение на Корейском полуострове, заселенном тоже алтайским, буддистским народом, родственным по языку тюркам, монголам и маньчжурам. Так строится альтернативная версия цивилизованной геополитики, вместо безостаточного раздела мира на цивилизации, по Хантингтону.

Соответственно в истории России с XVI по конец XX в. выявляем две большие геостратегические парадигмы, формально различающиеся ее отношением к этой территориальной дуге. Для парадигмы великоимперской типично стремление России вобрать в себя Великий Лимитроф до конца, дав ему свое имя. Пределы же Лимитрофу лежат там, где начинаются платформы других цивилизаций: на Западе это переход от Польши к Германии и германский восток, откуда начинается романа-германская Европа, на юге же такой предел – узбекско-таджикская зона, средневосточное преддверие. Абсорбируя Лимитроф, Россия обретает возможность реализоваться как геополитическая сила непосредственного в жизни соседних цивилизаций – Евро-Атлантики и Среднего Востока. При этом данные платформы становятся сферой ее прямых геополитических интересов, тогда как более отдаленные ареалы, вроде Черной Африки и Латинской Америки, могут принадлежать, самое большее, плану ее интересов миросистемных, не выводимых впрямую из ее пространственных позиций. «Россия-Евразия» расшифровывается как «Россия с Евразией», с прямым включением значительной части Великого Лимитрофа.

Другая парадигма геостратегии была, в какой-то мере, представлена Россией в XVI–XVII в.в. и, верно, будет типична для эпохи, начинающейся при нас. Для этой парадигмы характерно отождествление России с базисной ее платформой, лежащей среди Великого Лимитрофа. Если говорить конкретно о сегодняшнем дне, то сейчас Россия как бы экстериоризирует, овнешняет Великий Лимитроф. В моей статье «Остров Россия» я прослеживаю историческую увязку между принципом формирования «России-Евразии», интериоризирующей Лимитроф, и российским цивилизационным комплексом «похищения Европы», отождествляющим историческое бытие России с ее проявленностью в геополитике Европейской, романа-германской платформы.

Основываясь на этих системных зависимостях, спросим: какие последствия способна повлечь в цивилизационном плане геополитическая экстериоризация Великого Лимитрофа? Прежде всего оказывается разрушен трафарет России «великой страны с несметными людскими ресурсами». Обращение к цивилизационной геополитике и сопоставление России по площади и численностью населения не с теми или иными соседними странами, но с цивилизациями евроатлантической, китайской, индийской, средневосточно-исламской обнаруживает ее главную особенность. Ее основное, русское, популяционное ядро именно для ядра цивилизации крайне малочисленно, нам в этом отношении уступают только японцы, если принимать их, на их крошечных островах, за отдельную синтоистскую цивилизацию.

Между тем геополитическая самоидентичность нашей цивилизации вытекает из контроля над огромным пространством, которое русским трудно и удержать, и освоить, но за которое они должны держаться и бороться ради цивилизационного самосохранения. Наша малочисленная цивилизация оказалась, однако же, очень цепкой, на 300 лет попросту сняв вопрос удержания собственной ниши тем, что сублимировала его экспансии на Великом Лимитрофе, подчиняя себе массы населения, включаясь в геополитическую жизнь соседних цивилизаций, особенно евро-атлантической, пока, наконец, во второй половине XX в., в противоборстве с консолидировавшейся Евро-Атлантикой, цивилизацией-лидером современного мира, «Россия-Евразия» выдвинулась на роль второй глобальной силы, определявшей перспективы человеческого рода.

Меня, кстати, спрашивают – сжала ли уже Россия свои границы до возможного предела или еще будет сокращаться? После торжества ислама над православием Восточного Средиземноморья ослабляются, по наблюдениям Г.Флоровского, связи Руси с византийской традицией. Флоровский здесь видит своеобразное грехопадение Руси, начало многовековых «беспутий» северного православия, но для историка цивилизаций здесь же вырисовывается существенный стимул к российско-цивилизационной самостоятельности. Сокрушая Орду и ее рудименты, Россия выкраивает себе в мировом раскладе громадное пространство Северо-Восточной Евро-Азии, не разделяемое ею ни с Китаем, ни с коренной Европой, ни со Средним Востоком. Евразийцы закрывали глаза на реальную роль России – разрушительницы Евразии. Разрастаясь за счет последней, частично абсорбируя тюрко-монгольские племена, частично отбрасывая их на юг и на восток, Россия положила конец кочевничеству. Пусть местами и сохранив, как в Поволжье, вкрапления элементов дороссийского евразийского субстрата, в основном Россия сплющила былую Евразию в Великий Лимитроф между новой цивилизационной платформой и старыми платформами Европы, Китая, Среднего Востока.

Вопрос о том, будет ли Россия еще сжиматься, на деле сводится к тому, сможет ли она сохранить контроль над своим нынешним геополитическим пространством, столь близким по очертаниям к нише, где в XVI–XVII веках кристаллизовалась особость российской цивилизации. Что же нужно для сохранения этого контроля? На этот счет в работах последних лет мною выдвинуты три постулата.

Во-первых, России как малочисленной цивилизации раскинувшейся по огромному ареалу, надо сохранить государственное единство, позволяющее противодействовать не только эндогенным вызовам, обусловленные дисбалансами демоэкономического строения ареала, но и риску миросистемного четвертования этого ареала, его политического растаскивания между перифериями различных геоэкономических империй. Во-вторых, отказ России oт геополитической экстравертности должен быть осмыслен как часть более общего стратегического поворота – смещения акцента на внутреннюю геополитику, «экономику возможностей», на развитие регионов собственной российской ниши. Третьим постулатом должно быть проведение политики, противодействующее усилению внешнего давления на российскую платформу.

В свою очередь, этот постулат разделяется на два подпункта. Прежде всего в эпоху, когда главные очаги военной мощи совпадают с платформами старых цивилизаций, степень же милитаризации государств Великого Лимитрофа не представляет для России большой опасности, мы должны противодействовать раздвиганию соседних платформ за счет Лимитрофа. Поэтому России следует всячески поддерживать региональные объединения на этом территориальном поясе, разделяющие его и вместе с тем закрепляющие его особое положение относительно «ядер» евроазиатских цивилизаций. Таковыми буферами должны выступить лимитрофированные по своей природе геополитические структуры с мистифицирующими названиями «Срединной Европы» и «Центральной Азии», смягчающие нажим евроатлантической гегемонии и вместе с тем дистанцирующие Россию от зыбучих земель Среднего Востока. Согласно же второму подпункту, сдержать движение Китая в Южную Сибирь можно, только последовав классическому геополитическому рецепту, постаравшись снизить чудовищный разрыв между демоническими давлениями на российско-китайскую границу с китайской стороны.

Нас вечно заботит какая-то ерунда, вроде того, останутся ли в формальном подданстве у страны, не ищущей ничего сверх завалящего выживания, Чечня и Дагестан. Тогда как думать надо об ином: о сохранении целостности нашей платформы, о повышении нашего авторитета на всем Великом Лимитрофе, о смещении хозяйственного центра на восток не в порядке колонизационного аврала, но в перспективе фундаментального изменения геополитического имиджа России. Не то страшно, что какие-то ребята в Поволжье грезят о «тюркской Евразии» – страшно, когда Дальний Восток и Урало-Сибирь теряют связи с Евророссией. Страшно, когда обширнейшая часть выпавшей из европейской геополитики страны наводняется европейским импортом, а Дальний Восток, отсекаемый от «метрополии» тарифами, превращается в китайскую товарную провинцию.

Страшно читать о безработице в восточных регионах, то есть об избыточности (!) населения в краях, где его не хватает для смягчения внешнего прессинга и куда по нормальной демографической логике следовало бы всеми мыслимыми льготами канализировать беженцев, стекающихся в Россию.

Внесенное в заглавие слово конъюнктура происходит от латинского глагола conjungo, «вступать в связь, в том числе в брачный союз, образовывать сочетание с чем-либо», – парадоксальным образом оно отсутствовало в античной латыни. Лишь новоевропейские языки вырабатывают идею конъюнктуры как сцепления факторов и обстоятельств, составляющих специфику того или иного качественно выделимого отрезка времени. В этом смысле говорят о текущей экономической и политической конъюнктуре. Влияние французской исторической науки XX века (школы «Анналов») утвердило понятие о конъюнктурах разной длительности как посредствующем звене между структурой и событием: конъюнктуры предстают как сцепляющиеся тенденции в истории ментальностей, а также социальных, политических и хозяйственных структур, которые, в частности, делают определенную эпоху «плохим» или «хорошим» временем для тех или иных проектов или решений.

Конъюнктура должна быть определена как ключевое понятие хронополитики – исследовательской методики и технологии политического проектирования, исходящей из принципиальной неоднородности исторического времени, подобно тому как геополитика строит свои политически заряженные географические образы, отталкиваясь от неоднородности земных пространств. Я не вижу помех к тому, чтобы употреблять понятие конъюнктуры также и в области геополитики, говоря о тех конъюнктурах Земли, которые раскрываются в образности геополитических проектов и конфигурациях геостратегических раскладов. Надо лишь помнить о связи (20 лет назад сказали бы точнее и лучше – о диалектике) конъюнктур Земли и Времени, которая в разные моменты актуализирует, выпячивает в мировосприятии неких политиков одни географические построения и подавляет, затемняет возможность иных, осознаваемых на следующем историческом повороте. В этом аспекте геополитика страны может рассматриваться как своеобразная отрасль ее хронополитики, то есть политического осуществления во времени.

Большинство работ в этой книге близки к тому типу интеллектуального расследования, который с 2007 года насаждается «Русским журналом» с подачи Б. В. Межуева. Я расследую конъюнктуры Земли и Времени, стоящие за политическими замыслами, решениями и событиями, за подвижками политического языка.

Я убежден, что подобное изучение роли конъюнктур есть лучшее противодействие конъюнктурщине – мышлению и поведению, ориентированному на сиюминутное текучее состояние среды (по образу той басенной амебы, которая сильно раздражается, пока ее раздражают – «оранжевым» Майданом, пятидневной войной, экономическим отливом или чем-либо еще, – но совершенно не способна к накоплению опыта, к использованию аналитической памяти как средства борьбы за свою конкретику будущего).

В «Конъюнктурах Земли и Времени» представлены те же важнейшие хронополитические сюжеты, что известны читателю по моим предыдущим книгам (М. В. Ремизов их остроумно назвал «компонентами мифа “острова России”»):

– сменяемость в имперской истории России последовательных циклов, состоящих из последовательности фаз: каждая предлагает особую парадигму отношений между Россией и «остальным человечеством» романо‑германского Запада, отталкивающегося от вопроса: может ли, и если да, то как может быть «европейской державой» государство с историческими центрами, лежащими вне европейского полуострова, религиозно и этнически инородное «коренной Европе»; эта смена фаз и циклов осмысливается через метафору – континентальный «остров», пытающийся изжить свое островитянство;

– схема сверхдлинных военных циклов Запада, зарождающихся в XIV веке, имеющих 150‑летнюю длительность и определяющих историю геополитической системы Запада начиная с первичной континентально‑европейской биполярности Франции и Священной Римской империи и до становления к концу XX века системы the West against the Rest; предпосылкой такого перерастания становится притяжение России с XVIII века к европейской системе, а переходной стадией от европейской биполярности к конфигурации the West against the Rest оказывается ялтинская система. Евро‑Атлантика осталась сплоченной вокруг западного заатлантического центра, а место восточного центра занимает внешний противник;

– тезис о геостратегическом двоеритмии имперской России, которая в одном из ритмов выступает как элемент системы Запада, а в других – как часть бинарной системы цивилизаций «Европа – Россия»; это стратегическое двоеритмие я предлагаю рассматривать как модель цивилизационных отношений между Евро‑Атлантикой и Россией, которая с XVIII века выступает в положении «цивилизации‑спутника»;

– попытка распространить понятие «двоеритмия» на другие аспекты хронополитики России (прежде всего социально-политические, далее – культурные). Я пытаюсь рассмотреть то, что остается от российской хронополитики, если отвлечься от эффектов европеизации XVIII – начала XIX века и модернизации XIX – начала XXI века. Я склоняюсь к мысли, что при этом условии мы обнаруживаем в российской истории признаки имманентного развития цивилизации от аграрно‑сословной фазы (XII – первая половина XIX века) к фазе городской через эпоху городской революции, отмеченную попыткой пересмотра сакральной вертикали и борьбой реформационных и контрреформационных волн (вторая половина XIX–XX век).

Я никогда не принимал расхожей хронополитической теории, воспроизведенной множеством авторов, отождествляющих старую динамику Запада со становлением евроатлантического капитализма, с чередой морских торговых и финансовых империй, где Британской империи и США предшествуют Венеция, Португалия (иногда Генуя) и, наконец, Нидерланды XVII века. Эта повесть о чемпионах модерна, представляющих «дух морей», дополняется фигурами противников, тщетно пытающихся накачать мускулы, тягаться с морскими державами: Франция против Голландии и Англии, Германия, опять же, против Англии, СССР против США. В конце 90‑х такая историософия предрекает надлом США и восхождение как мирового лидера Японии и объединенной Европы. Лишь немногие историки капитализма (среди них А. И. Фурсов) сознают, что совпадение экономического первенства с геостратегическим лидерством на европейском континенте – явление позднее. Венеция конца XVI века стала добычей сговорившихся Франции и Священной Римской империи, Португалию проглотила Испания Габсбургов, Нидерланды устояли перед натиском Людовика XIV лишь потому, что на защиту их встала огромная европейская коалиция во главе с венским кесарем.

Саге о поставщиках модернизации и их дорожке к мировому господству я противопоставляю историю о древней биполярности Запада в виде «Франция vs Священная Римская империя», о том, как в данном противоборстве эти сверхдержавы «изнашиваются» и их роль переходит сначала к евразийским центрам, но уже обитающим за пределами древней «Европы Карла Великого», – в Лондон и Берлин. Как слабеющая Австрия привлекает себе в поддержку из евразийской глубины Россию. Последняя, осознавая свою миссию в Европе, со сменою поддерживаемого ею восточного центра новым, берлинским, вступает с ним в борьбу за роль – за австрийское наследство. И в этой борьбе, вопреки неизменным ламентациям А. Г. Дугина, а также Е. Ф. Морозова (и иных евразийствующих германофилов), неизбежно становится в деле сдерживания размаха Германии союзницей держав западно-атлантического центра. Как в этих битвах западный центр мощи отодвигается за океан (впервые на какое‑то время вполне отождествившись с центром мирохозяйственным), а роль восточного центра переходит к СССР, так что на место органической части собственного расклада западного сообщества последнему предстоит расположенный за его пределами, но грозно нависший над ним внешний враг, грозящее «иное». Так продолжается, пока на волне великого нисходящего тренда, дискредитирующего, по Валлерстайну, идею «модернизации для всех», Россия сбрасывает на лидеров Запада ответственность за судьбы мироустройства (изживая большевизм) за счет отката за Великий Лимитроф и отказывается представлять социалистическую версию мировой «геокультуры развития».

Мощь США с их географическим положением между Атлантическим и Тихим океанами выполняет такую роль в организации нынешнего мира, которую не смогли бы перенять ни Япония, ни Китай, ни знакомая нам, привыкшая к американской защите объединенная Европа. Как показала бы себя эта Европа, если бы ей довелось взять на себя самооборону, не говоря уже о более масштабной всемирно‑геостратегической ответственности? Пока что этот вариант с «новоосвободившейся» Европой не очень-то представим.

В сегодняшнем мире могут быть одновременно прочитываемы два глобальных расклада. Одна конфигурация – «Запад (США и ориентированные на них международные структуры) против Ислама» – отражает инерцию развития ялтинского мира из европейской биполярности. На роль Иного пока что способны произвольно выдвигаться самые разные силы, в тот или иной момент опознаваемые как недруги «миродержца»; особенно те, которые сами пытаются эксплуатировать статус «антисистемности». Второй паттерн ялтинского мира, не кажущийся простой перестройкой последнего, – это «полутораполярный» мир с единым «державным» лидером, у которого нет пока соперника или коалиции соперников, способных отстоять и утвердить альтернативный проект, но где господство глобального центра с его всеевропейским сателлитом ограничивается наличием ряда крупных региональных центров, связывающих его возможности в соответствующих ареалах.

В нулевых годах США прилагали серьезные усилия к тому, чтобы, «подрывая» неугодные им локальные центры, сместить баланс полутораполярного мира к откровенной униполярности. Удары с их стороны по местным центрам (Ирак) содействовали региональной и мировой хаотизации: возникают парадоксальные обстоятельства, когда лидер и оплот порядка представляет для этого порядка серьезнейшую угрозу.

Едва ли по результатам нынешнего экономического кризиса мы обретем какие‑то иные мировые перспективы, особенно в смысле прихода столь любезной многим российским геополитикам «многополярности». Пока что динамика валют победно утверждает роль доллара как валюты главенствующей и управляющей. Вставшая перед президентом Обамой задача спасения белого рабочего класса Америки не позволит новой вашингтонской власти всерьез поступиться оборонными заказами. О несомненном подспудном оптимизме «американского обкома» говорит появившийся в конце ноября 2008 года доклад Национального совета по разведке, посвященный стратегии на 20–30‑е годы и предполагающий, в частности, развитие сети образовательных центров на Ближнем Востоке и в Центральной Азии.

Я полагаю, что по итогам кризиса нас ждет новая попытка утверждения откровенной Pax Americana – и для локальных субцентров полутораполярного расклада задача будет состоять в том, чтобы локализовать и фрустрировать эту попытку, вместе с тем признавая незаменимость США в том мире, с которым мы имеем дело. Пока мы можем баловать себя идеей глобального краха Америки, не отдавая себе отчета в той реальной многополярности, которая могла бы (и должна была бы) предстать нам после изнашивания и надлома Pax Americana, когда Россия в северо‑востоке Азии оказывалась бы наедине с Китаем и Японией, а Объединенная Европа перед исламским накатом рисковала бы оказаться в глубочайшей зависимости от Турции как своего барьера и защитницы. Параметры полутораполярного мира, поле Великого Лимитрофа и атомное оружие – три опоры безопасности «острова Россия» в век, когда наша цивилизация вошла в решительную фазу своей городской революции – фазу, по итогам которой определится образ России на много столетий.

В мире, колеблющемся между (поддерживающими друг друга в каком‑то смысле) хаотизацией и разрушительными притязаниями гегемона, Россия не может брать на себя глобальной ответственности, но лишь ответственность за себя и за тех, кто, по ее согласию, отождествляет себя с ней. Оставаясь в стороне от импровизируемых охватом «Запад против иного», Россия, избегая участи быть принесенной по рецептам 3. Бжезинского в заместительную жертву за «американский мир», должна быть привержена полутораполярному раскладу как своему временному резерву, отдавая себе отчет в неотменяемости тех факторов, которые где‑то впереди, вероятно уже в нынешнем веке, положат ему конец. Не давать США подрывать местные мировые подпорки так же важно, как и добиваться того, чтобы Америка до времени не упустила своей основной части планетарной конструкции – не уклонилась от по сути безблагодатной роли глобального «удерживающего» (катехонта). Короче говоря, надо, чтобы мир не представил жизненных угроз России, пока она не пройдет нынешнюю критическую стадию в своем шпенглеровском цикле.

Меньше всего понимания у моих оппонентов нашла именно та часть моей работы, что связана с идеей шпенглеровского цикла в истории России. Впервые в моих работах фамилия Шпенглера появляется в связи с топосом «России-острова», многообразно и парадоксально проступающим в русской культуре на разных ее этапах наподобие шпенглеровского «прафеномена». В то же время попытка распространить гипотезу российского двоеритмия за рамки геополитики и геостратегии предполагала наличие у России за экзогенным ритмом реформ, контрреформ и застоев также и собственного ритма, особого исторического времени.

В этой герменевтической попытке усмотрения времени России, раскрывающегося в череде ее социальных, политических и культурных форм, малопродуктивной оказывалась как вызово-ответная цивилизационная хронополитика, так и «энергетическая» модель российского этногенеза по Гумилеву. Я никогда не понимал, почему Тойнби, расписывая по схеме Вызовов и Ответов историю своих цивилизаций, не хотел замечать, что по той же логике можно представить историю самых разных сообществ заведомо меньшего уровня, чем цивилизации (скажем, рождение американской, немецкой и итальянской наций в XVIII–XX веках) и даже нации (например, становление разнообразных групп русского народа). При том что Тойнби крайне расплывчато определил цивилизации, набросав в одну кучу массу империй, религиозных общин и культурных кругов, он лично обнаружил в их судьбе те или иные вызово-ответные казусы; подобные обстоятельства можно найти в истории любых человеческих объединений.

С другой стороны, модель Гумилева неудовлетворительна для моих целей по другим причинам: постулируя огромный всплеск энергии в начале своих этногенетических волн и постепенное, но неуклонное понижение энергетических уровней в истории рассматриваемых сообществ, Гумилев оказывался не в состоянии объяснить многофазовые цивилизационные амплитуды с неоднократными всплесками религиозной, военной, колонизаторской энергетики в истории признаваемых им суперэтносов. В некоторых случаях он постулировал тогда дополнительные пассионарные толчки, заявляя о появлении под старым именем нового народа (как в истории египетского Нового царства). Другие же случаи у него остались необъясненными: так, историю Запада он предпочитает закончить на XVIII столетии, игнорируя чудовищную последующую полуторавековую волну революций и мировых войн. Что касается России, то трактовка советской эпохи как поры потребления и надлома, к которой Гумилев пришел под впечатлением последних лет жизни, меня не удовлетворяла. Она не учитывала той гигантской человеческой энергетики, которая характеризовала Россию‑СССР на протяжении большей части XX века, оказавшись необходимой для успешного второго издания империи «русского» Третьего рейха, ядерных и космических успехов и становления Москвы как одного из центров планетарной системы the West against the Rest. Гумилев оказывался так же бесплоден, как Тойнби, но по другим причинам.

Напротив, черты шпенглеровского цикла отчетливо проступили из‑за вызово-ответного ритма России имперских столетий. Напомню здесь, что это за цикл, поскольку в дискуссиях последних лет мне приходилось сталкиваться с ошеломительным непониманием языка, на котором я пытался вести разговор.

Шпенглеровский цикл – это идеальный тип хронополитической амплитуды, описанный в основном во II томе «Заката Европы» и на протяжении последних 5000 лет реализовывавшийся на разной экономической, технологической и социальной базе. Переживавшие его сообщества, рассматривавшиеся Шпенглером как «высокие», или «мировые», культуры, вполне подходят под мое понимание цивилизации (особая Основная земля, особое Основное человечество, особая сакральная вертикаль, соотносящая геополитический и жизненный уклады этой земли и этого человечества с последними целями и перспективами человеческого рода), охватывающее также и Россию. Этот цикл составляют: аграрно‑сословная фаза с первично оформленной сакральной вертикалью и идеей Основного человечества, с центрами культурной жизни при дворах крупных землевладельцев; сменяющая ее эпоха перехода этих центров в города и «городской революции» с оформлением надсословного государства, поддерживаемого городским слоем, способным трансформировать городской политический класс (античный демос, европейскую буржуазию), – городская революция обычно оформляется революцией религиозной, начиная с реформационного обновления сакральной вертикали, сообразной с жизненными устремлениями горожанина; борьба реформационной и контрреформационной волн (открытие последнего конфликта как одной из универсалий шпенглеровского цикла я ставлю себе в заслугу); эта борьба перекрывается со сложным взаимодействием государства, городского класса и усилий верхушечной «фронды», пытающейся превратить надсословное государство в орган узкосословного властвования. Следующий за городской революцией период (баланс города и земли) в рамках шпенглеровского цикла предстает как обретенная классическая форма данной мир-культуры, за которой идет пора вырастания гигантских космополисов и эксплуатируемых ими мировых империй, массовых обществ с пережитками крипто‑тиранического вождизма и силовых переделов мира.

Таков идеальный тип шпенглеровского цикла, проступающий в вариациях истории ряда сообществ. Причины возникновения сообществ, осуществивших разные аранжировки этой великой партитуры, мы не знаем. Полагаться на космические пассионарные толчки в манере Гумилева бесполезно – во многих случаях, где он усматривал такие толчки, возникает что-то вовсе не похожее в своей истории на мир-культуры, не говоря уже о том, что понятие «пассионарного начала» – лишь предположительное название для некоего рода явлений, а не их обобщение.

Принципиально я в общем принимаю формулу Б. В. Межуева о рождении цивилизаций из закрепленной на протяжении нескольких столетий решимости элит сообщества быть цивилизацией – то есть Основным Народом на Основной Земле. Вместо гумилевских ламентаций насчет понижения пассионарности и смены века д’Артаньяна веком Бюваров и Пекюше, вместо тойнбианского моралите по поводу дискредитации и надлома элит, не способных ответить на некий очередной встающий перед ними вызов, мы получаем ряд рассказов о высоких неудачах титанических попыток некоторых сообществ предстать в своей социальности, культуре и геополитике в качестве «всечеловечества».

Этой отвагою – быть Основным человечеством – обладали элиты Москвы XV–XVI веков, поддержанные частью элит древних Новгорода и Пскова, отвагою, обретшей новое дыхание с продвижением в Сибирь, с одолением лимитрофных стихий, захлестнувших страну в Смутное время, с трансформацией в XVII веке первоначального образа Третьего Рима как островной суши среди потопа в новую концепцию восстановления «потонувшего» мира. Наш аналог европейскому высокому феодализму XVIII – первой половины XIX века связан не с возникновением из служилых «государевых людей» «благородного сословия», но с путями усадебной культуры. Наша городская революция разворачивается с середины XIX века, обретая идеологическое (полурелигиозное) и политическое увенчание в большевистской Реформации нашей империи. Как я уже писал в других местах, большевики преуспели в том, что не получилось у европейских протестантов в XVI–XVII веках, – на время воссоздать распадавшуюся христианскую империю под новой сакральной вертикалью, утверждающей культурное и политическое превосходство города с его складывающимся протобюргерством. XXI век – время новой контрреформационной волны («второе крещение Руси»), верхняя фаза городской революции, возможность становления городского политического класса и военное напряжение между национальным государством и заявляющей свои притязания Фрондой. Вместе с исчерпанием в мире the West against the Rest геостратегического двоеритмия России, опиравшегося на внутреннее разделение Евро‑Атлантики, на противоборство ее западного и восточного центров в спорах за гегемонию, это цивилизационное двоеритмие сохраняется из‑за погруженности «острова Россия» с отдельным цивилизационным движением по типу шпенглеровского цикла в «мировую империю внутреннего Запада» с ее хронополитикой, геоэкономикой и геостратегией. В частности, это двоеритмие сохраняется в напряжении между национальной культурой российского города и культурой «городов‑порталов», представляющей «мировую» цивилизацию в ее, по Шпенглеру, «осенней» фазе на российской земле.

Повторяю, изложение концепции в этой части наталкивается на непонимание с разных сторон. Информационный шум ничтожества, голосящего, что Шпенглер слово цивилизация понимал совсем иначе (как будто важно, что он звал цивилизацией – да хоть бы любимую собачку, а не то, что он разрабатывал теорию группы объектов, сегодня носящих имя «цивилизаций»), я оставляю в стороне, также как и встречающуюся сплошь и рядом глупость, что США – это, конечно же, не совсем та же цивилизация, что и Европа, и так далее.

Самым серьезным возражением звучит тезис об абсолютной уникальности западного капитализма Нового и Новейшего времени и выстроенного им мира, распространяемый далее и на всю его предысторию («никогда не было такого города, как в Европе», «нигде не было и такого феодализма, как в Европе» и так далее вплоть до фантастических предположений в том духе, что «ни феодализма, ни города – вообще ничего, что было в Европе, по-настоящему искать, кроме как в ней самой, негде»). Вывод из этих замечаний бывает тот, что, может быть, хронополитические схемы вроде шпенглеровских циклов обнаруживаются в истории иных (традиционных) обществ, но к современному Западу и к России как части «объединенного мира» они никакого отношения иметь не могут. При этом не учитывается, что шпенглеровский цикл был выстроен именно на основе истории Запада, представляя попытку так обобщить судьбу этого сообщества от эпохи ранних Капетингов, саксонских императоров, и клюнийского монашества, чтобы под выделенный идеальный тип мир-культурного цикла могли быть подведены (в духе макс‑веберовской трактовки отношений между реальными и идеальными типами) по особым подстановочно аранжированным правилам также и истории других мир‑культурных сообществ.

Обсуждая в категориях этого цикла стадиальные подвижки в российской истории, я постоянно сталкиваюсь с одним и тем же недоразумением: когда указываешь к этим подвижкам аналоги в истории иных цивилизаций, кроме западной, звучит отклик: «Все это интересно! Но все это так далеко от нас!». Когда же проводишь параллели с историей Запада, это воспринимается как мысль об особом российском варианте прохождения евроатлантической эволюции (вроде «большевизм решил в России проблему модернизации, решенную на Западе протестантизмом»). Отсюда и спектр реакций. На одном краю: «Почему это думают, что наша история это вариант западного пути?

А может, путь у нас совсем специфический?». На другом: «Реформация родила индивидуальность, большевики же насаждали коллективизм. Как тут можно сравнивать?».

Особенно трудно говорить с людьми, у которых эти недоумения вписываются в экуменическую историософию, дополняемую познанием промыслов мирового духа. Говорят: «Какой же тогда <прок> в существовании России, если в XX и XXI веках она решает задачи, которые человечество решало полутысячелетием раньше?». Ты говоришь им, что в таком случае их человечество отстало от Китая на 2000 лет, а от Египта чуть ли не на 3500, и слышишь: «О, это все не то! Там не было религии откровения о свободе; а еще там не было европейского феодализма и городов с магдебургским правом». На этом разговор заходит в дурные зыбучие пески.

Несомненно, что мир-культура Запада отмечена массою особенностей, позволивших ей охватить своей геоэкономической империей земной шар. Тем не менее у нас нет пока возможности решить: сделало ли это обстоятельство судьбу новообразованной всемирной цивилизации несопоставимой с исторической морфологией великих локальных цивилизаций – или речь идет о разыгрывании на мировой сцене варианта тех же фабул, что игрались на сценах локальных. Шпенглеровский цикл видится мне инструментом сравнения их фабул, а не приравнивания. При этом схватывается любопытное цивилизационное двоеритмие России, которая разворачивает сюжет, описываемый фабулой шпенглеровского цикла, будучи геополитически и геоэкономически заключена в систему мировой конструкции Запада (как здесь опять не вспомнить Шпенглера, показавшего, как арабо-византийская цивилизация Ближнего Востока проходила свою первую стадию в политической системе позднеантичной Римской империи).

Несомненно, что в рамках этого цикла Россия пребывает на стадии, соответствующей раннему европейскому модерну XVI–XVII веков. Но в признании этого положения – исток моей дискуссии с М. В. Ремизовым: следует ли понятие модернизации применять к собственному ходу России и ее строительству капитализма в одной стране, в то время как мировая программа «модернизации для всех» мировыми лидерами отложена «под сукно», и исследователи спорят о характеристиках становящегося постмодерна, о «новой мировой сословности». Или сохранить понятие модернизации за экзогенной составляющей российского ритма – за вызово-ответной адаптацией к мировой конструкции? Или говорить об автономной модернизации России, что, на мой взгляд, так же странно, как толковать о модернизации древних Афин при власти Писистрата и Клисфена или об исламской модернизации Ближнего Востока в VIII–IX веках при распространении здесь этой религии. Первый вариант мне кажется более приемлемым.

Особую многолетнюю тему внутри разрабатываемых мною проектов составили исследования проблем суверенитета как проблем гео– и хронополитических. Так возник раздел «Игры суверенитета» – своеобразная книга в книге, предметными узлами которой явились оригинальные вариации «парада суверенитетов» конца 80‑х и первой половины 90‑х; жесткое контрнаступление московского Центра в начале нулевых годов на обозначившиеся местные суверенитеты, отвергающее их легитимность; «оранжевые революции», происходившие на Великом Лимитрофе под лозунгами «народного суверенитета», как геополитическая технология замыкания этих пространств на центры Запада, и, как реакция на эту технологию, – формула «суверенной демократии» в аранжировке российских правительственных идеологов.

В том же разделе обнаруживаем анализ понятийной структуры «суверенитета», границ осмысленности и применимости этого концепта – одно из моих искановских заданий (вылившийся в статью «Понятие суверенитета и распад Советского Союза»), – который схлестнулся с жесткой критикой «парада суверенитетов» как исторической диверсии против программы Демократического Севера (статья «Бес независимости»). Я стремился выяснить две вещи. Во-первых, что, собственно, нового, дополнительного вносит «суверенитет» в базисную, субстанциональную для него идею власти. Во-вторых, почему это понятие, не представлявшее серьезного интереса ни для российских самодержцев, ни для теоретиков самодержавия, обрело исключительную роль в российском политическом словаре XX века – начиная с попытки большевиков конституционно оформить СССР как суверенное государство, состоящее из суверенных же государств, до использования этого понятия в демонтаже СССР и в реорганизации государственного устройства России.

Я прихожу к мысли, что для решения этих проблем не релевантны те основные русла, в которых до сих пор протекали Souverenitetstudien, – ни доставшаяся от раннего европейского модерна феноменология «суверена и противостоящего ему общества», ни карл-шмиттовская линия разысканий некоего «места суверена в государственной системе» (под знаком вопроса «Кто в лесу хозяин?» и «За кем право объявлять чрезвычайное положение?» дополняемые изысканиями на тему, как люди, не имеющие права на судьбоносные решения, получают свою долю власти, косвенно воздействуя на суверена, из-за чего карл-шмиттовская традиция заводит Souverenitetstudien в безнадежные зыбучие пески).

Классическое, от Ж. Бодена, определение внутреннего суверенитета как верховной власти, пребывающей выше закона в силу своей способности полагать и пересматривать сам закон, на самом деле охватывает все виды верховной власти (например, китайских и византийских императоров, римских пап), с которыми понятие «суверенитет», как правило, не связывается. Достаточно сказать, что это определение совершенно точно описывает позицию неюридической, надзаконной самодержавной власти в реконструкции Русской Системы А. И. Фурсова – Ю. С. Пивоварова. Суверенитет – средневековое европейское понятие, обозначавшее права феодала (в том числе короля) на подвластную ему территорию, – обретает смысл локальной абсолютной власти XVI века в обстановке смены идеи общеевропейской христианской империи. Оно становится обозначением власти как политической собственности – будь то абсолютистская монархия или власть местного князя, как в Германии (и Италии). Таким образом, в своем раннемодерном переосмыслении идея «суверенитета» полагала местную власть как политическую собственность на фоне мира, этой власти не подлежащего, но ее признающего как достояние местного политического собственника, члена сообщества полноценных (хоть отнюдь не равных по размеру могущества) политических собственников-суверенов. Здесь ключ к структуре понятия «суверенитет»: оно предстает нам как семантический двучлен, где факт власти выступает вместе с ее внешним признанием. На фоне долгого и, на мой взгляд, дурного спора юристов и политических писателей о том, каким должен быть «истинный суверенитет» – «суверенитетом факта» или суверенитетом, опирающимся на международное признание, геополитический реалист должен исходить из того, что оба вида суверенитета представляют геополитические реальности, реализующиеся в различных мировых условиях.

Отсюда проистекали два следствия. Во‑первых, тезис о соотнесении каждого суверенитета с некой «структурой признания», или «структурой согласия». Во‑вторых, тезис о возможности как более широких, так и более слабых структур признания (скажем, для Абхазии структура признания состоит из России и Никарагуа, а для республики Северного Кипра – из Турции), а также большего или меньшего объема «неотъемлемых прав», закрепленных в той или иной структуре признания за входящими в нее политическими собственниками. На этой основе я предлагаю решить давнюю контроверзу «суверенитета» и «федерализма». Федерализм я считаю возможным рассматривать как особый, весьма специфический род структур признания, обычно с одним сверхзначимым членом – федеральным Центром, задающим распределение внутри себя неотъемлемых прав.

Итогом серии моих работ о суверенитете стала статья про новый возраст России. Я обратил внимание на тот факт, что идея суверенитета утверждалась в российском политическом строительстве в два этапа – вначале в связи с большевистской попыткой восстановить империю под новой, реформационной сакральной вертикалью, а затем во время краха этой попытки, выразившегося в сжатии и федерализации России. По меркам концепции, утверждающей о прохождении Россией шпенглеровского цикла в особой его форме, эта фаза ее истории гомогенна европейским XVI–XVII векам, когда старое понятие «суверенитета» как политической собственности обретает новую роль, узаконивая конец идеальной христианской империи католицизма.

В соответствующий момент своего цикла это понятие востребовала и Россия. Если на Западе утверждение «суверенитета» соединялось с переходом от квазифедеративного мира европейского средневековья к типу унитарной государственности модерна (а потому соединение суверенитета с федерализмом там всегда было проблемой), то у нас идея суверенитета оказалась и в 1920‑х, и 1990‑х сцеплена с идеей федерализационной – идеей укорененности власти не в мировом священном проекте, независимо от того, предполагает он его или нет, а в проступающих конъюнктурах нашей земли – геополитической и геокультурной дифференциации российского острова.

Кажется, Фридрих Ницше определил человека как животное с долгой памятью. Мы, русские, под это определение явно не очень подходим. Это видно уже из того, что участниками нынешней дискуссии совершенно забыта полемика на ту же тему, бушевавшая десять лет назад, когда даже зампред тогдашней Госдумы А.Венгеровский заявил: «Чем-чем, а переносом столицы нас не удивишь!». Я представляю, как в 2016 году дискуссия пойдет по третьему кругу, причем кто-нибудь начнет с того, что вот, знаете, никаких аргументов в пользу «переноса столицы» приведено еще не было, позабыв полностью все, о чем мы говорим сегодня. Наши голоса звучат как голоса беспамятства.

Десять лет назад, да и сейчас, я не высказывался о «переносе столицы», как о неком проекте, который назрел и перезрел. Что, дескать, пора собирать манатки и перекочёвывать. Меня интересовало, прежде всего, каков будет образ России. Какая функциональная реальность стоит за нынешней мутью.

Я говорил о том, что вырисовывается государство, очертаниями напоминающее допетровскую Русь.

Я говорил о том, что эта московская Русь продвигалась в двух направлениях. До Урала она разворачивается по рекам с севера на юг и стремится вобрать в себя междуречье между Балтикой и Черноморьем. А за Уралом начинается другая интересная картина. Там, опасаясь выдвигаться в тюркские степи, Русь разворачивается по черте лесов с запада на восток. Ещё в XVII–XVIII веках не было ясно, по какую сторону Тихого Океана пройдут её границы. До Тихого океана она уже докатилась, даже перехлестнула его. И происходит как бы слияние этих двух векторов: до-уральского – с севера на юг; и зауральского– с запада на восток.

Если Россия начала XXI века возвращается к этому стародавнему паттерну, то, что её может ждать дальше? За последние века произошли определенные изменения, в результате которых Россия приобрела округленный геополитический паттерн. Как считает какой-нибудь московский менеджер среднего звена: «Россия кончается за Уралом. Дальше какие-то фронтиры, засеки по Транссибу. Потом безлюдные, мрачные леса». Или, как рассказывал мне один господин, летевший рейсом Москва-Владивосток: «Темнота, в которой время от время появляются крохотные светящиеся точки».

На самом деле за годы советской власти был заложен достаточно четкий паттерн России. Проложен Северный морской путь. И по мере возрастания роли северных океанских шельфов, он становится всё более и более актуальным. Далее Северный морской путь стыкуется в районе Берингова пролива с судоходным маршрутом вдоль нашего побережья Тихого Океана.

Представьте себе страну, делящуюся на три реальные части: Евро-Россия, Дальневосточная Россия и лежащая между ними гигантская Урало-Сибирь.

Как разворачиваются Евро-Россия и Дальневосточная Россия? Они разворачиваются меридианально, с севера на юг. Так текут реки, так же проложены железные дороги, авиалинии. Если посмотреть на «Лену-лэнд», страну реки Лены, то мы видим ту же картину, пути тянутся с севера на юг, а между ними лежит огромный торс, корпус тела России – с фланговым разворачиванием природных зон. Пустыни, степи, тайга, тундра, вымерзшее заполярье. Эти зоны проходят широтно, так же как Северный морской путь и Транссиб. Предполагаемый замысел Транссиба-2 предполагает усугубление широтного характера развертывания.

Какие же композиционные узлы оказываются в нынешней России? Их четыре. Четыре крупных региона, в которых сталкиваются широтные и долготные развертывания. Это Северо-Запад от Мурманска до Калининграда. Это наш Юго-Запад с выходом на Черное море и Средиземноморье, примыкающий к Украине. Это наш Юго-Восток – то, что мы понимаем под Дальним Востоком. И, наконец, это круг территорий выходящих к Берингову проливу: Чукотка, Магаданская область – Северо-Восток. Что касается Камчатки, то она явно тяготеет к Приморью. Это наши окна во внешний мир. Непосредственный доступ к незамерзающим океанам.

И получается, что вот эти четыре узловых региона России, где сталкиваются вертикальное и горизонтальное, широтное и долготное, развертывания России, примыкают к Великому Лимитрофу. Они открывают выход на моря – Балтику, Средиземноморье, Тихий океан. Выход к США через Берингов пролив. Выход в теплые моря. Но эти узлы, между тем, представляют собой постоянный источник вызовов для России.

Сейчас, как вы знаете, разрабатываются проекты, предполагающие обламывание и обкусывание России именно в этих местах. Это – «Северный проект», проект «Кавказский дом», «Автономный восток» и т. д. И вот на этом фоне для новой России особый интерес должен представить ещё один регион, который я называю с 1990-х годов «пятой скрепой России». Это регион стягивания дорог (обратите внимание, за Уралом железные дороги воронкой стягиваются в нитку и идут дальше Транссибом на Дальний Восток), вклинивания меридианальной вертикали Урала в сибирский широтный. Если четыре узловых региона можно «обкусать», то в пятом – Россию можно только разломать.

И получается, что вот эти четыре узловых региона России, где сталкиваются вертикальное и горизонтальное, широтное и долготное, развертывания России, примыкают к Великому Лимитрофу. Они открывают выход на моря – Балтику, Средиземноморье, Тихий океан. Выход к США через Берингов пролив. Выход в теплые моря. Но эти узлы, между тем, представляют собой постоянный источник вызовов для России…

Если бы у нас появилась оппозиционная сила, которая мы смогла контролировать участок этого сужения, то эта сила стала бы неодолимой. С тех пор, когда стараниями государей-императоров Александра Александровича и Николая Александровича был реализован проект Транссиба, практически всегда, в ситуации национального кризиса, возникали соблазны сместить центр страны в этот регион, который я очертил бы так: Екатеринбург-Оренбург, а потом треугольником до Кемерово.

В 1918 г. Ленин не собирался ограничиваться переездом в Москву. Существовали планы создания Урало-Кузнецкой республики. Опираясь на металлургический и угольный потенциал этого региона, планировалось отступить туда и, набрав силы, идти на завоевание Европы. Для Ленина это были всего лишь планы. Но не проходит и года, как адмирал Колчак именно в этом треугольнике – в Омске – основывает свою столицу.

В 1941 г. немецкая резидентура сообщала о планах советского руководства перенести столицу в Свердловск. Куйбышев был промежуточным вариантом. Об этом есть запись в дневнике Геббельса.

Далее, 1991 год. Путч ГКЧП. Эмиссары Ельцина прощупывают почву для подготовки Свердловска на роль альтернативной столицы.

Осенняя схватка 1993 года. Лидеры областных и местных советов обращаются к Хасбулатову с призывом к парламенту переехать в Новосибирск. То есть в России тогда обозначилось пространство, имеющее функциональное значение для целостности и прочности страны.

Уже предпринимались, по крайней мере, в теории, попытки соединить эти пространства. Вспомните «Евразийского наземного моста» группы Линдона Ларуша. Мне не кажется, что этот проект должен был нас тревожить, как попытка изолировать страну от строительства великих транспортных путей. «Евразийский мост», как таковой, – это полная чепуха. Мост, который бы интегрировал Индию в континентальные связи через Пакистан, идущий через Афганистан, курдские земли Ирака и Индии… это чепуха, про которую не стоит говорить. Гораздо интереснее китайский проект железной дороги Люйшунь – Гамбург. Эта дорога должна была идти через Синьцзян, потом через Казахстан, через Приуральские степи. Велись даже какие то переговоры с белорусами. Потом у нас обсуждался проект, который выводил бы Россию через дороги Центральной Азии и Ирана к Индийскому океану. Проект «Север-Юг» или, точнее, «Юг-Север». Его даже опробовали. Наводили понтоны через Каспий. Путин вернулся к этой идее и вроде бы убеждал азербайджанцев, что будет очень здорово, если дорога на Иран пройдёт через их территорию. Учитывая «натовские» игры Баку, этот проект выглядел довольно двусмысленно. В случае же прокладки этой дороги восточнее Каспия, она упиралась бы опять таки в Уральские степи.

Встреча трех дорог Транссиба, «Северного шелкового пути» и магистрали «Юг-Север» – эта была бы гигантская транспортная композиция в нашей «пятой скрепе», Второй Великороссии, связующая ее с экономиками индо-тихокеанских пространств. Учитывая, что в Оренбурге, Екатеринбурге уже имеются огромные транспортные терминалы, разработана логистика, позволяющая манипулировать грузами, за этим регионом лежат исключительные перспективы.

Я говорил с тамошними бизнесменами. Они боялись, что при таком варианте приток товаров извне погубит местную промышленность. Однако достойным противостоянием этому вызову должно стать уже развернувшееся строительство транспортной артерии Южный Урал – Приполярье, то есть непосредственная стыковка промышленности региона и его сырьевых ресурсов. Это проект сейчас заработал. Однако развивать этот стержневой маршрут российский нынешняя кремлевская администрация не собирается, у неё есть более неотложные проблемы.

Нельзя забывать, что мы имеем дело с псевдоэлитой, мыслящей краткосрочными коньюктурными сделками и чрезвычайно узкими временными отрезками. В такой атмосфере нельзя говорить о каких бы то ни было длительных планах. На протяжении путинского президентства периодически возникала идея о так называемой Транскорейской магистрали, замыкающейся на Транссиб. Потом цитировалась идея магистрали «Юг-Север», вдоль Каспия. Но весь этот комплекс идей не может быть доведен до конца, пока у людей не сформировалась новое геополитическое видение страны…

Если же говорить о пространственной, или как говорит Дугин, геополитической мистике складывания страны, то нельзя не вспомнить возведение Петербург. Было ли это строительством с нуля, средь голых скал и чухонских болот – или возвращением на новгородские земли, овеянные духом предка Петра – Св. Александра Невского? Последнее куда более достоверно.

А какое место занимает Новгородчина в системе координат развёртывания России? Она находится в ключевой точке двойного российского развертывания – меридианального и широтного. Потом мы забываем, что новгородцы ещё в XIV веке наметили дорогу в Сибирь через Вологду, через Урал. Дальнейшее освоение Сибири происходило по новгородскому сценарию. Использовались новгородские технологии вторжения – по рекам, на стругах. О. Георгий Флоровский в своей статье «О культе Святой Софии» обращал внимание на то, как в Московском царстве на тобольскую епархию сажали владык новгородцев.

Фактически Сибирь рассматривалась как продолжение Новгорода. То есть продолжением той земли, на которой впоследствии возник Петербург. Существует определенная «мистическая связь» между землей Александра Невского и Сибирью, нашей Второй Великороссией. Поэтому, очень любопытна сама эта альтернатива, куда переносить столицу – в Сибирь или Питер. Эти два направления выступают как бы в смысловой связке.

Если под петровским евразийством понимать большую игру императора после Ништадского мира, когда полностью была подмята Польша, в Швеции сидело петровское лобби, а на пути России непоколебимо стояла только Турция… Тогда, в последние петровские годы, действительно началось время больших проектов, связанных непосредственно с Южной Азией, Индией, Каспием. Потом возник проект освоения Северного пути, а также начался поиск выхода через Балтику, через Атлантику, в Южную Азию со стоянкой на Мадагаскаре. Турция тогда запирала южные выходы и приходилось искать обходные пути. Сергей Михайлович Соловьев писал, что Пётр видел побережье Балтики исключительно в увязке с побережьем Каспия.

Но вернемся к нашей проблеме. Сегодня говорить об альтернативной столице надо так, чтобы освещалось развитие узловых российских территорий. Укрепление и повышение значимости страны в мировой геополитической и геоэкономической композиции. Чтобы русский человек, глядя на карту России, не видел какое-то осколочное образование, где массы сбились на Западе, а дальше – дикая степь, леса, болото и чёрт знает что. Чтобы он видел внутренние связи и контуры будущего Зауральского Петербурга.

Сегодня, когда предельно обострилось российское двоеритмие, когда внутренний цивилизационный ритм России оказался как бы подавляемым, а ритм, связанный с адаптацией к внешним мировым условиям, напротив, активизировался – Москва выглядит огромным терминалом. Это космополис. Фактически один из портов мировой империи. Если рассматривать глобальный мир как некую империю, то Москва из всех российских городов наиболее отчетливо являет собой образ «узла космополитической империи».

Естественно, что живущие там люди усваивают психологию мирового терминала. Когда при нас обостряется столкновение двух ритмов, эндогенного и адаптивного, Москва в огромной мере представляет внешний, привнесенный ритм. В этом смысле интересно столкновение различных подходов к высшему образованию, на которое обратил мое внимание Юрий Солозобов. МГИМО начинают наполнять дети периферийных элит, а высшие кадры куются уже в Кембридже и Оксфорде. Они возвращаются в Москву, и столкновение между людьми глобальной ориентации и людьми, порожденными глубинкой, оказывается неизбежно.

России нужен центр или группа центров, представляющих нашу цивилизацию, наш мир. Москва – больше не душа России. Если в ней и живет эта душа, то замутненная и помраченная. Вообще странно говорить, что душа страны живёт в каком-либо одном городе. Остальные, что бездушные вовсе? Я думаю, что душа России обретается и в Москве, и в Костроме, и в Нижнем Новгороде, и в Новосибирске.

Мировая империя как факт существует. Она строилась трудно, перипетийно, но она существует. Последний бросок американцев в Центральную Азию, с зажатием всех континентальных центров силы между базами в середине континента и американским флотом на море, в общем-то подводит ее к моменту кристаллизации. Говоря о так называемой «европейской общности», следует помнить, что она создавалась в контексте строительства этой империи и явилась результирующей двух процессов. Во-первых, у европейских стран отобрали выделенные колониальные сферы влияния. Во-вторых, европейцев подвели под общий защитный зонтик и объявили, что будут их оборонять от врага с Востока. А когда врага с Востока не стало – то, в перспективе, от любого другого врага. Европейцы увидели, что в конечном счете это позволяет им относительно беззаботно процветать. Но вместе с тем в результате просто исчезло поле, на котором европейские государства могли бы позиционировать свои отдельные национальные интересы, интересы, которые до сих пор оформлялись в сферах колониальных, а также в сферах военного соперничества между европейскими государствами.

Во многом сворачивание «политики национальных интересов» в Европе было насильственным и имело целью просто удержать в узде Германию, но, как бы то ни было, оно состоялось, и по мере формирования экономического «гроссраума» начали складываться так называемые «общеевропейские интересы». При этом наиболее крупные центры европейского поля могут представлять тот или иной аспект общеевропейских интересов. Франция представляет их в Средиземноморье и частично в Африке, Германия на Балканах и в Восточной Европе (смотрите у Бжезинского в «Большой доске»). И так далее.

В связи с этим стоит другой вопрос: каким образом оформляющаяся в ходе интеграционных процессов европейская идентичность будет проецироваться в международную политику и, в частности, каким образом европейская политика будет дифференцироваться от североамериканской? Я повторю то, что говорил многократно. Объединенная Европа играет в системе существующей империи шакалью роль. То есть, попросту говоря, – роль муссолиниевской Италии в Третьем Рейхе.

Шакал старается подобрать то, что льву по тем или иным причинам не интересно, на что, попросту говоря, у льва глаз не лег. Шакал стремится выстроить свою сферу влияния внутри более широкого силового поля. Собственно, таким образом и происходит дифференциация. Скажем, если американцы установили военное присутствие на Балканах, то Европа теперь масштабно инвестирует в разрушенную Югославию и получает от этого в перспективе хорошие бонусы. Или если Израиль – союзник Соединенных Штатов, довольно поднадоевший, то у Европы, при всех ее сложных чувствах к арабам, оказываются в Магрибском пространстве свои серьезные интересы, которые она под гуманитарными соусами раскручивает.

В обозримое время в этом распределении ролей вряд ли что-то изменится. Действительно же интересные размышления на европейскую тему начинаются, пожалуй, лишь с того момента, когда мы, под влиянием таких, например, добрых людей, как Иммануэль Валлерстайн, ставим вопрос о ситуации, которая может сложиться после гипотетического краха имперской оси, после Соединенных Штатов. Здесь приходится уже серьезно думать и моделировать возможности альтернативной Европы, которую я условно называю Европой Митридата Евпатора, осуществлявшего, если помните, свой, противостоящий Риму проект. Это консолидированная Европа, относительно известная нам по образам исторически существовавших «Европ-империй», будь то наполеоновский блок, или, затем, Центральная Европа, сплоченная под эгидой Германии и Австро-Венгрии, или приснопамятная гитлеровская Европа (с подачи Шпенглера Гитлер хотел быть Цезарем Европы, но потянул всего лишь на ее Митридата Евпатора).

Какая Россия была бы мыслима и приемлема для этой Европы, оформившейся в качестве самостоятельной, обособленной силы? Посмотрев на вопрос исторически, мы увидим весьма устойчивую тенденцию: для консолидированной и обладающей отчетливым геополитическим самосознанием Европы всегда была наиболее приемлема Россия, развернутая к Азии, продвигающаяся к Тихому океану, по мере сил – к Индийскому: Россия, которую при желании можно назвать «Россией-Евразией». Такая Россия импонировала Наполеону, когда он ориентировал соответствующим образом Александра. Она была мила Вильгельму II, она была приятна Бисмарку даже. И кстати, стоит вспомнить, из-за чего возник кризис во время приезда Молотова в Берлин осенью 40-го года. Ему предложили конкретный проект: дележ британского достояния, при котором Советскому Союзу отводилась бы зона к югу от Батуми и Баку.

В ответ через Молотова передали позицию, что у нас, кроме южных интересов, есть интересы в Финляндии и вообще на Балтике (прямо над германским побережьем!), интересы, связанные с проливами и выходом в Средиземноморье (раз мы теперь боремся с Англией, то должны себя защитить с моря), есть желание, чтобы Гитлер вывел войска из Румынии (чьей нефтью он окормлялся) и согласился бы на патронат советского Коминтерна над болгарской монархией. Выслушав эти предложения, Адольф Алоизович привел в действие план Барбаросса.

Сталин не понял одного: Пан-Европа готова была взять нас в союзники, но не в союзники внутриевропейские – там мы были ей не нужны. Не случайно Хаусхофер, сперва прославивший пакт Молотова-Риббентропа, с лета 1940-го года выразительно заскулил о том, что присоединяя Балтию, мы взламываем барьер Европы.

Для интегрированной и сильной Европы в принципе не приемлема никакая Россия с выходом в Средиземноморье, не приемлема Россия, разворачивающаяся на балтийско-черноморском пороге и взламывающая этот барьер. Иными словами, для нее немыслима Россия, которая помнила бы о своем византийском и античном наследии, сохраняла средиземноморскую цивилизационную память и которая в принципе заявляла бы, что она тоже – европейская держава. В нынешнем стремлении «отжать» Россию из Восточной Пруссии уже угадываются черты этой потенциальной Европы, чья политика не будет одержима желанием поглотить Россию, но будет определяться именно стремлением «отжать» ее.

Что же касается собственной, наиболее естественной и обширной резервной зоны европейского роста, то она расположена не на русском северо-востоке, а скорее на арабском юго-востоке. Тот же Хаусхофер ставил Гитлера перед альтернативой – идти Германии в «евразийский» или «евроафриканский» разворот, а Макиндер твердил о том, что истинной границей Европы нужно считать Сахару. Поэтому еще одним предвосхищением потенциальной Пан-Европы можно считать нынешнюю политику ЕС в арабо-израильском вопросе, заставляющую вспомнить о давнем проекте «Евроафрики», вокруг которого Европа кружится, как коза на приколе. Ну что делать, если те функции прислуги, которые не хотят выполнять у себя дома европейцы, берут на себя турки, арабы и североафриканцы? На наших глазах возникает странная ситуация, когда пресловутая Европа, ищущая идентичности, разрывается между неприязнью к накатывающим на нее массам смуглявого народа, размывающим ее идентичность, и окончательным выводом, что европейская геополитическая идентичность мыслима прежде всего через идентичность евроафриканскую.

Следует сказать, что традиция за этим стоит довольно солидная. Напомню популярную у нас «Геоэкономику» Жана и Савоны: как только зарплаты в постсоветской «Центральной» Европе подрастут до уровня общеевропейских, этот регион станет бесперспективным для инвесторов, и необходимо будет всерьез браться за Евроафрику. Примерно то же аргументировал Хаусхофер, видя в «евроафриканском» панрегионе воплощение преимуществ «долготной» интеграции (интеграции «индустриалов» с «аграриями») перед «широтной». В историческом плане ультрамонтаны и романтики могут рассказать о крестовых походах или воссоздать величественный образ Фридриха II, императора «Священной Римской Империи», с его столицей в полуарабской тогда Сицилии.

Поэтому Европа, которая захотела бы найти себя в мире, пошатнувшемся после гипотетического падения американского Вавилона, сможет вполне органично востребовать проект «Евроафрики», определив при этом свою «евразийскую» политику максимой Розенберга. Помните, как он говорил о целях вторжения 22 июня? Оградить сущность Европы и одновременно продвинуть ее немножко к Востоку. Любопытно то, что проблески этой «Европы Митридата Евпатора» мы замечаем в поведении нынешней «шакальей Европы».

Сегодня в России, может быть, более, чем где-либо и когда-либо, выбор между разными употреблениями слова «цивилизация» оказывается выбором в пользу той или иной идеологии, того или иного политического проекта. Чтобы понять, почему так происходит, следовало бы обсудить ту глубинную внутреннюю форму «цивилизации», которая преломляется в десятках разнящихся осмыслений данного понятия. Неплохим поводом для этого, на мой взгляд, служит обсуждение двух выпусков альманаха «Цивилизации и культуры».

В самом деле, вглядимся в эту многозначность термина «цивилизация». Можно ли говорить о какой-то единой внутренней форме для всех перечисляемых им значений? Есть ли какой-то смысловой инвариант у столь разных истолкований цивилизации, как отождествление ее с «конкретным обществом в единстве его материальной и духовной культуры» и, с другой стороны, приравнивание ее к «материально-технологическому компоненту социальной жизни»? Что может объединять «цивилизацию как социокультурную общность на основе единства ценностей» с пониманием «цивилизации» в смысле хорошо устроенного, комфортного, гуманного общества, в особенности же – современного общества Евро-Атлантики? Тем более, как сравнивать цивилизацию – «ступень общественного развития, следующую за дикостью и варварством», с приложением данного понятия к земному человечеству в целом и подобным ему гипотетическим образованиям на других планетах?

Впрямь, разброс употреблений велик. Но все же инвариант нащупывается. Во всех этих случаях под цивилизацией разумеется некая автономная антропогенная система (в обычном значении системы как множества элементов, образующих определенное единство), способная к самовоспроизводству и – что очень важно! – своей высокой внутренней организованностью, «информативностью» выделяющаяся на противопоставляемом ей энтропийном фоне’. Такова, собственно, общая формула цивилизации: и все различия в осмыслении этого слова определяются тем, что отводится под оттеняющий цивилизацию фон. Это может быть просто, по-обывательски, отсутствие удобств, комфорта – сюда же «несоблюдение прав человека», но в подобном же фоновом качестве могут более специализированно выступать некие эпохи «дикости» и «варварства» либо же какие-то современные народы или социальные слои, хозяйственные уклады или способы поведения, а также любые более «простые», в сравнении с цивилизацией, формы организации обществ.

Множество потенциальных значений, которые можно приписать слову «цивилизация», определяется перебором отношений «информа-тивность-энтропийность», «маркированность-немаркированность» систем, прослеживаемых в человеческой истории. Но сама по себе маркированность, «выпяченность» над антропологическим или космологическим фоном лежит в основе любого осмысления цивилизации, что бы конкретно под последней ни разумелось. В предельных вырожденных случаях, когда термин «цивилизация» прилагается к локальному и не слишком развитому обществу – к примеру, француз спокойно напишет: la civilisation tunisienne, – такой узус представляет не более чем декларацию о том способе трактовки данного объекта, к коему намерен прибегнуть повествователь: обсуждаемое общество выдвигается на передний план дискурса и условно подается как довлеющий себе космос, тогда как весь остальной мир столь же условно низводится до статуса оттеняющего фона, рамки. В других же случаях предполагается, что система, именуемая цивилизацией, по природе своей обладает особо маркированным статусом и онтологически превозносится над фоном – все равно, мыслиться ли этот фон лежащим вне цивилизации (таковы «цивилизации» А. Тойнби в окружении «внешнего пролетариата») или входящим в нее как ее субстрат, основание для цивилизационной надстройки.

Эту внутреннюю форму идеи цивилизации прекрасно выразил А. А. Зиновьев, когда он написал о современном западном обществе, что оно «возникло… уже в развитой человеческой среде, причем как более высокий уровень организации человеческих существ», так что будто бы его отношение «к общечеловеческой среде подобно отношению животного мира к растительному, высших видов животных к низшим, человечества к животному миру».

Такому воссозданию внутренней формы «цивилизации» не противоречит и узус авторов, которые – как О. Шпенглер или А. Блок – зовут «цивилизацией» переразвитую общественную систему, мир паразитарных мегаполисов, утративший жизненную и культуротворческую силу, изображаемый по контрасту с романтизируемым в его витальности фоном, будь то вспоминаемые золотые века той же культуры у Шпенглера или якобы проникнутая «духом музыки» окрестная народно-варварская стихия, по Блоку. Даже и в таком понимании свойством цивилизации опять-таки остается ее маркированность, однако же трактуемая как опустошенная итоговость, «постисторичность» форм. Инвариант цивилизации сохраняется и в подобной аранжировке – точно так же, как практически во всех из более чем 200 указываемых специалистами значений слова «культура» живет внутренняя форма, определяемая признаками «сотворенности» и «творимости» при широчайшем диапазоне коннотаций: от превознесения «творческой силы» до обличении «искусственности».

Назовем ли мы ту или иную систему «цивилизацией» или нет – всецело зависит от того, склонны ли мы в нашей модели мира установить подчеркнутые отношения маркированности-немаркированности между этой системой и каким-то ее фоном, а если склонны, то найдем ли, кого или что отвести на каких-то условиях под такой фон. А потому со стороны семантики достаточно бессодержательны споры вокруг «подлинного» смысла «цивилизации» и «культуры», как и насчет «истинного» соотношения этих понятий. Ничто не может помешать дискутанту делать свой выбор из сотен значений культуры и десятков значений цивилизации и даже порождать совершенно новые смыслы из тех же внутренних форм, создавая многообразнейшие комбинации со– и противопоставлений: он этим не докажет ничего, кроме своей, и без того изначально очевидной, приверженности к определенному словоупотреблению. Что в таких спорах поистине бывает интересно – так это их далеко не всегда декларируемая прагматика, представления говорящих об иерархии мира, преломляющиеся в отношении к слову «цивилизация» как к стандартному оператору иерархизации социальных систем и подсистем, утверждающему самоценность некоторых из них за счет обесценивания прочих.

В начале 1990-х, вслед за официальной новомышленческой дискредитацией большевистского мессианизма, русские переживают также в нагрузку крах горбачевского проекта – обменять советский доминат над Восточной Европой и рядом регионов «третьего мира» на включение СССР в единый штаб нового миропорядка. Сегодня в России фразеология «единого, маленького и хрупкого мира» безнадежно скомпрометирована. Ибо обозначается все яснее, что неразделенность ойкумены, при сохранении в ней нынешних позиций мирохозяйственного Центра, создает непреодолимо проигрышные условия для России как сколько-нибудь целостного людского сообщества по простой причине: большая часть русских оказывается в таком случае избыточна с точки зрения обустройства «современной цивилизации».

Любая из идеальных установок – на «разделенную Россию в целостном мире» или на «целостную Россию в расколотом мире» – может быть подаваема под маркой «цивилизационного подхода», так что в самой их оппозиции как бы выражается переменчивость смысла «цивилизации». Если понимать под цивилизацией причастность к ценностям и стандартам «глобального общества», под фон этой цивилизации должна пойти почти вся Россия. Если же Россию, как она есть, мы зовем «цивилизацией», но отказываем в таком титуле Литве, Молдове или Казахстану, значит, мы пытаемся опереть консолидаторскую идеологию на ту теорию цивилизаций, которая в разных терминологических версиях разрабатывалась О. Шпенглером, А.Тойнби и Н.Я.Данилевским. А раз так, надо разобраться с фоном, на котором Россия могла бы выступить тойнбианской «цивилизацией», или, что то же, шпенглеровской «высокой культурой» (любопытно, что, используя термин «цивилизация» в рассмотренном выше особом значении, Шпенглер при определении объектов своей теории педалирует именно «цивилизационный» признак «маркированности», вознесенности над фоном, противопоставляя немногочисленные «высокие культуры» массе просто культур, т. е. как «невысоких»).

К сожалению, А.Тойнби, в соответствии с инвариантной идеей цивилизации виртуозно разработавший сюжет отношений цивилизаций с «внешним пролетариатом», не дал внятного определения самим своим цивилизациям как таковым. Эта «непроговоренность» приводила его временами к дикой эклектике, когда в его расширенных списках вдруг появлялись цивилизации «османская», «эскимосская» или «монофизитская».

Критерий «сверхлокальности» ценностей и недостаточен, и не вполне достоверен. Все основные цивилизации, выделенные Тойнби в начале «Исследования истории» как центральные объекты открываемого дискурса, – от современной западной до древнеегипетской – локальны в том смысле, что характеризуются преимущественным господством в тех ареалах, в которых они возникли и за пределами которых их ценности намного более проблематичны. С другой же стороны, столь явная «социокультурная общность, сформированная на основе сверхлокальных ценностей», как масонство, очевидно, не является «цивилизацией» в понимании Тойнби.

Достаточно четкую, при всей метафизичности, дефиницию объектов, с которыми работали и сам он, и Данилевский, и позднее Тойнби, предложил Шпенглер, определив «высокие культуры» как «группы народов подчеркнуто выраженного стиля и единого мирочувствова-ния», пребывающие под «влиянием имманентной государственной идеи». Это определение хорошо коррелирует с пониманием Данилевским цивилизации в качестве той ступени, на которой вполне раскрывается стилевая специфика каждого «культурно-исторического типа» после того, как на ступени предыдущей народы этого типа обретают государственную независимость от народов, к нему не принадлежащих. Потому цивилизация в разбираемом смысле – вовсе не просто «общность, основанная на сверхлокальных ценностях». «Цивилизации – высокие культуры» – это группы народов (иногда отдельные народы), выделяющиеся из образующего ойкумену континуума культур – полуискусственных сред обитания людей – сразу по трем признакам.

Во-первых, каждая цивилизация воплощает с предельной отчетливостью определенный тип огосударствленной социальности. Во-вторых, она утверждает этот тип огосударствленной социальности на Земле, провозглашая себя носительницей специфического представления о последних причинах, целях и нормах существования мира и человечества. Иначе говоря, она сплачивается вокруг некой сакральной вертикали, проецирующей само бытие данной группы народов с их традицией государственного строительства в трансцендентный план.

В-третьих, в своем самоутверждении она создает геополитический режим определенного, географически достаточно автономного ареала, выступающего на мировой карте как «твердыня» данной цивилизации. Разумеется, «цивилизация-высокая культура» может выходить далеко за пределы своего ареала-»твердыни», но тем самым она только утверждает его – и свое собственное – геополитическое и культурное доминирование над другими пространствами и их народами. В своей иерархической организованности, различающей основные, «ядровые» народы ареала-»твердыни» и народы периферийных приделов, цивилизации представляют высшую форму трайбализма, выработанную земным человечеством и пока что непревзойденную.

В этой связи я должен обсудить частое и, на мой взгляд, ошибочное понимание «цивилизаций-высоких культур» как общностей, обязанных своим существованием «великим», особенно мировым, религиям. Тойнби дал некоторые поводы для такого понимания (в частности, пытаясь весьма произвольно разделять «индскую» и «индуистскую» цивилизации). Но даже он, не говоря о Данилевском и Шпенглере, умел разводить судьбы цивилизаций и религий, например, приравняв подъем цивилизаций нынешнего поколения к большому религиозному регрессу.

Каковы в принципе возможные в истории отношения между цивилизационной и религиозной динамикой? Начать с того, что истории известны великие религии, которые, возникая в географических междумирьях, разделяющих цивилизации, при всем своем воздействии на опыт человеческого духа, остались невостребованы в цивилизационном строительстве: например, иудаизм и манихейство. Далее бывает, что цивилизация вырабатывает себе новую религию на своей уже вполне развитой стадии. Ясно, в таких случаях мировидение и аксиология религии бывают производны от уже определившегося стиля цивилизации: так было с конфуцианством и даосизмом в Китае.

Но может быть и так, что цивилизация, казалось бы совершенно выразивши свое понимание Трансцендентного в смыслообразах новой автохтонной религии, однако же в другом возрасте пересмотрит и этот свой выбор, опять подновив сакральную вертикаль: вспомним участь буддизма в Индии.

Наконец, терзаемая конфессиональным расколом, цивилизация умеет выработать консенсус, превосходящий вероисповедное разделение. Вестфальский мир 1648 г. – пример торжества цивилизационного принципа над конфессиональным. Но таким же примером может служить бесплодность всех известных в истории попыток воссоединения восточного и западного христианства. Вопреки В. Соловьеву, христианство не сплачивает исповедующие его цивилизации, но служит основанием для их размежевания.

Перейдем теперь к самому существенному пункту. Легко видеть, что ни одна из цивилизаций восточной, индо-тихоокеанской части Старого Света не выступает в своей истории как «центрированная» вокруг какой-то одной, неизменно исповедуемой религии. Духовная маркированность этих цивилизаций выражается в своего рода «гаммах» из нескольких религий, причем в пределах одной эпохи какая-то из религий – будь то конфуцианство, синтоизм, индуизм или буддизм – может исполнять в «гамме» основную, тонообразующую роль, тогда как иные религии разнообразят «гамму» дополнительными возможностями осмысления судеб космоса и человека. История евро-азиатского Востока, взятая сама по себе, в принципе не могла бы натолкнуть на идею характеризовать цивилизацию через исповедание какой-то одной религии. Конечно, если отвлечься от обозначившегося в нашем веке исламско-индуистского противостояния, пресекшего господствовавшую на протяжении всего последнего тысячелетия тенденцию к соединению этих религий в некоем подобии синкретистской «гаммы».

И дело вовсе не в том, что, по словам Н. Н. Моисеева, «за Индом… исчезает единый Бог», а в том, что цивилизации евро-азиатского Востока не склонны предоставлять свою сакральную вертикаль в монополию единственному видению Трансцендентного. Не следует сводить это различие между Западом и Востоком к монотеистическому пылу авраамических религий. На Западе эта тяга к единственному описанию сверхчувственной реальности имеет давние доавраамические корни. Вспомним, как Заратустра и его последователи – персидские цари – выкорчевывали «дэвовские» верования или как греки подверстывали богов всех известных им народов под свой олимпийский пантеон, утверждая интегрированную картину божественного семейства, правящего миром. К примеру, после эллинизирующей переработки исконная римская религия восстанавливается немногим полнее и достовернее, чем доисламские культы арабов.

Подчеркну: эта евро-азиатская дихотомия противопоставляет не сами по себе народы Востока и Запада материка (надо ли повторять ту банальность, что к Западу, вопреки убеждению многих европейцев и русских, неотъемлемо принадлежит и основная платформа ислама?), но принципы цивилизационного строительства, типичные для этих ареалов. Так, по окраинам платформ Китая, Индии и России, в зонах их влияния или прямого суверенитета обитают буддийские народы, но нет и, видимо, никогда не было буддийской цивилизации: мы знаем буддизм либо как тонообразующую религию в индийской религиозной «гамме», модифицировавшейся индуистскими культами, либо как религию-модификатор в «гаммах» Китая и Японии.

Определение цивилизации через одну религию есть дошедшая до нас от средневековья идея Запада. Вопрос только в том, насколько такое привычное самоописание западных цивилизаций покрывает подлинную историю их самих.

Известно, что в становлении своем молодые цивилизации охотно используют формотворческий и «энергетический» потенциалы религий, несущих на своих священных писаниях печать иных цивили-зационных ареалов. В этом смысле роль христианства в возвышении Евро-Атлантики и России сопоставима с миссией китайского буддизма в генезисе цивилизационных форм Японии. Но если в Японии динамика цивилизации маркируется возрастающей тонообразующей значимостью автохтонного синтоизма, то в Евро-Атлантике и России происходит иное: эти цивилизации после драматических опытов переосмысления и реформирования христианства приходят к преимущественному самовыражению в секулярных идеологиях «большого стиля». Сперва эти идеологии, с их скрыто «протаскиваемыми» постулатами трансцендентного порядка, образуют на Западе расширения «гамм» духовности, играя здесь роль, аналогичную роли религий-модификаторов в «гаммах» цивилизаций Востока. Но этим лишь закладывается основа для последующей перестройки западных «гамм», когда тонообразующая функция в них передается квазисекулярным доктринам. Потому прав был Тойнби, склонный исключать эпитет «западно-христианская» из титула евро-атлантической цивилизации и предпочитавший говорить просто о «западном обществе».

Наиболее ясным случаем возникновения и существования «цивилизации – высокой культуры» на монорелигиозной основе считают ислам. Но не все просто и здесь. Не кто иной, как Шпенглер, обосновал возможность трактовать феномен ислама по-другому, рассматривая его вместе с византийским православием на правах форм самораскрытия единой «высокой культуры». При таком описании история христианства на Ближнем Востоке обнаруживает замечательное сходство с судьбой буддизма в Индии: и там и здесь одна из туземных религий цивилизации постепенно утрачивает позиции в исконном ареале своего возникновения и расцвета, отступая за его пределы.

Параллелизм усугубляется включением образов Будды и Иисуса соответственно в каноны индуизма и ислама. Но на фоне тысячелетнего индуистско-буддийского симбиоза жесткая конфронтация православия и ислама, пытавшихся контролировать ближневосточную цивилизационную платформу, демонстрирует все то же принципиальное стремление цивилизаций Запада быть в каждую эпоху маркированными единым или лишь незначительно варьируемым видением сверхчувственной реальности, которое они признают за «свое», прочие либо отвергая, либо, при самой большой терпимости, принимая как этнографическую или психологическую экзотику. Так это остается даже и сейчас, когда Евро-Атлантика входит в пору постмодерного культурного всесмешения.

Как видим, отношения между религиями – картинами устроения Града Небесного и «цивилизациями – высокими культурами» как попытками строительства ареально самодовлеющего Града Земного неоднозначны и подвижны. Потому вульгаризаторским выглядит стремление С. Хантингтона преподносить любые религиозно мотивированные или религиозно рационализированные распри под этикеткой «цивилизационных столкновений».

В конечном счете мы не можем не прийти к парадоксальному заключению: хотя в каждый период своего зрелого существования «цивилизация-высокая культура» выступает как тип духовности и социальности, подведенный под религиозно или квазисекулярно трактуемую сакральную вертикаль, однако непрерывность бытия цивилизации не требует в качестве предпосылки ни неизменности социального устройства, ни постоянства сакральной маркировки. Меняются во времени маркирующие воззрения, ценности и институты. Цивилизация – оплот католицизма становится очагом секулярного либерализма («религии професса») и на 20 лет родиной национал-социалистического мирового проекта. Земля Будды разочаровывается в буддизме. Метрополия восточного христианства преобразуется в геополитическую «твердыню» ислама, а Святая Русь, объединявшаяся вокруг Белого Царя, оборачивается заветным «отечеством пролетариата всех стран». Важна не та или иная маркировка как таковая, но сама авторитетная маркированность народа или группы народов, поддержанная долгосрочным геополитическим строительством, за ареальной «оградой» которого тип духовности и социальности выявляет свой потенциал спонтанной эволюции, не прекращая, однако, «облучать» своим меняющимся воздействием соседние, духовно, социально и геополитически менее «специализированные» группы народов.

Но если мы видим одновременное наличие на Земле сразу нескольких «цивилизаций-высоких культур», то что же оказывается фоном для каждой из них? Ответ неоднозначен. «Высокие культуры», в том числе и как геополитические явления, существуют на планете не с начала человеческой истории: они все скучены на временном отрезке последних 5 тыс. лет, поэтому мы вправе говорить об «эре цивилизаций», которая перед нами выделяется из «доцивилизационных» тысячелетий, а перед отдаленными нашими потомками, возможно, будет представать также и на «постцивилизационном» фоне. Однако для бытия каждой отдельной цивилизации фоном служит прежде всего память о ее собственном предбытии – о том, что Данилевский называл «этнографическим состоянием» ее народов. Во вторую очередь таким же фоном ей может являться заранее встающий в сознании ее элиты образ грозящего ей «постбытия», способного наступить в силу разложения ее структурообразующих принципов без замещения их какими-либо иными, при полной утрате ее народами маркированности на мировой геокультурной карте.

Здесь-то хронополитическое понимание фона цивилизации обретает четкую геополитическую проекцию. Всякая цивилизация на Земле сосуществует с народами, которые, даже будучи втянуты в сферу ее геополитического строительства, тем не менее не принадлежат к ее этногеографическому ядру. Не все этносы вырастают в нации, созидая собственные государства. Тем более не все этносы и нации оказываются в состоянии основать собственную цивилизацию, поставив специфический тип огосударствленной социальности под особую сакральную вертикаль и в том черпая стимул для большого геополитического строительства. Этносы, не выросшие в нации, попадая в сферы суверенитета национальных государств, обретают статус национальных меньшинств – периферийных элементов нации.

Точно так же этносы и нации, не определяющие маркированности того ареала, где некая цивилизация развернула свое строительство, способны образовывать геокультурную периферию или полупериферию цивилизации, разделяющую с ядром последней лишь часть его характеристических признаков. Очень часто такая периферия переходит, континуально или культурной чересполосицей, в периферии соседних цивилизаций, так что народы и государства подобных «междумирий» образуют род этнополитического «бульона», над которым выделяются базисные цивилизационные платформы.

«Этнографическое» предбытие цивилизации можно представить как исходное состояние немаркированности ее народов, их невычлененности из «бульона», образовывавшего в ту первоначальную эпоху либо периферию каких-то других цивилизаций, либо вообще внецивилизационное пространство. Аналогичным образом вползание цивилизации в «постбытие» есть не что иное, как утрата народами и территориями прежнего ядра цивилизации их маркированности в отношении окраинных «междумирий» и «дикий полей», втягивание этих ядровых земель и народов в то «вечное становление» первичного «бульона», которое, к примеру, превосходно обрисовано Л. Н. Гумилевым в его трудах о Великой Степи.

Из написанного уже должно быть ясно мое отношение к неоевразийским попыткам моделировать Россию будущего как одновременно «великое славянское» и «великое мусульманское» государство. Если бы мы могли быть уверены в сохранении за Россией статуса «цивилизации – высокой культуры», то ответ на эти декларации должен бы быть следующим. До тех пор пока геополитический и вообще цивилизационный фокус России лежит в западной части материка, Россия разделяет и будет разделять общую склонность цивилизаций этого ареала – полагать вполне «своей» лишь одну религию, независимо от того, находится ли эта религия в центре духовной жизни общества или лишь служит модификатором тона, задаваемого некой формально секулярной идеологией. В этом положении вещей ничего не изменит государственная установка на веротерпимость и даже официально утверждаемая поддержка всех «традиционных религий» российских территорий.

На уровне национальной политики такая стратегия для России вполне допустима. Но органичное восприятие Россией как одной из «западных» цивилизаций материка второй религии на правах признанного модификатора духовной «гаммы» маловероятно, и «мусульманская» Россия не более правдоподобна, нежели «христианский» Ближний Восток или «мусульманская» Евро-Атлантика. Если же предполагать, вместе с некоторыми из нынешних российских идеологов, переориентацию в будущем страны на тихоокеанский ареал, то при разработке этого гипотетического макросценария столь же условно можно было бы допустить и примыкание России к тому материковому ареалу, где цивилизации характеризует сосуществование нескольких взаимодополняющих и высоко чтимых картин Трансцендентного.

Однако в подобном случае следовало бы признать, импонирует нам это или нет, что наибольшие шансы на включение в трансформируемую духовную «гамму» России получил бы отнюдь не ислам, а какие-то из религий индо-тихоокеанского круга. Знаменательно, что такого поворота – как бы предвосхищенного пресловутым «буддизмом» Л.Толстого, вполне осознававшимся его современниками, и утопией Н.Федорова с его параконфуцианской проповедью культа предков и вполне даосистской одержимостью технологиями «воскресительства» – уже сейчас, загодя, начинают страшиться православные публицисты. В частности, А. В. Кураев готов даже усматривать в мятежных настроениях некоторых групп российских мусульман нечто вроде «авраамического возмездия» в адрес России за ее дистанцирование от средиземноморского очага монотеизма.

В любом случае, будь фокус России как живой цивилизации смещен к западу или к востоку материка, реалистично было бы ожидать, что в XXI в., как и сегодня, ислам по праву сохранит на российской платформе свое положение «терпимой религии» народов, по цивилизационным характеристикам занимающих промежуточное положение между идентифицирующимися через русскую культуру ядром российской цивилизации и арабо-иранским ядром исламского человечества.

Но у проблемы есть и другая сторона: вопрос о будущем ислама на севере Евро-Азии нынче приходится ставить с оглядкой на условия, когда маркированность «России русских» – страны «недоправославных экс-коммунистов» – отчаянно расшатана и империя без сакральной вертикали живет инерциями русской культуры и государственности под прогнозы экспертов, сулящих ей превращение в цивилизационно бесстильную пристройку к геоэкономическому Югу. Я сознаю, что из предложенной выше концепции должны прямо вытекать определенные «контревразийские» предупреждения и выводы для России. Но в той мере, в какой они еще не очевидны непосредственно из написанного, я намерен их обосновать в отдельной работе. Пока же подчеркну лишь: органической частью разрабатываемой мною геополитической модели является неприятие формулы «Россия-Евразия» при том, что Евразия (или «внутренняя Евро-Азия») мною последовательно трактуется в качестве того исторического и этнографического фона, над которым Россия поднялась 500 лет назад и с которым она рискует, как некая «евразийская Атлантида», по своем расточении слиться вновь.

И наконец, указывая на конституирующие любую цивилизацию фундаментальные отношения «маркированности-немаркированности», «фигуры-и-фона», имеем ли мы право в тех же категориях трактовать отношения между цивилизациями? По-видимому, да, но с оговоркой, утверждающей, что применительно к подлинному «столкновению цивилизаций» эти отношения релятивизируются, изменяя свой характер в зависимости от того, с системой отсчета которой из цивилизаций соотносит себя наблюдатель. Лишь чисто теоретически все цивилизации мыслимы как факторы, которые нацелены в одном направлении, преодолевая этнографическую инерцию «вечных повторов» (по Ерасову). На практике же расхождение между образующими принципами разных цивилизаций ведет к тому, что каждая из них способна предстать перед другой как разновидность хаоса, особо опасная, ибо целенаправленная и обладающая собственной «монструозной» рациональностью. Так в XVI в. европейцы предстали перед цивилизациями Южной Америки, а в XIX в. – «белые варвары» Евро-Атлантики и России перед китайцами, в таком же свете немало европейцев, вроде де Кюстина, воспринимали российское присутствие в Европе, а русские консерваторы – западное воздействие на наше общество

Потому разрушение и подрыв чужой цивилизации могут расцениваться как цивилизационный драконоборческий подвиг победы над зловреднейшей ипостасью хаоса Ничего не поделаешь «Цивилизации-высокие культуры» – впрямь высшие формы организации Града Земного. Но всякий Град Земной, даже наихристианнейший, если поверить блаженному Августину, в истоках своих разоблачается как Град Дьявола.

В современной России нестабильность в сфере социальных, этно-национальных и конфессиональных отношений обусловлена комплексом причин как общемирового, так и внутреннего, российского свойства. Каковы же те мировые вызовы, которые способны сегодня прямо или косвенно влиять на обострение ситуации в стране?

К концу ХХ столетия господствовавшая в мировом сообществе идеология «развития для всех» постепенно сменяется логикой глобального управления, основанной на принципах системного контроля над ресурсными и финансовыми потоками, на выстраивании «мировой властной вертикали» субъектов международных связей. Средствами новой политики становятся, в частности, технологии манипулирования глобальным долгом, игры на финансовых рынках, методы продуцирования рисков, управления хаосом, применяемые и с целью извлечения необходимых ресурсов, и для динамичного контроля над социальными процессами на планете.

Народы, становящиеся объектом подобной политики, испытывая стеснения, в свою очередь бросают вызов хозяевам нового миропорядка, причем опираясь в своих действиях также на фактор свершившейся глобализации. Формами ответа становятся подчас столь извращенные деяния, как трагедия 11-го сентября 2001 года, равно как и предшествующие ей, а также последующие акты «системного терроризма», грозящие превратиться в своего рода чуму ХХI века.

В современном мире, в ходе нового переселения и смешения народов, религиозные и этнические сообщества, взаимопроникающие, подчас небеcконфликтно обитающие на одних территориях, заметно обновляют социальную ситуацию, выдвигая на повестку дня вопрос о путях и самой возможности гармоничного сосуществования в глобализированном, мультикультурном сообществе.

В последнее время все больший интерес вызывает, и все чаще обсуждается, историческое будущее мировых религий, в особенности – направления развития ислама. Мы наблюдаем с одной стороны возрождение социальных, политических амбиций одной из основных мировых религий, но одновременно и попытки адаптации мусульман к образу жизни западного общества. И вместе с тем – стремление части сообщества произвести на свет идеологию воинствующего исламизма, имеющую мало общего с обликом ислама как религии. Тем не менее, нарождающаяся на свет идеология – демонстрирующая подчас, как это ни странно прозвучит, признаки, характерные для эклектичных постмодернистских конструкций – пытается утвердить себя на планете в качестве специфического трамплина для доктрины мировой насильственной революции, носительницы плевел мировой гражданской войны.

Действительно, столкновение в объединенной в глобальную целостность Ойкумене двух неправедных сил – Нового Севера и Глубокого Юга – способно породить явление миру того, что можно было бы определить, не как IV мировую войну, но, скорее, как первую гражданскую войну общепланетарного масштаба (First Global Civil War).

Наше время отмечено опасными извращениями духа, прозорливо охарактеризованными на грани fin de siècle покойным папой Иоанном Павлом II как культура смерти. Данная культура проявляется в выходящей из глубин подсознания тяги части человечества к массовой деструкции и самоуничтожению. Эта тяга, носящая порой почти иррациональный характер, эксплуатирует разнообразные достижения цивилизации и проявляется в широчайшем диапазоне: от узаконенной эвтаназии до имеющих высокотехнологичную основу событий 11 сентября 2001. Но наиболее драматично – в нарастающей на протяжении последних лет эпидемии террористов-самоубийц.

Кризис этот грозит обрушиться и на многонациональную, поликонфессиональную Россию-РФ – страну, населенную многими народами, исповедующими различные религии. Здесь также обнаруживаются политические силы и скрыто, и явно пытающиеся перенести нарастающий конфликтный потенциал на российскую территорию, утвердив Российскую Федерацию в качестве вынужденного партнера и одновременно – жертвы противоборствующих сторон.

В подобных условиях социальный опыт России – страны с многовековой историей, на разных этапах своего пути, реализовывавшей собственную версию сосуществования людей различного этнического и конфессионального происхождения, сообществ, отличающихся в своем понимании трансцендентных ценностей и мировидении – этот опыт приобретает в наши дни совершенно особую ценность.

В чем смысл тернистого пути России? Один из ответов на подобный «вечный» вопрос – со всеми оговорками и присущими человеческому естеству огрехами – для страны все же, в целом, не были характерны ни насильственная русификация, ни насильственная христианизация входивших в империю многочисленных народов. Подобная позиция объяснялась не в последнюю очередь специфическим мировидением, побуждавшим правителей государства выступать державными попечителями о множестве племен с разными языками, обычаями и верованиями – людей, совместно переживших весьма непростые коллизии, представлявших как бы «мир в себе» под общей имперской властью.

Советская версия специфической реформации страны основывалась – в числе других оснований – на идее ускоренного перехода в модернизационную фазу истории, где религии сохранялись бы лишь в качестве рудиментов прошлого. А многочисленные народы, населявшие СССР, должны были по замыслу устроителей так или иначе, но при этом на равно редуцированных, окороченных основаниях, приобщаться к историческим свершениям державы.

Провал большевистского проекта обернулся не только трагическим распадом прежнего государственного организма, но также восстановлением достоинства традиционных религий и культурных ценностей, обитающих здесь народов, декларацией о намерении возродить попранное личное достоинство человека и гражданина. Другое дело, что декларации и практика их реализации приводят подчас к совсем не очевидным для «отцов-основателей» того или иного социального проекта результатам…

Однако тернистая история государства Российского: страны, претерпевшей на своем многовековом пути немало трудностей и скорбей – на бескрайних, «от моря до моря» пространствах которой долгое время сосуществовали народы, придерживавшиеся разных конфессиональных ориентаций и культурных ценностей, – все это создавало весомые аргументы для секулярного устроения государственной оболочки державы на основе принципов, которые в наши дни определяются специалистами как «гражданская религия».

В период советской истории понятие это, хотя и существовавшее под совершенно иными именами, было наполнено единообразным, причем не слишком приятным и весьма памятным содержанием. В нынешние времена, однако, создаются предпосылки для иной трактовки концепции сосуществования и сотрудничества различных этнокультурных и конфессиональных групп под эгидой единого национального суверенитета. Понимание идеологии уважительного добрососедства как пространства свободы совести, порождающего у соотечественников этику гражданской уверенности.

Сосуществования, основанного не в последнюю очередь на признании высокой ценности общей исторической судьбы, единого социального наследия, совместно обретенного непростого опыта и разделяемого согражданами страны совокупного образа будущего.

На последнем моменте следует, наверное, остановиться особо. Совокупный образ будущего является высоко значимым компонентом общественного сознания, который формируется в рамках культуры гражданского общества и реализуется активной частью граждан – так называемым политическим классом. А через посредство соответствующего устроения практики – деятельно осмысливается и истолковывается пройденный страной исторический путь. Оглядываясь на этот пройденный путь, мы видим, что одной из констант многовековой русской истории выступают полифоничная социальность и государственность (включившие в себя в той или иной пропорции различные, порой чрезвычайно различные, компоненты также и большевистской реформации).

Вместе с тем России-РФ сегодня угрожают раздор, разделение и упадок по причинам не только общемировым, но и сугубо внутренним. На этнокультурные и национальные процессы в стране существенное влияние оказывает фактор (о чем уже неоднократно приходилось писать) мировоззренческой, идеологической пустоты, отсутствия смыслового каркаса, кризис социальной и политической философии, системы национальных ценностей, которые были бы признаны не только государственными институтами, но, что, пожалуй, более важно, также и российским обществом.

Никакой реальной, конструктивной деятельности государственными институтами и федеральными ведомствами по заполнению этого мировоззренческого, а также морального и этического вакуума в настоящее время не ведется. Неудивительно поэтому, что «естественным» следствием подобного положения вещей оказывается заполнение данной пустоты различными радикальными этническими или конфессиональными – измами, подчас переводящими культурно-религиозную проблематику в русло прямого политического вызова.

Население России, и, прежде всего, молодежь, руководствуясь гражданским инстинктом, ищет осмысленную и идеологизированно окрашенную информацию, которая способствовала бы утверждению чувства национальной гордости россиянина. Однако предпринимавшиеся до сих пор попытки разработать национальную доктрину России сталкиваются со сложнейшей проблемой преодоления синдрома 1991 года – болезненной памяти о крушении державы, несмотря ни на какие лексические и семантические аббревиатуры воспринимаемой как Великая Россия, которую мы потеряли.

Все отчетливее осознаваемое народом предательство национальных элит того времени, в том числе российских, порождает разочарование и гнев, являющиеся одним из энергийных источников этнического и квазирелигиозного экстремизма. Столь же малопродуктивным оказывается тезис о «проигранной третьей мировой войне» – тем более что исторически он уязвим, представляя собой некоторую ретроспективную аберрацию памяти. Холодная война заканчивалась и фактически закончилась по обоюдному согласию сторон уже в конце восьмидесятых годов (1988–1990 гг.), что было ознаменовано, в частности, июльской встречей 1991 г. глав «большой семерки» и разрабатывавшимся в контексте встречи дизайном нового мироустройства, естественно, со своим набором плюсов и минусом. Распад же СССР не в последнюю очередь явился следствием процессов своекорыстно запущенных частью обанкротившихся «элит» в обстановке «послевоенного расслабления»…

На наш взгляд, в настоящее время, по причинам как внешним, так и внутренним, особую ценность может приобрести доктрина, которая была бы в состоянии обозреть новый исторический ландшафт и усмотреть, опознать в крушении общероссийской государственности пятнадцатилетней давности и резком зигзаге ее исторического пути проявление замысла Провидения. Замысла, возможно, предполагающего, что участь России – в перспективе разворачивающегося XXI столетия – способна раскрыться как предназначение всечеловеческое, мировое. Не исключено – хотя никоим образом и не гарантировано – как предназначение по-своему горькое, трагически унизительное или величавое, однако все же имеющее некий глубинный историософский смысл.

Мы полагаем, что перед проступающими симптомами угрозы глобальной гражданской войны Россия должна ясно осознать и заявить: она не на стороне экстремизма, усугубляющего неправедные черты мирового порядка. Но она и не с теми, кто делает ставку на насильственный переворот и новую деспотию. Для подобного выбора у нее имеются не только прагматические, конъюнктурные, но также исторически обоснованные духовные, метаисторические предпосылки, в том числе связанные с перспективой возрождения животворной традиции, отмеченной великими именами Сергия Радонежского и Нила Сорского.

История свидетельствует, что падение мировых империй слишком часто сопровождалось разрушением основ нормального человеческого общежития. А в условиях распространяющейся сегодня культуры смерти, когда речь идет о самих начатках антропологического бытия, такая перспектива выглядит особенно опасной. Можно сказать, что балансирование человечества на краю истории и угрожающее основам цивилизации разрушение мирового порядка, – который при всех своих отрицательных свойствах и негативных проявлениях, однако же, удерживает мир от падения в пропасть зла и анархии – заставляют с тревогою задуматься, что ждет людей в случае утраты этой скрепы. Можем ли мы внятно предложить миру лучший и более гуманный проект?

В качестве предупреждения позволительно вспомнить сценарий из Откровения Иоанна Богослова, в котором грядущее разрушение универсального Вавилона морально осуждаемого за непомерные претензии, за то, что на него падает кровь всех убитых на земле оборачивается в итоге возведением на дымящихся руинах еще более чудовищного Царства Зверя. Сегодняшний мир с расползающейся трупными пятнами по планете культурой смерти, подчас возводимой в сан псевдорелигиозной идеи, кажется, слишком перекликается с этим предупреждением…

Иначе говоря, мировые тенденции в их крайнем развитии – позволим себе это заметить – чреваты рождением антицивилизации – своего рода цивилизации смерти. В подобных условиях Россия обязана провозгласить и, главное, утвердить в своих сложных обстоятельствах высокую культуру жизни, противостоящую надвигающемуся на глобальное человеческое сообщество темному призраку, во всех его многочисленных и часто лукавых проявлениях.

Культура жизни должна не только утверждать значение жизни как таковой, но и высокое достоинство личности, быть освящена знаковой для ряда традиционных религий идеей сближения и согласия человека с Богом через праведное, солидарное жизнеустройство человеческого общежития.

В заключение вернемся к непростым, часто нелицеприятным вопросам и дилеммам, связанным с историей России, к необходимости углубленного прочтения казавшихся в свое время столь очевидными и азбучными прописей. История России все еще нуждается в декодировании многих сложившихся стереотипов.

Так в советскую эпоху Россия-СССР, наряду с очевидными язвами и пороками системы, включая насильственное переселение этнических групп, прямое и косвенное подавление конфессий, одновременно выступала носительницей собственной версии «идеологии развития» для тех народов и политических групп, которые считали западную версию этой идеологии по тем или иным причинам для себя неприемлемой. Временами, подводя человечество к грани ядерного катаклизма, страна, парадоксальным образом, в то же время подчас удерживала мир от падения в пропасть хаоса и раздора. И даже декларировала вместе с западной цивилизацией миссию утверждения на планете признанных эпохой Модернити ценностей прогресса. Стимулируя, таким образом – наряду с гонкой вооружения – провозглашенными, пусть часто и лицемерно, принципами, интенсивное состязание в «списке благодеяний» систем человеческого мироустройства…

Лицемерие, по мысли Ларошфуко, есть дань несовершенного человеческого естества добродетели, иначе говоря, при подобном положении вещей добродетель остается на пьедестале, а порок вынужден скрывать свое истинное обличие. С кризисом же и распадом идеологии развития, причем в глобальном масштабе, возникает пока еще смутный образ новых конструкций мирового сообщества, с иными ценностными и политическими ориентациями, а сжимающаяся Россия-РФ в настоящий момент фактически снимает с себя ответственность за мировой порядок, в частности, за ошибки, творимые новой мировой элитой.

Однако страна в состоянии – более того призвана проявляющимися грозными тенденциями – предоставить действенную защиту населяющим ее пространства людям всех национальностей и религий. И не только им. В тревожном современном, или быть может уже правильнее сказать постсовременном мире, она должна оказывать поддержку всем, кто готов связать с Россией свою судьбу, да и не только им.

Мы также хотели бы надеяться на готовность и способность русского мира, опирающегося на обширное духовное и культурное наследие, на присущий его обитателям инновационный пафос и склонность к социальному творчеству приступить к выстраиванию интеллектуальной и социальной концепции, несущей образ будущего, которая отвечала бы чаяниям народов не только самой России, но и других стран и континентов.

Перефразируя слова знаменитого писателя, мы должны в заключение сказать: не империя, но прояснение духа в остатке – духа не утраченного, но помраченного в советскую эпоху, – вот истинное призвание России в наступающую эпоху, призвание универсальное. Все остальное приложится: национальный мир, технологические свершения, надежная внешнеполитическая стратегия и верные союзники в новых деяниях общества.

Книга Бориса Межуева первоначально звалась просто «Кризис доверия» – и эти слова несли ее смысл стенографически сжато, хотя, пожалуй, и столь же затемненно, как смотрится стенограмма для не посвященных в это письмо. Речь шла, и по-прежнему идет, о доработанном варианте заглавия о ценностном кризисе, врожденно присущем «объединенному миру», где мы живем. На языке структурно-функциональной социологии эту ситуацию можно бы выразить как отсутствие у этого образования действенной подсистемы – за исключением Голливуда, – обеспечивающей ему поддержание паттерна и снятие возникающих и накапливающихся напряжений. Историческая картина, встающая со страниц книги, поражает ухмылкой своей диалектики. Сообщество, уже ряд столетий одержимое процессом Революции – обесценивания и низложения авторитетов и ценностей, – обретает в этом процессе высвобожденную энергию для покорения мира. Но лишь с тем, чтобы заразить этот мир тем же духом революции, теперь уже поднимающимся против самого торжествующего сообщества и против его достоинства и превосходства.

Однако сходная издевательская диалектика глядит на нас и из частных сюжетов отдельных статей. Лидеры признанных миром революционных противоцентров – антагонистов Запада сговариваются в 1970-х с его заправилами о связывании тех антисистемных сил, что способны были бы бросить перчатку «историческому выбору», состоявшемуся по сторонам фронтов холодной войны. А в 2000-х верхушка «объединенного мира», опираясь на идеи ренегатов из троцкистов, пытается оседлать фантом Всемирной Демократической Революции, развернув его против автократий за пределами Запада – и тем самым толкая местных «автократов» в объятия глобальной антисистемщины, маоистской, исламистской, необольшевистской или какой-нибудь иной, новодельной.

Я хочу здесь поговорить о том, чем мне близка книга автора, с которым мы сотрудничаем и спорим уже без малого пятнадцать лет. Прежде всего – заключенной в ней памятью. Памятью о многом, готовом провалиться в расселины исторического забвения, присущего десяткам наших так называемых политологов.

Я раскрываю страницы «Кризиса доверия» – и рисуется великое разрядочное размежевание с приемами Р.Никсона, Г.Киссинджера и Дж. Форда в Москве и Владивостоке, с «семейными жалобами» Брежнева В.Жискар д’Эстену на зануду Дж. Картера, который надоел генсеку нравоучительными письмами («За кого он меня принимает?») и с такой же «домашней» репликой в ответ: «Не принимайте всерьез. Он всем пишет. Мне он тоже пишет». С возгласом Мао Цзэдуна в адрес Никсона: «Я люблю правых? Я радуюсь, когда к власти приходят люди справа». Межуев мне как-то говорил, что ребенком воспринимал Форда, мелькающего в новостных программах телевизора, как почти что «зарубежного члена советского политбюро».

Листаю дальше, заглядывая в посвященную мне статью, – и мимолетно прочертится недолгий «новый мировой порядок» Буша-старшего с наметившимся обручем Демократического Севера (включая горбачевский новомышленческий СССР), опоясавшим мир, блокируя попытки геополитических революций. Когда «Буря в пустыне» шла на взбунтовавшийся Ирак под благословение Кремля, Эль-Рияда и Тель-Авива.

альше, дальше. 2001-й. «Грянь и ты, месяц первый, Сентябрь!». В рижском казино перед не выключающимся телевизором делаются ставки – который из Близнецов рухнет раньше. В Москве в ушах моих звенят, выплыв из юности, строки: «Как будто спрятаны у входа, / За черной пастью дул / Ночным дыханием свободы / Уверенно вздохнул». Мой кот Леопольд на два месяца превращается в «Усаму-Полосаму», а сослуживец по одной из моих служб – типичная для столицы гремучая смесь идейного либерала и старого дурака – радостно бубнит, что «теперь ужо Буш всех построит».

А вот и 2005-й. Заседание оппозиционного клуба. Голосня, что Путин с его министрами-экономистами падет не раньше, чем через три дня, – уж такой наезд на него в американских газетах, «потому что американцы всех – всех, всех!!! – хотят демократизировать». И «революция у нас будет не оранжевая, а – «березовая» (так и нарываются ребятки на березовую кашу. – В.Ц.), нет, не березовая – «седая» (это в честь пенсионеров, которых в те дни монетизации-социалки прессует «глупая» власть, как-то не смекающая, что сроку ей оставляют три дня).

Память откликается на эту книгу то полупритворной ностальгией («не остановишь – остановите! – не остановишь!»), то открытой издевкой: как напомнить тем ребятишкам об их голосне меньше чем трехлетней давности? Ведь выпучат очи: да ты, собственно, о чем, друже, о какой такой? березовой?

Но значение книги Межуева для меня вовсе не сводится к радости исторических узнаваний. Глядя на эпохальный сюжет, складывающийся из эпизодов статей, я не могу не задаться вопросом, как человек, с 1990-х работающий над поэтикой историко-политических текстов: кто основной персонаж этого сюжета? Чью судьбу обсуждает автор, излагая и анализируя игрища западной – особенно американской – мысли вокруг чертежей «объединенного мира»? Мне дорог ответ Межуева на этот вопрос. Будь этот ответ другим, книга представляла бы для меня гораздо меньший интерес.

В ряде ее мест проглядывает терминология неомарксистов валлерстайновского толка с их контрастами Центра, Периферии и Полупериферии, людей, для которых главный герой новой и новейшей истории – капитализм, объявший планету своей так называемой мир-системой, а все надстроечные напряжения политики, милитаризма, культуры происходят из перипетий неэквивалентного (эксплуататорского) обмена. Но при сколько-нибудь внимательном чтении становится видно, что акценты у Межуева поставлены иначе и коллективный герой у него не тот.

Сама топика «кризиса доверия» разнокультурных народов к элитам, выстроившим объединенный мир, слишком уж напоминает мне не И.Валлерстайна, а А.Тойнби. Как известно, у последнего роковым фактором в излагаемых им историях цивилизаций неизменно оказывается обнаруживаемая элитами в некий срок неспособность интегрировать общества, подтачиваемые протестом внутреннего многоплеменного пролетариата и напором пролетариата внешнего, материально сцепленных цивилизаций, но не питающих доверия к ее ценностям и не полагающих в ней «своего сокровища и своего сердца». Потому-то тема «Кризиса доверия» у Межуева наталкивает на мысль, что предметом его книги выступает приключение одной из таких цивилизаций – то есть этнокультурного сообщества, которое однажды под знаком определенной религии усвоило представление о себе как об Основном Человечестве на Основной Земле, якобы замкнувшем на своем предназначении судьбы всего человеческого рода.

В одном из выступлений Межуева прозвучала мысль, очень впечатлившая меня – и проливающая свет на многое в его книге, а именно мысль о рождении цивилизаций из решимости народа или народов быть цивилизацией, то есть быть Основным Человечеством. Похоже, всякая из них когда-то конституировалась подобным героическим и предерзким решением. По Тойнби, вызываемые к жизни первичным вызовом цивилизации в последующем надламывались и несли кару из-за неспособности их элит совладать с каким-то вызовом из последующих предложенных сфинксом-историей. Но мне думается, что кто-нибудь из античных историков с их зацикленностью на идее божественного наказания героям и народам за сверхчеловеческую дерзость (гибрис), получив истории цивилизаций в свое распоряжение для рассказа, скорее бы выделил в рисуемых коллективных судьбах мотивы возмездия, карающего гибрис-самонадеянность первоначального решения о себе как об Основном Человечестве. Возвышение наивного трайбализма до образа высокой культуры, защищенной броней якобы «богоотмеченных» геополитики и геоэкономики.

Перечитывая блестящие описания разных мир-экономик во «Времени мира» Ф.Броделя, нетрудно ухватить, что практически каждая цивилизация тяготеет к выстраиванию своей мир-экономики, превращению в ее базу доступного круга земель и морей. Но экономический (и шире – социально-экономический) ракурс лишь один из нескольких, в которых биография цивилизации реализуется как целостный героический и гибристический сюжет. Современный неомарксизм должен быть урезан в его претензиях и помещен на подобающее ему – и так вполне респектабельное – место в системе штудий, посвященных истории единственной цивилизации, сумевшей, по Валлерстайну, снять все препятствия перед экспансией своего капитализма и в силу этого вырасти по широте своего влияния и своей ресурсной базы в цивилизацию планетарную, заложить постройку «объединенного мира». Как ни курьезно, сама эта уникальность законно делает Запад своеобразным эталоном в цивилизационных исследованиях, предоставляя ему возможность более развернуто представлять многие латентные в прошлом стадиальные тенденции подобных сообществ (вроде эпизода городской революции с утверждаемым главенством города над деревней или воздвижения «Империй Позднего Часа», тяготеющих ко «всемирности» – каждая в своих масштабах).

Неомарксисты валлерстайновского толка склонны рассматривать «цивилизационный» подход к современной международной политике как превращенную форму политического расизма и/или как отражение неудачи США в качестве мир-системного гегемона. В немалой степени это справедливо, если имеется в виду, например, мистифицированный рассказ С.Хантингтона о нынешнем мире как арене распри множества цивилизационных человечеств, вступающих в битву на разломах между ними. (Однако сам Хантингтон уже к рубежу веков в своей статье «об одинокой сверхдержаве» и «полутораполярном мире», uni-multipolar world, во многом преодолел подобное видение.) Я полагаю, сегодня цивилизационная парадигма должна исходить из феномена напряжения между «уникальностью» и «всемирностью» Запада. В основу этой парадигмы надо положить рассказ о цивилизации, сумевшей охватить мир, материально втянуть в свою сферу множества общностей, привыкших рассматривать себя как Основные Человечества, – и создавшей тем самым внутри «объединенного мира» неизбывные напряжения, порождающей тот самый временами ползучий, временами полыхающий кризис доверия, который лишь до поры до времени скрадывала описанная Валлерстайном демагогическая «геокультура развития для всех». При таком подходе неомарксизм становится отраслью пересмотренной цивилизационной парадигмы.

Я здесь бы должен добавить, что помимо прочего эта школа в своем изложении истории Запада обнаруживает замечательную однобокость, игнорирующую существование динамик, перекрывающихся социально-экономической, но не выводимых из нее. Так, неомарксисты разделяют с множеством либералов трактовку евро-атлантической истории в виде цепи торговых, позднее торгово-промышленных талассократий и финансовых гегемоний, протянувшуюся от Венеции (и Генуи) через Португалию и Нидерланды к «владычице мира» Британии и, наконец, к США как держателю униполярного, планетарного порядка. Неомарксисты и либералы как бы не замечают, что в судьбах Европы XIX века Британия (несмотря на славу Ватерлоо) играла крайне ограниченную роль, оставшись со своей «блестящей изоляцией» в стороне от крупнейших, обвальных изменений в балансе тогдашней метрополии Запада – от заката Австрии и возвышения в Центральной Европе Второго рейха, притянувшего под свою руку Вену и показавшего явное военное превосходство над разгромленной им Францией. Хороша же «владычица мира», опомнившаяся, когда германские военные советники уже сидели в Стамбуле, а железная дорога из Берлина потянулась к Багдаду!

Наоборот, неомарксисты, как и либералы, не видят той второй функциональной генеалогии, внутри которой США (и Британии) в противостоянии Второму и Третьему рейхам, а затем и Советскому Союзу времен Ялтинской системы наследуют вовсе не Венеции, не Генуи, не Португалии и не Нидерландам, а Франции как силовому центру Западной Европы, выходящему на Атлантику и пребывающему в постоянной геостратегической тяжбе с другим центром Европы, восточным, зарейнским – сперва со священной Римской империей (Австрией), а потом с объединенной Германией.

Эта идущая из Средневековья геостратегическая биполярность Запада выросла в биполярность мировую вовсе не через колониальное строительство морских и торговых гегемоний, но сперва через втягивание России в европейский баланс на стороне хиреющей Австрии; потом – через распрю русских с немцами за «австрийское наследство», за статус восточного центра в Европе; через размалывание германской мощи между Россией и заступившим место Франции англо-американского блоком; и наконец, через окончательное смещение восточного центра после Ялты и Потсдама за пределы коренной Европы и трансформацией этого центра во внешнего врага западной цивилизации. Именно через эти геостратегические стадии, игнорируемые как либерализмом, так и неомарксизмом, проходил «эмбриогенез» нынешнего квазиуниполярного, «объединенного мира» – с Западом как его средоточием, но и с непременной фигурой некоего периферийного или полупериферийного врага как поводом для консолидирующей мировой тревоги.

Да, англосаксам удалось – или пришлось? – сплавить в XX–XXI веках две генеалогические линии, которые веками тянулись, не сливаясь: преемственность центров, повелевающих морями и орудующих финансами с преемственностью геостратегических «столпов» Запада, примыкающих к Атлантике. Но этот очевидный факт как бы подытоживающий, замыкающий два плана эволюции романо-германского Основного Человечества, не оправдание для тех благоглупостей, которые позволяли себе неомарксисты в 1970-1980-х, предрекая, что в недалеком будущем кубок гегемонии перейдет от перенапрягшихся США к очередному экономическому чемпиону – Японии, подобно тому, как когда-то он перекочевывал от венецианцев к португальцам и голландцам. Конечно, экономического кризиса 1990-х, тряхнувшего Японию, тридцать лет назад было не представить. Но разве не было уже тогда понятно, что Япония никогда не потянула бы роль силового центра Запада и не обеспечила бы функционирования «объединенного мира», в том числе и его геоэкономики, в немалой мере живущей за счет планетарного пастырства американцев. В этом смысле совершенно справедливы сочувственно приводимые Межуевым предупреждения Найла Фергюсона на счет часа аполярности, который грозил бы наступить в мире с надломом США, обрушивая, в частности, многие ставшие привычными геоэкономические схемы и практики.

Цивилизационная парадигма – рассмотрение мира, где мы живем, как одного из миров, выстраивавшихся разными Основными Человечествами, – не должна быть отождествляема ни с доктриной «столкновения цивилизаций» a la вульгарный Хантингтон 1990-х, ни с культурологическим стебом о «диалоге цивилизаций» и их «симфонии». Конечно же, эта парадигма должна включать особый род культурологии, связанный прежде всего с анализом множеств псевдоморфозных явлений «объединенного мира», которые внутренне воплощают напряжение между западными формами и инородными смыслами и функциями, соотносимыми с памятью чужих сакральных вертикалей (замечательный пример такого анализа – статья Межуева о судьбах русского рока). Но в то же время она обязана выступать как программа исследований политологических, военных, миро-экономических и т. д., многие из которых так или иначе соприкасаются с проблематикой Революции.

Я слишком во многом солидарен с работой Межуева, чтобы сколько-нибудь болезненно воспринимать наши разногласия, в частности его упреки в адрес моего «шпенглерианства». Конечно же, я восхищаюсь Шпенглером как разработчиком замечательных сюжетных партитур, приложимых к ритмам разных цивилизационных сообществ, – в том числе, оказывается, и к России, что я пытаюсь продемонстрировать последние десять лет, вопреки предрассудкам самого Шпенглера. Не менее велик он в моих глазах и своим открытием того положения дел, что «высокие культуры» способны (какое-то время и в определенных аспектах) реализовать свой индивидуальный ритм, будучи включены внутрь политических, экономических и информационных империй, созидаемых иными «высокими культурами». Этот вывод Шпенглера дает ключ к осмыслению «двоеритмия», характеризующего ряд человечеств, вовлеченных в «объединенный мир». И как не чтить мне человека, завершившего второй том «Заката Европы» предсказанием о том, что эпохальное состязание между деньгами и машиной, завершившись победою денег, освободит место для последней великой войны в истории Евро-Атлантики – «войны между деньгами и кровью»?

Повторяю, я высоко ценю мысль Межуева о возникновении цивилизации из решимости группы людей стать цивилизацией, Основным Человечеством. Но, право же, это отважное «рождение из решимости» не противоречит не только тойнбианскому мифу Первородного Вызова, но и шпенглеровскому постулату завязи «высокой культуры» в переживании «мирового страха». Напомню, что, во всяком случае, «младенческие крики» западной и российской цивилизаций замечательно предшествуют приближению эсхатологических дат – соответственно тысячелетию от Рождества Христова и седьмому тысячелетию (в 1492 г.) от сотворения мира.

Мне думается, существенной подоплекой неприятия Межуевым моего «шпенглерианства» является его склонность (как и другого глубоко уважаемого мною современного мыслителя – А.И.Неклессы) к идее интегральной «христианской цивилизации». На мой же взгляд, история «высоких культур» побуждает говорить о существовании различных христианств, по-разному аранжированных христианских сакральных вертикалей, никогда не преодолевавших, но спиритуализировавших и закреплявших проекциями в высший план разделение и расколы Града Земного. Небольшая статья Межуева о христианстве Дж. Буша-младшего и его «неоконовского» окружения с их походом против исламизма слишком уж наглядно прочерчивает образ этого их христианства – на русский взгляд – как скопища муторных ересей, коим русский православный, ознакомясь с ними, не возьмется пожелать победы скорее, чем их мусульманским противникам.

Не менее, чем этот вывод, ценен для меня тезис автора, что последнее и единственно реальное препятствие к слиянию России с универсалистским пространством постхристианской пан-Европы способна явить лишь мотивировка религиозная (или, уточнил бы я, крипторелигиозная) – черпающая земные соки в нынешнем дистанцировании России от контроверзы Центра и будоражимых кризисом доверия периферийных революционных сил. Вопрос стоит, по Межуеву, об осмыслении Российского государства, российской земли как «пространства свободы» в данном антагонизме – и это прописано очень удачно. Помнится, еще в начале 1990-х кто-то из наших политологов говорил, что в проступающем мировом раскладе именно Россия могла бы воплотить новое Движение неприсоединения, – но тогда эти удивительные слова были почти не расслышаны и непонятны. Подобное (крипторелигиозное) осознание времени и места России должно встать заслоном от нечестивых идей типа призывов к ней поучаствовать в «единении белой расы». В русской памяти должен накрепко засесть полуапокрифический рассказ об одном из сильнейших наших боксеров, который перед рингом в Америке на похвалу противника-негра, что, дескать, «против меня ни одному белому не устоять», отвечал: «А я тебе не белый. Я – русский». И победил.

Христианская сюжетика, будучи заложена в русские когнитивные подосновы, предостережет наших детей как против доверия к миражам «объединенного мира», так и против связывания светлых надежд с обетованиями мировой революции (хотя бы в духе проповеди Г.Джемаля, уверяющего, что с крахом современных глобальных элит, окормляющих Владыку Мира Сего – Иблисаа или Люцифера – энергией вампирически обираемых этими элитами масс, грянет последний срок неправедного миродержца и проступит Царство Божие). Мне в последнее время не раз приходилось печатно вспоминать как грозную притчу тот эпизод из «Откровения» Иоанна, где мировая революция («восстания десяти рогов»), сметая с благословения небес нагло властвующий над царями земли и народами универсальный Вавилон, пролагает путь восприемлющему его наследие еще более омерзителньому Царству Зверя. Если перейти на язык Джемаля, я сказал бы, что Иблис всегда проявлял в истории охоту и умение сдавать на расправу работавшие на него элиты – с тем, чтобы вербовать еще более эффективных кормильцев из рядов революционных фаланг.

Мало кому сегодня не очевидна нелепость мысли Ф.Фукуямы, будто отсутствие у подрывных сил и движений единой антисистемной идеологии означает навечное «устаканивание» истории в пользу господствующего порядка. Бог всех неудовлетворенных вожделений, зовущий себя Справедливостью (как выражались об оной де Сад и Камю), тысячелико культивирует кризис доверия, гегемоном же революции, в том числе и идеологическим, окажется в конце концов та сила, которая с наибольшей агрессивной эффективностью заявит о себе при переходе кризиса в открытую политическую форму (как российские большевики в 1917-м, до того игравшие минимальную роль на отечественной политической сцене). Пока что и контрэлитарные группы, исполняющие призвание стивен-кинговской Червоточины Мира, не способны помыслить себя иначе, чем внутри порядка, который они изгрызают, что придает антисистемщине характер исключительно застойный. Точно так же часть порядка изображают из себя «полупериферийные» державы и институты, которые при распознании революционной ситуации способны будут резко «потянуть одеяло на себя» с обвальными последствиями.

В статье обо мне Межуев тонко и неожиданно для меня самого проследил связь между движением моей мысли политолога и работой Вадима Цымбурского как филолога-классика над троянскими сюжетами в конце 1980-х и начале 1990-х. Сегодня я предполагаю, что движение Революции в течение большей части XXI века будет происходить в духе «троянского» пассажа из «Высокой болезни» Б.Пастернака.

Все догадываются, что в конце концов осаждаемый миропорядок не устоит. Но никому почему-то не хочется ускорять время. А между тем в России – что для ее цивилизации исключительно важно – складывается новый язык суда над миром, восстанавливающий позицию ее Основного Человечества.

Опыт постперестроечного периода, как бы ни был он короток, уже сейчас взрывает эту интерпретацию, уличая ее во фрагментарности, в манипулировании разрозненными элементами сюжета в качестве несогласованных друг с другом автономных знаков хаоса, знаменующих чисто эмоционально одну и ту же дистопию «погибшей перестройки». Сегодняшний опыт подчиняет все элементы сюжета, связанные с «диктатурой генерала Панаева», целостному политическому образу – вовсе не укладывающемуся в идеологию нашей доавгустовской оппозиционной демократии.

По август 1991-го данная тема усредненно прочитывалась как образ победившего заговора антиперестроечного генералитета и Органов против «апрельских» тенденций в стране. Расправа, чинимая в журнальном варианте повести Комиссией Национальной Безопасности над жильцами «дома социальной несправедливости» по приговору собрания неформальных борцов за Выравнивание, сразу же заставляла вспомнить красный террор против буржуев – сообразно с генетически запрограммированными комплексами советской интеллигенции, выливавшимися в навязчивые медитации о «диктатуре» и «люмпене». Замены в отдельном издании 1990-го года – «Комиссия Народной Безопасности» вместо «Национальной» и «Великая Реконструкция» взамен «Выравнивания» – лишь дополнительно напомнили о «народной расправе» и «врагах народа», а также включили сталинские индустриальные аллюзии.

Геркулесовыми столбами такого прочтения стало усмотрение в генерале Панаеве пророчества о гекачепистах с лукаво-восхищенным смакованием созвучия «Янаев – Панаев». Впрочем, еще в январе 1992-го московское радио открывало передачу в годовщину вильнюсских событий чтением страниц «Невозвращенца», рисующих ночную Москву под властью диктатора… Сейчас нетрудно продемонстрировать, что демократическая идеология по существу вкладывала в текст собственную сюжетику, игнорируя детали, указывающие совсем в другом направлении.

Припомним, что делает генерал Панаев, когда его имя впервые возникает на страницах повести. Он выступает с докладом на Чрезвычайном Учредительном Съезде Российского Союза Демократических Партий (РСДП – заметили, читатель?) как секретарь-президент по созыву этого съезда – не где-нибудь, а в Кремле, куда ездит генерал каждый день на работу в танке, окруженном казачьей охраной. Справедливо ли смешивать с язовско-ахромеевским генералитетом бравого лидера, в трудное время пекущегося о консолидации сил молодой демократии?

Дальше, дальше, дальше… На созванном Панаевым съезде всех политических партий России в качестве зарубежных гостей восседают делегации от партий Прибалтики, Закавказья, Туркестана, Объединенных Бухарских и Хивинских Эмиратов… Читалось это примитивно, под Амальрика – как знак распада СССР и только. А не отметить ли, что генерал-диктатор, пожалуй, диктатор вовсе не от военщины, жаждавшей подморозить коммунистическую империю. Чем он не представитель самого что ни на есть прогрессивного крыла в нашей армии – руководитель демократической России, поддерживающей добрососедские отношения с самоопределившимися народами прежней державы!

Из свободно (!) вывешенного на улице дадзыбао «Тайная биография генерала» забывшие про мясо и масло москвичи могут узнать, что до 1990-го Панаев состоял в компартии и даже в райкоме каком-то работал, а потом из нее вышел. Почему же вышел? Явно – разочаровавшись в бесчеловечной коммунистической догме и перейдя на позиции демократии, на каковых он пребывает и после своего переворота, судя по его докладу на съезде РСДП. Что кроме «предупреждения об опасности военного переворота» прочитывалось из всего этого в 1989-м?

Нужен был 1991, когда на вершине руководства посткоммунистической России оказался передовой генерал-майор с биографией, чуть ли не тождественной биографии кабаковского Панаева, чтобы написанное черным по белому начало читаться. Но и тут не начало: продолжали жевать «Янаева-Панаева».

Какую же внутреннюю и внешнюю политику проводит генерал, который «часы у страны отобрал», – и отобрал по делу, ибо слишком уж часто их стали использовать для изготовления взрывающих устройств? Пожалуйста. Сперва о внешней. Пытаясь определить время без часов, кабаковский герой слушает информацию московского радио об очередном конфликте в Персидском заливе, где некие «клерикал-фашисты» подвергли ядерной бомбардировке «караван мирных судов», принадлежавших США и шедших под «нейтральным польским флагом». Подача этого события отчетливо выдает ориентацию панаевского официоза на демократии Запада.

Тут же в тексте и доказательства того, что правильный внешнеполитический выбор генерала не остался без награды. В Центральных Рядах, перед которыми в ночь на понедельник собираются толпы «господ ожидающих», поступают «в выдачу» хлеб Общего рынка и 400 пар американских сапог, в частных же кафешантанах подносят американскую ветчину и французские огурцы. Как видим, с Запада не устает сочиться капель гуманитарной помощи в страну, переживающую под властью господина генерала «еще один светлый праздник освобождения». Где же тут виделся ГКЧП, готовый обниматься хоть с Каддафи, хоть с Хусейном?

Внутри же страны Панаев оказывается крутым антикоммунистом и суровым истребителем былой номенклатурной партбюрократии. При «демократическом» прочтении сцены расправы с жильцами «дома социальной несправедливости» куда-то с глаз долой пропадала табличка, вывешенная той же Комиссией Народной Безопасности на опустевшем доме, и слова на ней «Свободно от бюрократов. Заселение запрещено».

Ускользают от внимания слова о том, как Комиссия уводит по ночам бывших партфункционеров. Да не они ли это – «бюрократы» из «дома социальной несправедливости», сокращаемые распоряжением московского отделения РСДП (вспомните расшифровку, читатель!). Когда кабаковскому Юрию Ильичу предрекают, что не миновать ему отвечать на вопросы, не служил ли он в советских учреждениях и не состоял ли в партии или приравненных к ней организациях, – да не осуществление ли это заветной мечты демократической крайней о декоммунизации страны по типу немецкой денацификации?

А что же с экономикой? В кабаковской Москве 1993-го, где по ночам строчат пулеметы, «самая дешевая из расхожих шуточек» звучит: «Угловцев бояться – трезвым капитализма дожидаться». Гудят в ночи приватные кафешантаны, где кутят с телохранителями «очумевшие от сыплющихся с неба денег» артельщики, а на улице афганцы расстреливают «торгашей» – и опрометью спасаются от возмездия выкашивающей все живое Комиссии.

При Панаеве капитализм остается светлой перспективой, куда движется декоммунизированная страна через неизбежные трудности первоначального накопления по пути Реконструкции («возрождения России»?). Если же брать вариант журнальный с «политикой Выравнивания» – скажем, «выравнивания стартовых возможностей» – то эта политика явственно нацелена на перераспределение ресурсов между разными группами людей в «хороших серых пальто и меховых шапках».

По тексту Кабакова я реконструирую историю переворота генерала Панаева примерно так. Летом 1992-го на гребне дикой инфляции – с полным обесценением «горбатых» рублей, тысяча которых начинает составлять недельный хлебный паек на семью из двух человек, и началом выпуска новых рублей – «талонов» (вероятно, действительных лишь в России, так как в Екатеринославе их не достать) прежний коммунист, а ныне крупный демократический лидер и друг Запада генерал Панаев идет на переворот под лозунгом Выравнивания.

Выравнивание – это политика, обращенная против экс-партократов, призванная обеспечить социальные и политические предпосылки для «справедливого перехода к хорошему капитализму».

Кто может – пусть с текстом в руках это истолкование опровергнет и объяснит, как все рассмотренные моменты вместе взятые могут быть согласованы с мыслью об отражении в повести Кабакова антиперестроечного консервативного переворота.

Почему же еще в 1989-м не была допущена хотя бы возможность увидеть в «Невозвращенце» не предупреждение об опасности «генеральского заговора», а жестокий дистопический памфлет на идеалы наших демократов – вплоть до теоретиков «реформаторского авторитаризма»? Я надеюсь, что возможность такого прочтения мой анализ показал вполне определенно.

Надо признать, что сюжет прорыва к власти сквозь грязь, а местами и кровь, не мафии и не фашистов-по Кургиняну, а просто новой генерации «серых парней», с криками о низвержении партократии утверждающих диктатуру, совершенно не предусматривался стандартной демократической сюжетикой. Ведь наши демократы твердо убеждены, что ненавистная компартия является «руководящей и направляющей силой советского общества, ядром его политической системы, государственных и общественных организаций».

Не на этом ли представлении построена классическая «Номенклатура» Михаила Восленского, которая, появившись в московских книжных магазинах осенью после путча, выглядела отчаянно устаревшей, поскольку в те же осенние месяцы стало ясно: та же советская система может существовать без партийного ядра. Существовать как чистая диктатура: на треть управленческая, на треть милицейская, на треть ресурсно-распределительная. Диктатура, способная работать на себя самое, не прибегая к дублированию своего аппарата аппаратом диктатуры партийной.

До сих пор концептуальная беспомощность перед этой картиной то и дело вызывает к жизни метафору «замаскированной партократии». Утверждение в рамках демократической идеологии подобной версии масонского мифа лишь выдает полную неподготовленность нашего мышления к нынешнему опыту – той неготовности, которая как раз и побуждала вычитывать из текста Кабакова с его то лобовыми, то полуприкрытыми отсылками к истории большевизма, предупреждение демократа о грозящем необольшевистском перевороте – «метастазе».

Нынешний опыт диктует восприятие этого текста в ином ключе – как либерально-консервативного памфлета на воцаряющуюся с именем «демократии», последнюю, псевдотехнократическую фазу в истории общества, некогда созданного бюрократической революцией большевизма. Это та фаза, когда система пытается выжить, отбрасывая и идеологию коммунизма, и воплощавшие ее подструктуры – в пользу самодовлеющего манипулятивного и распределительного властвования, откровенно деидеологизированного или готового оперировать любыми прагматически привлекательными идеологемами (националистическими, религиозными, демократическими и так далее).

Впрочем, возникает подозрение, что вопреки Максу Веберу в условиях общества с крайне ограниченными ресурсами подобная система способна длительное время функционировать и без особого харизматического освящения извне, заменяя харизму отсутствием альтернативы у подавляющей массы населения, да еще прагматическими ориентировками типа: «Все мы в одной лодке, ребята!», «Некогда дискутировать, господа парламентарии, сеять надо!», «Не до критики, главное – к зиме подготовиться», «В это трудное время правительство рекомендует воздерживаться от праздников (забастовок, демонстраций, излишних вопросов и т. д.)».

Все остальное сделает ценовая и фискальная политика, предотвращающая появление в представимые исторические сроки сколько-нибудь широкого слоя людей, экономически независимых от «демократуры».

Не так важно, что сбудется, а что нет из кошмаров «Невозвращенца», – написанное Кабаковым исполняется во времени уже тем, что время все полнее вводит нас в его текст. Чем хаотичнее реальность, тем меньше хаоса в прочтении «Невозвращенца»: не повод ли увидеть в бытовом аде наших дней изнанку неизбежного интеллектуального чистилища?

Как когда-то в ситуации со Священным Союзом попытки охранить единство коммунистического гроссраума в 1960-х – 1970-х упирались в урезание политических претензий России, в расшатывание господствующей идеологии как метатехнологии власти. Так или иначе, империя была вынуждена самоограничиваться – либо вместе с географическим полем идеологии, либо пытаясь поддержать это поле политическим уступками идейным союзникам и превращаясь из силы ведущей в силу ведомую – часто за очень сомнительную благодарность партнеров.

И однако же, разница с судьбою декабристского прецедента огромна. Конец «Александрова века» сам по себе еще не был концом ни аграрно-сословной фазы с ее православной сакральной вертикалью, ни Царства как политического воплощения той стадии бытия, – мы знаем теперь, что он лишь предвещал стадиальный переход с его идейным цветением (или зацветанием?). Конец коммунизма как метатехнологии обернулся надломом квазисакральной вертикали, державшей самое Россию в ее реформационной ипостаси России – СССР. Голос Солженицына зазвучал одним из голосов русской контрреформации, стремящейся вернуть дореформационные ценности новому горожанину, созданному большевистскими десятилетиями.

Я не хочу много говорить о «неверных» нотах солженицынского контрреформационного «запева», которые должны были смущать иных участников движения. Воспринимая большевизм в двух качествах – как часть планетарной антисистемщины и как недолжную ипостась самой России – он был готов трактовать большевистские десятилетия нашей государственной истории на правах чуть ли не всецело «отреченных» (так для двух религиозных ликов Европы, глядевших друг в друга в XVI–XVII вв., папа и Лютер представляли образы абсолютного зла).

Эта односторонность, несомненно, проявилась в его отношении к Великой Войне 1941– 45, в возвышении власовских теней. Что, кстати, напоминало не самый удачный историко-ревизионистский опыт декабристов – рылеевскую попытку представить образы Мазепы и Войнаровского героями свободы. Все-таки для нас основным Мазепой нашей традиции навсегда останется не персонаж «Войнаровского», а герой пушкинской «Полтавы» – поэмы, которой Империя сумела достойно ответить уже повешенному Рылееву. А ревизовать Великую Войну перед русскими еще безнадежнее. Нашими оценками Великой Войны определяется наша, а не ее значимость – как Моны Лизы, имеющей право выбирать, кому и как на нее глядеть. И как неожиданно иногда определяется – массированный «полив» Суворова-Резуна насчет Сталина-агрессора для миллионов русских оказался едва ли не сильнейшей апологией тирана, который якобы лишь на день-два не успел предупредить «план Барбаросса»! И наша контрреформация окажется безжизненна, если в государственной истории реформационных лет не увидит того, что уже встало – как народная история – над разделениями внутри нашей высокой культуры и что она, контрреформация, должна будет принять как свое, если притязает быть новым обликом России.

Одним из следствий низложения большевистской вертикали стала утрата множеством русских сколько-нибудь признанных, внятных оценок мирового порядка и времени мира, артикулирующих в сознании общества место и позицию России. Сколько раз в 1990-х и 2000-х, произнося «Россия», я в ответ слышал «А ваша «Россия» – это кто?»

На деле, когда мы читаем даже сахаровские «Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе» (1968) с их императивом облагораживать влиянием социализма когда-то породивший его буржуазный мир, мы ясно слышим внятный и четкий язык суда, выделяющий большевистскую версию нашей цивилизации и не слишком отличающийся даже от того, который звучит, скажем, в светловской «Гренаде». Наше контрреформационное движение сможет определить новую фазу российской высокой культуры, более того – само выступить такой фазой лишь в случае, если обозначит твердые критерии суда над миром, язык нового суда. И некоторые приметы такого языка определенно проглядывают в выступлениях Солженицына последних лет, – например, в его речи о «Перерождении гуманизма».

Та часть «китайской проблематики» в «Письме вождям», которая была связана с идеей «сброса» обесцененной метатехнологии и с последующим, по сути внесистемным, положением России, – сегодня выходит, в основном освободившись от сугубо китайских коннотаций, на одно из главных мест во внитрироссийской идейной распре. С дефолтом коммунизма как глобальной метатехнологии, идеологии мировой власти, политическая борьба на сцене мира, который выстроил Запад, сводится к ресурсному переделу – впрямую или мимикрирующей под схватку брэндов (о брэнде как преемнике религии и идеологии много и хорошо пишет в России Александр Неклесса). Последние пятнадцать лет брэнды послебольшевистской власти и ее риторической обслуги апеллируют исключительно к символической стоимости русских в глазах мирового порядка – или, по крайней мере, внушаемым самим русским представлениям об этой стоимости («либеральная империя», «страна, которой не было», «русский мир, с центром тяжести в диаспорах», «страна не агрессивная, но прогрессивная» и т. д.).

На самом деле, сейчас во многом важнее то, каким будет сам миропорядок представляться ближайшему поколению русских, и что он будет стоить в их глазах. Для политизированной русской молодежи, сознающей насильнический и подложный характер мира, куда она попала, открываются два пути. Либо поодиночку или осколочными, выламывающимися из нации астероидными группами – в планетарную антисистемщину. Без гарантий, что дело жизни не сведется к припеву: «Я хату покинул, пошел воевать, чтоб цену на нефть на два бакса поднять» или к порождению в играх «всемирного гражданского общества» новых брэндовых уродов не хуже восставшего из докладов Римского клуба «золотого миллиарда». Либо путь к утверждению России как мировой силы внесистемной, а не антисистемной, через становление и возобладание политического класса с определяющим место России новым языком цивилизационного суда.

Я допускаю, что молодежи разных частей страны этот выбор должен видеться по-разному: иначе в мегаполисах и сложных этнодемографических скоплениях юго-запада России, иначе – в Нижнем Новгороде и Томске, Новосибирске и Иркутске. Нашей контрреформации, коль скоро она поднимет эту ключевую тему из «Письма вождям», по необходимости, придется выходить и на две другие темы. Одна из них, как уже сказано, – отношение между городом как формой национального существования, соответствующей возрасту нашей цивилизации, и мегаполисом как агентом мировой динамики, «интернациональных задач». Этим вопросом сейчас оттесняется проблематика отношений города и деревни, сама судьба российской деревни определится по-разному в зависимости от путей его решения. И, далее, остается в силе тема регионов и узловых точек, в наибольшей мере предрасположенных к утверждению нового образа России, к «заземлению» контреформации.

В конечном же счете все эти вопросы сведутся к одному – тому самому, встающему заново: «Что здесь собственно наше?» Все сомкнется на нем.

Выступление 24 января 1994 года на заседании московского клуба «Свободное слово», посвященного теме «Русский фашизм – миф или реальность?». Члены клуба, включая цитируемых в выступлении Цымбурского философов В.М. Межуева и К.М. Кантора, обсуждали, по следам неожиданного успеха партии Владимира Жириновского на выборах в Государственную думу в декабре 1993 года, насколько вероятен политический успех «русского фашизма» и в какой мере ответственность за возникновение этого феномена несет либерализм в его искривленной отечественной версии.

Начну с того, что моему выступлению предстоит быть своего рода дополнением и комментарием к выступлению В.М. Межуева. Прежде всего, я хочу полностью поддержать то, что говорилось Вадимом Михайловичем о необходимости различать понятия «фашизма» и «нацизма».

Нужно видеть в фашизме то, что не покрывается ранжированием людей по национальному и расовому признакам – ранжированием, которое исторически проявлялось в разных обстоятельствах, разных культурах, разных обществах. Уже достаточно и в прессе и здесь говорилось о Прибалтике и об ее обращении с «русскоязычными». По существу Прибалтика, как о том писал в свое время один журналист в «Огоньке», тяготеет к типу нацистского общества, и однако мы не можем назвать сегодняшние прибалтийские общества «фашистскими».

Если мы присмотримся к двум эталонным фашистским обществам, какие нам являют, при всем различии между собой, Германия и Италия во второй четверти нашего века, и попытаемся определить их общие черты, стремясь охарактеризовать феномен фашизма, то, на мой взгляд, он должен быть охарактеризован следующим способом. Прежде всего, фашизм есть форма восстания нации против попыток вписать нацию в непрестижный и дискомфортный для нее мировой порядок на правах нации «второго сорта». Это, как мне кажется, исходное, родовое определение фашизма.

Но такого рода определения мало, ибо надо задуматься над тем, в чем именно состоит это «восстание нации». Вспомним здесь то, что некогда Джилас писал о большевистской революции и о неразрывной с ней экспроприации иностранных капиталов и кассации иностранных долгов России. В конце концов, Джилас рассматривал нашу революцию также как форму национального восстания против миропорядка, не устраивающего нацию. Однако фашистское восстание имеет свои отличающие его черты.

Во-первых, такой чертой является четкое противопоставление мировым нормам, правилам игры, определившимся в капиталистической мир-системе, ценностей данного народа, нации. Фашизм – восстание ценностей против норм. Отсюда вытекает все, что говорилось Карлом Моисеевичем насчет язычества, ставки на «кровь и почву», по сути – на исконные культурные начала данной нации, как бы возносимые в противовес диктуемым ей извне нормативам и правилам. Такой поворот неизбежен уже потому, что в своем бунте впавшая в фашизм нация стремится опереться на те начала, где она менее всего зависит от миропорядка, – на то, что создано и непосредственно выпестовано ею и где она не так явственно соединена с «чужим» миром, как в циркуляции стоимостей и в балансе сил. Бунт ставит на культуру, на ее первоосновы, где антропология погружается в биологию, – и в этой бездне черпает прообразы восстания политического.

Во-вторых, помимо ставки на эти «кровные» и «почвенные» основы, типологической чертой фашизма является использование тоталитарной техники власти, а именно приобщения всех граждан общества к всеобщности единой воли через посредство партии-авангарда, снимающей противопоставление общества и государства, партией, которая становится над формальными структурами государства как собрание «лучших сил народа». Партия-авангард с ее дробным, слабо формализованным переходом от партии «внешней» к «внутренней» притязает на снятие разрыва между элитой и массами, превращая каждый человеческий атом общества в «единой силы частицу».

Третий признак фашизма состоит в том, что в своем восстании фашизированная нация стремится внутри себя снять классовые противоположности и противоречия, нейтрализовать конфликт богатых и бедных, экономических «верхов» и «низов» нации. Поэтому, как правило, при фашизме не происходит экспроприации, физического истребления заправил экономики, но «хозяев жизни» склоняют консолидироваться с низами своей нации на основе морального единства, на основе именно тех своих, и только своих, исконных первоначал, во имя которых «нация-пролетарка» поднимает бунт против не устраивавшего ее мира.

Посмотрим еще раз на этот теоретический эталон фашизма:

– ставка на свои неотъемлемые, не экспроприруемые миропорядком истоки; на «кровь и почву» – раз;

– тоталитарная техника власти, связывающая массы в «единую силу» – два;

– стремление на этой основе снять внутренние классовые противоречия – три.

Попытаемся теперь инвертировать данный эталон и построить другой, который зеркально противостоял бы эталону фашистскому. Мы получим при этом эталон компрадорского государства.

Я обращаю ваше внимание на то, как абсурдно, оксюмороном звучит словосочетание «компрадорский фашизм», предполагая некий лицемерный выгиб мысли, соединяющий члены антитезы. Ибо компрадорство – прямая альтернатива фашизму для общества, закатившегося в дискомфортную лунку мир-системы.

Вместо ставки на кровь и почву – полное привязывание государства к внешним мировым структурам, черпание режимом ресурсов выживания из внешней поддержки и внешнего признания.

Вместо тоталитарной техники власти – техника власти авторитарная, когда атомы не связываются ни в какую всеобщность, но им предоставляется порознь вертеться в атомарном их состоянии, лишь бы не вмешивались в дела власти, не препятствовали ей по своему усмотрению определять условия этого «верчения».

Наконец, вместо морально-политической нейтрализации противоречий – их предельная поляризация, общеизвестная игра на противопоставлении образа жизни одной десятой приобщившихся к мировому цивилизованному и девяти десятых не приобщившихся, оставшихся «при своих».

Причем авторитарная техника власти предназначена удержать общество в этом напряженном неравновесии, до бесконечности отсрочивая взрыв.

По правде, для государства, втягивающегося в миропорядок на неблагоприятных для него условиях, есть два пути: либо смиряться с положением вещей, когда в обществе выделяется верхушка, приобщенная к мировым стандартам, пользоваться авторитарной техникой власти для обуздания девяти десятых и гордиться тем, что играешь по правилам «мирового цивилизованного», – либо идти на бунт, который с высокой вероятностью придаст обществу фашистские черты.

Во второй четверти века либеральная Европа и весь Запад были напуганы тем, что в их собственном, романо-германском ареале обозначилась такая «периферия», такой тип бунтующих наций. А потому после мировой войны были приняты все меры к тому, чтобы в Европе – а заодно и в Японии как ближайшей к США части «мирового приморья» – эти очаги погасить и абсорбировать подобные нации – внутри либерального «центра». Это было сделано.

Россию никто в таком качестве и на таких льготных условиях абсорбировать не будет, да и не смог бы. Потому надо признать, что при желании любой ценой закрепиться на окраине «мирового цивилизованного», перед Россией встанет выбор между двумя путями: путем компрадорским и путем фашистским.

Если мы поглядим, что пишут демократические эксперты вроде Миграняна, восславляя авторитаризм как форму перехода в лучшее состояние; что пишут люди, подобные моему старому соавтору Драгунскому, превозносящему общество, где армия, влившись в «цивилизованную» одну десятую, возьмется ее защищать от девяти десятых, оставшихся «при своих», – мы увидим отчетливо: выбор между этими путями стал определенным и близким.

И то, что Вадим Михайлович говорил насчет близнечности типов Гайдара и Жириновского, – это близнечность альтернативных путей, выбираемых внутри обозначенной ситуации, близнечность удовлетворенности ею и бунта против нее.

Сколько раз за последние годы в демократической прессе в оправдание сегодняшних боссов цитировалась строчка Бродского насчет того, что «ворюга мне милей, чем кровопийца». А ведь как сказать, население-то может выбрать и по-иному. Ведь у кровопийц нередко бывает этакий пассионарный шарм – вспомним рассуждения Раскольникова о Наполеоне, – ворюги же, тем паче ворюги на экспорт, как правило, никаким шармом не обладают. Потому народы в истории частенько выбирают по-другому, чем Бродский.

На самом деле, вопрос состоит единственно в следующем: неизбежно ли гнать к этой страшной ситуации, когда население данной страны окажется только перед таким и никаким иным выбором? Если мы хотим войти в мировое цивилизованное на тех условиях, которые нам сегодня предлагаются в обмен на наши идеологические обязательства, нам придется либо пройти путь компрадорства до некоего неочевидного конца, либо в какой-то момент срываться в фашизоидную фрустрацию со всеми последствиями.

Все, о чем сейчас надо думать, – так это о способах предотвратить подобный выбор, уклониться от него. Есть ли по существу такая возможность? В последние годы мы слушали столько насмешек нал «третьими путями», что даже неловко высказывать напрашивающуюся мысль: пока – не входить в мировое цивилизованное, не садиться на трехногий стул, который нам там приготовлен, продумать, не осталось ли в запасе для такого вхождения неких возможностей, скрывающихся имплицитно в нынешнем, еще сильно внесистемном положении России. Нельзя ли еще использовать эту внесистемность для реорганизации и внутренних сил, и внешнего потенциала страны? Все ли варианты нашего отношения к мир-системе рассмотрены, не остались ли пропущены такие, которые давали бы шанс фрустрирозать вызов неприемлемого выбора?

Что касается социально-политической программы, то главный вопрос сегодня в следующем: возможно ли в нашей стране такое принятие либерально-гуманистических норм, выработанных Западом, такое претворение их, которое было бы ради этой страны, а не ради оправдания ухода от нее? Именно так: может ли западник в России быть либералом и западником для России, а не для Запада? Причем не в начале века, не в дни Милюкова и Струве, а в наши дни, когда мы обсуждаем шансы русского фашизма?..

Все разговоры о том, что ельцинщина была абсолютным злом, а путинщина – зло относительное или добро, поскольку так или иначе связана со строительством русской государственности, – разбиваются о совершенно прозрачную и последовательную логику путинских социальных реформ. Трудовой кодекс, жилищный кодекс, монетизация льгот – все реформы социальной политики направлены на то, чтобы расторгнуть те остаточные обязательства между элитами и населением, которые и образуют государственность. Чтобы освободить «избранников рынка» от обузы в лице неликвидного населения и закрепить положение тех групп, которые получили доступ к ресурсам в 90-е годы. Когда Глеб Павловский в 99 году написал, что задача ельцинского преемника – сохранить завоевания демократической революции, – он предвосхитил всю программу Путина. Программу оголтелого и расчетливого либерализма.

Здесь возникает закономерный вопрос: почему либералы так ненавидят Путина? Отвечаю: по той же причине, по которой феодальная фронда фрондировала против королевской власти. Как писал в свое время Энгельс, королевская власть защищала феодалов от крестьян и друг от друга, чтобы они друг друга не перерезали, и феодалам это крайне не нравилось. Они бунтовали. Но власть довела дело до конца: кому-то отсекла голову, кого-то посадила и обеспечила контроль феодальной верхушки над жизнью европейских абсолютистских государств на протяжении двух столетий. Путин делает то же самое для квазифеодальной верхушки, рожденной в хаосе 90-х.

Если Ельцин был отвратителен именно хаосом и безобразием, соответствовавшим эпохе финансового капитализма, то Путин соответствует эпохе экспортно-сырьевого капитализма, политической надстройкой которого является попытка придать этому возвышению «белой кости» над «быдлом» вид нормальной государственности. Отсюда путинское православие, замешанное на архиерейских интригах. Отсюда идущее присвоение истории восторжествовавшей «белой костью», включая и махинации с провозглашением 4-го ноября – даты, которая в России никому ничего не говорит и из-под которой так и будет торчать замазанное 7-е ноября. Власть отчетливо воспроизводит «петербургскую» модель российской государственности, делая ставку на ценностно-гетерогенное общество, скрепленное авторитарными обручами. В свое время я писал об этом квазисословном сценарии контрреформации как о наиболее опасном для России выходе из городской революции большевизма.

На это можно возразить: ну что ж, в конце концов, вспомним наш XVIII век. Разве тогдашнее дворянство, обличаемое славянофилами или Солоневичем, – разве оно не явило образцы патриотизма и мощной государственной идеи. Но в том-то и дело, что сегодня ситуация существенно иная. Сегодня Россия – провинция мировой империи. Эта империя представлена двумя проектами, но мне лично плевать на разницу между ними. Когда мне говорят о разнице между проектом Буша и проектом Гора, я всегда вспоминаю, как в 73 году на страницах «Правды» была охарактеризована полемика между Сахаровым и Солженицыным: «какое самодержавие лучше для России – абсолютное или просвещенное?». Нам действительно по существу не должно быть никакого дела до разницы между этими проектами. Ясно одно. Миром правит империя, решающая, по Бжезинскому, задачи всех старых империй – обеспечить безопасность подданных, предотвратить сговор вассалов, отразить наступление варваров.

Превращение России в периферию этого мирового образования приводит к тому, что российскую социальность располосовывают трещины, проходящие через мировую империю – трещины между «белой костью» и «быдлом». В этой ситуации ставка Путина и его окружения на «петербургский» вариант контрреформации – это ставка на ценностный и социальный раскол России. Раскол на людей, живущих давосской культурой и на людей, питающихся объедками этой культуры в смеси с какими-то сомнительными остатками культуры национальной.

Когда-то я писал о том, что основная черта любой цивилизации – это переживание своего народа как основного человечества, а своей земли как основной земли. В 1634 году немецкому путешественнику Адаму Олеарию новгородский старый монах показал икону, где была изображена толпа иноземцев, свергаемых чертями в ад. На вопрос – «Неужели, все, кроме русских, погибнут?» – монах ответил: немцы и другие иноземцы могут спастись, если обретут русскую душу. В 1937 году, в канун своего ареста, Осип Эмильевич Мандельштам написал стихи о том же: «я, дичок, убоявшийся света, становлюсь рядовым той страны, у которой попросят совета все, кто жить и воскреснуть должны,» – утверждая, что, в конечном счете, вечная жизнь и воскресение связаны прежде всего с приобщением к опыту России. Мы забываем, что черты переживания России как основного человечества сквозят во многих текстах, которые, казалось бы, говорят о совершенно другом.

Вспомним слова Достоевского о русском как всечеловеке. Ведь если русский человек способен произвести из себя самого образ всего человечества во всех вариантах – из этого следует прямой вывод, что в принципе без остальных можно обойтись. Русский человек произведет человечество из себя самого. Переживание себя как основного человечества на основной земле проходило через века существования России в самых разных формах и версиях.

Сегодня по разным причинам Россия оказывается включена в чужой мир. Ну что ж, так было. Писал же Шпенглер о том, как ближневосточная арабская цивилизация была интегрирована в мир римской империи. Подобные вещи были, и цивилизации прорастали изнутри чужого мира, тем более, мира, находящегося на стадии имперского, позднего развития, на стадии готовящегося надлома. Поэтому сам по себе факт пребывания в поле чуждой мировой империи не является ни катастрофой, ни приговором. Но он диктует особые, более жесткие требования к внутренней жизни цивилизации, сужая диапазон ее выживания. В истории «высоких культур» воспроизводство ценностно-гетерогенных обществ – вполне обычное дело. Но посреди чужого имперского мира воспроизводство моделей внутрицивилизационного раскола, пусть и заимствованных из собственного исторического опыта, совершенно самоубийственно. Поэтому я и подчеркиваю, что в сегодняшних условиях любая попытка конструировать Россию по петербургскому дворянскому варианту, на основе различения «дворян-давосцев» и «быдла», – это попытка, в конечном счете, зачеркивающая путь цивилизации.

Поскольку власть отождествила себя с этой стратегией, сегодня судьбу цивилизации приходится связывать с политической перспективой оппозиции. И если говорить о стратегии оппозиции, сознающей свой цивилизационный импульс – то она должна была бы пойти по тому пути, который в свое время наметил в ряде работ А.И.Неклесса. Ей предстоит заняться производством авторитета, покрыть страну точками альтернативной духовной власти, точками противостояния и концентрации духовной энергии, способными в определенный час взять на себя миссию духовной сборки страны. Этот час наступит, когда наметится исчерпание основных сырьевых ресурсов России.

Подобно тому, как ельцинщина, олицетворявшая наш финансовый капитализм, была фактически изжита с дефолтом 98-го, путинщина, связанная с сырьевым капитализмом, будет надломлена в тот момент, когда ясно обнаружится тенденция исчерпания наших сырьевых ресурсов. Задача оппозиции, следующей цивилизационной традиции России, состояла бы в том, чтобы готовиться к этому моменту истины. Готовиться к переориентации страны на внутренний рынок, на полноценный промышленный капитализм, сочетающийся с развитыми социальными программами.

Конечно, строя планы на будущее, нам приходится помнить одну важную и прискорбную вещь. Русского народа сейчас просто нет. Есть скопище того, что политологи называют «атомизированные потребители». Но мы знаем и другую вещь. Претерпевания нашей цивилизации в 20 веке, окончательное крушение аграрно-сословной культуры, затрудненное, драматическое развитие культуры городской и потом наползание на нее международной космополитической культуры – все это привело к тому, что народ чрезвычайно пластичен и аморфен. Он в принципе никакой. Россия – страна, в которой, как, может быть, нигде может реализоваться формула Брехта: когда власти неугоден народ, власть всегда может распустить этот народ и набрать себе новый. Акцентируя определенные группы людей, определенные типы людей, определенные социальные и психологические слои. Я глубоко убежден в том, что в конечном счете власть, сформированная вокруг этих оппозиционных центров, имела бы самые серьезные шансы сформировать новый народ, провозгласив контроль этого народа над элитами и фактически осуществляя контроль над элитами от имени не существующего в данный момент, пока еще не существующего народа.

– Что происходит с СНГ? Его пространство разламывается. Такое впечатление, что мы имеем дело с тотальной реструктуризацией известной нам реальности.

– В 1993 г. я написал статью «Остров Россия». В этой статье вырисовывается картина бывшего СССР как зоны ничейных пространств, на которых происходят конфликтные процессы, вроде словацкой военной демонстрации у границ Украины. Я тогда назвал территории между Россией и старой Европой «территориями-проливами». Тогда мне не приходило в голову, что «территории-проливы» образуют нечто общее с Центральной Азией. Центральная Азия, казалось, была как будто в стороне. В 1995 г. последовали первые заявки на расширение НАТО и заявление, что НАТО не будет вводить свои войска и ядерное оружие на территории, смежные с Россией. Картина выглядела так, как если бы Запад пытался тогда выкроить на «территориях-проливах» свои зоны влияния, оставляя некоторую их часть под контролем России и учреждая на подконтрольных себе «территориях-проливах» специфический политический режим.

Затем появляется моя статья «Земля за Великим Лимитрофом», это конец 1995 г. Для меня становится очевидным, что нельзя говорить о каких-то специфических восточно-европейских «территориях-проливах», отделяя их от судьбы Кавказа и Центральной Азии. Становилось ясно, что все бывшее постсоветское пространство прочерчивается как единый пояс. Единый пояс, отделяющий Россию от всех примыкающих к незамерзающим океанам центров силы и цивилизационных центров: это Евроатлантика, это арабо-иранский Ближний и Средний Восток, это Индия. Прочерчивается гигантская «подкова», отделяющая Россию от этих территорий. «Подкова» западной Евразии. Стало ясно, что это единая система, которую я обозначил понятием «Великий Лимитроф». Но одновременно шли интересные процессы в Восточной Азии. Проблема тогдашнего режима в Монголии, достаточно четко антироссийского. Проблема возможной дестабилизации в Южной Сибири – в Туве, Бурятии. Возникла мысль о возможности потрясений в этом поясе. Что это будут за потрясения? Возникнет некая специфическая система, отодвигающая Россию от Китая и управляемая США и Японией.

Об этом писал патриотический эксперт Суриков. Или же это будет пояс, направляемый Китаем и в значительной степени оказывающийся под его контролем? Таким образом, модель Великого Лимитрофа пришлось дополнить восточной частью, поясом тюркских, монгольских, как говорят лингвисты, алтайских народов, простирающимся по стыку России и Китая и замыкающимся на еще одном алтайском народе – корейцах. Очерчена была система Великого Лимитрофа – от Корейского полуострова и до Финляндии. Я думаю, эта модель действенна и эффективна. Не будучи никем из западных лидеров заявлена в качестве официальной, она лучше описывает политику республиканской и поздней демократической администрации, чем трактаты таких идеологов, как Бжезинский. Вспомните его книгу «Великая шахматная доска». Книга вызвала большой шум из-за содержащихся в ней демонических замыслов. Книга больше заслуживала улыбки из-за ее неэффективности и утопичности. Вспомните, что писал в ней этот человек: он предлагал применить к России ослабевшей, откатившейся за Великий Лимитроф, практически ту же политику, которую Соединенные Штаты проводили в отношении СССР – гигантской силы, наступающей на «приморье Евразии».

Александр Дугин сделал себе имя, насаждая воззрения европейских новых правых на почве русского национал-большевизма. За это Сергей Кургинян некоторое время назад отнес деятельность Дугина к «фашистскому этапу антирусской игры». По-моему, эта оценка продиктована прежде всего духом здоровой конкуренции. Ибо и Кургинян, и Дугин – корифеи публицистического постмодерна России с его парадоксальной игрой сценариями, которая порой напоминает причудливую «автономную реальность» компьютерных игр. В этом смысле десятки провалившихся кургиняновских сценариев не уступают дугинской серии статей начала 1990-х годов «Великая война континентов», где сталинские энкаведешники играли за атлантистов, а Анатолию Лукьянову была отведена роль Великого Магистра Евразийского Ордена.

В продолжение идей Карла Хаусхофера о «континентальном блоке» и Жана Тириара о «евро-советской Империи» Дугин эксплуатирует популярный в нынешней России термин «Евразия». Хитроумно подменяя его специфически русский смысл («Россия-Евразия») общеевропейским, автор стремится побудить ленивых русских поработать на Большую Евразию. Мы узнаём, как Океан-Левиафан извечно борется с Континентом-Бегемотом. Триумфом Левиафана стала победа в «холодной войне» Соединенных Штатов, насаждающих теперь в мире свой Торговый Строй и крушащих при этом традиционные цивилизации и уклады. Чтобы отстоять независимость Большой Евразии, Россия-Евразия должна собрать мировой противоцентр – Новую Империю (или Империю Империй) – из любых сил, готовых войти в антиамериканскую игру. Призыв к соединению всех сил, воззрений и веяний, враждебных «открытому обществу» в понимании Карла Поппера, гремит и в одной из последних книг Дугина «Тамплиеры пролетариата (Национал-большевизм и инициация)». Такая «широта взгляда» как раз и делает Дугина вполне неприемлемым даже для тех, кто ненавидит то же, что ненавидит и он, но не готов к постмодерной беспринципной «противостройке» без различения духов.

В дугинском проекте важнейшей частью Новой Империи должна стать Европейская Империя с центром в Германии. При этом Северной, прусской, Германии (которой Россия вернет Кенигсберг) предстоит интегрировать Балтику – от Латвии до Норвегии плюс Нидерланды. Вокруг Южной Германии соберется католический пояс от Польши до Хорватии, включая запад Украины и Белоруссии. Притянув к себе европейский Запад – Францию, Италию, пиренейские народы, эта империя вытеснит США из Средиземноморья и возьмет под контроль арабский Ближний Восток с Северной Африкой. Англия же как агент Левиафана станет «козлом отпущения», брошенным на съедение кельтским национализмам.

Вторым ядром Новой Империи станет Иран. По Дугину, его зона протянется от границ Индии по Армению с прихватом постсоветской Средней Азии; сюда же примкнут «останки Турции или Турция после проиранской революции». «Иранская геополитическая линия» пройдет через Дагестан, Чечню, Абхазию до Крыма, закрывая туда доступ туркам и саудовским ваххабитам – «проатлантистам». На востоке опасность для России со стороны либерализующегося Китая сможет сдержать только Тихоокеанская империя Японии – от Австралии по возвращенные Южные Курилы включительно. В зону ее влияния попадут также буддийские земли от Тибета до Маньчжурии, а заодно Монголия, Бурятия, Тува и, может быть, даже Калмыкия – ламаистский анклав в России.

Что обретут русские при таком раскладе? Чтобы притянуть европейцев и азиатов к идее Новой Империи, Россия обязана открыть им невозбранный доступ к своим ресурсам. За это от первых она удостоится допуска к новым технологиям, а через вторых получит выход к южным океанам: границами России, по Дугину, станут границы континента! Внутри Новой Империи с Россией сольются Левобережная Украина и Северный Казахстан. Православный же пояс от Центральной Украины до Сербии получит особый статус: «Географически они принадлежат к южному сектору Средней Европы… в такой ситуации Москва не может… заявить о своем прямом политическом влиянии на эти страны». Тут, скорее всего, возникнет своего рода европейско-российский лимитроф, тогда как во многих стратегических точках Средней Азии будет развиваться сотрудничество России с фантастически продвинувшимся на север Ираном.

Чтобы Новая Империя уравновесила мощь США, России придется положить на чашу Большой Евразии свое ядерное оружие. Отрекаясь от статуса региональной державы и добывая себе мировую роль, Москва тем самым будет призвана развивать по преимуществу стратегические средства Третьей мировой войны, игнорируя и сворачивая те рода войск и виды вооружений, которые могли бы угрожать ее потенциальным союзникам по континентальному блоку и вызывать у них настороженность. По сути, Дугин обязывает Россию разоружиться перед этими соседями; как он полагает, ее возможные потери окупятся в большом противостоянии Америки и Евразии. Кроме того, чтобы не перенапрячься под грузом разнородных задач, России следует сосредоточиться на строительстве своей неопасной для соседей, но опасной для США армии, а сложные технологические задачи, в том числе разработку новых вооружений, передоверить европейским союзникам, интеллектуально оформляясь из их рук.

В рамках этой Империи Империй территориальный суверенитет обесценится в принципе. Границы, особенно российские, будут размыты; все этнические, религиозные и иные общины обретут суверенность культурную и смогут жить «в своей реальности», не имеющей выхода на уровень имперского обустройства. Это относится и к русским. Согласно Дугину, для улучшенного их размножения «факт принадлежности к русской нации должен переживаться как избранничество, как невероятная бытийная роскошь» – да только без всяких «претензий на государственность в классическом смысле». Другие этносы и конфессии России должны чувствовать себя живущими не в «русском националистическом православном государстве», а «рядом с русским православным народом» в континентальной Империи, в которой все общины равны по статусу.

Подведу итог этому проекту. Дугинская Россия – образование без явных сухопутных границ и пределов, не имеющее, в отличие от новых союзников, однозначной сферы влияния (Империи) вне области расселения этнических русских. В технологическом плане Россия попадает в жесткую зависимость от Европы, разоружается перед сильными соседями, но вместе с тем из страха, как бы те не перешли на сторону Левиафана, питает их своими ресурсами и защищает своими ракетами, авианосцами и пушечным мясом. Русские как таковые предстают крупной общиной без государственности в классическом (и, похоже, в любом ином) смысле, но с явным военным уклоном: этакими мамлюками Большой Евразии, которые трудятся на «высшую инстанцию» – ее разношерстных боссов, не имеющих между собой ничего общего, кроме антиамериканизма, и взбадривают себя миражами своей «невероятной бытийной роскоши», «высшего антропологического достоинства» и т. п. За эти-то миражи дугинские русские должны платить кровью, богатствами недр и технологической деградацией. Это при том что сам Дугин не исключает после одоления атлантизма большой драчки между «обустройщиками» Новой Империи.

Бедный русский Бегемот! Твой выбор – стать жвачкой для Левиафана или пойти на шашлыки для всей Большой Евразии! Если наша «познанная необходимость» такова, то для чего вообще городить евразийский огород и бунтовать против Торгового Строя? Если все, что нам даст Новая Империя, – это возможность «жить в своей национальной и религиозной реальности», то Торговый Строй вполне позволит русским сподобиться этой же благостыни: в США «своей реальностью», не имеющей отношения к государственности, живут сотни сект.

Книга не лишена интересных деталей. К ним я отнес бы в первую очередь возрождение идеи – из поздних работ Хэлфорда Маккиндера – насчет Восточной Сибири с Приморьем (так называемой Lenaland) как особого внешнего придела российской платформы, очень слабо с ней связанного. Дугину делают честь его предупреждения по поводу вызовов, с которыми Россия вскоре столкнется в этой «лимесной» тихоокеанской полосе. Но в целом геополитика такого рода сегодня – парадоксальный отзвук 70-х и начала 80-х годов, поры большого советского натиска на евроазиатские платформы незамерзающих морей. Ссылки на сложившуюся в то время «евро-советскую» программу Тириара да и попытки Дугина связать свои построения с духовным наследием советского военного руководства тех времен не случайны. В этих претензиях есть, вероятно, доля мистификации, но кажется вполне правдоподобным, что в геополитических писаниях нашего автора запоздало и с искажениями выговаривается, как блестяще обозначил ее Дугин, далекая от публичности «криптогеополитика» позднего СССР – геополитика «почтовых ящиков» и кружковых оппозиционных тусовок. Тогда панконтинентализм как перспектива естественно вытекал из ситуации нашей Империи, сегодня же он выглядит альтернативной программой «разделки Бегемота», звучит призывом «сдаться Евразии».

Не случайно, дугинская оценка евразийско-атлантистской контроверзы в сфере военного строительства постсоветской России полностью перевернута по отношению к той форме, в которой эта же контроверза, согласно «Конспирологии», представала для СССР. Тогда атлантисты из КГБ якобы делали ставку на ядерные мускулы ради лучшей сделочной позиции в конвергенции с США, добродетельные же евразийцы из ГРУ стремились развивать обычные вооружения ради покорения континента под советскую лапу. Сейчас же у Дугина все стало наоборот. Антлантисты держатся за обычные вооружения дабы поссорить нас с соседями по континенту, настоящим же евразийцам никакого оружия не надо кроме такого, которое могло бы пугать американцев. Сдаемся Евразии, господа! Что конкретно можно означать – реверанс Кургиняну! – капитуляцию перед той частью Запада, которое возьмется объявить себя «лидером Великой Евразии»

И, наконец, замечу, что для Дугина как стилиста губительно полное отсутствие контролирующей самоиронии. Нужно большое дерзновение, чтобы назвать свой опус «Тамплиеры пролетариата» после бессмертных слов Умберто Эко о том, что «бывают сумасшедшие и без тамплиеров, но которые с тамплиерами – те самые коварные». То же касается и «Основ геополитики». Как воспринимать горделивый тезис, будто русские «в первую очередь… являются православными, во вторую – русскими и лишь в третью – людьми»? Так ведь и представляешь себе злоключения супружеской черты, оказавшейся родителями православного русского… зверя.

Повторю здесь ту же оценку дугинских построений, которую уже давал и в устных выступлениях, и в печатных: это несомненно геополитика с позиции слабости, но еще большая беда в том, что это – очень плохая геополитика с позиции слабости.