Работа мечты – это жить в шикарной квартире, поливать цветы и гулять с хозяйской собачкой. Что вообще может случиться в этом раю?
А например, каждую ночь мне придется слушать, как придурок-сосед из пентхауса надо мной будет тестировать с подругами матрас на прочность. Или его огромная псина вдруг решит обесчестить мою подопечную с родословной длиннее, чем у английского наследного принца. Или дорогущая тачка соседа встанет у меня на пути, и я буду должна ему огромные деньги за ремонт!
Боже, это самое адское лето в моей жизни, я вообще его переживу?
Говорят, за секунду до аварии водитель чувствует приближение неизбежного. Вероятно, жертва маньяка может предвидеть миг, когда в темноте сверкнет лезвие ножа. Возможно, благодаря тому же дару предугадывать свою смерть, собаки уходят из дома в последние дни жизни. Я не знаю, никогда не разбиралась в этой фигне. Но за секунду до того, как створки лифта прекратили съезжаться, столкнувшись с белым мужским кроссовком, я уже знала, что это произойдет — неизбежное и сокрушительное, как лавина в горах, событие.
Сердце вместо двух коротких ударов делает один мощный — так, что вены гудят, не готовые принять столько крови. У меня появляется банальное предчувствие, и за три мгновения, которые понадобились Этому Парню, чтобы войти в лифт, я уже накручиваю себя до истерики и тахикардии. Опускаю глаза и зажмуриваюсь.
Из моего горла вылетает что-то очень похожее на скулеж, я испуганно распахиваю глаза, и свет в лифте гаснет. Кабина встает.
Я в ужасе, я себя накрутила, я перенапряглась и читаю слишком много фанфиков с рейтингом «NC-17» на досуге. Это простая поломка лифта, а Этот Парень сейчас вызовет диспетчера и вежливо с ним побеседует. Его голос окажется писклявым, шепелявым, противным или даже гундосым — да каким угодно! Но… нет.
— Добрый вечер, мы застряли, — он звучит так сухо, как наждачка, а еще очень глубоко.
И снова из моего горла вырывается жалкий скулеж. Браво, Алекс! Ты охренительно привлекательна, когда скулишь, как псина!
Мой пульс зашкаливает, дыхание становится поверхностным, кажется, близится гипервентиляция легких. На часах двадцать три ноль девять — можно констатировать смерть.
— Благодарю, — выдавливаю я из себя.
— Скоро нас спасут, — медленно произносит он, а я визуализирую его голос, как звуковую дорожку со множеством острых пиков.
Во рту тревожно пересыхает, губы печет, и язык будто становится больше — не могу ни слова произнести.
Этот Парень поднимает руку, и его пальцы дотрагиваются до меня. Ничего такого, он просто касается моей щеки, губ и скул, но я втягиваю ртом воздух с такой силой, что чуть было не получаю обморок с доставкой до двери. Зачем бы незнакомцу меня трогать?
Лифт содрогается, снова мчит вверх, но свет не горит.
Так стучит пестик в ступке, когда я толку специи.
С таким звуком ударяется спинка кровати о стену во время горячего секса.
Это топот копыт разъяренных от жажды победы коней на скачках.
Щелкает проектор, переключая кадры с порнокартинками.
Руки Этого Парня уже везде. Я не успеваю понять, когда это произошло, но допускаю мысль, что почувствую его прохладные пальцы на талии и спине, на каждом позвонке и ключицах, на плечах, бедрах и шее — все это слишком. Мне только кажется, ну конечно кажется. Вот его руки, и он нигде меня не трогал. Просто стоит рядом.
Это звучит, как толчки, если вы понимаете, о чем я. Невыносимое сравнение, которое еще больше вводит меня в ступор. Наверное, это ступор. Надеюсь. Хотя выглядит так, будто я просто очень сильно завелась.
Мы начинаем дышать одинаково тяжело. Его взгляд прожигает мои губы, и они раскрываются. Кончик моего языка сам собой показывается наружу и тут же становится блаженно-прохладным, скользит по пересохшей коже, трогает трещинку на нижней губе и прячется обратно. Я знаю, что сделала это специально, но не могу контролировать происходящее.
Мы могли бы сейчас трахаться. Он бы подхватил меня под бедра и прижал к стенке лифта.
Надавил бы на спину, толкая к себе, и потянул за волосы, оголяя шею.
Поцеловал губы, потом линию челюсти, спустился бы к груди.
Я бы почувствовала жар — его и мой между ног, и это было бы настолько невменяемо раскаленно, что на глазах выступили слезы.
Я бы выгибалась ему навстречу, целовала шею. Он бы оказался нереально вкусным.
Из горла снова скулеж — как он заколебал!
Этот стук. И качающаяся над головой люстра.
Я открываю глаза, непонимающе глядя наверх, а затем с воем переворачиваюсь на живот. Это все было у меня в голове — как предсказуемо. Нет никаких «этих парней», нет лифта. Нет стука и скулежа.
Хотя… этого как раз в достатке.
Сосед сверху снова устроил оргию, и это меня уже порядком достало. Потому что каждую ночь вычурная позолоченная люстра в моей спальне приходит в движение, и с верхнего этажа доносятся ужасно громкие удары спинки кровати о стену. Даже сейчас там кого-то дерут так, что штукатурка сыплется на пол.
Я всегда представляла себе разных парней, невозможно не представлять, когда такое творится у тебя над головой. Но пришла к выводу, что наверху живет кто-то вроде раскачанного Джейсона Момоа, к которому толпами валят женщины, дабы он осветил их своим причиндалом.
Со стуком разобрались, а теперь на предмет скулежа.
Я отрываю лицо от подушки и смотрю направо:
И вот это финиш.
В этом доме трахаются все, кроме меня!
Утро радует мигренью, недосыпом и странным тремором от ночных приключений. И я не про секс, к сожалению. Точнее, не про реальный. Всю ночь вместо блаженных снов про мягкие облака меня так или иначе посещали эротические видения. И всегда за мной и моим страстным Джейсоном Момоа наблюдала проклятущая мальтипу Офелия.
Трахаться на глазах у собаки с воображаемым мужиком — это дно. А проснуться не от поцелуев, а от липкого языка желающей поссать собаки — это днище.
Я встаю, переодеваюсь в самые удобные лосины, натягиваю толстовку и ловлю по дому героиню-любовницу, которая снова переключила внимание на бобра.
— Офелия, мать твою, ко мне!
Еще десять минут борьбы со шлейкой, и мы победили.
Ну а в лифте я встречаю привычную картину: помятая барышня лет двадцати с явными признаками низкой социальной ответственности. Мы с телками моего соседа Джейсона хорошо синхронизированы. Они, как правило, оказываются выдворены из квартиры примерно в восемь утра, а это время Офелии метить территорию.
Телки всегда разные, и мысленно я их всех зову Иринами. Ничего личного, вы не подумайте, просто была у меня такая знакомая, ну вот прям типичная подружка Джейсона, и звали ее Иркой. Ирка была слаба на передок, на задок и вообще на все стороны, но самомнение имела такое, что на хромой кобыле к ней подъехать нельзя было. Когда я впервые встретила в лифте помятую барышню, то сразу поняла — это Иринка или одна из ее модификаций.
Вообще все его девицы примерно одного сорта и выдержки. Все сильно пахнут духами, имеют безупречно красивые лица, дорогую одежду, айфон в цветастом чехле и фирменную сумку. Самодовольные сытые улыбки и немного пристыженный вид прилагаются.
— Привет, Ириш, — как ни в чем не бывало здороваюсь с телочкой, а она хмуро смотрит на меня.
— М-мы знакомы? — голос у нее охрипший. Ну конечно, так орать всю ночь! Где уж тут не охрипнуть?
— Ой... ой, прости. Ты так на нашу соседку похожа. Прости, — отчаянно переигрываю я и отворачиваюсь.
Телочка моргает, фырчит что-то под нос и, глядя в зеркало лифта, принимается вытирать растекшуюся под глазами тушь. М-да, знала бы она, что я в своих фантазиях вчера у этого зеркала делала с соседом Джей-Джеем.
Лифт останавливается на первом этаже, Иришка, покачиваясь, выходит. Она оглядывается в шикарной парадной, мы же с Офелией гордо шествуем к двери и, прежде чем отправиться по своим делам, пропускаем ту вперед.
А дел у нас куча! Точнее три, и все в строго определенных местах. Офелия любит разделять и властвовать, так что приходится потоптаться подольше вокруг столбов и мусорок. Далее моя лохматая подруга метит все кусты — это обязательное условие, и наконец наступает мое время.
Собака мне досталась ездовая, любительница побегать, и во избежание порчи имущества от гиперактивности животины, я приняла решение, что начну вместе с ней заниматься спортом дважды в день. Так что цепляю поводок Офелии к своему поясу, даю вкуснямбу за послушание, и мы бежим. Во дворе «нашей» элитной новостройки прекрасная площадка, где можно насладиться резиновым покрытием дорожек и одиночеством — никаких тебе велосипедистов, мам с колясками и прохожих, только любители утреннего бега.
Размявшись, я занимаюсь на уличных тренажерах, три раза кидаю тупице мячик (на четвертый она отказывается его приносить), и мы уходим.
Может показаться, что я не люблю собаку, но правда в том, что ее у меня нет. И я не сошла с ума. Может создаться впечатление, что я богатенькая сучка, которая живет в суперсовременном жилом комплексе, но это не так. Питаюсь я по большей части дошираками и растворимым кофе. Вы можете подумать, что я содержанка, которая пользуется за счет мужика всяческими благами — и… нет, увы.
Я догситтер, охранница цветов и уборщица пустого помещения. Три по цене одного!
Месяц назад пожилая модница наняла меня, чтобы улететь в Милан, откуда шлет зарплату и суточные на собаку. Я же наслаждаюсь ее шикарными хоромами, завариваю лапшу быстрого приготовления в дорогущей керамике, пью из богемского хрусталя дешевое пиво и кидаю в джакузи вишневые бомбочки из супермаркета за углом.
Офелия послушно тащится домой, где мы завтракаем и собираемся на новое испытание. Сегодня понедельник, а значит день собачьего СПА: груминг, когти, зубы, отбеливание шерсти на заднице и вот это все.
Узнав, что у меня есть права, Эмма Робертовна вручила мне ключи от своей роскошной тачки, чтобы я могла катать ее Фелюшку по всяческим нуждам. Так я стала обладательницей «Ауди», где есть специальное собачье кресло и стереосистема с полным собранием альбомов Аллы Пугачевой. Увы, я до сих пор не поняла, как включить в машине
Насыпав Офелии сорок грамм корма и мелко порубленные говяжьи легкие, я лью сверху чайную ложку лососевого масла и делаю себе простой бутер с колбасой и огурцом. Влезаю в чистую толстовку и джинсы, наряжаю Офелию и кидаю Эмме Робертовне фотку псины в розовой юбочке. Эмма одобряет собачий лук и просит сбросить мое фото. Приходится делать семейную фотосессию: я, а на заднем плане Офелия и ее многострадальный бобер, которого я предсказуемо зову Иришкой.
Эмма всегда это пишет.
Завязываю хвост повыше. Что красивого в прямых, как палки, жидких волосах? Не понимаю.
Я хватаю под мышку свою подружку Офелию, та хватает в зубы бобра Иришку, и мы всей толпой прем покорять мир. Я уже знаю, что груминг без Иришки — это ошибка. Большая-большая ошибка, ибо весь зоосалон узнает, как Офелия ненавидит отбеливать жопу.
— Ну что, дорогуша, сегодня без истерик? — интересуюсь я у псины, пока мы спускаемся на первый этаж.
Двадцать пятый, двадцать четвертый, двадцать третий — этажи щелкают, возвращая меня в
Офелия в это время жадно пожирает глазами торчащего из сумки бобра.
— Ты не опорочишь своим грязным сексом
Почему-то становится веселее. Меня ждут полтора часа в крутой тачке под Пугачеву. Потом два часа в кафешке с кофе и тортиком, которые полагаются мне по контракту, пока Офелию чистят и стригут. И еще обратный путь домой.
Глава 2
С этими собачьими делами день пролетает чертовски незаметно: выгулять, почесать, накормить монстра — и темнеет уже. Я даже толком позаниматься не успеваю, хотя обещала себе пересмотреть все туториалы по рецептам Джейми Оливера. У меня другого выхода нет — я бросила мехмат, на котором с горем пополам отучилась два года по указке родителей, и теперь живу у деда. Готовлюсь стать звездой кулинарного колледжа и попасть на стажировку в «Бонжур», новый ресторан в городе, который собирает под своей крышей сливки общества.
Но все это, конечно, лирика и мечты, а есть гребаные задачи. И первым делом мне нужно заработать за лето приличную сумму денег, чтобы заплатить за учебу и осенью снять себе хотя бы комнату. Деда я люблю, но он у меня своеобразный — ездит на мотоцикле и слушает хеви-метал. Байкер он, в общем.
Вторая задача — самостоятельно изучить большой объем справочного материала, например, методы обработки экзотических видов рыбы и грибов. С практикой-то у меня все хорошо, а вот теория сильно хромает, поэтому придется зубрить.
Ну и напоследок самая малость — просто доказать родителям, что я чего-то стою. Миссия почти невыполнимая, но кто не рискует, тот не пьет, верно? А я это дело люблю.
Выгнав собаку из оранжереи, куда та вечно сует свою морду, я набираю ванну и пишу Эмме Робертовне, что все под контролем. На самом деле, мне досталась шикарная начальница, у которой всего два правила: беречь цветы и честь мальтипу. Наверное, бедная хозяйка не подозревает, какая шлюха у нее Офелия.
Запрыгнув в джакузи размером со вселенную, я внезапно задумываюсь о том, почему после любой цветной бомбочки красится вода, но не пена. Эта мысль занимает меня, перетекает в другую, не менее привлекательную и я уплываю в свой цветастый внутренний мир, отключаясь от реальности. Этому процессу хорошо помогают несколько глотков светлого пива, налитого в красивый винный бокал. Ну а что? Должна же я соответствовать жизни в королевских апартаментах?
Собака с зачесанной мордой осуждающе смотрит на меня, но мне уже нет до нее никакого дела. Есть только я, пенная ванна, пиво и дурацкие, ни к чему не обязывающие мысли.
— Отвали. Твой бобер взял отгул.
И нет, мне не жаль псину! Я спрятала ее плюшевого бобра, потому что мне надоело наблюдать собачье порно. Имею я право немного отдохнуть?
Горячая вода обволакивает жаром все тело, гидромассаж мягко щекочет спину, а холодное пиво стекает по горлу вниз. Вместе с плейлистом, целиком состоящим из «Two Feet», я ловлю ощущение нирваны. Мышцы расслабляются, голова становится легче, я делаю вдох и… слышу стон. И нет, не просто стон, а самый настоящий протяжный вопль. Даже проверяю на всякий случай, не нашла ли Офелия бобра, но нет, та ни в чем не повинна — сидит и молчит, пока сверху продолжают скулить, явно претендуя на порнопремию года.
— Да он, блин, издевается!
Этот извращенец будто следит за мной по GPS и трахается именно в той комнате, где я нахожусь!
За одно мгновение от спокойствия, которое разливалось по венам, не остается и следа. Я с трудом натягиваю леггинсы на влажную кожу, забираюсь в широкую майку, забив на мокрые пятна в районе груди, и кутаюсь в махровый халат до самых пят. Выскакиваю из квартиры, поднимаюсь на лифте и уже, не стесняясь, колочу в соседскую дверь. А когда та наконец открывается, я, резко подскочив на месте, застываю и пытаюсь сопоставить ожидание и реальность, что приводит к легкому замыканию.
Передо мной оказывается вовсе не обезумевший Халк и даже не Аквамен со своим огромным… трезубцем. На пороге стоит простой парень в кожанке на голое тело и в пижамных серых штанах. С зажженной сигаретой в руке и со смазливым лицом, которое кажется чуть грубее из-за отросшей щетины. Он трет свободной ладонью глаза, и длинная темная челка падает на лоб, да так небрежно и дерзко, что ее хочется зачесать назад. Но мой взгляд, естественно, замирает на четко очерченном прессе — такой появляется у парней после планки или других интенсивных упражнений.
Смутившись, я, кажется, краснею — мысли точно заворачивают не туда. Смачно ругаюсь про себя и недоумеваю, куда делись все эти дутые горы мышц Момоа.
Отвлекает меня резкий запах чего-то горелого, который долетает из квартиры с порывом ветра.
— Господи, что-то сдохло и ты это поджог? — вместо вежливого соседского приветствия говорю я. В свое оправдание могу сказать, что пахнет и правда ужасно.
Тот, обернувшись, принюхивается, и на его покерфейсе оживают эмоции, которые он быстро скрывает, снова прожигая меня взглядом из-под широких бровей. Видимо, парень настроен не очень дружелюбно и не собирается помогать мне с диалогом. Что ж...
— Я, в общем, это… —
Вместо ответа темноволосый не-Джейсон-Момоа продолжает молчать и демонстративно затягивается сигаретой. Прямо в квартире — фу! Правда, очередной порыв сквозного ветра и наличие куртки на голое тело, заставляют меня подумать, что курил сосед, скорее всего, на балконе, а я сей важный процесс нагло прервала. И поделом!
— Пожалуйста, — добавляю я чуть увереннее. — Ты мешаешь мне отдыхать.
Я не отвожу взгляд, чтобы не показаться трусихой, а он продолжает безразлично пялится на меня своими голубыми глазами — именно такими, какие я себе представляла. И это очень хреново, потому что образ из эротических снов начинает видоизменяться и обретать в моей голове вполне определенную физическую форму. Он становится Тем Самым Парнем из лифта, а это уже пахнет настоящей проблемой. Черт!
Я тянусь поправить влажные волосы, которые выбились из неаккуратного хвоста и щекочут мне шею, и тут же одергиваю руку — не хватало кокетничать с ним.
— Зая! — прерывает наш немой разговор приторно сладкий голос, о существовании которого я и забыла. — Ужин готов!
Я усмехаюсь и не скрываю этого.
— Желаю зае не отравиться, — подмигиваю я и, довольная собой, шагаю обратно к лифту.
Уже нажимаю кнопку и наблюдаю за цифрами сменяющихся этажей на синем табло, когда слышу голос за спиной.
— А ты кто вообще такая?
Охренеть. Я теряю дар речи, потому что именно этим голосом — рокочущим и хрипловатым — говорили со мной во сне.
— Я живу ниже, — быстро облизываю пересохшие губы, а он замечает.
— И что с того?
У придурка туго со словарным запасом? Я злюсь и сжимаю кулаки.
— Если ты сверху, это не значит, что
— Тот, кто сверху, всегда задает ритм, — произносит он, как раз когда лифт извещает о своем прибытии.
Мои щеки вспыхивают — я это чувствую, а виноваты его похотливые намеки! Я держусь изо всех сил и выдыхаю, лишь когда створки съезжаются, отрезая меня от мерзкого мудака. С глухим звуком стучу затылком о стену и закрываю глаза. Все это слишком. Кажется, полгода без парня и, как следствие, без секса дают о себе знать — своими силами я уже не справляюсь. И трах этажом выше вообще не помогает сосредоточиться на вынужденном целибате.
Заперев дверь в квартиру даже на дополнительную цепочку, будто сексуальному маньяку есть до меня какое-то дело, я спускаю полную ванну пены и залпом допиваю бокал светлого нефильтрованного. Снова ловлю в гостиной Офелию в самом разгаре жесткого спаривания с бобром — она каким-то образом стащила его из гардероба — и, бросив ту на ее королевскую лежанку из плюша, отправляюсь в спальню.
Слава богу, в тишине. Которую через пять поистине прекрасных минут разрывают оглушающие басы жесткого рока. Самое ужасное, что даже между грохотом и ревом я узнаю незабываемые мотивы группы «Black Sabbath», которые все мое детство орали с дедулиных пластинок.
Офелия врывается в комнату с диким воем и прыгает прямо под одеяло, я пытаюсь заткнуть уши, но ни капли не помогает. Поэтому просто колочу ногами по кровати, проклиная Его Мудачество изо всех сил.
Потянувшись к столику, беру телефон и гуглю, как вызвать полицию. Достал! Я не та молчаливая соседка, что будет терпеть и постесняется воспользоваться законным правом на сладкий сон после одиннадцати вечера.
Ситуация стремительно накаляется, и только не говорите, что я не предупреждала!
Со спокойной душой жду, когда все это закончится, и предвкушаю победу, но уже к утру вынуждена смириться, что моя жизнь резко перестала быть прекрасной. Нет, ночь и правда выдалась крайне жаркой, только не в том смысле, в каком хотелось бы. После того как к дому подъехал наряд полиции и музыка замолчала, мое счастье длилось недолго.
От подскочившей температуры на улице у меня начали плавиться кости, а у Эммы Робертовны в ее мажорской квартире не оказалось дурацкого кондиционера! Ну или я слишком тупа, чтобы его найти.
Робертовна не ответила мне в чате, окончательно загуляв в своем Милане, а я вспомнила, как она строго-настрого велела не морозить ее священные цветочки, и все-таки удалила отправленные сообщения. Сама разберусь. После всего пережитого меньшее, что мне было нужно, это получить леща за попытку уничтожить труд всей жизни моей экспрессивной хозяйки путем шоковой заморозки. Пришлось обливаться потом и ворочаться всю гребаную ночь.
Поэтому утром я выгуливаю собачонку, привалившись к столбу и не сходя с места. Она вынуждена смириться — я зеваю, наверное, чаще, чем могу моргать. После быстро переодеваюсь из спортивок в джинсы и туго затягиваю на макушке хвост: у Офелии снова дела — тренировка с кинологом. Мне иногда кажется, что эта собака хуже ребенка, а что такое маленькие дети я знаю хорошо — у меня младшая сестра.
Уже на парковке я начинаю спокойно сдавать назад, но, включив музыку, вздрагиваю от затяжных нот Пугачевой об айсберге. Судорожно пытаюсь переключить трек или сделать тише, жму все кнопки подряд. А когда песня смолкает, я слышу глухой стук и замираю.
Ловлю шокированный взгляд мужика в стороне, который останавливается рядом со своим внедорожником. Из его рук на асфальт падает пакет с продуктами, а глаза застывают где-то в области задницы моей машины. Сердце тут же проваливается в пятки, даже Офелия стихает, прижав уши.
Говорила мне Робертовна следить за парктрониками, но я напрочь забыла про них, потому что в дедулиных тачках таких штуковин не было и в помине.
Заметив в зеркале заднего вида черную спортивную машину, в которую, очевидно, въехала, я мысленно подсчитываю, сколько жизней у меня может уйти на оплату ущерба. Но через несколько вздохов забываю обо всем, потому что с водительской стороны выходит… кто бы вы думали? Да, тот самый тип в кожанке, который любит быть сверху!
Ну что ж. А я, как выяснилось, люблю, мать его, сзади!
Дед бы меня не понял. Он бы сказал, что не такой он меня воспитывал, торжественно отобрал набор гаечных ключей, который подарил на четырнадцатилетие (зачем-то), и вычеркнул из завещания. И не видать бы мне его «Харлея», гаража и однушки на окраине, как своих ушей. А еще скорее бобер Офелии оживет и трахнет ее сам, чем я расплачусь за ремонт чертовых машин.
Я выхожу на парковку, прихватив с собой псинку, которая радостно мотает задницей из стороны в сторону и пригибается к асфальту, падая ниц перед приближающимся Мудаком в Кожанке.
— Здрасьте, — бурчу я под нос, а мудак подозрительно смотрит на Офелию, скачущую перед ним.
— Это что? — спрашивает он.
— Собака.
— Непохожа.
— Ну извините.
Он продолжает коситься на собаку, щурится и велит ей:
— Голос!
Офелия прекращает выгибаться, замирает и издает громкое «тяфк». Сама! Просто потому что он попросил!
— Ладно, ты собака. Хотя у меня еще есть сомнения на твой счет. — Мудак продолжает поражать.
Он садится на корточки, протягивает к псине открытые ладони, будто показывая, что бояться нечего, и принимается активно начесывать Офелию, которая впадает в такой экстаз, что я всерьез переживаю, не обоссытся ли она от счастья.
— Ну и как будешь платить? — неожиданно грозно звучит его голос. Особенно учитывая, что в руках он держит повизгивающую собачонку.
— Я... ск...
— Как отработаешь? — не дослушав, давит на меня.
— Я мо... могу....
— У меня фара разбита, это дорого обойдется тебе, соседка.
— А я...
— А у тебя бампер треснул — это еще дороже.
— Ну уж с эт...
— Ты думаешь я не знаю, что эта тачка принадлежит моей бабке? — Он встает, отодвигает в сторону Офелию, которая, как послушная шлюшка, преданно смотрит на Его Мудачество слезящимися глазками, и делает шаг на меня.
— Тво....
— Ну соседке моей! — Еще один его шаг, и я оказываюсь практически вжата в бок машины. — Бабке снизу! — шипит он, касаясь кончика моего носа своим подбородком. — Эмма Робертовна — моя бабка! — звучит над ухом рычащий тон. — И проблемы ей создаю я!
— Тв... твоя бабка? Она реально твоя...
— Ну конечно мы не родственники! Она просто противная бабка-соседка и моя личная головная боль, — с расстановкой произносит он, и на его губах появляется прямо-таки зловещая улыбка.
Хочется достать маховик времени и вернуть все, как было, потому что мне ужасно страшно. Вот бы все просто исправить! Сесть в машину и дать по газам! Ну или, по крайней мере, остановиться и хорошенько подумать о том, что полагается мне по закону и где я должна не проморгать удар.
Зажмурившись, я выставляю руки в защитном жесте.
— Это что? — недоуменно интересуется придурок.
— Не мешай. Я думаю.
— О как, ну не буду отвлекать, — издевается он.
Так, стоп! Авария. Авария — это ДТП. ДТП — это ДПС. ДПС — это страховка. Страховка — это деньги не из моего кармана. Деньги — это Эмма Робертовна, которой...
— ...совсем не понравится, что ты сделала с ее малышкой.
Внезапно оказывается, что мудак стоит ко мне куда ближе, чем был до этого. Его голубые глаза будто бы даже светятся — такие внимательные и издевательски веселые.
— Ну? Что выберешь?
— А какие у меня варианты?
— Я могу сотворить чудо, — он внезапно понижает голос.
Именно таким тоном он, должно быть, соблазняет своих телок. И я почти не сомневаюсь, что они трепещут и растекаются перед ним лужицами.
— Я могу исправить
— Зачем тебе это? — искренне недоумеваю я. Цена за такую услугу должна быть непомерной.
— ...а фару, так и быть, я заменю сам.
— И что ты за это попросишь?
— Отработаешь, — как-то неопределенно бросает он.
Черт, мне очень-очень плохо. Мне все это снится? Я слышу скулеж и даже не сразу понимаю, что издает его Офелия, потому что сейчас и сама вполне способна на такие звуки. Я совершенно себя не контролирую. Сцены из «лифтового» сна стоят перед глазами, будто отпечатались на сетчатке. Я могу не только визуализировать их, но, кажется, я почти чувствую фантомные прикосновения к телу. Могу поклясться, что Мудачество держит руки при себе, а я все равно ощущаю его пальцы на своей талии.
— Что? — оживаю я. — Как отработать?
— Примерным поведением.
— В смысле?
— Ничего такого. Ничего, что бы ты не смогла мне
— Я… — меня аж взрывает, — я не такая! Я найду деньги! И я вызываю полицию! Сейчас же!
Дрожащими руками достаю телефон, но экран расплывается перед глазами — это какое-то отчаяние. Дергаюсь, но ничего сделать не успеваю, потому что цепкие пальцы впиваются в мои и тянут вниз.
— Эй, тебе напомнить, что Эмме Робертовне вряд ли сильно понравится эта ситуация? Она ведь обожает свою «Ауди». И я не думаю, что настолько же она обожает тебя. Я вообще тебя раньше не видел, ты кто? Внучки у Робертовны нет, детей тоже.
— Ее подружка? — выдаю я единственную версию, которая приходит в голову, а Его Мудачество скептически задирает бровь. — Ладно, — быстро сдаюсь, — я выгуливаю собаку и поливаю ее цветы.
Ну или включаю автополив в оранжерее, но об этом ему знать совсем не обязательно.
— Значит, сама судьба велит тебе заплатить за ремонт машины.
— Наверняка у нее КАСКО.
— Уверена? — улыбается он.
А я, блин, не помню! Я должна знать, я же вписана в страховку! Но в голове чистый лист. Ну конечно у нее должна быть КАСКО, как иначе? Дорогая тачка, хозяйка при бабле, но... я, черт возьми, не уверена!
— Ну и что? — резко отвечаю ему. — Я заплачу и...
— И тебя уволят. Тут же. Эмма, когда купила свою игрушку, всему двору рассказывала, что это ее железная дочка, пылинки с нее сдувала. Ты готова потерять работу?
— Тебе-то что? — фырчу уже из последних сил. Вообще-то мне совсем не до смеха.
Да-да, я хочу, чтобы меня
В рабство к Этому Мудаку я не-хо-чу!
— Зачем я тебе?
— Ты? — он звучит насмешливо.
Вслед за раздражением от его тона приходит раздражение из-за показного безразличия. Внутренний голос вопит ему в ответ:
— Зачем ты мне помогаешь? — я зла.
— Я же сказал — ответная услуга.
— Но... — я набираюсь храбрости.
Сердце сходит с ума и вот-вот сломает мне ребра.
— Я...
Краснею так, что печет щеки.
— Я не стану с тобой спать, — выдавливаю из себя через силу на одном дыхании.
И тишина. А затем страх. Ужас. Принятие. Торг. Все в кучу и не по порядку.
— Я не расслышал.
О, жестокий-жестокий человек!
— Я не стану с тобой спать.
— Что, прости? Погромче повтори.
— Я НЕ СТАНУ СПАТЬ С ТОБОЙ! — ору что есть мочи.
Твою мать! Голос разносится по всей парковке, и даже Офелия падает на асфальт, будто ей за меня стыдно.
Хохот. Дьявольский хохот разлетается вокруг. Мудачина складывается пополам, упирается руками в колени и кашляет. Потом опять хохочет, вытирая глаза, будто даже заплакал от смеха.
— Что? Я… с тобой? — Он машет руками, тычет то в меня, то в себя. — Спать? Фух, насмешила.
Я в ужасе от происходящего. Так стыдно мне не было никогда. Я даже не могу представить ситуацию хуже. Еще чуть-чуть, и придет паническая атака.
— Малышка, — почти ласково говорит он, — ты себя сильно переоценила.
Придурок внимательно изучает меня, будто дает шанс его заинтересовать. Разглядывает скрытую под толстовкой фигуру, ноги в джинсах, кеды там, где могли бы быть каблуки. Он смотрит внимательно и с... жалостью? Да это и правда жалость! Можно мне поплакать в сторонке? А еще желательно сделать что угодно, только бы все закончилось.
— Мне не нужна любовница, — выдает он надменно, — тем более за такие бабки. Тут ремонта на сотку, не меньше. Дороговато берешь. — Я сглатываю его оскорбление, но держусь. Уже на пределе возможностей. — А вот хорошую служанку днем с огнем не сыщешь.
— Что? — вырывается у меня.
Почему я испытала облегчение?
— Что? — вторит он. — Ну служанка, повариха, кухарка. Вообще-то да, только кухарка. Мне чертовски надоела доставка еды, и я подумывал нанять кухарку. Как считаешь, справишься?
— Я? С чего ты взял, что я это умею?
— Пальцем в небо ткнул.
— И я что, должна буду готовить тебе?
— Да.
— Долго?
— Скажем, месяца два. По полтиннику за месяц. Как по мне, достойная оплата.
— И все?
Звучит слишком шикарно.
— Да, и я все решу. Тебя не уволят, никакого ДТП, никакой страховки. Все чинно и благородно. Ну так что?
— Ты же можешь нанять любую.
— А хочу тебя, — шепчет он, и я готова поддаться на провокацию. Снова.
— Принимай решение. У тебя пять секунд. Раз...
Ну нет. Нет!
— Два...
Я должна просто вызвать аварийную службу и принять свою судьбу.
— Три...
Увольнение, долг.
— Четыре...
Жить и дальше с дедом, а может, даже с родителями. Выслушивать их постоянные упреки.
— Пять...
Снова идти в официантки. Лишиться отличной зарплаты и свободного для учебы времени. Лишиться блаженного отдыха после двух лет адского труда. Лишиться мечты.
— И...
— Я согласна! — Жмурюсь, чтобы не видеть самодовольную рожу. — Но мне нужен залог твоего хорошего поведения! Обещание!
— Вот как? Кажется, плохая девочка тут только ты, — мурлычет мудак.
— Фиксируем договор под запись. — Я судорожно ищу диктофон, который прячется в телефоне вообще непонятно где. — Я, такой-то такой-то, пальцем не коснусь Александры Сергеевны Пушкиной, — слышу уже привычный хохот после своего имени, — никогда не стану ее шантажировать или принуждать. Ни слова не скажу Эмме Робертовне про аварию. Починю машину и больше никогда про это не заикнусь. Взамен Александра Сергеевна проработает на меня поваром два месяца и ни днем больше. Я обязуюсь обеспечить ее продуктами и, в случае если она не сможет приготовить приличный ужин на моей кухне, пойду на фиг со своими хотелками! Если коснусь ее хоть пальцем — она тут же оставит меня без ужина. А если на кухне помимо нее появится другая кухарка, я оплачу клининг и предоставлю ей свободу действий!
Мудак хищно улыбается, протягивает ко мне руку и сам нажимает кнопку записи на экране, а затем очень медленно и очень сексуально говорит:
— Я, Александр Николаевич Дантес. — Дергаюсь, потому что уверена, что он лжет. Такого просто не может быть. — Пальцем не притронусь к Александре Сергеевне Пушкиной… без ее прямого приказа, личной просьбы или страстного желания.
Что он там сказал про мое страстное желание? Самодовольный пижон!
— Я никогда не стану шантажировать ее или к чему-либо принуждать. Обещаю держать язык за зубами и не говорить с баб... Эммой Робертовной про аварию. Обязуюсь починить машину и сохранить все в тайне. В свою очередь, Александра Сергеевна станет моей кухаркой на два полных месяца. Я обеспечу ее продуктами, техникой, приборами и всем, что она
Он отключает диктофон и улыбается.
— Не верю, — бормочу я.
— Чему?
— Ты — Дантес?
— А ты и правда Пушкина?
Я достаю из кармана права и протягиваю ему, он делает тоже самое. У него на фотографии та же нахальная улыбка, имя соответствует сказанному. Возраст — двадцать семь. Он же изучает мои права долго и пристально, без улыбки, а после возвращает мне, ухмыльнувшись.
— Девятнадцать. Я думал меньше.
Я жму плечами. Пофиг, что он там думал.
— Не отвлекаемся, — я протягиваю мистеру Мудаку ладонь. — По рукам, Дантес?
— По рукам, — он повторяет улыбочку с фотки, — Пушкина.
Глава 4
Я убиваю чертовы полдня, чтобы выбрать одежду для похода к Его Мудачеству. Собираюсь, ей-богу, как на эшафот. Я бы вообще взяла на прокат рясу в пол (их, кстати, сдают в аренду?), чтобы он даже не пытался смотреть в мою сторону, да боюсь сдохнуть от жары — за окном по-прежнему плюс пятьдесят, а я все еще помираю без кондиционера.
К шести часам, не придумав ничего лучше, я выряжаюсь в широкую майку оверсайз и велосипедки. Мажу губы блеском и быстро с психом стираю — не хочу даже намека давать, что пытаюсь впечатлить его. Черт, а я пытаюсь? Нет, конечно же нет, просто идет сто восемьдесят шестой день моего воздержания. Такими темпами я и правда монашкой стану — рясу бесплатно выдадут. А святые могут сквернословить?
Собрав волосы в высокий хвост, я ловлю мечущуюся по квартире псину и прижимаю к груди, как броню. Да, я специально с утра держала ее на голодном пайке (я про секс), чтобы в случае чего натравить на соседа. Офелия становится очень злой и агрессивной, когда не трахает бобра каждые три часа.
Но стоит мне ступить за порог, как ноги наливаются свинцом. Я выдумываю с десяток дурацких поводов вернуться и никуда не ходить. В какой-то момент даже почти решаюсь разрисовать себя зеленкой. Мудак же не захочет заразиться ветрянкой и лишить себя ежедневного общения с Иришками? Но я со стоном выдыхаю, потому что с этим экземпляром может и не сработать. Там в голове стекловата, что с него взять?
В лифт захожу уже полная решимости пережить этот вечер. Хотела ведь попробовать парочку новых рецептов во имя будущей карьеры? Жалела денег на продукты — там очень дорогой расход. Но, если мой шантажист хочет жрать нормальную еду, ему придется раскошелиться, так ведь? Я видела его машину, с него не убудет.
— Тяфк, — подтверждает мои мысли Офелия.
Перед квартирой, где обитает смазливое исчадие ада, я уже не тушуюсь — выставляю собаку и громко стучу. Я не слышу шагов и движения за дверью, поэтому хорошенько замахиваюсь, чтобы излить на чертову преграду весь свой гнев, когда с глухим щелчком замок открывается и передо мной снова стоит полуголый сосед. И нет, даже не полуголый. Он почти, мать твою, голый! На нем только серые шорты и больше ни-че-го!
Я собираюсь послать его прямым текстом и уйти с гордо задранным подбородком, но из гребаного пентхауса дует прохладой. Как зачарованная, я захожу внутрь, делаю два бодрых шага вперед и едва ли не прикрываю от удовольствия глаза — у него мороз, точно в Арктике! Я готова остаться здесь жить, черт возьми!
Правда, радость быстро сменяется недоумением, когда мне навстречу вываливается серая туча из мышечной массы, издалека напоминающая носорога — такая же грозная на вид.
— Эм-м, а что это такое, можно узнать? — застыв на месте, писклявым от испуга тоном спрашиваю я и замираю посреди просторного коридора-холла. У Робертовны тут места поменьше из-за огромного гардероба.
Пройти успеваю всего ничего, но и назад отступить уже не выйдет — зверюга явно в два шага догонит нас и проглотит не жуя. В поисках спасения я нахожу глазами дверь слева, видимо, в гостевой туалет — оставлю, как запасной план к отступлению. Справа отсутствует стена, как у Робертовны, и открывается вид на гостиную.
— Вот
— Мне уже прощаться с жизнью или как? — Я все еще не двигаюсь, потому что тупая приплюснутая морда смотрит на меня, не отрываясь. — Просто знай — если я умру здесь, я стану самым бесячим призраком из всех существующих.
— Шурик, место, — лениво произносит сосед, и его монстр ведет ухом, мол, услышал, а потом падает на пузо прямо там, где стоит, распластав ноги по полу.
Мудачество обходит нас с Офелией, пока я пытаюсь сопоставить в голове известные мне факты.
— Ты назвал собаку в свою честь? — Шурик-старший усаживается в кресло в гостиной, закидывает ноги на пуфик и ставит на колени ноутбук, игнорируя меня. — Это максимально странно и тупо.
— Не тупее, чем Офелия.
— Офелия Вельвет Флауэр, попрошу, — цокнув языком, добавляю я, а потом присматриваюсь к машине-убийце, которая виляет обрубком хвоста влево-вправо и облизывается, глядя на мальтипу. — Оно не сожрет мою собаку?
— Какая разница — собака все равно не твоя, а чужое имущество, как мы поняли, ты не особо бережешь.
Я лишь сильнее прижимаю псинку и, разувшись, пячусь бочком в гостиную, обходя за десять метров носорога и отмечая про себя детали интерьера: черно-белые цвета, строгий дизайн. Здесь красиво, но как-то безжизненно — ничего не разбросано, на немногочисленных поверхностях нет никаких вещей, стены тоже голые. Пусто и безлико.
По телевизору с приглушенным звуком идут какие-то спортивные обзоры, а я закатываю глаза, потому что придурку больше подошли бы глупые бесконечные ролики из интернета. Ну, те самые, где Гэндальф десять часов подряд в такт музыке качает головой или две собаки спорят о том, кто из них больше пес. Он, кстати, будто слышит мои мысли — поднимает глаза, застукав меня за разглядыванием.
— Что? Кухня там, — указывает мне направление, а я, удивившись его откровенному безразличию, ухожу.
И конечно не забываю поглядывать через плечо на серого монстра, опасаясь, что тот бросится вслед. Вот только Шурику мы уже не интересны — он с тупым выражением лица гипнотизирует вход.
Пройдя по коридору, я замечаю запертую дверь в цвет стены, почти скрытую от посторонних глаз (это та самая трах-спальня?), и не перестаю гадать про себя, почему это мудак со мной совершенно не контактирует. Я думала, он будет доставать меня, приготовилась к другому приему, а тут…
Все мысли разом вылетают из головы, когда я оказываюсь в просторной светлой кухне. Даже беру свои слова назад — не просторной, а огромной! Планировки у соседей явно совершенно разные и делались по индивидуальному проекту, иначе чем объяснить, что тут все настолько иначе?
Мне кажется или кухня блестит, будто ее никто никогда не трогал? Боги, да как он пустил на эту священную землю ту самую Ирочку, которая чуть не спалила весь дом? Если я и хотела слиться со сделки минутой назад, соблазн лишить девственности его встроенную духовку без единой капли жира на стенках пересиливает все остальное.
Отпустив ерзающую на руках собаку на пол, я шагаю к двухдверному холодильнику из нержавеющей стали и замираю перед ним, как перед шкафом в Нарнию. Правда, мои ожидания на его содержимое не оправдываются — внутри безобразный набор продуктов, которые не укладываются ни в один адекватный рецепт. Мужчины!
Открыв нижнюю камеру, я вижу среди прочего замороженные стейки и уже думаю сварганить ему их на быструю руку, но совесть не позволяет — мясо должно быть комнатной температуры и все такое.
Внезапно слышу цокот когтей по плитке и перестаю дышать, обтекая холодным потом. Офелия замирает, притворяясь плюшевой игрушкой, я повторяю за ней, хотя больше похожа на испуганное чучело. Невольно бросаю издалека взгляд на мудака, который, зуб даю, ухмыляется из своего кресла — отзывать монстрячью морду он явно не планирует.
Черт!
Ну вряд ли ведь придурок настроен на кровопролитие в своей квартире? Не переживает — значит, его псина безопасна для мальтипу (и для меня!). Легче мне, правда, не становится, но и Офелию, к которой крадется носорог, я не трогаю. Пусть нюхают друг друга, это ведь хороший знак? А если вдруг Шурик отхватит мне обе руки, готовить я точно не смогу.
С этими мыслями я возвращаюсь к изучению кухни. Изо всех сил пытаюсь не показывать страх — помню, что псы его чувствуют. Лучше же быть незаметной рабыней, чем ужином Шурика-младшего?
Я прикладываю все силы, чтобы продолжать изучать варочную панель и другие электроприборы, но меня все напрягает. Меня напрягает тишина в квартире, напрягает присутствие в соседней комнате мистера Мудака и тот факт, что носорог по имени Шурик объявился на кухне и нюхает Офелии зад, который она только и рада подставить. Мне очень хочется крикнуть что-то вроде «Офелия, мы уходим!» или «мне не из чего готовить, я пошла!», но после я снова смотрю в сторону манящей кухни, вспоминаю Эмму Робертовну, которую подвела, и ехидную улыбку соседа, которому разбила фару — уверена, он так просто с меня не слезет.
Поэтому я сдаюсь и молча заказываю доставку моцареллы, мускатного ореха и листов лазаньи — все остальное вроде бы с горем пополам нахожу. Да, я собираюсь приготовить ему лазанью или твердый борщ, как я ее зову, потому что она тоже съедобна для любого представителя мужского пола.
Опершись на стол, я гипнотизирую фарш, томатную пасту и минимальный набор специй. Нахожу вялые, но все еще живые овощи и приступаю к делу. Я как раз готовлю болоньезе, когда звонит домофон, и ехидно улыбаюсь себе под нос, потому что в приложении выбрала оплату наличными.
— Зая, — не без издевки громко зову соседа, — это к тебе!
Очень стараюсь не смотреть на недовольное выражение лица Его Мудачества, который спустя пару минут ставит на барную стойку пакет с продуктами и молча уходит, как будто я обидела его до глубины души.
Сварив на индукционной панели в совершенно новой кастрюле листы-основу для лазаньи, я лезу в ящики, чтобы отыскать нож и нарезать сыр. Но вместо столовых приборов внезапно натыкаюсь на пачку презервативов. Вскрытую. Эм-м, что? Значит, он прямо здесь, на этой барной стойке трахал своих Ирин?
Отдергиваю руки и несколько раз мою с мылом. Судорожно протираю все вокруг тряпкой — боюсь лишний раз к чему-то прикоснуться. Вот теперь точно пора сваливать!
В темпе вальса закончив выкладывать на противень лазанью, я ставлю почти готовое блюдо в духовку на таймер и собираюсь бежать. Зову Офелию, но той и след простыл. Если я прямо сейчас не найду эту шаловливую псину, то брошу ее и уйду! Больше здесь не задержусь!
Я оборачиваюсь и с ходу врезаюсь в подкравшегося мудака, который, осмотрев место действия, возвращает взгляд ко мне и наступает все ближе и ближе. Он прижимает меня к чертовому трахательному островку, чтоб его!
Вздымающаяся от тяжелого дыхания грудь, расширенные зрачки напротив, морщинка между бровей, голый торс — я все это видела и не раз. Во сне. Я даже щипаю себя за руку, лишь бы убедиться, что не сплю.
— Уже сваливаешь? — снова рокочет Этот Голос, от которого подгибаются коленки и, увы, мокнут трусы.
— Я все приготовила.
— А пробовать кто будет? — говорит он, а я хмурюсь, не понимая намека. — Вдруг ты решила меня отравить?
Не сдерживаю смешок.
— Была такая идея, только смысл? Ты же обещал починить мне машину.
— Обещал — значит, сделаю, Са-ша, — он будто специально произносит мое имя по слогам, ужасно раздражая.
— Меня зовут Алекс, а для тебя я вообще Александра.
Он задирает брови и будто бы прикидывает что-то в голове, а потом снова пронзает голубыми глазами.
— Нет, мне не нравится. Я буду звать тебя Кончитой.
— Почему? — теряюсь я.
— У всех горничных в мексиканских сериалах странные смешные имена.
— Я не твоя горничная, — огрызаюсь, а потом хватаюсь за его слова: — А ты, я погляжу, у нас ценитель мыльных опер?
— Нет, просто Робертовна смотрит сериалы слишком громко.
— Так у вас война?
— Я выкупил эту квартиру раньше нее, а она хотела двухэтажный пентхаус, поэтому да — у нас война.
Мне хочется задать миллион вопросов: откуда у него столько денег? Чем он занимается, если не убивает и не грабит людей — а он слишком хилый для этого. Зачем пристал ко мне? Но вместо всего я замечаю, что Этот Парень почти нависает надо мной. Я не знаю, намеренно или нет, но то, что я снова зову его Этим Парнем, очень и очень плохо.
Его руки по обе стороны от меня, я боюсь даже вздохнуть, чтобы не коснуться их. Облизываю губы, которые пересыхают, а он тут же впивается в них взглядом. Мне кажется или он уже мысленно меня поимел? Я вот, например, уже начала.
Представляю, как поднимаюсь на носочки и стираю языком его дурацкую ухмылку, на деле же не могу пошевелиться, будто под гребаным гипнозом. Почти наяву вижу, как он опускает руку на мое бедро, а после легко подбрасывает и усаживает на барную стойку, где до меня раздвигали ноги все кто не попадя. И почему мне плевать? Наверное, потому что у меня уже все зудит от желания. Низ живота сводит так, что я готова согласиться даже на
Ярко представив себе сочную картину грубых толчков, я делаю слишком резких вдох и все порчу. Или спасаю. Конечно спасаю, блин! Потому что магия исчезает. Краем глаза замечаю движение сбоку и, повернув голову, ловлю кадры передачи «В мире животных», где самец носорога трахает милое кудрявое мальтипу.
— ОФЕЛИЯ, МАТЬ ТВОЮ! — что есть мочи кричу я.
От ужаса все наваждение исчезает, как будто его и не было. Перед глазами возникает лицо Робертовны, с гордостью заявляющей, что
А я не уследила, блин.
Да я вообще не думала, что такие... разные, твою мать, собаки могут так... сблизиться! Как? Вот скажите, как
— Ты подлец! — кричу я мудаку в лицо. — И пес твой насильник! Офелия, мы уходим! — все-таки произношу заготовленную фразу.
Резко отталкиваюсь от стола, задеваю плечом ржущего соседа и, подхватив тявкающую самку, с криками, что нас обесчестили, удаляюсь из пентхауса.
Ночью наверху впервые за все время тихо, но я все равно не могу уснуть.
Глава 5
За месяц, что я прожила в доме Эммы Робертовны, это вошло в привычку: прогулка с Офелией, пробежка, тренировка, утренний душ, завтрак, собачьи дела, обед, моя личная жизнь, ужин, еще прогулка, ванна с ароматными бомбочками, фанфики, спать. Все это стало для меня настолько обыденным распорядком, что превратило дни в сплошную рутину. И теперь я точно знаю, куда завернет пушистая задница Офелии, чтобы пописать, и где я сама остановлюсь, чтобы переключить трек.
Вмешательство в нашу жизнь Дантеса перевернуло все с ног на голову, и это очередной повод его ненавидеть.
Впервые с опаской выйдя из квартиры, я не встречаю в лифте ни одной Ирины. Сосед что, взял выходной? Да, вечером было тихо, но я и подумать не могла, что Мудачество совсем лишит себя «сладенького» на ночь.
Мы с Офелией едем вниз в гордом одиночестве, и, к собственному смеху, я вижу на ее морде недоумение.
— Я тоже ничего не понимаю, подруга.
Притащившись к площадке в «быстром режиме», мы не метим кусты и не гоняем голубей. Это сокращенная версия для тех дней, в которые я совсем без настроения. Пробежка проходит кое-как с постоянными остановками, тренажеры и вовсе остаются без внимания.
По дороге домой мы заруливаем на парковку, чтобы свежим взглядом оценить, насколько все плохо. Фара Дантеса и правда вдребезги — только лампочка тоскливо торчит наружу, еще и краска сбита с капота. Зад «Ауди» выглядит куда приличнее, но почему-то, по словам соседа, ремонт обойдется дороже. Ну ему виднее, наверное.
В понимании моего деда то, что оставалось на ходу, никогда не нуждалось в ремонте. Бедный его «Субарик» видал такие «поцелуи», после которых даже цвет его определялся с трудом. Вся машина — одна большая царапина.
Я когда сдала на права, дед, несмотря на мой страх, заставил меня ездить каждый день за рулем и парковаться в самых жутких местах. Тогда, если я задевала мусорный бак или столб, он просто пожимал плечами и говорил, что вот так — не стóит.
Со временем габариты «Субарика» стали для меня родными, страховка чиста, аварийных случаев — целый ноль. За последний год ни один мусорный бак не пострадал. Я вообще перестала бояться дедову машину, могла на ней влезть без мыла в любую труднодоступную щель — без всяких там парктроников и с зеркалами, всегда покрытыми слоем пыли! А тут, блин... суперсовременная система безопасности, девственная краска, заботливо отполированные бока и привет!
Только теперь я чувствую весь ужас езды на том, что стоит как наши с дедом четыре почки вместе взятые. Жуть!
Глядя на небольшую вмятину, я мечтаю о волшебной палочке. Да фиг с ней с палочкой! Там прямо-таки хочется пальчиком корпус чуть выгнуть обратно и подмазать слегка, чтобы все как раньше, но увы. Нет у меня такого пальчика, чтобы что-то куда-то выгибать. Умом я понимаю: то, что для меня выглядит как ерундовая вмятина, в мире автомобилей — битая тачка, и это скажет любой эксперт.
Может, деду позвонить? Нет, отметаю эту мысль. Я не готова. Дед не из тех заботушек, что приедет помогать. Он сначала ситуацию со всех сторон оборжет, друзьям в гараже расскажет, и только тогда толпа старых бородатых байкеров примчит на разборки, чтобы защитить честь внучки Поэта. Илюха, Кокос, Бенз и Самба — дедовы кореша — прилагаются к нему, как мушкетеры к Д’Артаньяну, а мне сейчас это совсем не нужно.
Тоскливо оглядев бампер, я наклоняюсь, чтобы потрогать вмятину, и замираю. Атмосфера вокруг стремительно меняется, накаляется, я бы сказала. Увы, я кожей чувствую приближение соседа, и это очень нехорошо.
Он стоит за моей спиной, держит на поводке своего носорога. Соседские плечи прикрывает кожанка, под ней — белая майка, и конечно же он одет в джинсы самого потрепанного вида. Интересно, тут цена пропорциональна количеству дыр? Или такое уже не в моде и это ретро из дедовых сундуков?
— Здравствуй, Дантес.
— Привет, Пушкина, — он лыбится, — поехали, че стоишь?
Я его не понимаю. Дергаю подбородком, хмурюсь, смотрю на Офелию, будто она подскажет, что делать дальше, но собака только поскуливает при виде своего кавалера.
— К-куда?
— В мастерскую. Езжай за мной, а обратно вместе доберемся.
— Эт… сейчас?
Я настолько не готова, насколько это вообще возможно: не была в душе, не сменила одежду, не завтракала, в конце концов.
— Что-то ты не такая разговорчивая, как вчера, — улыбается хищник-мудак.
— Мне нужно собраться.
— Тебе не понадобятся вещи.
— Я не одета.
— Как по мне, ты даже слишком одета.
— Мне нужно в душ.
Он притворно принюхивается и вздыхает.
— Мне кажется, что ничем не воняет, но тебе, конечно, виднее.
— Я голодна.
— Я накормлю.
А это разве не моя обязанность? Кормить мачо? И как вообще случилось, что мы стоим нос к носу? Как я могла упустить момент, когда мы с Дантесом оказались настолько близко, что его дыхание теперь касается моего лба? А наши собаки…
— Наши собаки…
Я делаю шаг назад и глотаю ртом воздух, ищу взглядом Офелию, которая, виляя задом, уже подстраивается под Шурика.
— Офелия, мать твою, отойди от этого террориста! А ты держи свой инструмент при себе! — строго говорю носорогу и оборачиваюсь к Дантесу. — Следи. За своей. Псиной! Сомневаюсь, что Эмма Робертовна желает воспитывать метисов. И я никуда не поеду, у меня много дел!
Мысль о том, что я могу оказаться в машине с Дантесом и двумя собаками, приводит меня в ужас. Я не готова весь день предотвращать собачий секс!
— А я не могу в другое время. Харе ломаться, Пушкина. Так и быть, собаку можешь вернуть домой. Жду тебя через пять минут на этом же месте.
Закатив глаза, я откидываю волосы за спину. Дантес демонстративно отвешивает поклон, а я показываю ему язык. Хватаю Офелию и убегаю, уверенная, что никуда не вернусь. Запрусь в квартире и подожду, пока гормоны успокоятся, меня ведь явно терзает что-то нездоровое. Может, сходить к эндокринологу и спросить, не шалит ли там что-то левое в организме, раз я стала падкой на мудаков? Ну явно же от такой заразы есть пилюли.
Так и вижу строчку в диагнозе: дефицит мудаков, требуется прививка.
Я никуда не пойду! Что? Сейчас только тридцать первое июня, новый месяц начинается лишь завтра — вот завтра и поговорим. Мы вообще не задокументировали, с какого дня стартуют мои отработки.
Однако, поднявшись к себе и накормив Офелию, я понимаю, что на деле у меня даже мысли не возникает остаться дома. Я умудряюсь собраться на автопилоте, пока мальтипу поглощает завтрак. Три минуты, и я уже стою на пороге квартиры расчесанная, умытая, в джинсах и дедовой кайфовой футболке с «AC/DC». Когда страшно, всегда тянусь именно к этой растянутой тряпке, больно уж она мне дорога.
— Что ты творишь, — утыкаюсь я лбом в прохладную поверхность двери и считаю до десяти.
Дышу глубоко и ровно, будто впрок.
— Офелия, ты за старшую, — говорю ей и выхожу из квартиры, прихватив рюкзак. Уже на ходу заталкиваю в него джинсовку и распихиваю по карманам мелочи.
Двери лифта открываются, я делаю шаг вперед. Двери закрываются, и только потом я замечаю, что в кабине не одна.
— Ты...
— Шурика отводил домой. — Его голос болезненно-напряженный, глаза шарят по моему телу, будто бы я случайно вышла голая.
— Ну я готова.
— Я вижу.
Не совсем понимаю, что он там видит, если смотрит так, и ловлю свое отражение в зеркале лифта. Щеки сразу заливает румянцем настолько, что я впервые вижу, как это происходит. Я, словно мультяшка, из белокожей становлюсь томатно-красной.
Вот, оказывается, на что пялится придурок!
Я никогда, ни при каких обстоятельствах, ни разу в жизни не носила лифчики, кроме спортивных. Размер позволяет мне натягивать что угодно на голое тело или на майку, в конце-то концов. Когда мы виделись с Дантесом в прошлый раз, я была в алкоголичке поверх топа, сейчас же по привычке натянула хлопковую тонкую футболку на голое тело. Повторюсь! Для меня это
Да, обычно я не придаю им значения. Это такая же часть моего тела, как пальцы или волосы. Как правило, они не торчат, я не ношу ничего обтягивающего, но в квартире была гребаная жара, и тело покрылось испариной, а в подъезде и лифте чертов мороз — я всего лишь отреагировала на перепад температур. Ничего особенного, но тонкая ткань топорщится в очень определенных местах, а Дантес в это время облизывает пересохшие губы.
Я никогда не сексуализировала свой внешний вид в удобных футболках. В юбках, топах, платьях — да, но не в этом. Ну как может возбуждать что-то с принтом «AC/DC», даже если надето на голое тело? А вот сосед, видимо, все отлично сексуализирует.
Меня пробирают мурашки, потому что чертовы сны сбываются: лифт, Этот Парень и я.
В воздухе пахнет
Дантес стоит напротив, запрокинув голову, и очень внимательно меня изучает, пока…
Я не поднимаю глаз, так и стою, опустив взгляд в пол. Жду, когда мы доедем до первого этажа, и я уже наконец глотну свежего воздуха.
Я чертовски быстро дергаюсь на выход, но двери почему-то не открываются. Я смотрю на табло — пятый этаж. В смысле? Мы застряли? Нет, нет, нет.
Меня начинает трясти, потому что Дантес медленно убирает руку с панели, где только что нажал кнопку остановки лифта. Он склоняет голову набок, изучая меня. Протягивает ко мне руку, а я не уворачиваюсь, будто он пес, которого нельзя провоцировать резкими движениями. Кончики пальцев Дантеса касаются моей красной щеки.
— Ауч, — шепчет он, наполняя кабину лифта нервным напряжением, которое теперь беснуется в моих легких, мешая дышать. — Так и думал, что они раскалены.
Он шепчет. Почему он шепчет? Почему нельзя говорить нормально?
Я чувствую, как тело покалывает то тут, то там. В горле сохнет, губы как-то сами собой раскрываются, будто кто-то шарахнул меня «Империусом» и заставляет ждать поцелуя.
Пальцы Дантеса. На моей. Щеке.
Я не могу поверить.
Они уже гладят мои скулы и шею. Дантес наклоняет голову вперед и сдвигает брови, будто размышляя о чем-то напряженно. Он ведет подбородком вправо-влево, дергает уголком губ. Почему он делает что-то настолько простое, а у меня внизу живота все скручивается так, что хочется сжать бедра? Или сбежать. К себе.
Не могу.
Дантес снова склоняет голову набок и делает ко мне ленивый расслабленный шаг. Когда он успел запустить вторую руку в мои волосы? Почему массирует кожу, почему от этого в животе пульсирует огненный шарик? Почему я хочу закрыть глаза и тереться щекой о его раскрытую ладонь?
Он выглядит так, будто решает сложную задачу. Или сопротивляется. Или думает, как бы поизощреннее на меня напасть.
Это нормально, что я чувствую на губах его дыхание? Пожалуйста, пусть оно будет со вкусом сигарет или перегара, пусть это будет отвратительно. Пусть он уже сделает это, и мне настолько не понравится, что меня стошнит и все пройдет.
Потому что вместо ужаса и отвращения я ощущаю совсем другое. В эту самую минуту, поджав пальцы на ногах, я напрягаю бедра, и... боже, цепляюсь за его предплечья? С каких пор? Когда это произошло? Да что за провалы в памяти, мать вашу?
— Если будешь хорошо себя вести, я тебя поцелую, — звучит до невозможного хрипло.
Он что, сам дьявол? Почему говорит так по-дьявольски? Почему эта мерзкая фраза ничего не испортила? Почему я готова, как Офелия перед бобром, помахать хвостиком и спросить, что должна сделать хорошая девочка, чтобы ее хозяин остался доволен?
Мое дыхание срывается окончательно, грозя мне обмороком от недостатка кислорода. Я вздрагиваю, ощутив натяжение в волосах. Я чувствую, как мою голову бесцеремонно наклоняют, чувствую прохладу пальцев на раскаленной коже. Я прекрасно визуализирую, что может случится дальше, уже могу это ощутить.
Рука, которая гладила мои щеки, скулы, губы спускается на шею и чуть сжимает. Ложится на плечо. На талию. Слишком высоко — я чувствую жар ладони через тонкий хлопок. Затем большой палец Дантеса и вовсе проходит прямо под грудью.
В животе все сжимается, мышцы пресса сокращаются, легким не хватает места. Мне нереально жарко. Дантесу тоже жарко? Могу я, скажем, скинуть его кожанку?
Его лицо так близко, что я уже даже не открываю глаза. Я ощущаю… Боже! Кончик. Его языка. На моей. Нижней. Губе.
Это не поцелуй. Он не с того начал.
Почему так? Лизнул меня и сразу отстранился! Он прекращает так же быстро, как начинает, но не отходит от меня. Переступает с ноги на ногу, будто бы готовится к прыжку, как хищник. Он собирает мои волосы на затылке в кулак и запрокидывает голову сильнее, а второй рукой сжимает подбородок. Я полностью лишена возможности шевелиться, и это настолько хорошо, что даже пугает. Как будто я всю жизнь мечтала оказаться без права на свободу, чтобы просто ждать поцелуя.
— Ну, — шепчет он в самые губы, и на букве «у» мы соприкасаемся.
Я резко тянусь вперед, но он отстраняется. Это был поцелуй. Практически настоящий и нет — все закончилось, не успев начаться.
— Я жду, — опять на «у» он вытягивает губы трубочкой, и они касаются моих.
— Чего? — мой голос звучит непривычно глухо.
— Ты должна по... —
Я хнычу? Нет, я правда хнычу? Боги! Мое тело вибрирует от возбуждения, это какая-то истерика.
Дантес меня выпускает.
Он прижимается лбом к моему лбу, и я жадно глотаю его дыхание, будто это могло бы заменить его язык в моем рту, мать вашу. Но попросить — нет. Нет!
Я дышу тяжело, он тоже.
— Попроси, Саша, — хрипло шепчет, перекатывая мое...
— Нет. — Язык онемел, челюсть еле шевелится. Это выше, блять, моих сил!
Это «нет» стоит титанических усилий и такого огромного внутреннего протеста, что я вырываю его с мясом.
— Нет, — уже покорнее шепчу я.
— Нет, пожалуйста, — а теперь умоляю. Как интересно!
— Пожалуйста! — выдаю напоследок.
— Хорошо, — вдруг легко соглашается он, выталкивая меня из своего личного пространства, и спокойно запускает лифт.
Дантес делает вид, будто ничего особенного не произошло, пялится перед собой, спрятав руки в карманах куртки, а вот я ощущаю себя помятой и покусанной им. Мне кажется, мои волосы в полном беспорядке, а кожа прожжена до костей. И я, черт возьми, до сих пор чувствую его прикосновения! Какого хрена, а? То место, где он гладил меня, прямо под грудью, все еще зудит.
Зато Дантес улыбается. Улыбается, мать его!
— Погода сегодня хорошая, правда, соседка?
И скидывает свою кожанку. Да матерь божья, сын Исусий, я все!
Глава 6
Я в полной, мать его, прострации. Ловлю себя на том, что стою на перекрестке перед светофором, который горит зеленым. Сзади раздается серия протяжных автомобильных гудков, а после, покрывая благим матом, меня объезжает гребаный салатовый «Матиз» (со знаком «ребенок в машине», между прочим).
Черт, черт! Из-за дурацких провалов в памяти я потеряла тачку соседа из виду.
Переключив коробку передач, я начинаю медленно двигаться вперед, пока красный не зажегся снова, а тем временем соски опять торчат, натягивая футболку в районе груди, стоит просто представить Дантеса. За рулем его тачки. В дурацкой кожанке. С нахальной улыбкой. Боже, да меня до сих пор трясет! От одних воспоминаний по телу полыхнет то там, то здесь.
Не могу перестать думать о том, что было бы, попроси я Дантеса поцеловать меня. Мы бы трахнулись в лифте? Нет, тогда бы я точно не смогла больше ездить на нем — пришлось бы ходить пешком. Еще и Иришек потом встречать? Да ни за что!
Я все. Сделала. Правильно!
Фух! Я выдыхаю с облегчением, а то уже показалось, что становлюсь такой же озабоченной, как Офелия. С кем поведешься, блин.
Дантес, к счастью (бог мой, как мне нравится звать его Дантес — хоть трусы выжимай), поджидает меня на аварийке перед следующим поворотом, а через пять минут дороги мы наконец останавливаемся у крупной автомастерской. Та выглядит вроде бы и солидно, но меня одолевают сомнения, потому что это явно не официальный салон «Ауди».
— А тут точно нормально все сделают? — спрашиваю я Дантеса, который уже вальяжно развалился на капоте.
Не то чтобы меня волнует его фара, но вот за машинку Робертовны я переживаю. Этот же на мой вопрос даже округляет глаза.
— Конечно, здесь творится магия. —
И вот он снова превращается в Того Самого Мудака. Ну что ж, так даже легче: скривив лицо, я показываю ему средний палец, как раз когда навстречу к нам с распростертыми объятиями выходит мужчина в возрасте и в чистом костюме, несмотря на масляной шлейф, стелющийся за ним.
— Добро пожаловать в лучшую мастерскую на юге России! — приветствует он торжественно-официально, но я вижу теплую улыбку на его губах, с какой смотрят на хороших знакомых, если не на друзей.
Вот все у этого Мудака в Кожанке самое лучшее, чего не скажешь об Иришках. И нет, я не ревную. Просто поймите меня правильно! Все столкновения с такими накрахмаленными куклами, которые я пережила за свои неполные два десятка лет, убедили, что ничего глубокого там, кроме глотки, нет.
— Ты какими судьбами к нам? Как перестал гонять, редко вижу тебя здесь. Хоть бы иногда вспоминал.
— Да сам знаешь, как быстро время летит, — отвечает мудак. — Я и пожрать не всегда успеваю. Много дел.
А вот это брехня, видела я — и слышала — занятого нашего, но расстраивать мужичка не буду, у него слишком доброе лицо.
— Так с чем ты к нам пожаловал?
— Мелочи. Отдашь мою крошку Рамилю, как всегда? — он показывает большим пальцем за спину, на фару.
— Ох, е-мое! Небось курица какая-то постаралась?
Курица? Он охренел? Какой отвратительный низкопробный сексизм! Вот теперь я этим парням точно не доверяю! Женщины, между прочим, очень внимательные водители, даже если я не из их числа. Из всех правил ведь бывают исключения.
— Возможно, — ржет придурок, который больше никакой не Дантес для меня.
— Я вообще-то все слышу, — почти рычу.
Кожанка никак не реагирует, а вот мужик внезапно обращает на меня внимание и даже как-то подбирается, будто бы извиняясь.
— Ее «Ауди», — указывает сосед на меня, — пусть возьмет кто-то другой. Богдан, например, — он продолжает раздавать команды, и я удивляюсь, почему его вообще слушают.
— Да тот занят на полгода вперед, сам знаешь.
Боги, Этот Чувак вообще знает слово «нет»? Почему ему стоит всего лишь с недовольной рожей убрать руки в карманы и нахмурить лоб, чтобы мужичок начал суетиться вокруг него?
— Ладно, для тебя что-нибудь придумаем. Очень рад видеть, к парням зайдешь?
— В следующий раз.
— А бумаги посмотришь? Давно лежит готовая стопка.
— Не сейчас, — звучит уже настойчивее, — у меня тут
Чего он сказал?
— Я был бы не против, если бы такая меня клюнула пару-тройку раз, — смеется мужик, к которому я уже потеряла всю симпатию.
У мудака и друзья мудаковатые, видимо. Я упираюсь кулаками в бока, когда чудо-сосед начинает подталкивать меня в сторону дороги.
— Давай хоть подкину вас, — никак не успокоится его знакомый, пока не оближет Шурика полностью (точно, буду называть его Шуриком, это прям антисекс), — или пусть кто-нибудь из наших подкинет, куда вам надо.
— Забей, есть такси.
Мужик еще трижды выкрикивает прощания нам вслед, а я гадаю про себя, чем Его Мудачество заслужило такую честь. Вдыхаю утреннюю прохладу, радуясь, что жара хотя бы немного спала, но не перестаю прятать торчащие соски, словно антенны, настроенные на придурка рядом.
Когда с порывом ветра до меня долетает сигаретный дым, я хочу возмутиться, лишь бы избавиться от гнетущей — и, черт возьми, возбуждающей — тишины, но перед нами как раз тормозит такси. Естественно, бизнес-класса — еще бы Мудак в Кожанке возил свою жопку в каком-нибудь «Логане».
Водитель, выряженный в рубашку и пиджак, едва припарковав автомобиль, тотчас выскакивает из салона, явно намереваясь открыть дверь мне, малолетке в потертых джинсах. Но, к моему неистовому удивлению, за него это делает Дантес. Точнее, чертов мудоджентельмен — я снова забылась.
Через минуту нас разделяет лишь подлокотник, куда мы одновременно кладем руки. И я слишком явно реагирую, одергивая свою — он ухмыляется. Чертов гад! Но я ничего не могу поделать с тем, что от его касаний меня пробирает током. Прекрасно, а теперь я думаю о сексе в машине средь белого дня и даже без этого разделительного стекла, которое закрывает водителя.
Всем привет, меня зовут Александра Вельвет Флауэр — офигенное имя для законченной шлюшки, да?
Я закипаю, уронив руки на колени. Все потому, что он мне даже не нравится! Да, я говорю про Дантеса — совершенно не мой типаж. Я всегда боготворила высокого бледного Драко Малфоя с аристократическими замашками или того же Момоа с грацией медведя, но манящего каким-то первобытным шармом — из крайности в крайность, как вы понимаете. Этот же придурок не вписывается ни в один шаблон!
Почувствовав легкое щекочущее прикосновение ниже плеча, я резко поворачиваю голову (даже слишком резко, кажется, в шее что-то хрустит), но сосед преспокойно смотрит в окно. Это я окончательно сошла с ума и мне показалось или…
Вся в своих мыслях, я не замечаю, куда мы приехали, пока Шурик (блин, ну почему приходится прикладывать столько усилий, чтобы так его называть?) не открывает мне дверь, не подает руку, опаляя кожу горячей ладонью, и не ведет за собой. Все потому что я пялюсь на наши переплетенные пальцы и, кажется, готовлюсь стать пациенткой психушки. Это ведь не может быть правдой, да?
Лишь перед самым входом в ресторан я замечаю огромную, выведенную красивым курсивом вывеску «Бонжур». Меня бросает в холодный пот, но перед нами уже открывают двери, и через три шага я оказываюсь внутри.
Осознание происходящего обрушивается на меня кирпичной стеной или ударом молнии — подберите любой понравившийся троп. Я, мать его, стою посреди ресторана, где собиралась стать шеф-поваром, без грамма косметики на лице и БЕЗ ЛИФЧИКА! Эпик фейл.
— Александр Николаевич, рады вас видеть. Присядете за ваш столик? — лепечет без остановки не иначе как уволенный ангел «Виктория Сикрет».
Боже, у него и тут медом намазано? Ее не Ирина зовут? Бейджик не видно.
Опустив взгляд в пол, чтобы не прожечь возможно-Ирочке затылок, я следую за ними и сажусь за указанный стол. Не успеваю даже моргнуть, как рядом материализуется официантка с улыбкой в тридцать два зуба, которая подает меню и интересуется у Шу… ладно, у Дантеса, будет ли он заказывать то, что и всегда, но тот просит подойти через пять минут, потому что девушка — это он, наверное, обо мне — тоже должна сделать выбор.
Только вместо меню я смотрю прямо на него.
— Ты хозяин автомастерской? — с нетерпением выдаю я одну из теорий, которые не дают мне покоя. — Откуда у тебя тачка, деньги, пентхаус?
Хотя вряд ли на деньги от починки машин можно купить его хату.
— Воу-воу, это допрос? — Он поднимает руки в защитном жесте, но, сука, явно же притворяется. Ни черта он не боится меня, и это особенно выводит.
— И? — не отступаю я, а придурок закатывает глаза, чтоб они у него там застряли!
— Что ты, я просто работал у Палыча механиком. Не похож?
— Че ты пизд… — слишком громко начинаю я, но, заметив, что привлекаю лишнее внимание, сбавляю тон, — врешь. У тебя кожа на руках нежнее, чем попка младенца, вряд ли ты ими вообще когда-то работал.
— Какая плохая ты девочка, Саша.
— Я Алекс!
— Это все хороший крем, — продолжает невозмутимо, будто и не слышит, что я уже почти в гневе. — А вот насчет моих рук я бы с тобой поспорил. У меня очень умелые пальцы — многие так говорят.
Эта его улыбочка заводит меня за грань. Я краснею, отвожу взгляд. Знаю, что проигрываю, но его бесячие глаза выворачивают наизнанку. Слава богу, не успеваю ляпнуть очередную глупость — к нашему столу подходит парень-администратор по имени Ираклий, судя по бейджу.
— Здравствуйте, Александр Николаевич. —
Я теряюсь в потоке названий, извергающихся из администратора, и в том, как все лебезят перед мудаком. Мне хочется крикнуть им: «
Я, черт возьми, сдаюсь. Сдаюсь и признаю, что Дантес и правда хорош собой — своей этой дурацкой челкой, зачесанной наверх, которая вечно сползает ему на лоб, кристально чистыми глазами, что смотрят с насмешкой и легким прищуром, улыбкой, как у гребаного Гослинга из «Дневника памяти». Да он в обычной белой майке и кедах, которые будто бы и не ступали по этой бренной земле, выглядит как бог. Божок. Придурок, но, ладно, божественно сексуальный придурок.
Не знаю, как обозвать то, что сейчас висит в воздухе между нами, но это что-то на уровне химии — то, чему просто физически невозможно противостоять. И пока я схожу с ума, сгорая от грязных мыслишек, на стол приземляется тарелка сыра с плесенью и два бокала белого вина.
— Надеюсь, девушка оценит, — кивает в мою сторону сомелье, когда сосед толкает меня под столом.
Делаю глоток и еле сдерживаюсь, чтобы не скривиться — жутко кисло.
— Вкусно, — вру я, а Дантес снова усмехается.
Он просит позвать
— Удиви меня, — отвечаю я.
Он кивает и делает заказ за меня. Из его рта будто заклинания на латыни вылетают — не понимаю всех этих вычурных названий блюд.
— Итак, Александра Сергеевна или просто Алекс, — заговаривает голубоглазый мудак, собственно, не ответив ни на один мой вопрос. — Мы уже выяснили, что ты выгуливаешь собак, поливаешь цветы и делаешь по четыре подхода приседаний за раз.
Я стреляю в него взглядом, но Дантес рикошетом отбивает мой в сторону облизывающихся на него Офелий все за тем же соседним столом. Представляю их всех на ОКД* в шлейках и на поводках и становится чуть веселее.
— И откуда ты такая взялась? Расскажи… ну, я не знаю, на кого ты учишься, например? Или, может, ты из тех, кто в творческом поиске? Это ведь модно сейчас.
— Я… я бросила универ, чтобы поступить в кулинарное.
И работать здесь — но об этом я молчу, чтобы не выглядеть глупо.
— Значит, с выбором кухарки я не прогадал. Меня будет обслуживать восходящая звезда поварского дела. — Я морщусь на слове «обслуживать», потому что мой мозг работает неправильно, реагируя слишком ярко на подобные заявления мудака. — Как ты попала к Робертовне? Я знаю, что она очень придирчива к персоналу. У нас дважды охранников увольняли из-за ее жалоб.
— Мой дед хорошо с ней знаком. — Видимо, вино, которое я жадно поглощаю, развязывает язык. — Они по молодости дружили. Он помог мне, но, скорее всего, чтобы я наконец съехала и не мешала ему слушать этот его ужасный рок.
— О, нет-нет, даже не смей так говорить про святую музыку.
Ох, я и забыла, что у нас здесь эстет.
— Согласна, лучше слушать этот ужас, чем то, как ты…
Черт. Кусаю язык и делаю еще глоток. Хватит откровений, я и так сказала в три раза больше, чем он о себе. Хватаю вилку с ножом, в тайне надеясь, что сделала это правильно, и нападаю на что-то безумно вкусное, похожее на рулетики с уткой в брусничном соусе. На самом деле, я голодная как волк!
Жую, аж причмокивая, и прикрываю глаза, но тут же давлюсь и начинаю кашлять, когда под столом меня касаются ногой. Я смотрю на Дантеса, а он будто бы и не причем. Мне же не могло показаться во второй раз?
Я решаюсь озвучить вопрос, как раз когда к нам подходит незнакомая дамочка (ну как незнакомая, одна из тех, что пялились на него) и начинает рассказывать, как им с подругой повезло встретить его. Болтает что-то еще, но я откладываю приборы и в упор смотрю на этих двоих.
Злость закипает во мне быстрее, чем вода на индукционной варочной панели. Эта овца откровенно снимает Дантеса прямо у меня на глазах, ведет плечом, чуть наклоняясь к нему. А я, поддавшись порыву, откидываюсь на стул и сбрасываю кроссовку под столом, чтобы пробежать пальчиками вверх по его ноге. Хорошо, что столы закрыты длинной скатертью и со стороны незаметно, чем я занимаюсь — сгорела бы от стыда. Особенно без должной реакции, а мистер Мудак продолжает любезничать с этой вшивой псинкой, густо облитой дорогой отдушкой, и всего лишь приподнимает бровь.
Спихиваю все на полбокала вина и утреннее перевозбуждение. Или я просто хочу сорвать ему очередной секс! Да, конечно! Мне нравится, очень нравится спать в тишине — вот и все. Мои умозаключения придают мне сил, поэтому я не спеша веду ногой по внутренней стороне его бедра, спотыкаясь о плотную ткань джинс и… Твою мать, да у него стоит!
— Извините, мне нужно в уборную, — бормочу и сбегаю в не до конца надетой кроссовке.
Зачем ускоряю шаг, даже не знаю. Вполне вероятно ведь, что его младший поднялся на силиконовые буфера, а не на меня.
Вот только от этого не легче. Я распахиваю дверь в туалетную комнату и открываю кран, чтобы обрызгать себя с ног до головы ледяной водой. Кажется, я играю в слишком взрослые игры, которые мне не под силу. Слишком много на себя беру. В моей жизни и поз-то было от силы три. Большинство постельных развлечений я знаю лишь в теории, а оргазм у меня случался чаще с рукой, чем с парнями. Их, кстати, тоже было всего два, и с одним из них я провстречалась три года из своих девятнадцати. Второй был случайностью, впрочем, как и…
Сердце пропускает удар, когда в отражении зеркала я вижу, как открывается и закрывается дверь — входит
— Тебе нельзя… здесь…
Горло першит, язык не слушается, а сама я пячусь спиной вдоль раковин. Дантес щелкает замком, и от этого звука у меня сдают нервы — я кусаю губу почти до крови.
— Это общая уборная, — хрипит в тишине его голос, пока он наступает.
— Тебе нельзя… я не-не хотела, я…
— Ты первая это начала, — шепчет он, прижимая меня к каменной тумбе, затем хватает и опускает мою руку на твердую ширинку.
Интересно, если я буду орать, что меня насилуют, хоть кто-нибудь отреагирует с тем, как ему облизывают здесь зад?
— Если ты и будешь орать, то совсем не это, — рычит мне на ухо, а я злюсь, что опять говорила вслух.
— Дай угадаю, ты и здесь работал… официантом, например? Поэтому все так любезны с тобой?
Я говорю, задыхаясь после каждого слова, будто пробежала марафон. В гору. С препятствиями, блять! Дантес ведет носом вдоль моей скулы, зарывается в волосы и прикусывает где-то за ухом, отчего я невольно распахиваю губы и еле сдерживаю рвущийся наружу стон.
— Нет, не угадала, — мурлычет, пока я растекаюсь в его запахе, который окружает со всех сторон. — Я подменял бармена и знаком с хозяином. Меня любят, просто потому что я хорошо лажу с людьми.
— Не заметила, — выдыхаю ему в шею, когда грубые пальцы стискивают мою талию под футболкой.
— Это потому что ты не проверяла.
Я по-прежнему изо всех сил впиваюсь в тумбу и не касаюсь его. Потому что прекрасно понимаю, что будет, если я себя отпущу. Понимаю, что
Я хочу стонать, как его Ирины. Так, чтобы слышал весь чертов дом, а после во дворе в нас тыкали пальцами. Я хочу чувствовать себя живой!
— Я хочу… хочу… — срываясь, выдавливаю наружу лишь отдельные слова, а он щекочет пальцами мои бока и упирается лбом в мой лоб.
Не вижу — только чувствую это.
— Чего ты хочешь, Саша? — Он трется носом о мой нос, задевая мои губы своими с каждым звуком. — Скажи.
Я даже забываю про то, что я Алекс, забываю, который сейчас год и где нахожусь.
— Я х-хочу те…
Меня прерывает отчетливый стук в дверь. Я сразу распахиваю глаза, задевая его своими ресницами, подбираюсь, почувствовав член, упирающийся мне в бедро, и захлопываю рот.
Лоб Дантеса разрезает морщина — он явно хмурится, на лице обозначаются острые скулы, будто недоволен, но он никак не дает об этом знать вслух. Сглатывает и отходит на шаг и два. Смотрит, не моргая.
— Жду тебя на улице, — наконец говорит он и, поправив ширинку, исчезает из уборной.
За ним заходит та самая девушка, что липла к нему за столиком. Та сука. Она с презрением осматривает меня и что-то фыркает себе под нос. А я просто мечтаю обмотаться толстым слоем туалетной бумаги, только бы больше никто не видел, что мои соски торчат, как гребаные Эйфелевы башни!
Коты, буктрейлер к нашей с Ксюшей Левиной истории родился очень внезапно — за 3 дня!
Очень надеемся, что ваши сердца — и не только — воспламенятся от такого... соседа ❤
Глава 7
Я официально ненавижу такси! Если бы между мной и Дантесом было хоть немного пространства и он вел машину, жизнь казалась бы гораздо проще. Увы, но нет. Мы сидим рядом на заднем сиденье, и я просто помираю от того, что мудачьи пальцы касаются моих.
Убрав руки, я скрещиваю их на груди и тут же чувствую щекотку — Дантес ползет ладонью по моему бедру. Невыносимый! Он смотрит в окно, а сам нагло посягает на мое личное пространство, будто это у нас в порядке вещей. Почему его пальцы такие горячие? Или мне кажется?
— Дантес, руки убрал! — рычу я.
Водитель на переднем усмехается. Видимо, принял нас за парочку в ссоре.
Такси уже скоро останавливается, а я даже не поинтересовалась куда мы, собственно, приехали.
— Прошу! — объявляет Дантес, кивая в окно.
— «Гудфуд»?
— Ну ничего лучше я для моей кухарочки не придумал. Так что да, «Гудфуд». Тебе же нужны там... продукты всякие.
Я смотрю на великолепную витрину дорогущего магазина, в котором никогда ничего кроме готового салата «Цезарь» не брала. Ага, пока тот не стал стоить сто тридцать рублей за микродозу. Да в этом месте можно купить что угодно на самый изощренный и извращенный вкус!
— А посуда? — хитро сощурив глаза, я откровенно наглею. Просто чувствую, что могу.
— Как удачно, что и такой магазин в торговом центре тоже есть. Давай, давай же, Кулинарная Золушка, сегодня тебе можно все! — От его этих слов даже мурашки по коже идут.
Я ведь прекрасно знаю, что за магазин с посудой в этом ТЦ. И это не «Икея», и не китайский ширпотреб. Руки уже чешутся, я хочу немедленно позвонить дяде Бензу или Самбе и рассказать, где я и с какой целью.
Дантес выходит из машины и галантно подает мне руку, а я с трудом верю в происходящее. Это что, мечта? Да, видимо, примерно как-то так.
Я всегда обожала готовить. Любовь к кулинарии мне привила жизнь с дедом и тусовки с его друзьями. Если кто-то думает, что байкеры — это что-то про простую и сытную пищу под пивко, утритесь! Бенз и Самба сервировали даже обычный салат так, что мишленовский ресторан позавидовал бы. Да что там! Обычные салаты на даче деда никто и не делал, кого я обманываю? Это всегда были произведения искусства под самыми безумными соусами.
У них в шкафу всегда имелось три вида масла помимо подсолнечного, в специях — не типичный холостяцкий набор из перца и лаврушки, а настоящий ассортимент на любой вкус. Шашлыку предпочитали стейк слабой прожарки, который подавали тонко нарезанным.
Что касается пива, то Кокос варил его сам. Да такое обалденное, какого не продавали ни в одной крафтоварне. Поэтому в шестнадцать я знала, чем АПА отличается от ИПЫ, а на восемнадцатилетие знатно улетела от имперского стаута. Я могла приготовить сливочное пиво из «Гиннесса» и в жизни не притронулась бы к пивному напитку из жестянок.
В доме деда готовка была частью культурной программы, но о чем я всегда мечтала, так это о собственной кухне со всем набором кастрюль, сковородок, ножей и самых невероятных приборов. Мечтала забить холодильник продуктами, которые студентке не по карману, и научиться готовить все то, что творили Бенз и Самба по пятницам на гаражных и дачных посиделках.
— «Гудфуд» или за кастрюлями? — спрашивает мой искуситель, и я уже чувствую себя обязанной по полной программе. Интересно, как тогда живут те, кто насосал на тачку?
Я теряюсь и не знаю, что выбрать.
— Тут, кстати, есть еще неплохой отдел с бельем. Можем и униформу сразу присмотреть, — ржет Дантес.
— Дорогой Принц, — вздыхаю я, — твоя Кулинарная Золушка уже превратилась в тыкву, так что готовить будет без униформы.
— Прямо так? Голышом? Ну, как пожелаешь. — Он отвешивает мне глубокий поклон, а я скриплю зубами, осознав, насколько двусмысленно это прозвучало.
Без униформы — равно голая. Ну да, конечно! Припрусь в халате и бигуди ему назло. Пошляк!
— Давай за кастрюлями, — бурчу я и уверенно топаю в отдел, в сторону которого всегда боялась даже смотреть.
Я примерно представляю, что мне нужно, но все-таки стоит проконсультироваться у знатока, поэтому с ходу набираю Бенза, который ревет в трубку:
— Саня-я!
Я морщусь, потому что Дантес тоже это слышит и уже мотает на тонкий гусарский ус.
— Дядя Бенз, мне нужна помощь. Набор юного кулинара, бюджет не ограничен. Поможете кастрюльки и ножички выбрать? — я смешно корчу из себя глупую девочку, а Дантес самоуверенно улыбается.
Он не смотрит на ценники, а зря. Хорошая сковородка стоит, как крыло самолета, и это без крышки и ручки. А мне нужна
— Нет, ну а че, давай повыбираем, — довольно отвечает Бенз.
Дантес, милый, тебе конец.
***
Я еле толкаю тележку к кассе. Дантес завис еще на кулинарных весах и мельнице для перца. Продавец улыбается, глядя на мой наборчик, и выходит из-за прилавка, чтобы отпикать объемные кастрюли, не доставая.
— Неплохо вы кухню обновили, — усмехается он.
— О да, подарок от мужа, — счастливо вздыхаю я, пока вышеобозначенный муж тащится к кассе, почесывая затылок.
— А это прям все нужно? — шепчет тот.
— Что-то не так?
Я широко улыбаюсь и хлопаю ресницами.
— Видать, кто-то сильно накосячил, — ухмыляется кассир.
— Ага, застала его в постели с...
— ...с? — играет бровями Дантес.
— С собакой, — шиплю я, а затем как ни в чем не бывало продолжаю: — Зай, ну я тебя жду в «Гудфуде», океюшки? Начну там потихоньку. Ты же заплатишь?
— Заплачу, — сквозь зубы выдыхает мой муженек, глядя на то, как увеличивается сумма на экране у кассира.
Боже, какой это кайф! Я только что спустила целое состояние на шикарную посуду и ни о чем не жалею. Достав телефон, набираю номер Самбы и иду к супермаркету, пока Дантес страдает над сковородками.
Если честно, я не знала о существовании даже половины того, что купила. Зато теперь сумею вдоволь со всем этим наиграться. Моя рука чуть было не дрогнула над дегидратором и термостатом для приготовления мяса в су-вид, но ладно уж, живи пока, Прекрасный Принц, твоя Кулинарная Золушка сегодня как никогда добрая.
— Да, Санек, — отвечает мне Самба, когда я звоню ему.
— Здрасьте, дядь Самба, есть время поболтать?
— Канеш, — тянет он.
— Я тут в магазин забежала с безлимитной карточкой, хотела спросить рецепт того самого буйабеса и бананового хлеба. Подскажете, что мне выбрать?
— Отчего ж не подскажу, давай!
Я обожаю друзей деда. Точка. А вот Дантесу, кажется, суждено их возненавидеть.
Кстати о нем. Муженек подхватывает меня в отделе морепродуктов. Он несколько растерян, морщится и будто бы уже совсем мне не рад.
— Что-то не так, зай? — я строю из себя саму невинность.
— Все так, все так, Пушкина. Какой план по «Гудфуду»? Мне бежать брать микрозайм?
— Ну что ты, что ты...
Я толкаю к Дантесу полную тележку, которая чуть не сбивает его с ног, и иду к креветкам, чтобы выбрать самых жирных аргентинских особей.
— Ой, как жаль, что они без акции! Ну что поделать. — Пожимаю плечами и хватаю пачку тигровых красоток, а потом для верности еще одну. — Хочу приготовить шашлычки «Якитори». Кстати, на «Якитори» нам нужно найти мирин!
Я улыбаюсь Дантесу, а он улыбается мне, и это кажется почти милым.
— Ты же понимаешь? Тебе придется приготовить все, что пообещала, и это должно быть очень, — он делает шаг ко мне, а я обороняюсь креветками, — очень, — креветки теперь плотно прижаты к нашим животам, и я морщусь от жуткого холода, — очень, сука, вкусно!
— Можешь не сомневаться. Невкусно я не умею, — шепчу ему в ответ, а затем откашливаюсь и резко отхожу назад.
Это как зуб вырвать — главное не рассусоливать.
Аргентинские креветки печально падают на пол. Пакетик я завязать не успела, поэтому мерзлые трупы членистоногих летят во все стороны.
— Если на кухне ты такая же ловкая, то я уже жду не дождусь этого шоу. — Мистер Мудак, улыбнувшись, подмигивает мне и разворачивается на пятках, чтобы уйти прочь.
Нет, ну и козел! А помочь?
— Подруга, ты за старшую! — кричу псине, а она смотрит мне вслед обалдевшими глазами.
Еще никогда Офелия не оставалась в одиночестве так надолго и, кажется, уже дуреет, но брать ее на растерзание Шурику я не буду. Я слишком хочу скорее приступить к делу и замутить ужин, а не гоняться за озабоченными собаками по пентхаусу.
Поднявшись на лифте к соседу, я с нетерпением жду, когда тот пустит меня — аж пританцовываю. Ни на одно свидание я так не бежала, как на свидание... с кухней!
Дантес открывает и да-да, он великолепен и все такое, но мне сейчас совершенно не до его ослепительной красоты. Протиснувшись между ним и стенкой, я бегу к кастрюлям под недобрым взором носорога. Тот кряхтит и печально смотрит на хозяина, мол, что делать — убивать или пусть живет?
— Место, — подмигивая псу, тихо улыбается Дантес и шагает ко мне, а я уже во всю кружу на кухне и раскладываю продукты по островку.
Мечта первая — кухонный остров. Сделано.
Мечта вторая — одинаковые для всех ингредиентов плошки из прозрачного стекла. Сделано.
Мечта третья — готовить под любимые песни, а не дедов рок...
— А музыку можно? — с горящими глазами спрашиваю я Дантеса, который устраивается на барном стуле напротив меня.
— Ага, — кивает он на док-станцию айпода, прикрученную к стене.
Я не спеша подхожу к чуду техники, а сама едва ли не пищу от восторга. Да я же только в кино видела такое! Внутри все содрогается, грудь распирает, и хочется хлопать в ладоши.
Это так круто!
Я листаю аудиозаписи дрожащими руками и никак не могу выбрать группу, которую буду слушать. Дантес явно видит мою нерешительность, но молчит, за что я ему благодарна.
— Выбирай что угодно, — разрешает он, и я киваю, хотя самой почти страшно.
Вот бы не ошибиться! Интересно, Джей-Джей Йохансон — это слишком претенциозно? А «Imagine Dragons» — попсово? Билли Айлиш — сопливо, тогда, может, блюз? Как насчет «Larkin Poe»?
Не придумав ничего лучше, я достаю телефон и подгружаю свой плейлист. Это практически оргазм, потому что из колонок начинает играть
— Ты готовить-то начнешь?
— Да... да, — кивнув, я возвращаюсь к столу.
— Так, ты ничем не занят, поэтому будешь мне помогать, — командую я и достаю миску, чтобы залить креветки холодной водой.
— Чего? Ты моя рабсила, а не жена! — возмущается сосед.
— Дантес, милый. — Я наваливаюсь на стол и ловлю похотливый взгляд на своей груди. Никогда еще моя единичка не удостаивалась такого вожделенного внимания, а тут что ни встреча, то ее пожирают глазами. — Мне очень, — у меня выходит так хрипло, что сама удивляюсь, — очень нужна твоя помощь.
Я ставлю перед ним кастрюлю, пустую тарелку и миску с креветками.
— Так, смотри! Отрываешь голову, снимаешь панцирь и вытаскиваешь кишку. Креветку — сюда, шелуху — в кастрюлю. За работу!
— На сухую я не согласен, — ворчит Дантес и прет к холодильнику.
Он молча достает бутылку вина и наливает два бокала.
— Я... не-е... не надо!
— Надо, Кончита, надо.
Этот ужасный человек портит все мои планы! Я должна ненавидеть придурка до дрожи, он должен быть мне противен, но по какой-то причине его ужимки меня веселят. Нет, я борюсь как могу, конечно, но кого я обманываю?
— Чин-чин, — улыбается он, — за сотрудничество!
Ладно, к черту, я сдаюсь. Вино еще никому не вредило. Тяну руки к бокалу, делаю жадный глоток, и скулы тотчас сводит от кислого вкуса. Я еле сдерживаюсь, а Дантес уже разливает остатки. Бутылка входит в большие бокалы вся до последней капли.
Интересно, я выживу?
Отпиваю еще вина и, поставив вариться мясо для бульона на том ям, достаю овощи. Сегодня будет азиатский вечер, и у меня уже слюнки текут — так хочется все это попробовать. Я мариную куриное филе для стир фрая с крахмалом и соевым соусом — курочка получится бархатная. Достаю рис и новенькую массивную разделочную доску.
— Так, голова, — Дантес отламывает креветке башку, — хвост, — хвост уже летит в кастрюлю, — и… кишка, фу!
— Зато ты точно не пожалеешь. Это будет очень вкусно.
— Зачем тебе эти отходы? Можно же просто кидать все сразу в измельчитель. Имей в виду, меня может стошнить от вони.
— Я буду варить из этого бульон.
Дантес смотрит на меня в полном ужасе, но продолжает работать руками, что очень мне нравится. Как будто мужские руки и кухня — это автоматически эротично. И чтобы сильно не палиться, я отворачиваюсь и торопливо делаю глоток из бокала.
Что ж, вино уже не кажется таким плохим.
Какое-то время мы работаем в молчании. Из колонок доносятся первые звуки «Panic! At the Disco», и я, увлекшись, начинаю пританцовывать. Готовить в такой обстановке — одно удовольствие. От новеньких досок приятно пахнет, острые ножи режут идеально, музыка греет душу, все под рукой. Я почти мурлычу и ловлю себя на том, что глупо улыбаюсь. А вот Дантеса — на том, что он поглядывает на меня.
— Ну что, Саня, — медленно произносит, будто обсасывая каждое слово, — значит, твой дед — дружок моей бабки? И при этом он байкер, любитель рока... Что-то тут нечисто.
— Не поверишь, но Робертовна любила плохих мальчиков, — усмехнувшись, я принимаюсь нарезать овощи. — Они с дедом были вроде как в отношениях. Ну, когда-то. Но она предпочла ему богатого мужика. А мой дед так и остался страдать в своем гараже, вспоминая первую несчастную любовь.
— Вы с ним близки?
— О, очень. Я вроде как выросла с ним.
— Нет родителей?
— Есть. — Я смотрю на перец и увлекаюсь изучением идеально-гладкой кожуры. Не люблю говорить о своей семье, но Дантесу почему-то рассказываю: — Они развелись. Смешно, но из-за собаки, — зачем-то добавляю я.
— Чего?
— Да, мой папа очень хотел собаку, а мама — нет. Они ее все-таки завели, и вылезли самые мерзкие мерзости в их характерах. Это было ужасно. Они стали ругаться каждый день и кидать стрелки на бедную Лейку. Маму бесила шерсть, испорченные вещи и то, что Лейка цапнула меня, — я протягиваю руку и демонстрирую белый шрам на ладони, — но я сама была виновата. А для мамы это стало последней каплей. Она отвезла Лейку в приют, пока папа был на рыбалке, и это… в общем, плохо закончилось. Я начала проситься с ночевкой к деду, как раз когда Лейка появилась у нас. Сестра предпочла компанию бабули — они с дедом тоже в разводе, а я вот... У него было спокойнее.
Я впиваюсь пальцами в стол и наблюдаю за тем, как костяшки белеют. Вроде бы дела давно минувших дней, но говорить об этом все равно непросто.
— В общем, родители у меня были и есть, но я что в детстве, что сейчас не чувствую себя комфортно ни с одним из них, — незаметно выдохнув, продолжаю я. — Дед — другое дело.
— И сестра, значит, есть?
— Да, младшая. Соня. Попытка родителей наладить семейную жизнь.
Делаю еще глоток, моля себя не затеряться в разговорах о детских травмах и обидах.
— Где ты всему этому училась? — он наблюдает за тем, как я ловко шинкую овощи. Нож порхает над доской, а я кайфую от того, как удобно тот лежит в руке. — Ты же только собралась в кулинарное, а чувствуешь себя как будто бы уверенно.
— Друзья деда. Они, типа, кулинарные эстеты. Любители тачек, мотоциклов и вкусно пожрать.
— Все, что я люблю. Мне определенно нужно флиртовать с твоим дедом, а не с тобой, — улыбается Дантес, а я, сощурившись, указываю на него ножом.
— А ты флиртуешь?
— О, да. Ты что, не заметила?
— Ты не должен этого делать, — я понижаю тон до шепота и снова затыкаю себе рот бокалом.
Вкусное все-таки пойло это его белое сухое.
— Почему? — звучит почти вызов.
Он откладывает очередную креветку, встает со своего места и идет к раковине. Моет руки, вытирает бумажным полотенцем. Все преувеличенно медленно, очень плавно и по-кошачьи. Я завороженно наблюдаю за ним, позабыв об овощах.
— Я твоя... кухарка. Я работаю на тебя. И ты отвлекаешься от креветок!
— Если ты не заметила, я покончил с ними, — он кивает на миску, и я действительно замечаю, что кастрюля полна голов и хвостов. — И прошу, не говори, что ты правда будешь этим меня кормить.
— Буду, — я вскакиваю с высокого стула, беру головы, заливаю их водой и ставлю на плиту.
— Ты коварная, — он смотрит через мое плечо на то, как они закипают, следит за моими руками, и от этого мурашки бегут по коже. Приятно, но странно. Я усмехаюсь, радуясь, что не начала хихикать, как дурочка.
Достаю курицу, разогреваю масло и раскладываю кусочки филе на сковороде. Тут же кухню заполняет аппетитный запах жареного мяса, а Дантес за моей спиной тянется, чтобы включить вытяжку. Я оказываюсь слишком сильно прижата к нему, мне приходится отступить. Дантес это замечает, но, промолчав, медленно достает из кармана какой-то пультик, и мягкий женский голос сообщает, что температура в квартире понижена.
— Это что? — Губы пересыхают от напряжения, я делаю вынужденный глоток вина. В терапевтических целях.
— Сплит-система. Она в этих квартирах встроенная.
— М-м.
Приходится мычать. Вино что-то сделало с речевым аппаратом, у меня не получается формулировать мысль. Лучше завтра уточню на трезвую голову.
Я переворачиваю мясо и смешиваю соус.
— Выглядит неплохо, — ухмыляется Дантес, по-прежнему нависая надо мной.
— На вкус еще лучше, — выдаю я гордо.
Надеюсь, я ничего не испортила. Соевый соус тут источник соли, и он какой-то ядреный, но дядя Самба его очень хвалил. Только кажется, предупреждал, чтобы разбавила водой. Или это он не про него?
Черт.
Поставив все таймеры, я достаю пасту для том яма, рыбный соус и лемонграсс, остальное уже лежит на островке. Дантес где-то рядом, что-то разглядывает, будто инспектирует, склонив набок голову, и наблюдает за моими действиями.
— А это что? — он хватается за рыбный соус, но я машу головой.
— Осторожнее. Это не очень приятно пахнет.
— Тогда зачем это тебе?
— Слушай, не лезь в кулинарные дела.
И вот вроде говорю какие-то простые вещи, но флиртую, блин! Потому что опираюсь руками на столешницу за моей спиной, потому что на губах застыла полуулыбка, а вино нашептывает, что настало время быть хорошей девочкой для плохого мальчика.
Я вспоминаю наши столкновения, соприкосновения, почти поцелуй. Закипаю, как вода в кастрюле, таю под его хамоватым взглядом. Я хочу… Черт, я должна его попросить? Я почти готова. Вино и эйфория от готовки сделали меня слишком благодарной и очарованной.
— О чем ты думаешь? — Дантес приближается, упирается руками в столешницу по обе стороны от меня, и теперь наши пальцы очень близко, а моя грудь касается его груди.
— О том... что пора залить курочку соусом.
— Так залей. — Он ловит мое дыхание губами, я буквально вижу, как оно проникает в его рот, как чуть розовеют его скулы.
Твою мать, это очень сильно!
Нервно кивнув, я разворачиваюсь и чуть дрогнувшей рукой заливаю густым соусом курицу. Посыпаю ее кунжутом, тянусь к овощам.
— Теперь крышка и… ждать.
— Долго?
— Ну бульоны для том яма будут готовы через двадцать минут, стир фраю нужно томиться пятнадцать, — перевожу я дыхание, — на очень медленном огне.
— И все?
— П-пока да.
— Отлично, я все успею.
А вот я не успеваю спросить, что Дантес имеет в виду под этим «всем», когда его руки сжимаются на моей талии, а я сама оказываюсь задницей на столешнице.
Глава 8
Шорты задираются выше, и я чувствую холод камня обнаженной кожей бедер. Я пытаюсь осмотреться вокруг и убедиться, что рядом нет ничего хрупкого, но меня нагло прерывают.
— Эй, — Дантес шепчет мне в губы, удерживая подбородок кончиками пальцев.
— Я... ты... это служебные отношения, — бормочу неуверенно, потому что с одной стороны это то, чего я хотела, а с другой все слишком уж быстро.
Буквально катастрофически быстро!
Я вообще-то рассчитывала на иной сценарий. Собиралась приготовить божественный суп и потрясающее второе. Мы бы поужинали и допили вино, поговорили бы по душам. Я бы расслабилась, а он к тому времени уже изнывал от желания. Мы бы пошли к двери, он бы меня даже проводил, но уже в шаге от того, чтобы отпустить, крепко поцеловал. И конечно же с моего щедрого разрешения.
Идеально ведь?
За ужином я планировала разузнать, чем он занимается и кто он такой, нет ли у него в загашнике жены и пары детей, откуда такая квартира и деньги. Не связан ли он с бандитами, наркотиками или мафией, в конце-то концов.
Мой пьяный мозг генерирует вопросы на ходу, а руки Дантеса тем временем воскрешают в памяти все эротические сны, которые мучили меня столько ночей подряд.
— Ну же, разреши, — хрипит он. Его шепот касается щеки, я стремительно краснею, а тело начинает пульсировать. Очень странное ощущение.
Я уже воображаю себе наш секс.
Черт!
Это очень-очень плохо!
Я люблю пошлые горячие фанфики, и мужик в моем представлении должен быть вот просто богом. Богов у меня не было, но именно от Дантеса я жду чего-то невероятного, и теперь это играет со мной злую шутку — фантазии слишком возбуждают.
Я его хочу просто до дрожи. Пошлейшие картинки уже сменяют друг друга в голове: мы трахаемся на столе, пока догорает курица и выкипают головы.
— Алекс, — зачем-то именно сейчас он говорит мое имя правильно.
— Я... я о тебе ничего не знаю, — тихо бормочу ему в шею, потому что Дантес, перегнувшись через меня, быстро отключает варочную панель.
— Чего не знаешь? — он мурлычет, приближаясь теперь уже к моей шее, и невесомо ведет по ней губами вверх до линии челюсти. Его пальцы больно сжимают бедра, а я от этого ощущения готова рычать и кусаться.
По-хорошему, разумеется. Мне все нравится. Даже слишком.
— Кем ты р-работаешь?
— Пишу эротические рассказы.
— Врешь!
— Могу доказать.
— Подлец. Под каким псевдонимом? — мы говорим очень тихо, и эти глупости кажутся чем-то эротичным.
— Ксюша Саммер. Женский псевдоним.
— Обманщик.
— Загугли.
— Завтра.
— Окей, — Дантес снова касается моей шеи своим ртом, и я почти до дрожи надеюсь, что он не пойдет дальше. Но тот вновь размыкает губы и чертит линию, касаясь меня кончиком языка. — Что еще?
Его пальцы ползут под шорты, и это уже куда ярче, особенно когда он гладит внутреннюю сторону бедра.
— Т-т... ты тут... почему ты тут живешь? — я несу какую-то глупость. — Нет... я просто... ах!
Не получается. Я пыталась, но у меня ничего не получается. Его пальцы ну очень близко к тому месту, где им быть не положено. Я чувствую, что низ живота уже болит от неудовлетворенности.
Я хочу еще, хочу дальше!
— Разреши.
— Что?
— По-це-луй.
— Только поцелуй?
— Да. Только один поцелуй.
— М-м, — тяну я сквозь зубы, — хорошо.
— Это да?
— Да.
— Наконец-то!
Все происходит очень быстро, я не успеваю сделать даже вдох. Губы Дантеса сминают мои, и это еще не поцелуй, но уже столкновение.
Его рот очень сладкий, губы твердые. Они уверенно впиваются в мои, и это чертовски приятно. Все в груди беснуется от восторга. Все, что было против, и все, что было за, теперь танцуют ритуальный танец на костях моей самообороны.
— Охренительно, — шепчет Дантес, оторвавшись на секунду.
Он давит рукой на мою поясницу, потом берет под коленки и тянет к себе. Я невольно вскрикиваю, когда его возбужденный член прижимается ко мне как раз в том месте, где нужно, и обхватываю Дантеса ногами, притягиваю еще ближе — если это вообще возможно.
Кровь бурлит в венах, все звенит — в ушах, в груди.
Звенит...
— Это звонок? — я с трудом отрываюсь от губ Дантеса, а тот растерянно смотрит на меня, как только что проснувшийся ребенок, который не вполне понимает, где он.
— Что?
— В дверь звонят.
— Черт. Я забыл.
— Что?
— У меня встреча.
— Встреча?
— Да.
— С кем? — искренне не понимаю я.
— Ну, скажем, ужин.
— Ужин?
Это ведь не то, что я думаю?
— Да, ты же готовила ужин.
— Для встречи?
— Ну конечно, я один столько не съем.
Ну конечно! Боже, как я раньше не догадалась! И почему я вообще решила, что ужин для
Блять.
— Я давно договаривался. Сейчас я ее выставлю.
— Ее?
Это финиш.
Схватив со стола первое, что попадается под руку, я толкаю Дантеса в грудь, и он отступает, испуганно шарахается будто я его ударю. Я спрыгиваю со столешницы и почти бегу на выход.
— Эй, а ты ничего не забыла? — летит вдогонку.
Я сглатываю горечь и стискиваю кулаки, чтобы ответить.
— Обязанности уборщицы, если я не ошибаюсь, в мой контракт не входят, — бросаю через плечо, даже не оборачиваясь.
— Алекс!
— О, уже Алекс? Не «эй», не Кончита? Вот, что похоть с людьми творит. Шурик, мое уважение, — я кланяюсь псу, игнорируя его хозяина, и несусь к двери с... а что я там схватила? О, рыбный соус!
Я двигаюсь на выход с рыбным соусом наперевес. Просто прекрасно. В случае чего это можно использовать как оружие массового поражения.
— Стой, я сказал!
— Надеюсь, твоя Иришка не будет против небольшой, — я даже спотыкаюсь на этом слове, вспомнив, какой погром оставила, — уборки. Ну и креветки в бульон уж поди закинет, не обломится.
Меня заносит, но я это уже не контролирую.
— Мы не договорили, — пытается еще сдерживаться Дантес, но я вижу, что он тоже на грани. Скоро дым из ушей пойдет. Или он перекусит мне горло.
— Что-то еще?
Мы оказываемся нос к носу прямо перед дверью, в которую трезвонят. Он молча тянется ко мне, пытается снова поцеловать, но я уворачиваюсь.
— Я не разрешала.
— Сука, — рычит под нос с таким ярким и колючим «с-с». — Как ты меня достала! Хочешь? Да проваливай!
Он больно хлопает меня по заднице, подталкивая на выход, а мне от его угрожающих интонаций хочется сжаться в комок и расплакаться. И уж точно никуда не уходить.
— Выноси мозг кому-нибудь другому, — говорит уже чуть спокойнее, но все равно раздувая ноздри, и распахивает дверь, на пороге которой стоит очередная…
— Ирочка, здрасьте! — улыбаюсь я Дантесовой проститутке сводящей скулы улыбкой. Надеюсь, она похожа на оскал.
— Я... Кто такая Ирина? — косится сучка, выпячивая дутые сиськи вперед.
— Заткнись и проходи, — четко и без сантиментов указывает девице Дантес.
— Да-да, мне уже пора, я закончила. Вы следующая, — я подмигиваю ей, доигрывая свою роль сквозь боль и почти-слезы.
Иришка округляет глаза и обнимает сумку в защитном жесте.
— Ты кто такая? — борзо шипит она.
Ох, от растерянности не остается и следа.
— Она уже уходит, — выставляет меня Дантес, обозвав так грубо.
Она-уже-уходит. Это звучит хуже шлюхи, с которой он ведет себя гораздо вежливее. И я не хочу думать о том, что сама напросилась. Он не имеет права!
Козлина.
Я огибаю девицу и почти лечу к лифту. Быстрее, дальше — только бы не видеть и не слышать его. Но когда захожу в кабинку, все-таки пересекаюсь с ним взглядом и поджимаю губы: красные шлюшьи когти миндалевидной формы, как у Круэллы, разминают этому мудаку область паха. Ну ладно, не паха, а живота, но там спуститься всего чуть и…
— Завтра в девять поедем забирать тачки, — произносит тот, а я не сразу понимаю, что мне.
Даже его шлюшка оборачивается с возмущенным лицом, мол, она еще здесь?
Да, я все еще здесь и способна на месть.
— Ой, да, простите, я совсем забыла! — вытягиваю руку с бутылочкой вперед. — Лови!
И прямо за мгновение до того как створки лифта съезжаются, я кидаю его подружке рыбный соус. Поймав, она невольно сжимает его, и тот брызгает в разные стороны. Раздается визг, и удовлетворение заполняет меня.
О, да! Это самая вонючая жижа на всей планете.
Я дважды хлопаю в ладоши и, пока шторы разъезжаются в стороны, впуская в спальню яркий солнечный свет, зажмуриваюсь изо всех сил, чтобы мне не сожгло сетчатку. С громким шипением хватаюсь за голову, потому что виски пульсируют из-за пары хлопков. Во рту у меня так сухо, что язык больше похож на наждачку, а когда сглатываю, горло прорезает резкая боль.
С признаками отравления выходит неувязка, но меня сейчас волнует другое: почему, твою мать, так холодно? Теперь я понимаю, что проснулась не из-за жажды или чумной головы, а по одной простой причине — у Эльзы в ледяном замке и то гораздо теплее.
Стуча зубами, я с головой укрываюсь простыней и сворачиваюсь клубком, а затем, уперевшись ледяным носом в коленки, просто дрожу. Руки трясутся, как у алкогольвицы со стажем. Я не представляю, что может заставить меня выбраться из кровати, и в то же время понимаю, что замерзну насмерть, если не встану — Робертовна в конце лета найдет мой окоченевший труп. Хотя, может, она будет даже рада этой новости после того, как узнает, что я ударила ее машину, поставила под сомнение честь Офелии и наверняка, как всегда, забыла запереть дверь в оранжерею, на которую покушается псина. Я могла бы не прикасаться к этой чертовой двери, но это блин единственный способ устроить в квартире хоть какой-то сквозняк.
Быть или не быть? Спасаться от обморожения или сдаться в лапы ледяной смерти?
Прикинув, сколько метров от моей спальни до ванной комнаты, где лежит постиранная пижама, которая должна меня выручить, я обещаю себе досчитать до десяти и быстро туда бежать. Только слово «быстро» вызывает у меня отвращение еще до начала отсчета. Поэтому я считаю до десяти порядка десяти раз.
На одиннадцатый я все же скатываюсь на пол, доползаю до двери и, хныча, спешу на черепашьей скорости к заветной цели. Уже внутри снимаю с полотенцесушителя тепленькую кигуруми — такую с молнией между ног для походов в туалет и рисунком с розовыми единорогами — кутаюсь в нее, даже накидываю капюшон на голову.
Вот теперь можно жить. Наверное.
Облокотившись на раковину, я поднимаю глаза к зеркалу и поджимаю губы — конечно, я похожа на заспанную корову, но здесь ничего нового, для меня это нормальное явление. Пошатываюсь и, хоть убей, не понимаю, почему мне так плохо, я ведь выпила вчера совсем немного (если, конечно, в вине не было крысиного яда или соседской ядовитой слюны). А триппером можно заразиться через объятия с поцелуями и какие у него симптомы?
Умываю лицо теплой водой и приглаживаю влажными руками растрепавшиеся волосы. Почистив зубы, полощу рот мятным ополаскивателем и снова задумываюсь: интересно, а горло им можно прополоскать?
Философские размышления прерывают странные звуки из коридора. Я замираю, а затем, выключив воду, напрягаю слух. Как шпион, осторожно выглядываю из-за двери и вижу, что Офелия с яростью тираннозавра грызет пульт… точно!
Вспоминаю все, что было после возвращения от Дантеса сквозь туман в голове: как я завалилась в квартиру и не нашла Офелию — это точно было, а потом услышала ее рык из... оранжереи! Сердце пропускает удар: псина и правда засунула свой мокрый наглый нос в святыню.
Я помню, как накричала на дурочку, которая нажралась листьев какого-то особенно редкого цветка, стоящего на отдельном пьедестале, и закусила удобрениями. Помню, как она же принесла мне какой-то пульт и вложила в руку, будто дань за провинность. Помню, как я признала в пульте тот самый, которым пользовался Дантес, и принялась горячо благодарить собаку.
Я помню (вот черт!), как стала истерично тыкать кнопки и материть проектировщиков, и — о, чудо! — из решеток в стенах подуло холодом. Потом я, кажется, закрыла оранжерею, взяла Офелию, и мы с ней завалились спать в одной кровати, как лучшие подружки.
И вот теперь эта засранка уничтожает мой единственный шанс на выживание в леднике! Просто супер! Только я делаю шаг к ней, как псина тявкает на меня, хватает пластиковую штуковину в зубы и уматывает прочь.
Я уже собираюсь броситься следом, когда, к моему ужасу, слышу копошение в замке. Застываю, гипнотизируя дверь, перебираю в голове все возможные варианты, кто бы это мог быть, и не нахожу ни одного разумного: хозяйка в Милане — она присылала мне фоточки из очередной примерочной буквально перед тем, как я ушла к Дантесу; я одна и никого не жду, про копии ключей мне ничего неизвестно, но, думаю, Эмма Робертовна предупредила бы меня о чьих-то запланированных визитах.
Секунда, две, три, и я прихожу к единственному выводу: это могут быть только воры, бандиты и грабители — или кто угодно из них с, ясен пень, не лучшими намерениями.
Может, я успею хотя бы цепочку повесить? Я делаю шаг и снова отступаю обратно, потому что замок щелкает.
Я хватаю светильник с тумбы и прячусь за угол.
Ловлю напротив в проходе вопросительный взгляд вернувшейся на шум мальтипу.
— Беги спасай бобра, — говорю я ей, и та будто бы даже слушается.
Втягиваю больше воздуха и готовлюсь к предстоящей атаке. Я натворила много дел, но крепость Робертовны без боя не сдам.
Выждав подходящий момент, когда грабитель подойдет достаточно близко, я с отчаянным криком «получай» прыгаю на него сзади и несколько раз смачно бью светильником по голове — жаль, что тот бамбуковый. Я очень надеюсь, что мои вопли амазонки услышит сосед, и я проживу еще хотя бы лет сорок — дальше мне себя слишком сложно представить.
— Ты совсем долбанутая? — в мысли с резкостью истребителя врезается голос.
Потирая затылок, он поворачивается ко мне с гримасой мучительной боли и рычит что есть сил, отчего я пугаюсь сильнее прежнего и, запутавшись ногами в проводе от лампы, заваливаюсь перед ним прямо на задницу.
Унизительно, обидно и дьявольски больно. Будто вся дрянь — мигрень, горло, холод собачий, тяжесть в висках и стучащие друг от друга зубы — отдает мощным болевым импульсом в копчик. Промычав гремучую смесь нецензурных слов, я откидываюсь спиной на пол и, крепко зажмурившись, просто сдаюсь.
— Эй, Пушкина! — рокочущий голос раздается у меня прямо над ухом. — Алло, гараж! Ты жива?
Нет, я просто так притворяюсь мертвой.
Цепкие пальцы хватают меня за подбородок, поворачивают лицо в разные стороны, хлопают по щекам, но я даже не думаю приходить в себя. Мне гораздо лучше, когда я не двигаюсь, а жар его тела греет вместо грелки.
Пусть он все сделает за меня.
Руки Дантеса спускаются ниже по моим плечам — нежно и не спеша. Мне не нужно ничего видеть, я прекрасно знаю, как это происходит, потому что уже десяток раз фантазировала о том, как он убирает мои волосы с лица и как я чувствую его дыхание кожей, а потом… потом…
Боги, он целует меня! Нет, он и правда целует! По-настоящему! Проведя языком по моим губам, чуть прихватывает нижнюю зубами, затем втягивает верхнюю. Медленно, будто смакуя, проникает в мой рот, изучает, ждет, а я слишком завожусь, чтобы не податься навстречу.
Я оживаю чертовски резво.
Между ног сводит, поэтому я сильнее стискиваю бедра. Он тут же сминает их ладонями и закидывает выше, чтобы обняла его. Вдавливается твердым членом, который я чувствую через пижаму, и нападает на меня с новой силой.
Я не спешу отбиваться, лишь сжимаю его кисть, которая удерживает мою шею в удобном для него положении. Как быстро умирают при удушении? Мне понравится?
Я могу только хрипеть ему в рот, посасывая язык, захватывая по очереди его губы и ерзая под ним. Я могу только выгибаться навстречу, когда он толкается всем телом, больно вдавливая меня в пол, и улыбаться тому, что в моих фантазиях было не так ярко. Сейчас я готова кончить от одних поцелуев и трения нашей одежды. Что будет, когда он доберется своим горячим ртом до моей груди? А я очень хочу, чтобы он…
Карусель замедляется. Черт возьми, он останавливается. Что происходит? На хрена он щупает мой лоб, щеки, вместо того чтобы сжимать соски?
Я распахиваю глаза и хмурюсь, даже не пытаясь скрыть возмущения. Голубые, прямо как гребаное небо за окном, глаза в нескольких сантиметрах от меня, пристально смотрят мудачьим взглядом, но мне все равно не понять, о чем Дантес думает сейчас.
— Зачем ты меня поцеловал? — первая выдаю я, пока он не сказал ничего обидного. Я все еще зла на него за то, что не оправдывает моих ожиданий, и история про Сашу Пушкину не становится сказкой о Золушке — в нашем случае побеждают сучьи ведьмы, а кухарки остаются прислугой, чтоб вас. — Ты превысил лимит, я тебе не разреша…
— Я делал искусственное дыхание, — отвечает придурок, не дрогнув ни одним мускулом на лице. Врет и не краснеет — истинный представитель класса мудаковатых.
— Ты горячая, — говорит или хвалит он.
— Молодец, что признал это. — Я уже, как дура, улыбаюсь ему, позабыв, что нельзя.
— Нет, ты и правда горячая. — Он снова щупает мой лоб. — У тебя температура, блин.
Хочу возразить ему, но вместо тысячи слов смачно чихаю Дантесу прямо в лицо. Угрызений не чувствую — он заслужил, но одновременно с тем, ощущаю слабость во всем теле и почти расплываюсь по полу.
Я что, кайфанула от чиха? Кажется, да. Но теперь в носу неприятно свербит, и самое неэротичное — я ощущаю на губах свои слюни. Твою мать, за что? Я почти урвала спонтанный и ни к чему не обязывающий секс!
Даже не пытаюсь двигаться. Лишь слегка — но это непроизвольно — дергаюсь от холода, когда сосед без кожанки и в простой серой футболке отстраняется от меня и садится рядом.
— Ты простыла? Почему так холодно? — задает он мне слишком много сложных вопросов.
— Кондер. Офелия утащила пульт, — это максимум слов, на которые я способна.
Дантес странно мотает головой и встает на ноги, а у зеркала в коридоре вскрывает на стене какую-то панель и после нехитрых манипуляций отключает режим арктического мороза.
Так просто? Это всегда было так просто?
Я не хочу, чтобы он сообщил мне, что я тупица, поэтому опережаю его.
— Ты такой милый, когда не мудак, — растягивая слова, я бормочу ерунду, за которую мне потом будет стыдно, а он удивленно вскидывает брови.
— Спасибо и на том.
Его силуэт расплывается, и я снова закрываю глаза, погружаясь в манящую темноту. Мышцы расслабляются, звуки перемешиваются между собой. Я не хочу двигаться, не хочу просыпаться, хотя даже не сплю. Это похоже на грань, вдоль которой бреду — между хорошо и плохо, между жарко, как в аду, и обжигающе холодно, как в сердце моего соседа. Я мечусь будто в агонии, а в следующий миг лечу среди облаков.
Это бред или я и правда лечу?
Видимо, я летаю, потому что уже скоро точно осознаю, как приземляюсь на мягкие подушки, зарываюсь в теплое одеяло, и моя рука находит другую.
Я в спальне?
— Не уходи, — хнычу я, сама не до конца понимая, что и у кого прошу, но настырно цепляюсь за это.
— Тогда двигай свою тощую больную задницу в сторону! — слышу будто издалека, и сразу после этих слов я снова проваливаюсь в сон.
***
Не забывайте подписываться на авторов, чтобы не пропустить бонусы и другие интересности ❤
Глава 10
Кажется, он пытает меня. Дантес. Вместо того, чтобы обнимать, грея своими лапами, он постоянно заставляет глотать какие-то таблетки, которые застревают в горле. Вдобавок поит чем-то кислым — ненавижу лимонный вкус. Наверное, если бы он хотел отравить меня, то не игрался так долго, но я не исключаю, что Дантес из тех извращенцев, которым нравится растягивать удовольствие и мучить жертву, пока та сама не откинет копыта.
Мне плохо.
То жарко, то холодно — я уже устала сбрасывать, а потом искать это дурацкое одеяло. Нормально поспать не получается, потому что меня постоянно выкидывает в реальность. Я слышу, как Дантес говорит с кем-то по телефону, и его голос непривычно тих — ничего не разберу. Чувствую, как он пытается обтереть мне ледяной тряпкой лоб, и раздраженно шиплю. Но все-таки забываюсь ненадолго, когда тот наконец ложится рядом и прижимает к себе крепко-крепко, будто никому не отдаст.
Я просыпаюсь разбитая и в полной темноте — гребаное дежавю. Кажется, мне снился сон, где Дантес спал со мной: упирался в спину своим стояком, а я закидывала на него ноги. Улыбаюсь такой глупости и переворачиваюсь на бок, чтобы нащупать телефон и узнать, сколько времени я проспала. А затем замираю, уткнувшись лицом в подушку рядом.
Да ну нафиг! Это же его запах!
Черт, черт. Черт!
Позабыв о боли, я сажусь на кровати и пытаюсь различить без света хоть что-нибудь, а мысли уже опережают одна другую. Значит, это правда, он был здесь? Поил лекарствами, выхаживал? А теперь что? Сбежал? Я злюсь сама на себя за то, что мне становится грустно из-за его побега.
Да, этот кобель, скорее всего, просто решил быстрее вернуть кухарку к работе. Я не удивлюсь, если ему не понравилось прибираться самому.
Или, может, мудак просто не хочет меня. Пожалел, остудил мой жар и срулил — он, наверное, себя так со всеми подружками ведет. А я не хочу становиться одной из них.
Или я просто слишком отвратительно выгляжу, когда болею! Вспоминаю свой унылый вид с синяками под глазами, несексуальную пижаму, спутанные волосы и скорее хочу отмыться от болячки. Я — антисекс. Я не нужна даже Дантесу, которому пофиг что трахать!
Острая нужда поплакать возникает вместе с внезапным желанием позвонить дедуле и услышать его голос, но я отметаю мысль — не хватало, чтобы он еще приехал с дружками и устроил Алексашке разборки (а он может). Я не хочу, чтобы Дантес вообще знал, что меня задело хоть что-то.
Я сыграю роль кухарки на «Оскар» и обязательно подпорчу ему — потрахушки — личную жизнь. Какие там продукты работают как антиафродизиаки? Такое есть? Изучим! Нечего тягаться с Пушкиными, дед бы гордился мной. Наверное.
Приободрившись, я распахиваю шторы — на улице уже вечер — и собираюсь принять душ. Пофиг на температуру и советские установки, я хочу почувствовать себя если не здоровой, то хотя бы чистой. Ныряю под теплые струи с головой и почти стону от удовольствия. Чертовски хорошо.
Уже намылившись, в процессе водных процедур, я задеваю пальцами грудь, и яркая вспышка возвращает на светлую кухню к темноволосому парню, который жадно сминает пальцами мои бедра и толкает к себе.
Массируя, втираю в кожу пахучий шампунь (или «тропический микс», как указано на упаковке), распределяю его по длине волос, и снова взрыв — сосед давит на затылок, чтобы нетерпеливо и почти яростно смять мои губы. Я, тяжело дыша, открываю глаза, и их сразу начинает жутко щипать.
Да черт возьми!
Я опять хнычу почти во весь голос, потому что каждый сантиметр моей кожи, которой касался Дантес, вспоминает его. Я даже в пояснице выгибаюсь невольно, подумав о стояке в кровати. А если мне это не приснилось, и мы могли бы…
Моим рукам наплевать на голос разума, они настырно ползут вниз, чтобы коснуться пылающего клитора. От постоянного напряжения я давно хочу кончить. Так же сильно, как после его клятвы, записанной на диктофон. Да, я слушала эту клятву пару раз перед сном. Ну, может, даже чаще, чем пару раз. Ну, может, не просто слушала. Да, черт возьми, я взрослая девочка, а у Дантеса какой-то нереальный голос. И если представлять при этом Джейсона Момоа, можно же получить пару ни к чему не обязывающих оргазмов? Это же не запрещено? Даже если представлялся в итоге вовсе не Джейсон, чтоб его.
Я со злостью убираю ладони в стороны и упираюсь лбом в холодную плитку на стене. Нет, так не пойдет. Я не буду стелиться перед Дантесом, как тряпка, но и мастурбирующей на него самкой, подобной Офелии, тоже не стану. Если понадобится — порно в интернете посмотрю, а еще лучше схожу в клуб и познакомлюсь с кем-нибудь. Точно, отличная идея!
С этими мыслями я успокаиваю разбушевавшуюся нимфоманку в душé и заканчиваю с плаванием. Наношу крем, хлопаю пальцами под глазами, будто это поможет скрыть темные мешки, подсушиваю полотенцем волосы, а после натягиваю белую майку, которая едва достает до пупка, и любимые черные бразильяны.
Закручивая на голове тюрбан и двигаясь к выходу, я уже думаю о том, как сделаю горячего чаю, включу музыку или какой-нибудь старый фильм со слезливым концом и буду обжираться сладостями, которые…
— Блять!
Дед бы подзатыльник дал и покачал головой, жалея о том, что позорю потомков великого русского писателя, но его здесь нет. Деда в смысле. Да и писателя с потомками. Зато прямо посреди кухни в кресле, вытянув ноги на стул, с ноутбуком в обнимку и какой-то недовольной рожей сидит Его Мудачество собственной персоной.
— Что ты здесь забыл? — выплевываю я со злостью, потому что сердце колотится навылет.
Его. Здесь. Быть. Не должно!
Мудак даже не шевелится, просто отрывает глаза от экрана и смотрит на меня поверх компьютера. Даже не смотрит, а прожигает взглядом. Ощупывает без рук нагло и беспардонно, да вообще грубо! Я на расстоянии чувствую его липкие щупальцы на своих бедрах.
— Все-таки выжила, — говорит он бесстрастно, но я все равно ощущаю себя уязвимой. Переступаю с ноги на ногу — на мраморной плитке холодно без носков. — Я уже решил, что ты помереть вздумала, только бы не отрабатывать долг.
И я очень бы хотела ответить ему всеми теми заготовленными фразами, которые приходят ко мне потом, после наших встреч, но вместо этого стою перед ним, как на подиуме, и свечу голой задницей, а это не входило в контракт! Уперев руки в бока, я делаю вид, что меня совершенно и ни коим образом не колышет тот факт, что я в одних трусах. Даже собираюсь подколоть его ссадиной на лбу, вокруг которой точно будет синяк, но потом вспоминаю, кто ее оставил, и улыбаюсь.
— Как ты сюда попал? — наконец рожаю я нормальный вопрос.
Ну логично же! Он дважды меня напугал, а теперь у него с собой ноутбук, которого вчера не было. Моя защищенная крепость не проходной двор, и у мудака нет никакого права вламываться без спроса!
— Ты спрашивала, как я зарабатываю, так вот работа у меня такая. —
— Я знаю, кто такие домушники, придурок. Меня больше интересует, как ты успеваешь совмещать это с порнороманами.
— Ну а где, ты думаешь, я вдохновение ищу, чтобы писать истории про богатых мажоров с членами? Я подглядываю за ними, когда наводки делаю. Дневники их читаю, пока хаты обношу.
Боже, что он несет?
— А богатые мажоры могут быть без членов?
Он мой намек понимает.
— Пушкина, ты не разочаруешься.
Хотела бы я его осадить, но соски моей единички уже настырно рвутся через ткань футболки из-за одной дурацкой фразы его этим рокочущим голосом, и мы оба видим это. Дантес ухмыляется, я краснею — чертова закономерность.
— Что тебе от меня надо? — я почти сдаюсь. Опускаю руки и спрашиваю на выдохе, потому что не понимаю его.
Если я — простой пунктик или зазубрина на кровати, то сейчас точно не самое время, чтобы завершать начатое. Я как минимум простужена и вымотана, как бы ни пыталась храбриться перед ним.
— Мы договаривались. — Он отставляет ноутбук и опускает ноги на пол, чтобы упереться локтями в колени и охренеть как сексуально взлохматить челку.
Можно тоже зарыться в его волосы пальцами, а? Они чешутся.
— Понятия не имею, о чем ты.
О, наконец эмоции! Его брови изгибаются, и я слышу, как он цокает языком.
— Мы договаривались, что в девять поедем забирать тачки.
—
— Она не Ира. По-моему, — добавляет он, нахмурившись.
Этот козел даже не помнит имена тех, с кем спит!
— Боже! Просто молчи! — я закатываю глаза и снимаю полотенце, которое уже больно сдавливает голову.
— Саш, стой, — ловит меня на развороте каким-то проникновенным тоном, и я снова ведусь. Он сидит будто бы на низком старте кинуться ко мне, чего я до безумия боюсь. — Мы с Шуриком не видели вас утром. —
— Охранник? — пытаюсь циклиться на деталях, чтобы не растечься лужицей перед ним. — Ты что, подкупил охранника, чтобы…
— А когда пришел, твоя мелкая подружка — Оливия или Артемида, как ее там — разрывалась лаем, и я подумал…
Я дышу, заполняя легкие до отказа, скоро гипервентиляция начнется. Дантес встает и подходит ближе ко мне.
— О чем ты подумал?
Мне конец, если он признает это. Я сама наброшусь на него.
— Что у меня нет твоего номера телефона, — мягко улыбаясь уголками губ, выдает он.
Чистой воды мудак.
— Его нужно заслужить, — отбиваю я.
Контакт глаза в глаза. Его губы шевелятся, но он не произносит ни слова. Я разглядываю его лицо и пытаюсь понять, почему меня тянет к нему.
У него глаза разные, левый меньше.
У него тонкая верхняя губа.
У него даже борода нормально не растет!
— Машину Робертовны я забрал, собак выгулял, — я вздрагиваю от вкрадчивого голоса. Кстати, голос — тут я даже при большом желании не докопаюсь до него. — Можешь сказать спасибо, но я приму любой способ оплаты.
— Тебе ничего не светит, кроме «спасибо», — вру я самой себе, а тот кивает, поджав губы.
— Если станет плохо, в следующий раз вызывай скорую.
Дантес говорит спокойно, но его невозмутимость обманчива. Истина в мелочах: я замечаю, как он резко хватает ноутбук, как размашисты шаги, уводящие его от меня, как напряжена спина, которую сразу хочется расслабить массажем и…
Да, блин, о чем я? Это гребаное помутнение, отрава, я двинулась рассудком! Я ненавижу соседа сверху, который трахает все, что движется.
— Вот и иди! — кричу я ему вслед, пока тот обувается. — Тебя как раз заждались потасканные подружки, пропахшие рыбным соусом!
Чтобы не терять запал, я представляю, как он имеет вчерашнюю Иришку на том же столе, где чуть было не трахнул меня. От ревности — а это уже точно ревность — в глазах белеет. Мне реально становится плохо.
— Вообще не понимаю, зачем вожусь с тобой, — рычит мудак, затягивая шнурки так, что они вот-вот порвутся.
— Тик-так, поспеши, а то пропустишь минет на ужин. Лучше тебе точно ничего не приготовят.
— Тупая малолетка, у которой вместо мозгов зефир, — нашептывает под нос, собираясь хлопнуть дверью, а я ловлю ее на лету, чтобы выскочить следом.
— Ты даже мизинца моего не стоишь!
Я ловлю свое отражение в стеклянных панелях на стене — в одном белье, босиком, с мокрыми волосами. Кто за кем бежит?
— Сиськи бы отрастила сначала, — зло выплевывает мудак, когда створки лифта разъезжаются в стороны.
— Тебе нравятся мои сиськи! — ору я ему в ответ что есть сил. Как же прекрасно, что на этаже всего одна квартира. Моя. Иначе ролик про орущую пигалицу в трусах уже облетел бы весь интернет.
А Дантес застывает, сделав шаг вперед. Ровно посередине. Лифт не уедет, если он не подвинется.
Это галлюцинации.
А вот это уже нет. С этим звуком его рвотно-белоснежные кеды цепляют ковровое покрытие между нами.
Так притягиваются тела, и сталкиваются молекулы.
— Ой! — это срывается с моих губ, когда Дантес затягивает меня в лифт и, подкинув вверх, усаживает голой задницей на поручень.
Он жмет кнопку «стоп», едва лифт начинает движение, и сминает ладонями мою грудь через ткань.
— Нравятся, — подтверждает, разговаривая явно не со мной, растирая большим пальцем чувствительные соски.
— А ты мне нет. — Тут не отрицаю, что больше похоже на писк, чем на достойный протест.
— Врешь, — с довольной рожей заключает Дантес.
— Но диктофон… — звучит мой последний довод.
Он мотает головой, облизывая яркие губы.
— Я, Александр Николаевич Дантес, — повторяет он проникновенным голосом, от которого по телу волнами растекается возбуждение и закипает кровь. — Пальцем не притронусь к Александре Сергеевне Пушкиной без ее прямого приказа, — глядя на мой рот, он с каждым словом сокращает и без того смешные миллиметры между нами и наизусть повторяет текст. — Без ее личной просьбы или…
Я вижу этот блеск в его глазах, тонкую морщинку на лбу и уже знаю, что произойдет в следующую секунду.
— Или ее страстного желания, — кончает он, и мои трусы съезжают по бедрам вниз.
Глава 11
Это восхитительно. Нет, правда.
Это очень быстро. Он вообще не тратит время на прелюдию, а мне и не надо. Ощущение, что прелюдия у нас уже была — там, в квартире, когда мы орали друг на друга. Потому что я возбуждена до предела. В целом, чтобы кончить, мне, наверное, много и не надо.
Дантес ровно три секунды смотрит мне в глаза — этого хватает, чтобы я потеряла терпение и рассудок. Его пальцы касаются моих половых губ — это очень скользко и буквально взрывоопасно.
Фантастика! Я никогда такого не испытывала. Я никого в своей жизни не желала так невозможно и до одурения сильно!
Он улыбается одним уголком нахальных губ, чуть запрокинув голову, смотрит на меня сквозь прикрытые веки, и я уже готова разорвать его на мелкие кусочки. На хрена эти паузы?
— Еще держишься? — Его губы подрагивают от нетерпения, скорее всего, как и мои.
Что мне, блин, делать? Признать слабость или держаться до конца?
Пока я схожу с ума, Дантес решает за меня.
— Да к черту твое мнение!
О да, малыш, вот этого я и ждала. Когда он успел ширинку расстегнуть?
Дантес сжимает мои бедра, тянет их на себя, и я чувствую измученной его же пальцами кожей твердый член, все еще спрятанный под тканью трусов.
Стон, который вырывается из моего горла, слышится мне как настоящий вопль, а Дантес хохочет. Шипит что-то, схватив меня за загривок у самой линии волос. А затем его рука скользит выше, и кожа на моей голове натягивается. Мы снова целуемся. Это слишком горячо и беспорядочно, я забываю о дыхании и контроле за собственным языком. И я точно не умела так целоваться раньше.
Это он.
Он снова прижимается ко мне, не сняв трусы, подонок! Все пульсирует, и я чувствую такую пустоту внутри, что хочется взвыть и грохнуть его.
Что. Мне. Делать? Подать письменное прошение на выдачу члена в количестве одна штука?
А-а!
Рука Дантеса опускается вниз. Да, пожалуйста, скажи, что ты готов-таки сделать
— Твою мать! — это рычу я.
Потому что все происходит охренительно быстро. Вот гладкая головка прижалась к моему входу, и вот она уже легко скользнула дальше, будто мы делали это сотни раз. Будто наши тела прекрасно знают, как соединяться друг с другом.
Я хватаюсь за его плечи в попытке прижаться еще крепче и снова слышу хриплый смех на ухо.
— Подожди, — говорит шепотом, — подожди...
Он берет мое лицо в ладони, и наши лбы сталкиваются. Мы смотрим друг другу в глаза, рты открыты, потому что оба отчаянно стонем. Дантес выходит и снова делает поступательное движение, а я чертовски сильно выгибаюсь.
— Охуенно, — сквозь нервный, но удовлетворенный смех выдыхает Дантес.
Это действительно космически круто, потому что я кончаю на третьем толчке. А накатывает моментально — я никогда не ощущала ничего подобного. Тело от предвкушения просто воспламеняется, ногти врезаются в шею Дантеса, лодыжки скрещиваются за его спиной, чтобы не посмел отстраниться.
Твою мать!
Дантес не дает отдышаться ни секунды. Он продолжает в том же оглушающем темпе, а я еле успеваю перевести дух. Это был мощнейший в моей жизни оргазм, которым мне даже не дали насладиться!
От обиды хочу выть, что за херня?
Или все продумано?
Кажется, да. Потому что Дантес вдруг подхватывает меня под задницу, а я цепляюсь за поручень, на котором сидела, и… полный кайф! Он активно толкается в меня, крепко удерживая за бедра и снова разгоняя кровь.
От этих влажных звуков, от его рыка, от ощущения совершенной измотанности, почти невесомости и наполненности я снова чувствую, как внизу живота концентрируется напряжение.
— Тв-о-ю... ма-ать!
Черт, неужели это оно? Второй оргазм? Если да, то сразу после мне понадобится скорая помощь. Точно говорю!
Толчки становятся сильнее, давление больше. Кислород в легких заканчивается, и я, кажется, впервые могу предсказать оргазм парня, но думаю только о своем. Втором. Если этот подлец снова не даст мне насладиться каждой секундочкой, то из лифта вынесут труп. Его. Хладный. Опустошенный... да!
Это оно.
Гребаная магия.
Я будто срываюсь с высотки и лечу, лечу, лечу…
Я успеваю кончить снова как раз в тот момент, когда Дантес начинает пульсировать внутри меня.
Р-раунд!
— Да... я...
— Погоди. — Он выставляет палец и прижимает его к моим губам.
Дышит. Глубоко.
И я. Вслед за ним. Будто под кайфом. Медленно отхожу от растекающейся внутри волны.
Тело продолжает мелко подрагивать. Мышцы где-то внутри сокращаются (я даже не представляла, что умею так), и всякий раз Дантес удовлетворенно улыбается.
Он во мне. И это так странно, что хочется визжать от ярости и восторга.
Он во мне, а сам медленно обводит большим пальцем мои губы с какой-то зачарованной полуулыбкой.
— Я в тебя кончил, если что, — спокойно заявляет Дантес, будто это для нас в порядке вещей.
— Я... я на таблетках, — хриплю быстро в ответ и тут же пытаюсь его уколоть: — А ты доверчивый. У тебя детей уже, наверное, целая орда.
Слова не вырываются изо рта, а с трудом вываливаются. Мне до сих пор тяжело шевелить языком.
— Ага, я отец-героин.
Все. Он меня снова бесит своей самоуверенностью. На сегодня хватит, я не хочу ничего больше слушать, а то он все испортит.
Толкаю его в грудь, но Дантес качает головой. Он не согласен?
Толкаю снова, а он как неваляшка возвращается обратно и просто падает на мои губы, запрокидывая мою голову назад.
Мне уже больно с ним целоваться. Невозможный!
Господи, пусть он прекратит! Или нет…
Дантес, облизав все мое лицо, наконец отрывается от меня и отступает. Мол, вот теперь иди. А меня не нужно просить дважды — только двери открываются, я уже бегу к себе, позабыв про трусы.
Глава 12
Я сижу в ванне, обняв колени. Кожу саднит, будто я вся исцарапана. Тело хочет расслабиться, но я ему не даю. Час назад я вышла из лифта, и таблетки против жара почти сразу перестали работать. Мне кажется, я горю. Ванна — наихудший вариант для человека с температурой, но мне, откровенно говоря, наплевать.
Привет, паранойя, Александра Сергеевна на связи. Можно тележку загонов после секса? И вон ту тревожность и неуверенность в себе с верхней полки.
Черт. Я — шлюха.
Хуже Офелии, ей-богу.
И нет, я не переживаю по поводу секса с парнем, с которым мы уже неделю ходим вокруг друг друга, задрав хвосты. Ни в коем случае! Я взрослая, адекватная девочка, я понимаю, что два совершеннолетних человека вполне могут перейти в горизонтальное (ну или в вертикальное) положение и без конфетно-букетных периодов. Но... есть пара маленьких «но».
Во-первых, не предохраняться с мудаком, через чью постель ходят толпами, это глупо, очень глупо!
Во-вторых, я ощущаю проигрыш. Я все-таки сдалась ему, и это был, скорее всего, наш первый и последний раз.
Только сейчас, в эту минуту меня осеняет, что грусть я чувствую не от того, что я переспала с Дантесом, а потому что с вероятностью в восемьдесят три процента я ему больше не буду интересна. Ни-ког-да. Я вообще не видела, чтобы Иришки повторялись хотя бы раз. Их путь лежал строго до койки, а я даже до нее не дошла.
В-третьих, жопка моя чует, что я подсознательно надеялась, будто стану для него
В-четвертых, я, блин, о нем ничего не знаю! Даже базовой информации! Просто ноль! Только домыслы и фантазии.
— Дура, — шепчу я сама себе и стучу кружкой по лбу.
Но горячая ванна, к счастью, делает свое дело. Я распариваю воспаленное горло, и оно удивительным образом перестает болеть. Заложенный нос теперь очень неплохо дышит, а мышцы наконец-таки перестают каменеть.
Кажется, я здорова. Значит, завтра буду вообще бодрячком.
Никогда не болею долго. Обычно я закидываюсь горкой таблеток и после одной ночи лихорадки наутро могу петь и плясать. Раскисать мне уж точно некогда! Вот и теперь я чувствую себя здоровой и полной — ну почти — сил.
Закутавшись в халат, я бреду в спальню и падаю под одеяло. В голове слишком много мерзких вопросов: а вдруг он женат или у него есть девушка? Я про постоянную, а не Ирин. А вдруг он бандит? А вдруг он со всеми подряд не предохраняется? А вдруг он уже поставил зарубку над кроватью и это конец? Вдруг завтра скажет, чтобы я на хер шла да еще и оплачивала ремонт?
Никогда еще после секса меня не посещал такой глубочайший — в лучших традициях БДСМ — дроп, иначе не назовешь. Но справедливости ради никогда еще я не спала ни с кем вот так спонтанно, без предварительных классических этапов совращения.
Я — монашка, и на этом можно ставить точку. Мой секс всегда был скучным и обычным, горизонтальным, кроватным, пододеяльным, в то время как фантазии самыми фривольными — под стать тому, что случилось в лифте. С болью я осознаю, что такого напарника по разврату, как Дантес, я ждала, пожалуй, всю жизнь.
Дождалась, блин!
Уснуть я не могу, так что берусь за телефон и пытаюсь улететь с головой в какой-нибудь фанфик, но и там меня преследует неудача за неудачей. В поисках чего-то стоящего я провожу, кажется, часа полтора и в итоге бросаю гиблое дело — прячу мобильный под подушку с намерением уснуть.
А открываю глаза уже под лай Офелии.
Виски простреливает мысль, что мне пора вставать — нечего размазываться по койке! Пора покорять целый мир!
Голова еще побаливает, нос припухший, но, слава богу, без насморка. На всякий случай я измеряю температуру и удовлетворенно смотрю на законные тридцать шесть и шесть. Чудненько! Даже от работы не отмазаться.
Уже через двадцать минут после короткого завтрака сыром с хлебцами мы с моей подругой-псиной срываемся на площадку и почти полтора часа наворачиваем там круги. Офелия сегодня в ударе не меньше меня и радостно носится следом. Пока я тянусь на тренажерах и разминаю забитые мышцы, моя напарница резво скачет перед кучкой гоняющих мяч пацанов.
Кого-то физические нагрузки после простуды добивают окончательно, а я обычно полна сил с первым проблеском выздоровления. Дед утверждает, что это из-за того что мне девятнадцать, мол, свое я еще получу.
— Так, домой! — командую я, и подруга на удивление слушается.
Кажется, будто ее подменили: она спокойно берет поводок в зубы и мчит к подъезду без моего участия, но я ее торможу. Мне просто дико интересно, что там с малышкой Робертовны. Я с осторожностью оглядываюсь по сторонам, потому что до смерти боюсь столкнуться с
«Ауди» стоит на привычном месте, и она… да просто идеальная! Ни одной царапины, чистенькая, словно кто-то хорошенько наполировал тачке бока. Такое, кстати, недешево стоит, и меня в тот же миг начинает точить новый мерзкий червь — долг!
Мне нужно срочно отрабатывать его на кухне, иначе наш перепих в лифте точно будет выглядеть, как расплата за тачку. А я на такое не согласна.
— Ну что, засранка, пошли трудиться во благо мужских бездонных желудков?
Офелия опять берет поводок в пасть и бежит домой, задрав хвост. С каких пор я так доверяю ей, что не ношусь следом в попытках поймать? Это мне стало фиолетово, что она может сбежать, или мы с ней наконец нашли общий язык?
Приняв душ, я хватаю привычные короткие лосины и майку, но тут же осекаю себя. Нет, это соблазнение чистой воды, и так дело не пойдет. Дантес достаточно облизывал меня взглядом, он больше не рассмотрит ни кусочка кожи!
Я достаю мешковатые треники, купленные в угоду моде на объемные спортивные костюмы, и огромную дедову футболку с «Металликой». Вниз поддеваю спортивный лифчик, который способен спрятать не только соски, но и небольшую футбольную команду. Убираю волосы в шишку и даже не смотрю в сторону туши. Только припудриваю бледную мордаху и добавляю чуть-чуть румян, чтобы не выглядеть совсем уж болезненно.
Засунув Офелию под мышку, я выдыхаю и нехотя тащусь в пентхаус: отстреляюсь за весь день, а после мы укатим на собачью площадку — только бы подальше от этого дома.
Стучу-звоню минуту и две, но все без толку. Дантес, кажется, открывать не намерен. В голове сто и одна картинка, как он уже развлекается с новой Иринкой — я безнадежна. Правда, на часах едва наклюнулось десять, а я его в такую рань толком не видела, но что уж там! Ничего не поделаешь, у кухарок свое расписание. И свои параноидальные мыслишки...
Черт, куда он запропастился? В лифте я ни с кем не пересеклась, значит, ночь Дантес провел в одиночестве, так? Так ведь? Вроде бы и понимаю, что так, а на душе все равно неспокойно.
Видимо, я ему больше не интересна, и он мне не откроет. Это точно. И почему судьба его члена, который уже завтра окажется в ком-то другом, так сильно меня волнует?
Отчаяние охватывает от одной лишь мысли, что он мне ничего не должен. Я никак не могу повлиять на его распутство. Я виновата во всем сама! Да-да, все мы хотим опытного и горячего почти-девственника, который будет верен нам до гробовой доски. Только если смотреть правде в глаза, опыт в книжках ни фига не вычитаешь. И Дантес явно научился всему не в теории.
Я уже собираюсь уйти, когда слышу шаги, и дверь очень внезапно открывается. Заспанный, в одних трусах, лохматый Дантес щурится и смотрит на меня с широкой плутоватой улыбкой.
— Ты чего в такую рань? — он зевает, потягивается и даже Офелия начинает неистово рваться на волю, видимо, соблазнившись стройным телом моего «хозяина».
Я молчу, а Дантес наблюдает за мной. Ему будто нравится видеть меня на пороге. Он будто хочет качнуться вперед и сгрести меня в охапку своими ручищами.
Боже, я и правда дура. Конечно хочет! Как и любую особь женского пола, которая бы оказалась сейчас рядом с ним. Ну и какого черта я так отчаянно додумываю то, чего нет?
— Вчера в эту рань ты уже вскрывал мою квартиру, чтобы спасти меня, — холодно отвечаю я и мысленно ставлю пятерочку в дневничок маленькой стервы.
Что-то едва уловимо меняется на лице Дантеса.
— Ты в норме? Как-то странно выглядишь, что ли.
Он рассматривает меня, будто пытается понять, что со мной не так, а всего-то — вуаля! — нужно было спрятать соски. На самом же деле, хоть я и стараюсь выглядеть максимально безразличной, я почти таю, потому что Дантес почти обеспокоен. Ну или как минимум
— Аг... угу, — бормочу я нечто непонятное, опускаю взгляд и выдыхаю на три счета. — Пустишь?
Черт, это становится сложнее, чем я думала.
Он отступает, молча закрывает за мной дверь и намеренно касается моей руки — сжимает запястье. По телу тут же пробегает волна удовольствия, будто я высокочувствительный прибор, настроенный на присутствие одного конкретного мужика. Таю, мать вашу, я как маслице таю! Но тут же пытаюсь отрезвить себя, потому что те самые «но» никуда не делись.
Я мчу на кухню, мысленно перебирая варианты завтрака, чтобы
Начинаю сильно суетиться, нервничаю и через пару минут замираю, осознав, что что-то тут не так: Офелия стоит в раковине и смотрит на меня. Хмуро и осуждающе. В ногах сидит Шурик, поглядывая на вафельницу, которую я только что достала из шкафа и поставила вместо собаки на пол. Яйца, которые собиралась помыть, лежат на столешнице. Ну как лежат — они медленно катятся к краю.
Я ничего с этим не делаю, сама не понимаю почему. А уже через пару секунд у Шурика и Офелии, кажется, начинается утренняя трапеза. Моя подруга с истеричным визгом выпрыгивает из раковины, едва не переломав от падения кости, и они с носорогом дружно и в две пасти уничтожают сырые яйца практически вместе со скорлупой.
— Нельзя! Фу! — орем мы с Дантесом наперебой, хватая собак за ошейники, но морды нас игнорируют.
— Твою мать! — вздыхает Дантес, а в его голосе слышится какая-то обреченность. — Шурик не особо переваривает сырые яйца.
— Не переваривает?
— Скоро поймешь. Точнее, почувствуешь, — он поворачивается к носорогу и тычет в него указательным пальцем: — Друг, прости, но сегодня ты спишь на балконе.
Шурик хрюкает в ответ, облизывается и вразвалочку прет на свое место. Моя лохматая подруга чешет за ним, и эти двое занимают одну лежанку, прижавшись друг к другу боками.
— Вау, — я невольно умиляюсь этой картине и еле сдерживаю себя, чтобы не сделать фотку. Отправила бы Робертовне, да только вот боюсь она не оценит.
Спрятав подальше смущение и молча вытерев пол, я достаю новую порцию яиц и приступаю к готовке. На «хозяина» не смотрю, сил нет. Точнее, силы воли.
Он слишком хорош, даже очарователен с этим своим утренним уютным видом. Стоит, опершись на кухонный остров, и с улыбкой наблюдает за моими действиями. Я ловлю его отражение во всех доступных поверхностях и могу поклясться, что он тоже пялится без остановки. Это все, блин, так подкупает, просто кошмар! У меня руки дрожат от желания снова коснуться его плеч, шеи, волос…
Я до безумия хочу поцелуев. Таких, как вчера, — безумных!
Но… нет. Напоминаю себе, что я тут работаю, а не отрабатываю, так что пошлым мыслям в голове не место.
— Я в душ, — потягиваясь, сообщает Дантес, будто мы с ним семейная парочка, и уходит в сторону ванной комнаты.
В груди тоскливо печет. Если бы это было возможно, я бы и правда сейчас готовила ему завтрак — просто завтрак для двоих. Не прекрасно ли это?
И тут же в голове всплывает тот злосчастный азиатский ужин, который предназначался вовсе не мне.
Не к месту замечаю, что на кухне идеальная чистота. Видимо, кто-то последовал моему совету и прибрался, только я очень надеюсь, что это была не Иришка после пары минетов, а приходящая уборщица.
Черт, ну зачем опять эти мысли? Они меня убивают.
Все мои кухонные радости, начиная с ножей и заканчивая посудой, уже не кажутся такими приятными. Мне теперь до одури тоскливо, что это все не мое и я только «играю» с соседом в отношения, случайно перескакивая с рабочих на личные.
Зарывшись в собственной печали, я так увлекаюсь украшением вафель, подпеваю музыке, льющейся из колонок, что ничего вокруг не замечаю. А ситуация в один миг становится очень напряженной, когда к моей спине прижимается что-то горячее. Влажное. Недвусмысленно твердое.
— Дантес? — тяну я.
Он мурлычет вместо ответа, как умеет, и вдавливается телом сильнее. Он голый! Только, кажется, на бедрах висит полотенце, хотя я не удивлюсь, если там вообще ничего нет.
Пара ягод, которые я раскладывала на вафлях, падают обратно в тарелку. Мои коленки дрожат, грозясь подогнуться.
— Дан-тес, — бормочу я растерянно.
Его рот касается изгиба моей шеи. Он утыкается в меня носом, будто ныряет, а его губы порхают по моей коже, оставляя за собой мурашки. В груди болезненно сжимается сердце, а низ живота скручивает спазмами. И это даже не бабочки, это чертовы птеродактили копошатся там! Они же закладывают своим ором мне уши, потому что я больше ничего не слышу.
— Отвали, — я пытаюсь звучать твердо и уверенно.
— Тогда прекрати меня соблазнять, — бормочет Дантес. Да так, будто или пьян в ноль, или одержим мной настолько, что еле ворочает языком.
Я пытаюсь отпихнуть его, тараню задом, но его это, видимо, еще больше заводит. Он прижимается крепче, его руки скользят по моим бедрам. Гладят сначала внешнюю сторону, потом внутреннюю — всего в каком-то сантиметре от того места, где я уже очень хочу, чтобы он меня коснулся.
— Я и не пыталась! Тебя заводят очень странные вещи, извращенец, — рычу я на него, а он удовлетворенно смеется в ответ.
Его дыхание щекочет мою шею. Одна рука мудака тянется к резинке моих спортивных штанов, вторая ползет вверх, к лицу — очерчивает челюсть и заставляет запрокинуть голову на его плечо.
Твою-мать-твою-мать-твою-мать.
— Хватит! Не хочу! Прекрати!
Он заставляет меня повернуться, и наши губы встречаются. Черт!
Это почти невинно. Просто мягкий поцелуй-касание. Нереально нежный, но от него весь жар тела концентрируется внизу живота. Я распахиваю в ужасе глаза, Дантес делает тоже самое. Мы смотрим друг на друга пару мучительных секунд, и я даже не успеваю предотвратить вероломное вторжение.
Пальцы Дантеса оказываются в моих трусах, а из моего рта вырывается всхлип. Черт, до этой секунды я не осознавала, насколько безгранично желала ощутить его в себе. И тем более не догадывалась, как сложно будет это остановить: тело чувствует себя в его руках, будто бы на своем месте. Мы идеально подходим друг другу, и это пугает.
Дантес делает еле уловимое движение пальцами во мне, и на его губах расцветает довольная счастливая улыбка победителя. Это правда, он победил. Он прижимает меня крепче, снова целует. Он стискивает меня в своих руках, мнет, будто я плюшевая игрушка, рычит, стонет. Я себя уже даже не ощущаю. Будто я стала частью другого человека и наблюдаю за собой со стороны.
— Стой. Стой! Ты обещал! — визжу я, как ненормальная.
Он резко тормозит.
— Что?
Будто не верит, что я его остановила.
— Ты обещал! Без моего желания не…
— Ну мы же вчера выяснили, что…
— Нет. Нет! — возражаю из последних сил я.
И Дантес отходит на шаг, опускает руки. Я не смотрю на него, потому что не хочу знать, как он сейчас выглядит.
— Иди оденься, — почти возмущенно шепчу я. — Не ходи... так.
— Почему? Волнуешься? — его голос все еще звучит игриво.
— Нет. Шурика-младшего простудишь. Иди уже, — я еле выдавливаю из себя. Мне прям плохо от того, что мы не завершили очередной акт прелюбодеяния.
И еще хуже от того, что я слышу шаги и тихий смех Дантеса. Боже. Я наливаю себе стакан воды и пытаюсь успокоиться.
Тщетно.
Дантес возвращается уже при параде — одетый в выглаженную футболку и светлые домашние штаны. Весь такой идеальный, с иголочки, хотя еще полчаса назад дрых мертвым сном. И как это у мужиков получается? Что за магия?
Он молча делает себе кофе и садится есть, пока я собираю грязные столовые приборы в посудомоечную машину. Не трогает меня, как послушный мальчик, а я тихо ненавижу собственные загоны. Я в офигенном пентхаусе с пальчики-оближешь-каким-красивым парнем строю из себя недотрогу, потому что боюсь разбитого сердца. Ду-ра. А могла бы получать очередные оглушительные оргазмы. Уже прямо сейчас. На этом столе.
Фыркнув под нос и поймав вопросительный взгляд Дантеса, я с горечью выдыхаю. Работу-то выполнила, сварганив ему пасту с креветками на ужин, пора и честь знать. Я не хочу споров и скандалов, не хочу выдавать отрепетированную за эти двадцать с лишним минут его отсутствия речь, которую обязательно обрушу ему на голову, если задержусь. Ду-ра.
— Офелия! — зову я подружку, что шатается где-то с носорогом. Лишь бы не спаривались, и то ладно.
— Саш, — летит мне в спину, отчего я вся подбираюсь и оборачиваюсь с дежурной миной. Сердце пропускает удар, чтобы забиться быстрее. — Вкусно, спасибо, — говорит Дантес и кивает на стопку бельгийских вафель, хотя едва ли успел к ним притронуться.
Дантес улыбается мне самой милой и беззащитной улыбкой, которую я только видела и от которой теряюсь в пространстве. Где я, твою мать? И почему все еще не целуюсь с ним, а?
— Пожалуйста, — повторяю мысли только с совершенно другой сутью. И интонацией.
Дантес хмурит прекрасные брови, явно пытаясь разгадать меня, но у него не выходит.
— Слушай, может, я повторюсь, но, кажется, вчера нам обоим было хорошо. Разве нет? — осторожно начинает он снова.
— Было. Хорошо, — выдавливаю я из себя через силу.
Дантес откладывает вилку с ножом, прячет руки в карманы, вроде бы показывая, что не собирается нападать, и подходит ближе. Он сохраняет заветный метр между нами, хотя я от страха все равно врезаюсь копчиком в стол.
— Тогда что не так? Потому что я тебя не понимаю.
Что не так?
Что. Не. Так?
Да все!
Я для тебя такая же Иришка.
Я не буду нужна тебе, когда ты наиграешься. Может, уже через неделю. А нам еще работать вместе!
Я не соберу себя потом. По кусочкам.
Кажется, я начинаю влюбляться. Причем так, как никогда не влюблялась. Никто из тех, с кем я была близка даже на уровне пары свиданий, не был и вполовину настолько хорош. Они были какими угодно, но не такими. Лучше, благороднее, вежливее, обходительнее, нежнее, но все это сейчас кажется таким серым.
И теперь я должна быстро что-то придумать, пока сама себя не довела до ручки.
— Справка! — почти истерично взвизгиваю я.
— Какая справка?
Человек явно недоумевает. Да я сама от себя в шоке.
— Если ты хочешь повторить, ну… ты понял! —
Фух, я это сделала.
— Предоставь? Как в бюро?
— Секс без защиты — это безответственно, — твердо заявляю я Дантесу и уже готовлюсь, что пошлет меня далеко и надолго.
Но нет. Он закидывает голову и тупо… ржет надо мной!
Он ржет, а я злюсь.
— Ты суешь свою палку куда ни попадя! — меня уже не остановить. Это извержение Везувия, и если Дантес не заткнется, то он станет Помпеями. — Даже презервативы, между прочим, не дают стопроцентную гарантию. Особенно с таким, как ты!
— С таким, как я?
— Я читала исследования, где сто женатых пар в течение года занимались
— Мы реально будем обсуждать с тобой мои сперматозоиды?
Он смотрит на меня с застывшим смехом в глазах, даже тонкие морщинки в уголках собрались. Блин, я перед ним тут на грани истерики, а ему смешно!
— Саш, — меня бесит его это гортанное «Саш», — если ты о том, что случилось в лифте, то я не планировал… так.
Дантес касается моего лица нежно, только самыми кончиками пальцев, когда почти кончаешь от предвкушения легкой щекотки. Заправив выбившуюся прядь волос мне за ухо и погладив большим пальцем висок, он улыбается. Снова. Нет, он точно решил доконать меня своей божественной улыбочкой.
— Я всегда использую презервативы. Они есть везде, — ухмыляется он, а я невольно кривлю нос от его самомнения. — Их не было только в лифте, но ты… напросилась.
— На твой член? — уже с утихающей злостью отбиваю я.
— Да, именно на него. И я полностью согласен с тобой, — еще один шаг, я встаю на носочки, бесполезно отдаляясь от него, — это было безответственно. — Дантес наклоняется ниже, к моему уху. — Но согласись, охуенно?
— Ну, бывало и лучше, — настырно отвечаю я и трясу головой, чтобы прийти в себя.
С его губ в опасной близости слетает очередной смешок. Можно я их покусаю? Заслужил же.
— Слушай, если ты сказала правду про таблетки, это хорошо. Но если нет, я… — ну, договаривай, — готов помочь с возможными последствиями.
О как.
— Я и правда на таблетках с семнадцати лет. Но спасибо, что решил оплатить убийство потенциального потомства.
Я нахожу повод сбежать. Отталкиваюсь от стола, а врезавшись в Дантеса — от его груди, и спешу в сторону выхода. Лишь бы не чувствовать теплого домашнего аромата с примесью вафель от него.
Но он не отстает.
— То тебя смущает орда моих детей, то их убийство. Может, определишься?
Я, не оборачиваясь, прыгаю в кеды.
— Ага. Как только, так сразу. Долг я выполнила: на плите сковорода, убери ее в холодильник, как остынет. Там хватит на обед и на ужин, — я демонстративно фыркаю, — с кем бы то ни было.
И уже подхватываю притопавшую вместе с перекачанным другом Офелию, когда голос Дантеса догоняет меня у лифта.
— Эй! —
— Ты о чем? — я трясу головой, не понимая его.
— С тебя такая же справка. Мне нужно быть уверенным, что Шурик-младший в полной безопасности.
Чего?
Мой рот сам раскрывается от силы гравитации и возмущения. Я бесполезно ловлю губами воздух, точно рыба на суше, пока Дантес, как придурок, прикладывает руку к пустой голове и хлопает на прощание дверью.
Вот же! Но что ему возразишь?
Следующим утром я прихожу в той же одежде. На этот раз Дантес уже ждет меня, но он молчалив как никогда. Вчера я не видела его ни на площадке, ни в лифте, ни когда подбегала — каюсь — к окошку, высматривая, кто там бродит по двору. И, если честно, очень сильно соскучилась. Теперь я изо всех сил стараюсь не пялиться на него, но то и дело отвлекаюсь, поэтому омлет со шпинатом и сливочным сыром чуть подгорает.
Я незаметно отдираю боковую корочку и накладываю Дантесу лишнюю порцию бекона — он явно к нему неровно дышит, судя по количеству упаковок в холодильнике. Делаю черный и до скрежета в зубах крепкий кофе — я запомнила, какие капсулы он для себя выбирал. А затем приступаю к свинине на ужин, но не без радости обнаруживаю, что вчерашняя паста не доедена. Значит, Иришек в гостях не было, хотя… они же могут быть и диетчицами, которые питаются листьями салата и воздухом. В отличие от меня. А может, он их вообще не кормил! Сунул-вынул и свободна.
Задумавшись, я вздрагиваю, когда чувствую ногой что-то холодное и шершавое. И отскакиваю с визгом от плиты, потому что это носорог смачно облизывает меня.
— Нельзя так подкрадываться! — угрожая ему ножом, говорю прямо тупой морде, а Офелия тявкает рядом, будто бы защищая кавалера, который с пробуксовкой когтями по полу убегает с кухни. Мол, ты сама истеричка, нервы-ка подлечи.
— Ты зря его боишься, — непривычно тихим и спокойным тоном говорит со мной Дантес.
— Это инстинкты. Он похож на машину-убийцу, которая хочет у меня что-нибудь отгрызть.
— За последнюю неделю эта машина-убийца успела обоссаться от грозы, запутаться мордой в целлофановом пакете и… да, его покусали коты. Спасибо, кстати, за завтрак, — он салютует мне черной чашкой и удаляется в зал, чтобы залипнуть в компьютере.
Вот и весь разговор.
Уже когда я вытираю руки кухонным полотенцем, завершив очередную миссию, и с тоской собираюсь уходить, прямо на стол рядом со мной приземляется какая-то бумажка. Я оглядываюсь на Дантеса, который напугал меня, подкравшись незаметно со своим бесстрастным лицом, потом возвращаю взгляд обратно, вчитываюсь в название и…
Да ладно! Это же отрицательный результат на всевозможную венерическую фигню!
Блин, я даже не знаю, что сказать, потому как… Нет, я не шутила, но… черт! Я правда не знаю, как реагировать. Не ожидала, что он сделает все так быстро и еще с таким спокойным видом преподнесет.
Он снова меня бесит. Своей невозмутимостью и безупречностью. А еще тем, как раскачивается на пятках, будто чего-то от меня ждет. Но я, конечно же, не сделала того же самого. Я вообще от одной мысли о врачах испытываю стресс, а уж тем более о врачах-венерологах! Понятия не имею, куда нужно идти и кому-что сделать, чтобы получить вот такой расширенный список анализов.
— И что? Мне прямо сейчас ноги раздвигать? — я пытаюсь острить, потому что сильно нервничаю.
— Я не в настроении, — он подмигивает мне и отпускает с доброй волей.
И что бы это все должно значить?
К вечеру я в обнимку с банкой фисташкового мороженого уже довожу себя до белого каления. Я схожу с ума, разглядывая справку, которую прихватила с собой, будто трофей, и беседую с Офелией.
— Скажи, я правда дура, да? — заедая грусть, бормочу псинке, которая смотрит на меня с пониманием и облизывает мне руку. И совсем не потому, что та перепачкана мороженым. — Он ведь ничего не обещал, ничего плохого не сделал. Даже наоборот, — я мечтательно улыбаюсь, погрузившись в фантазии еще на полчаса.
А потом рычу и падаю головой на подушку, колотя руками-ногами по дивану.
— Ну он ведь вроде бы и хочет продолжения… со мной. Он же сам сказал, да. Как думаешь, стоит попробовать?
В ответ звучит убедительное «тяфк». Ясно-понятно, эта мадам тоже попала под Дантесовы чары. Я обнимаю пушистую засранку и целую в мокрый противный нос, а у самой наворачиваются слезы.
Что там мой сосед говорил обо мне? Тупая малолетка? Может, он и прав. Я ведь сама все порчу из-за своей глупой неуверенности, обижаюсь на то, чего не произошло. Я хочу быть взрослой, но…
А
Каждая клеточка в моем теле напрягается, потому что сверху неожиданно раздаются беспорядочные визги, а затем шум. Нет, не скулеж, как во время кроватных марафонов, да и голоса кажутся какими-то басистыми. И еще музыка.
У него там вечеринка, что ли?
Значит, пока я тут страдаю, он развлекается?
Гнев застилает глаза, но я упрямо терплю. Полчаса — больше не получается. И мне бы явно лучше пойти прогуляться с Засранкой Вельвет Флауэр, отвлечься, может, съездить за шмотками, как Робертовна советует — она как раз подкинула деньжат, но нет! Я надеваю домашнее платье, которое мне в облипку, и выхожу в подъезд.
Я собираюсь высказать Дантесу все, что о нем думаю.
Глава 13
Нажимаю звонок уже в четвертый раз, но никто не слышит. Лишь когда я начинаю тарабанить кулаком в дверь, замок наконец щелкает, и мне открывает… девушка.
Ну приехали. Я сейчас прямо перед ней разревусь.
Та оглядывает меня с головы до ног, а потом приветливо улыбается, пока я молчу, будто проглотила язык.
— Вам, наверное, Саня нужен? — спрашивает и, не дождавшись ответа, ныряет обратно в квартиру.
Девушка — я не могу назвать ее Иришкой — зовет хозяина, а я успеваю разглядеть в щелке еще несколько парней, которые бродят по коридору с банками пива и чипсами. Один из них тащит нетронутый противень приготовленной мной свинины, и я только хочу возмутиться, как замечаю хрюкающего носорога, спешащего ко мне, и которого внезапно появившийся Дантес отталкивает в сторону.
А потом я отвлекаюсь на картину маслом: та самая девушка, что выглядит совершенно обычно и не похожа ни на одну его пассию, встает на цыпочки и что-то шепчет, хихикая, ему на ухо. Сосед улыбается ей кобелиной улыбкой и целует в щеку, а мне что делать? Соскребать куски разорванного сердца со стен?
С трудом сдерживая слезы, я собираюсь уносить ноги, но Дантес ловит мою руку прямо за порогом. Он прикрывает ногой дверь, оставив нас почти в полной тишине и романтической обстановке с приглушенным светом вычурных канделябров.
— А-алекс, — тянет тот, и я сразу чувствую легкий запах алкоголя, исходящий от него.
Дантес без лишних слов лапает все мои оголенные участки кожи явно не с простым намерением поздороваться, прижимает меня спиной к своей груди.
— Ты пришла, а я ждал.
— Незаметно, — хриплю я, потому что голос срывается, а Дантес напрочь меня игнорирует.
Он задирает пальцами мой подбородок и впивается сладкими губами в рот. И нет, это не пиво. Я в тот же миг различаю привкус колы и виски, а затем, точно одурманенная или пьяная, забываю о сопротивлении и контратаке, которую собиралась провернуть.
Одна ладонь Дантеса ползет к моей груди и сминает ее через ткань. Другая опускается ниже, задирая подол, и, не успеваю я ахнуть, оказывается в моих стрингах. Видимо, собирается закончить то, на чем мы в прошлый раз остановились.
А я почти и не против.
Я так скучала по нему.
Он сделал справку.
Черт.
— Ты охуенно вкусная, — шепчет он мне на ухо, вылизывая мою шею, а затем толкает в темный угол, тянет платье до самой талии и прижимает к стене.
Он почти рвет ворот, пытаясь добраться губами до лопаток, целует каждый сантиметр. Прикусывает за загривок, и я цепенею под его натиском. Я не могу двигаться, не могу возразить, лишь подставляю ему губы, чтобы пекли сильнее.
— Пойдем внутрь, — звучит искушающий голос.
По нам все видно и понятно. Идти туда, где его друзья и блондинка, чтобы что?
— Нет.
— Я хочу тебя.
— А я тебя… н-нет, — это мой последний протест, на большее я не способна. Он может сделать сейчас со мной что угодно, я только поблагодарю его.
Истинная Офелия Вельвет Флауэр.
— Врешь, — ему не составляет труда раскусить меня. Стоит лишь провести пальцами по влажным складкам и сделать парочку кругов у самого клитора, как я подмахиваю бедрами в ответ, отставив задницу в недвусмысленной позе.
— Ты хочешь, чтобы я не сдержался и снова трахнул тебя без резинки? — проведя носом за моим ухом и прикусив мочку до искр из глаз, нашептывает он и погружает в меня пальцы. — Маленькая влажная сучка.
Дантес рычит и с силой толкает меня к возбужденному члену, который я легко ощущаю через плотную ткань его джинсов. А я издаю стон. Наплевав на все, стону очень громко. Пусть хоть подслушивают, да хоть выйдут смотреть, я не сдвинусь — мне все равно!
Я хочу его, он меня. Уравнение со всеми известными.
Запрокинув голову ему на плечо, я выгибаюсь в пояснице. Он шепчет какие-то глупости, а я улетаю.
То, что Дантес делает пальцами у меня между ног невероятно. Дыхание учащается, я захлебываюсь скулежом. Сейчас я понимаю, почему Ирины скулят, но не хочу думать о них. Не хочу, но думаю. Сбиваюсь, а Дантес меняет ритм, ускоряясь, и я теряю волну. Движения становятся суетливыми, будто важна цель, а не удовольствие, и меня больше не несет навстречу потрясающим оргазмам.
Так дело не пойдет.
Посторонние мысли заполняют еще недавно чистый разум. Я вспоминаю, как хихикала блондинка, как он поцеловал ее в щеку, затем зрение возвращается ко мне, и я вижу, где я и что творю.
Это. Все. Неправильно.
Я благодарю Бога, что на верхних этажах мы одни. Рычу, сопротивляясь, и отступаю в сторону, поправляя платье.
— Понравилось? — Голос Дантеса пробирает до костей, возбуждает даже внутренние органы, но я выбираюсь из его объятий.
Его глаза чуть косят из-за алкоголя, но он все равно выглядит как самый соблазнительный кекс для сладкоежки. Кекс, который не позвал меня на вечеринку и почти трахнул в коридоре — вот и вся моя роль.
— Я даже не кончила, — бью в ответ, а Дантес хмурится. Кажется, он вообще не понимает, на каком языке я говорю и как кто-то может ему сказать нечто подобное.
Но это же правда! Я говорю правду, за что тотчас получаю.
Дантес хватает меня за воротник, приближая к себе. Он будто бы даже трезвеет, и мое сопротивление его порядком достает. Да-да, мы взрослые люди, и я все понимаю. Но чего он хочет? Безответственный, трахающий все, что движется, мудак. Только что целовал какую-то девицу, а теперь меня. И ведь ни одна Иришка не вызывала во мне столько ревности! Трахнуть их — все равно что подрочить, а вот та мадам, что была у него в квартире, явно похожа на нечто большее.
— Ты не с тем игры затеяла, — шипит на меня, словно раскаленная сигарета. — Принеси справку, тогда я вытрахаю из тебя всю твою дурь. Ходить неделю не сможешь.
Опешив от такого заявления, я резко отшатываюсь и хмуро смотрю Дантесу в глаза. Мелко киваю, так как не в силах сказать и слова. Сглатываю, а затем сбегаю. И в этот раз я даже не дожидаюсь лифта — бегу по лестнице. Потому что боюсь и слишком сильно надеюсь, что он осуществит все вот прямо сейчас.
***
Я лежу в ванне с самым сосредоточенным видом. Положив руки на бортики, перебираю пальцами и отстукиваю ногтями ритм.
— Дантес — сущий кошмар, — обращаюсь я к бобру, сидящему на стуле.
Офелию больше не втягиваю в свои сердечные дела, она сторона заинтересованная, а вот бобер — это другое, он сам жертва сексуальной маньячки, он меня поймет. Бедолага сидит завалившись на бок, одно ухо почти оторвано, глаза нет. Некогда богатая плюшевая шкура местами стерлась до проплешин. Вот кого жизнь потрепала, а я тут жалуюсь.
— Ну смотри, я же и правда не кончила, что он заливает? Да он во время секса думает только о себе! С чего я взяла, спрашиваешь? Ну так а в лифте что было? Он мне после оргазма даже в себя прийти не дал, просто продолжил дальше. Это ведь совершенно эгоистично! И тоже самое...
Я замираю от послышавшегося звука.
— В дверь, что ли, звонят? — смотрю в недоумении на бобра, но тот, к сожалению, не отвечает. — Ну и кого притащило?
Вскочив, я перекрываю воду, которой набралось в ванну больше половины, убираю с тела пену и заворачиваюсь в полюбившийся длинный махровый халат. Тороплюсь к двери, пока звон не дошел до собачьих ушей — не хватало разбудить Офелию, она потом всю ночь будет бесноваться.
Когда я открываю дверь, естественно, не проверив глазок, то даже отступаю на два шага. Потому что, прислонившись к косяку и тяжело дыша, прямо напротив стоит сам Дантес-секс-эгоист и напряженно смотрит на меня.
— Я уточнить, — выдыхает он.
Дантес выглядит взбудораженным и трезвым — видимо, кто-то с моего ухода больше не пил. Он думал! Это вот прямо по лицу видно, по складке между бровей, которая осталась, явно потому что он долго хмурился.
— Что? — в полном недоумении спрашиваю я.
— Ты не кончила.
— Ну да.
— От пальцев. — Он машет ими в воздухе, потом внимательно изучает, будто это неожиданно сломавшийся инструмент. — Почему?
— Потому что, — отвечаю, словно это все должно объяснить. Ну а как иначе разжевать очевидные вещи?
Дантес ждет продолжения, но я не понимаю, чего от меня хочет. Никогда ко мне с такими разговорами не приходили. Ну не кончила и не кончила, делов-то?
— Все кончают, — уверенно заявляет он и, нахмурив брови, смотрит на меня так серьезно, будто я ему неустойку за отсутствие оргазма должна.
— Ну… может, тебя обманывали?
— Нет, быть того не может. Дело явно в другом, — звучит безапелляционно, и он отстраненно смотрит в одну точку, словно задумавшись над причинами моего «некончания».
Это и смешно, и грустно. А еще как минимум странно.
Дантес неожиданно шагает на меня, и я отступаю. Я пускаю его, хотя не собиралась, потому что он тараном проталкивает меня вглубь коридора, а затем закрывает за собой дверь на три замка и цепочку.
Очень странно. И даже немного страшно, но Пушкиных не запугать детальными разборами недосекса.
— Так, еще раз, — начинает было, но я вздыхаю.
— О, это, видимо, надолго, а там вода стынет, — я притворно дую губы, — не возражаешь, если я продолжу принимать ванну, пока ты тут занимаешься самокопанием?
Он тупо моргает, глядя, как я, развернувшись на носочках, удаляюсь, и сразу мчит следом.
Откуда во мне все это? Даже не знаю. Но я правда не хочу торчать на пороге. Я так об этой ванне мечтала! С пенкой, с музыкой, с мятной бомбочкой! Я ее заслужила после его гадского поведения. Честно заслужила. А если вода остынет, другой бомбочки у меня не будет! Мне просто не хватило денег на вторую, а купить хотелось именно эту — красивую, дорогущую, не ту, что еле растворяется в воде и потом плавает в виде ошметков былой роскоши по дну ванной.
Дантес, кажется, в шоке, но скидывает со стула бобра и садится вместо него. Дико странно! Ну никак я не ожидала увидеть этим вечером моего Шурика.
При мысли, что мы тут можем зайти слишком далеко, у меня сводит низ живота, и я решительно повторяю про себя: «Шурик, Шурик, Шурик!». Дантес тут же в фантазиях получает круглые очки, рубашку в клеточку, зализанные волосы и серые брюки с кривой стрелочкой.
Так-то лучше! Я почти удовлетворена. Шурик — это не секс, Шурик — это «Операция «Ы» и «Кавказская пленница».
— Эм-м, может, хоть отвернешься, пока я спрячусь под воду?
Ну а что не так? Перед Шуриками вообще-то не раздеваются. С ними поют «Где-то на белом свете».
— Что я там не видел? — он уверенно улыбается, облизывает кончиком языка уголок губ, и я отчетливо различаю чертят в его взгляде.
Нет, он не отрицает вероятность того, что загребущие руки доберутся до моего тела, хоть и обещают на словах иное. А у меня нет сил спорить.
Я рычу и про себя, и вслух, скидываю халат, а Дантес тут же со стоном подается в мою сторону.
— Не-а, прости, но сиди смирно, — почти шепчу, глядя назад через плечо. — Ты же поговорить пришел. Тем более справку я так и не сделала.
— А я уже заразился всем, чем мог, плевать!
Он снова дергается вперед, но нет.
— Тш-ш, знаешь… — Я чувствую удивительную уверенность в себе.
Меня странным образом отрезвляет тот факт, что «ручная» работа Шурика оказалась не самой впечатляющей, а секс в лифте не дотянул до идеала, хоть и был восхитительно хорош. Потому что я хочу большего! И если уж мне суждено пережить всего парочку таких актов прелюбодеяния, то они обязательно должны того стоить.
— Я тут вспомнила один из пунктов нашего договора, — произношу томным голосом, снова обернувшись к Дантесу, что пускает слюни на мое обнаженное тело. У него подрагивают руки и, кажется, вот-вот задрожит губа, как у малыша, которому не дают сладкое. — Про то, что, если ты пустишь на кухню другую женщину, я смогу просить, что захочу...
— Да? Ну так я...
— Ну так я уверена, что та Иришка с рыбным соусом на кухне была. И сегодняшняя барышня тоже.
— Я не...
— А-ах, — я не сдерживаю полустон, когда делаю шаг в горячую воду. Тут же кожу покрывают блаженные мурашки, а Дантес за моей спиной определенно сходит с ума от этого вида, судя по звукам.
И да! Спасибо, спасибо, приседания! Спасибо ездовая собака Офелия! Моя задница и правда хороша, особенно в такой позе.
Я опускаюсь в воду, надеясь, что хоть немного грациозна, и сгребаю пену, устраиваясь поудобнее. Даже кладу руки на бортики, будто царица египетская. Теперь бы не выкинуть что-то глупое — с меня станется чихнуть или поскользнуться.
— Сегодня, что бы я ни делала, ты и пальцем ко мне не прикоснешься.
Я выгибаю бровь, пока Дантес пытается осознать произошедшее. Он мелко кивает, сглатывает. Он уже точно не пьян, но явно загружен. Он думал обо мне несколько часов подряд и теперь на грани, а я совсем не помогаю ему расслабиться.
— Ты слишком суетился, понимаешь?
— Я делал все…
— Я говорю, — улыбаюсь ему и склоняю голову набок, —
— По-моему, я разбираюсь в этом…
— А ты когда-нибудь пробовал иначе?
— Не зли меня, а то…
— Ой, да кому ты нужен, чтобы тебя злить! — Я закатываю глаза и глухо смеюсь, потому что в голову неожиданно приходит идея, которая мне нравится.
Этот тип щелкнул меня по носу со своей-моей справкой. Он пригрозил, что я «ходить не смогу». Обжимался со всякими, а потом потянул меня за угол, чтобы по-быстрому перепихнуться. Да пошел он!
Я зла. И коварна.
Отсюда он точно не выйдет, а выползет!
— Мне кажется, что тебе нужен урок.
— Урок? Мне не нужны уроки, — надменным тоном говорит он и закидывает руки за голову, опираясь на спину.
— А я говорю, что нужны. Ты чуть что засовываешь в девушку свои похотливые пальцы! —
Он сглатывает, потому что я веду рукой по шее к груди, распределяя по коже пену, хоть мысленно и противоречу каждому своему слову. От предвкушения шоу у меня уже все сводит. Хочется плюнуть на обиду и затянуть придурка в воду, но нельзя. Тот факт, что я хочу его, только мешает! Обиды забывать нельзя. Он меня уже получил, и я должна воспользоваться хотя бы этим шансом, иначе останусь совсем без защиты.
Дантес смотрит потемневшими, почти синими глазами и сбивчиво дышит. Твою мать, я и не думала, что наблюдать за ним со стороны так кайфово. Он крутит головой, разминает шею, не может найти место рукам, сжимает-разжимает пальцы. И столько всего в его глазах, выражении лица, жестах.
Мысленный образ мигом лишается дурацких очков, а рубашка в клеточку оказывается расстегнута на пару пуговок. Из Шурика явно лезет Дантес, твою мать!
— Что же ты, — мой голос непривычно хрипит, — оставил друзей наверху?
— Плевать, — он тоже еле ворочает языком, потом смотрит на мои пальцы и будто пытается управлять ими при помощи телекинеза. — Сделай. Это.
Дантес был таким пошлым и развязным в темном углу лестничной клетки, а теперь… «сделай это»?
— Что это? — дразню я.
Он сглатывает, а моя рука уже скользит по груди и легко касается соска.
— Научи, — еле шепчет он. — Покажи, как тебе нравится. Я не прикоснусь, — Дантес поднимает руки, и я чувствую, что почти выиграла эту дуэль.
Только вот он пересаживается ближе. Да, он встает со стула и устраивается на полу. Сжимает пальцами бортики ванны и напряженно следит за моими руками, которые все-таки опускаются вниз.
Чтобы не скатиться в воду и не нырнуть с головой, мне приходится напрячь ноги. Я сажусь удобнее, слежу за Дантесом, а он ждет. Он заворожен, как под гипнозом. Неужели у него такого не было?
— Сможешь? — Он находит в себе силы для привычной усмешки.
— А ты сомневаешься, что девушка может достичь оргазма без участия мужика? — Я нахожу в себе силы едко ответить. С трудом, но нахожу.
И быстро тяну руки под воду, касаясь себя. Выдыхаю, сжимаю бедра и жду, когда вспышки перед глазами успокоятся. Нельзя так быстро кончать, но я настолько перевозбуждена от всех этих разговоров и запаха Дантеса, в конце концов, что мне много не надо.
Запрокинув голову на бортик, я считаю до трех. Никогда не задумывалась, как выгляжу со стороны, когда мастурбирую, да и не так часто это делаю, но очень надеюсь, что это красиво. По крайней мере, я пока еще могу стараться.
Смотрю на Дантеса сквозь полуопущенные ресницы, а на его щеках заметно расцветают красные пятна. Губы приоткрыты, часто дышит. Я могла бы сейчас поцеловать его, и он, уверена, словил бы инсульт.
Но вместо этого я мягко глажу себя между ног и даже не пытаюсь сдержать стон. Звук, сорвавшийся с губ, приводит несчастного Дантеса в состояние, близкое к обмороку, кажется. Он бросается вперед, нависает надо мной, но я качаю головой и делаю еще одно движение. Вниз, вверх, внутрь.
Это чистый кайф, особенно из-за того, что он смотрит.
— Не трогай, — велю ему, да-да, велю! И он, к собственному удивлению, слушается.
В этом определенно что-то есть. Никогда не ощущала себя опытной и клевой, но сейчас мне кажется, что я просто вознеслась на недосягаемый уровень мастерства. Дантес добавляет уверенности, потому что слишком жарко на меня смотрит. Будто я роковая, крутая и сексуальная. Это что-то новенькое, но неожиданно приятное.
На воде в ванне остаются разводы от ритмичных движений. Дантес откровенно пялится на меня, пожирая взглядом. Между бровей все та же напряженная складка, костяшки пальцев уже побелели. Я где-то посередине — то смотрю на него, то закрываю глаза. Воспроизвожу в голове его тело, его голос, прикосновения и поцелуи, но оказывается, что просто одного его присутствия и взгляда для меня
И это охренительно.
Выгнувшись, я сильно сжимаю бедра и глотаю воздух. Живот втягивается, становится почти каменным, а потом расслабляется. Задница уже прям скользит по дну ванной, и я сама себя молю, только бы не упасть, потому что я сейчас слишком близка к финалу. А Дантес, кажется, вот-вот просто спустит в штаны. И это лучшее, что я видела.
— Ты охуительно прекрасна, — хрипит он.
Я кончаю.
Занавес.
И это ярче, чем когда-либо было наедине с собой. Это близко к тому, что было в лифте. Ровно так, как, блин, нужно.
Я растекаюсь.
Меня затапливает такая раскаленная обжигающая волна, что ноги мигом расслабляются, я теряю опору и тут же ухожу под воду.
Твою ж мать.
Это самое глупое, что могло со мной произойти.
Я машу руками и истерично ищу край ванны, а нахожу Дантеса, который подхватывает и тянет наверх. Он без слов усаживает меня к себе на колени и крепко прижимает.
Мы сидим на полу, вокруг все залито водой и пеной, джинсы Дантеса промокли, футболка тоже в пятнах. Я подрагиваю от смеха, недавнего оргазма, страха захлебнуться и холода — после горячей воды температура в комнате кажется почти минусовой.
Мы смеемся. Я только кончила на его глазах, а мы смеемся, как сумасшедшие.
— Ну я ждал, что ты выкинешь что-то подобное, — с улыбкой выдает Дантес, заводя мои волосы за спину и оголяя прикрытую ими грудь. Он смотрит на нее с каким-то умилением, и это тоже очень странно.
— Эй, ты что?
— Ничего, — вздыхает он. — Ты милая. Смешная. Сексуальная, правда. Даже несмотря на то, что катастрофически неуклюжая.
— Ты к чему это все? — Я ведь уже чувствую, как сдаюсь.
Дантес такой классный, почти домашний (опять). Он смотрит с нежностью прямо мне в глаза, будто между нами что-то есть. Что-то большее, чем пара его неуместных приставаний, быстрого перепиха в лифте и моих фантазий.
— Ни к чему. — Он качает головой. — Значит, я тебе для… всего этого в принципе не нужен?
Его дьявольская усмешка мешает мне думать. Я ведь все еще хочу продолжения и все еще сдаваться не собираюсь. Приходится силой напоминать себе: у него наверху блондинка, он по тебе не так уж и скучал, и ты достойна определенно большего, чем все эти «подъездные истории». Он...
Черт, я не помню, что там дальше.
— Саш, — почти шепчет он. Наше на двоих имя делает меня сейчас слабой и вялой. — Могу я тебя поцеловать?
Дантес смотрит мне в глаза исподлобья, как провинившийся ребенок. С совершенно открытым выражением лица, доверчивым.
— Зачем, Саш? — задаю я встречный вопрос, а потом устраиваюсь уютнее в его руках.
Он не возражает, обнимает меня, утыкаясь носом в мои волосы, поддерживает за спину, под коленками и гладит бока. Он будто многорукий кракен, который трогает меня сразу везде. И это снова странно, но приятно.
— Ну как зачем? Потому что хочется, — шепчет на ухо.
— А потом захочется кого-то еще? И где? В лифте или по-быстрому на столе? А может, в подъезде, пока никто не видит?
— Саш, — он снова повторяет мое имя. Мы будто играем этим словом в пинг-понг, бросаем его друг другу, словно соревнуясь, кто кого перешепчет. — Ты же взрослый человек, что за глупости?
Для него это, конечно, глупости. Я даже понимаю, наверное. Какая-то малолетка пристает к нему со своими вопросами и странными разговорами.
— Тебе не понравилось со мной? — спрашивает он как-то аккуратно.
— Понравилось.
— Ты хотела чего-то другого? Чего-то... большего?
И вот тут я понимаю, что сама загнала себя в угол. Потому что…
Вариант первый — да, я хотела чего-то большего.
Итог: смех Дантеса. Мол, чего ты там размечталась? Или в одном проценте из ста я могу услышать заветное «да, я тоже этого хочу».
Вариант второй — нет, меня все устраивает.
Дантес, конечно, может вскрикнуть: «А меня не устраивает!», но, скорее, в моих мечтах. Потому что мне, уверена, достанется что-то вроде «ну вот и славненько».
Черт.
А теперь главное — чего же
Я совру, если скажу, что мне нужно время подумать. Однозначно я хочу большего. Сердцем. В моих фантазиях я могу уже пятеро детей родить Дантесу и расселить их по углам пентхауса, на деле же трезвым разумом понимаю, что мачо с Иришками (и не только) я не ровня.
Его эта блондинка все расставила по своим местам. И почему я считала, что у такого парня вся жизнь должна вертеться вокруг дутых дур? Видимо, они для развлечения, и не факт, что блондинка в курсе, но конечно у него должен быть постоянный адекватный вариант.
Правда, им надеялась стать я. Вот, блять, неувязочка!
— Ну? Саш, не молчи, — просит он, а его холодные пальцы гладят мою обнаженную и еще теплую после ванны кожу.
Я мычу в ответ что-то неопределенное и надеюсь, что он за меня сам додумает.
— Я не знаю, чего я хочу. — И наконец бабское бинго!
Я не знаю, чего я хочу — вместо тысячи слов.
Смешно, что девушки говорят это, когда прекрасно все знают. Дантес улыбается чуть криво, потому что тоже понял, к чему я клоню.
— И это меня ты обвиняла в скрытности, — его усмешка выходит горькой, — а сама не можешь просто взять и сказать, что тебе нужно. Интересно у тебя все, Пушкина. Ну, по крайней мере, я понял, что не предел твоих сексуальных мечтаний, верно?
Дантес все еще улыбается, но между нами уже совсем другое напряжение. Что ж, продолжения не будет, как я и хотела.
— Верно, — сухо киваю я.
— А как человека ты меня и не рассматривала, правильно?
— Я… я тебя не знаю, — еще пытаюсь защищаться.
— Само собой, — Дантес поджимает губы, а затем выдает как на духу: — Ты ревнивая мелкая сучка. Капризная. Которая никак не может определиться, чего хочет, потому что смелости не хватает признаться даже самой себе. Знаешь, почему «Иришки», как ты их называешь, счастливы? Не потому что они были у меня в постели, а ты в лифте. А потому что они знают, чего хотят, и говорят это, глядя мне в глаза. И от этого они не шлюхи, это не стыдно, ясно тебе? Это поведение взрослых людей. Хочешь, чтобы я тебя трахнул? Так скажи уже. А то мутишь воду: «ты мой начальник», «я не знаю, кем ты работаешь», «принеси справку, куда ты палку свою совал», «сколько у тебя детей?». Это, блять, все жалкие оправдания.
— Ты себя слышишь? — я в ужасе распахиваю глаза, потому что правда больно колет. — Ты же просто пользуешься мно…
— Да, я пользуюсь тобой для секса, а ты, — он понижает голос, и я понимаю, что его руки уже давно держат мою голову, а пальцы гладят скулы и линию челюсти, — пользуйся мной. Пожалуйста. Я не против. Это нормально, все взрослые люди, — его губы даже касаются моих, пока он это говорит, — пользуются друг другом.
Это звучит так тихо и щемяще нежным тоном, что почти уравновешивает всю его мерзкую болтовню. Он меня почти убеждает. Почти… Потому что, если быть уж до конца честной, я не хочу жить в этом его «взрослом» мире и просто пользоваться людьми, как вещами напрокат.
— Дантес, — хнычу я в ответ, слабо сопротивляясь.
— Что, страшно? — улыбается он.
— Очень.
— И чего ты боишься?
— Что тебя не станет.
— Ну и что?
И вот сердце трескается прямо сейчас, прямо в эту секунду. Потому что Дантесу все равно. У него «ну и что?».
Я смотрю ему в глаза и не вижу там насмешки или попытки поиздеваться надо мной. Он правда искренне не понимает, что тут такого. У него его тупорылое партнерство: мол, вы вместе, пока этого хотите, а потом «адьос» и никакой драмы. Все просто.
В его мире все так охренительно просто.
— Я так не могу. — Шепчу ему в губы и, пока не поздно, вскакиваю на ноги. — Я не могу так, прости. Это не для меня. Считай меня старомодной, но вся эта хрень просто… не для меня.
Мой голос срывается на последнем слове. Я ухожу из собственной ванной, оставив несчастного Дантеса одного на мокром полу.
Надеюсь, выход он найдет сам, без моей помощи, потому запираюсь в спальне и скатываюсь на пол, обнимая коленки. Даже не плачу — не могу. В груди больно режет от осознания, что с ним-то все нормально. Он мудак, ясен пень, а вот я наивная романтичная ду-ра.
И у нас все равно может быть охуенный секс. И охуенные поцелуи. И куча такого, чего я ни с кем никогда не пробовала.
И это так круто, но такая утопия.
Потому что… Да потому что я, как Дантес и просил, сказала правду.
Я. Так. Просто. Не. Смогу.
Глава 14
Думаете, я не сплю и страдаю всю ночь? Ага, как же. От горького горя — и не менее горькой баночки «Гиннесса» — я забываюсь мертвым сном, едва падаю на кровать. Из головы вылетает выдать Офелии пару куриных сердечек в качестве поощрения за то, что она была хорошей девочкой, но та будто бы даже все понимает и не трогает меня.
Правда, ночь выдается беспокойная. Все время мне мерещатся монстры, хитросделанные монстры, которые ловят меня по темным углам и вскрывают грудную клетку, чтобы сожрать сердце. Монстры с лицом Дантеса — таким бледным, чуть перекошенным, но все равно идеально прекрасным.
Утром мы с Офелией в темпе вальса выгуливаем друг друга, потому что идет дождь. Я пытаюсь смириться с мыслью, что безответно влюбилась в придурка, которому не нужна, а псинка — с моим хмурым лицом. Позже я сижу на подоконнике и бесполезно пялюсь в окно. Яичница давно остыла, но мне кусок в горло не лезет.
Дождевые капли с мерным стуком врезаются в стекло, небо заволокло пепельно-серыми тучами. Меня бы сфоткать со стороны и запилить в любой паблик с цитатами. Только для этого еще бы сигарету в зубы добавить да чашку кофе в ладошки, чтобы лучше думалось
Мои мысли перебивает телефонный звонок. Я без энтузиазма тянусь проверить, кто там, но, увидев смешное лицо деда на экране, невольно улыбаюсь и отвечаю.
— Да, дедуль, — мой голос звучит на пару октав веселее, но Поэта не проведешь.
— А чего такая кислая? Лимона объелась? — в своем репертуаре здоровается он.
Я слышу на фоне громкие голоса и не без радости узнаю в них Бенза и Самбу. Там еще любимый Кокосик что-то поддакивает им. Неужто сходка намечается?
— Главное, что не белены, — шутка, которой уже третий век пошел, всегда актуальна, потому что она «наша». От этого на душе сразу становится тепло, будто я ненадолго оказалась дома.
— Эй, Санечек!
— Са-а-аня!
Наперебой галдят байкеры в динамик. Я даже убираю телефон подальше, но зато громко смеюсь. И Офелия ухом забавно ведет, подбегает тут же, лапкой гладит меня.
— Всем алоха! — кричу я в трубку, потому что дед вряд ли догадается поставить на громкую.
— Так, короче, сиськи в лифчик и давай дуй к нам! — голосит Кокос. Он этих старперов помоложе на десяток лет будет, вот и общается со мной, словно ровесник. Молодится, как вечно подкалывают его друзья.
— Вот балда! Ты с моей внучкой разговариваешь!
Я слышу звуки потасовки, а затем дикий ржач: так умеет смеяться только Бенз — будто чайки налетели или касатки спариваются, аж захлебываясь. Говорят, в детстве я так испугалась его смеха, что неделю заикалась. Но верить на слово дедовой компашке — это глупая затея, они же те еще выдумщики.
— Короче, Александра, мы набрали стейков, Кокос сварил пива, а овощи ждут
О да, это единственное, что доверяют мне эстеты — нарезать овощи для них. Причем обязанность эту я несу с детства, так что знаю три способа быстрой нарезки огурца и виртуозно избавляю от семян болгарские перцы.
— С псиной можно к вам? — спрашиваю я у деда, уже на все согласная, лишь бы сбежать подальше от Дантеса, к которому боюсь сорваться.
— Это тот пекинес Робертовны?
— Сам ты пекинес, дед.
Я глажу мальтипу и закрываю ей уши, чтобы не слышала такого уничижительного сравнения.
— Отчего ж нет, приезжайте! У нас и дождем не пахнет, а по дороге сюда лило. Хотя он тоже не помеха. Пацаны, — я едва сдерживаю смешок, когда он зовет пацанами своих дружков-пенсионеров, — починили тент, у нас тут все шоколадно.
— Ну раз тент починили, то точно приеду.
— Ага, я тебе такси вызову.
— Деда, я могу и сама, не на…
— Не обсуждается. В такую даль за рулем и под дождем ты точно не поедешь, я сводки новостей задолбаюсь читать. На сборы у тебя десять минут.
Ну, жизнь с дедом научила меня собираться и в более короткие сроки. Так что ровно через девять минут я выхожу из квартиры с собакой в переноске и двухдневным запасом корма. Раньше возвращаться я точно не планирую, потому что хочу хорошенько напиться. А так как ехать на дачу не час и не два, прихватываю для Офелии печени, куриных сердечек, легких и одно свиное копыто — мало ли, вдруг по дороге придется жертвенный огонь разводить.
Шутки шутками, а когда я впервые увидела все эти субпродукты, названные Робертовной мило и невинно «вкусняшки», то знатно прифигела. А целый месяц жизни собачницы научил меня, что, блин, да, современные собаки едят не хлебушек, украденный тайком со стола, а здоровую дегидрированную жратву за бешеные бабки.
На себя в зеркало при выходе я даже не смотрю. Шайка байкеров видела меня и заплаканной после первой двойки по матанализу, и с ободранными коленками, и депрессующей после первого расставания с парнем, и раскрашенной под самую настоящую шлюху, когда вдруг неожиданно решила научиться подводить глаза карандашом — я даже помню, как Бенз ржал, его тогда еле откачали. Так что вид опухших щек и крысиный хвостик на макушке их точно не испугают, а мой худак от «Джордана», в отличие от Робертовны, они еще и заценят.
На телефон падает сообщение от дедули с номером ожидающей меня машины. Я жму кнопку вызова лифта, а тот опять еле ползет. Так проходит минута, две и даже три. Да уж, дом, может, и элитный, а вот лифты конченые: выше двадцать пятого этажа вообще ходит всего один лифт. Он, типа, большой и комфортный, построенный, как сказала Робертовна, специально для жильцов верхних этажей. Но при этом, блин, самый медленный во вселенной!
Ужас, короче.
Через пять минут я психую и жму кнопки еще триста-пятьсот раз. А когда тот наконец приезжает за мной, выдохнуть я не успеваю, потому что он очень внезапно — я об этом даже не подумала — несет меня наверх!
Твою ж мать, да просто прекрасно! Встретиться лицом к лицу с Дантесом сейчас — это именно то, чего мне для полного счастья не хватало.
Еще пара мгновений, и лифт тормозит, щелкает, а я даже вдох пропускаю. Я вообще набрала воздуха в легкие и готовлюсь не дышать все этажи. Слишком хорошо помню, как растекается мозг от Дантесова запаха, черт бы его…
Но, вздрогнув от удивления, которое затапливает меня с головой, я громко выдыхаю. С кашлем, подавившись и держась за горло. Потому что вместо моего мудака-соседа в лифт очень неожиданно заходит его подружка-блондинка, которую я видела у него вчера.
— С вами все в порядке? — отвратительно вежливо и учтиво интересуется она, внимательно разглядывая меня и мое, вероятнее всего, красное лицо.
Нет, точно нет. Но я так удивлена, что просто киваю. Не могу поверить, что все хуже, чем я себе надумала.
Она провела у него ночь.
И это после всего, что он мне нагородил.
Дамочка — телкой язык не поворачивается ее назвать, потому что на ней шифоновая отглаженная блузка и лоферы, а на лице безупречный и почти незаметный макияж — жмет кнопку на панели, и створки съезжаются. И пока я бесполезно открываю-закрываю рот, лифт дергается вниз, издает странный звук и тотчас останавливается, будто зависая в воздухе. Свет мерцает, но, слава богу, горит.
Что за хрень? Что за дурацкий фильм ужасов? Мы ведь не застряли? Этого не может быть!
Я подхожу к панели, оттесняя незнакомку в сторону, и самолично проверяю все кнопки — тупо нажимаю их по очереди. Только вот ни одна не поддается мне.
Великолепно.
— Мы застряли, — сообщает блондинка, будто я и сама не поняла. — Нужно связаться с диспетчерской.
— Добрый день, — игнорируя ее существование, я пытаюсь говорить в динамик, но никто мне не отвечает. — Э-эй, кто-нибудь слышит меня?
Хорошо, что я не страдаю клаустрофобией. Хотя… так можно было бы на законных основаниях расцарапать «подруге» лицо. А что? У меня стресс!
— Кажется, нас не слышат.
Еле сдержав рык, я бросаю рюкзак на пол и усаживаюсь на него в противоположном углу. Обнимаю переноску с Офелией, а та тяфкает пару раз, будто хочет помочь, чтобы нас услышали и поскорее вызволили. Моя девочка. Я, в свою очередь, судорожно пытаюсь составить план побега, каждая из вариаций которого упирается в молчание диспетчера.
— А я, кажется, знаю вас. —
— Тяфк! — скалится через сетку защитница.
— Уг-гхм, — бормочу что-то на своем, на Пушкинском.
Все потому, что от безукоризненного вида подруги Дантеса мне почти физически плохо. Потому что вот она, стоит прямо передо мной — вся из себя идеальная, с вылизанными брюками без единой шерстинки, в отличие от меня, целиком в шубе Офелии после утренних обнимашек. Она выглядит милой, воспитанной, будто прошла курс ОКД. Даже ноги держит по третьей позиции, как, видимо, учат в школе для гребаных леди — я помню эти позиции по танцам, на которых не задержалась надолго. Выяснилось, что растяжке я не поддаюсь.
Отец бы сказал — таких в жены берут. Вечно трындел мне, мол, смотри и учись, кому в своих стоптанных кедах нужна будешь?
А вот я бы сказала, что в постели она, должно быть, виртуозно роль бревна исполняет и уж точно не мастурбирует перед Дантесом в ванной. Немудрено, что кобель гуляет на стороне.
Дед, как мне кажется, вообще бы всех этих леди на три буквы послал.
— Сеть не ловит, — даже не добавив ни единого «черт», произносит блондинка. Святая, блять. — А я опаздываю, — и практически хнычет, но тихо так, очень культурно.
— А? — я пропускаю, когда та обращается ко мне, увлекаясь воспоминаниями о нижней части тела моего соседа.
— А вы почему вчера не зашли? У нас была большая компания и «Имаджинариум».
Прелесть какая! «Имаджинариум»! Ненавижу настольные игры.
— Меня не пригласили, — я еле сдерживаюсь, чтобы не фыркнуть в ответ.
— Странно, Саня всегда был гостеприимным.
Всегда.
Как же режет слух.
— И давно вы знакомы? — а это вылетает сквозь любые преграды, какие бы ни ставила. Даже рот залепи, все равно спрошу.
— Сколько себя помню. — Блондинка мечтательно улыбается, а меня тошнит. Хорошо, что не поела, иначе бы вырвало.
Вот вообще просто отлично! Подруга детства — это прям зачет. Почему я в очередной раз думала, что хуже быть не может? Знаю я такие парочки, которые на один горшок ходили. Еще и сто процентов он за ней таскается, пока всем телкам заливает одну и ту же песню под названием «давай попользуем друг друга». По ней же видно — она точно знает, чего хочет, и явно умеет крепко держать за яйца.
А я нет.
— И как вы с Саней познакомились?
Саня, Саня, Саня… В лифте трахались мы. В моих сновидениях.
— Я… за солью к нему пришла. У меня закончилась, — несу полную чушь в массы, но она проглатывает.
— Любите готовить?
И блондинка просто добивает, когда с милой улыбкой поправляет брючки и садится рядом со мной на пол, чтоб ее! Ну конечно, негоже леди смотреть сверху вниз на собеседника. Что дальше? Она расскажет, как спасала детей в странах третьего мира и пила чай с Анджелиной Джоли?
— Только учусь, — отвечаю я сдержанно.
— И правильно. Я Сане все время говорю не есть его эти пиццы и бургеры с пальмовым маслом. —
Эх, как жаль, что я не догадалась плюнуть в свинину. Черт, это скрежет моих зубов или все-таки лифт? А нет, лифт по-прежнему стоит.
— Теперь хоть нормальная еда в его доме будет. Ой, а видели бы вы эти новенькие кастрюли! Я так вздыхала, что Саня мне подарить целый набор на восьмое марта пообещал.
Кастрюли он ей подарит! Ну кастрюли — это же капец как серьезно! Такое «телкам» не дарят, это конкретный подгон к даме сердца. Кастрюли бывают лишь по большой, очень большой любви! Уровня, ну не знаю, Шекспира или Драмионы, не меньше.
— Какой молодец Саня, — мой голос настолько полон сарказма, что им можно захлебнуться.
Но у этой, которая сидит рядом, видимо, антитела. Потому что она продолжает петь мудаку дифирамбы.
— Да он вообще очень внимательным в последнее время стал. Я не нарадуюсь. Слава богу, гонки свои бросил и дома стал больше времени проводить, а не тусить.
Он и дома прекрасно тусит, как выяснилось.
— Видели бы вы его пару лет назад. Он держится молодцом после всего…
Я не слушаю дальше.
— После чего?
— Ну, — она как-то странно поджимает губы и говорит загадками, — у нас был сложный период.
Сука, они расстались или что? И что значит «был»? Был и мы больше не вместе? Или был, а теперь все окей — розовые пони вокруг летают и ангелы песни о любви поют? Или он у нее в вечной френдзоне? Или они влюблены и не могут быть вместе? Кто вы? Сраные Ромео и Джульетта?
— Но сейчас он наконец кажется мне… счастливым, что ли.
Когда кажется, креститься надо.
— Так может, у него появился кто? — ехидничаю я в попытке хотя бы немного уязвить блондинку.
— Уж поверьте, я бы первая узнала. —
А по-моему, он очень неплохо принимает от Иришек «заботу».
— Странно, — ухмыляюсь, — я знаю его с другой стороны.
— Но это правда. — Черт, я будто слушаю рекламную компанию, посвященную Дантесу. — Саня умеет любить и заботиться. Он когда влюблен, готов все отдать. Мне ли не знать.
Ах, ну точно же!
— Наверное, тогда он часто влюбляется, — говорю я.
Каждый. Сраный. День.
— Нет, я думаю, он больше похож на лебедя. Если уж влюбляется, то на всю жизнь, — мечтательно произносит дамочка в лоферах, а я подскакиваю на ноги, будто шмель ужалил в зад.
С меня хватит.
— Я тоже опаздываю, — взвизгиваю и нажимаю кнопку вызова диспетчера раз десять подряд. И это я совсем не о заждавшемся такси и, скорее всего, волнующемся дедуле думаю. Я вообще о них ни разу не вспомнила.
— Эй! — Мне кажется или я слышу глас Божий?
— Саня! — визжит радостно блондинка.
А нет, это просто Дантес.
— Маша? — доносится приглушенное снаружи.
Ну конечно, Саша плюс Маша! Фу, блин!
— Мы тут застряли. С соседкой твоей.
И тишина.
Ага, бойся, Дантес. Я уже прямо сейчас рассказываю твоей вечной подружке о том, что было вчера в ванной, да.
И до этого в лифте.
И на кухне.
А-а-а!
— Кнопка опять не работает? Я сейчас вызову работников, только не паникуйте.
Поздно. В моем случае, паника смешивается с приступами зла. Я стою и не двигаюсь с места, буравлю створки лифта в ожидании. Я хочу — нет, жажду — посмотреть в его бесстыжие глаза.
Правда, стоять приходится долго. Ну минут пятнадцать точно, прежде чем снаружи долетают звуки. Там что-то происходит. И у нас, кажется, тоже, потому что кабинка на мгновение погружается в темноту, а затем, пошатнувшись вверх-вниз, будто раскачивается на тросах и поднимается обратно к пентхаусу. Лифт открывает двери и…
Дантес, как всегда, чертовски привлекателен, тут не поспоришь. Я смотрю на него и против воли улыбаюсь — самую малость. Он и правда хорош этим сочетанием брутальности и чего-то очень сладкого.
Идеально смазливый похититель сердец.
Голубые глаза в обрамлении пушистых ресниц бегают между нами. По его лицу вообще что-то сложно понять. Он выглядит немного удивленным, но не напуганным. Может, ему вообще на всех плевать? Или он слишком уверен в себе?
Тогда надеюсь, хотя бы блондинка его обломает. Ну или она уже обломала из того, что я поняла.
Эти двое перекидываются какими-то фразами, не очень трезвый работник, судя по его походке, тихо удаляется с волшебным чемоданчиком. А я все еще стою, будто приросла к полу.
— Да, я теперь сильно опаздываю, буду рада, если подбросишь. Может, мы подвезем и… Извини, — это она уже ко мне обращается, — мы так и не познакомились.
— Не стоит тратить на меня время, — а это я уже собираю всю волю в кулак, чтобы убраться подальше от сладкой парочки. Если и дальше продолжу на них смотреть, у меня слипнется все. — Я такси…
Я срываюсь с места и бегу в сторону лестницы, а затем бесконечно вниз. Даже обгоняю уставшего на середине работничка, который присел опохмелиться, но его согнала со ступеней злая тетка со шваброй.
Дом, может, и элитный, а обитатели здесь… конченые. Прям как лифты.
Только выбежав на улицу, я понимаю, что дала нормальный такой марафон. Еле дышу. Телефон разрывается — сообщения, звонки. Дед вообще, наверное, близок к инсульту. Я захожу за угол и с ходу отвечаю ему.
— Я в лифте застряла.
— А ревешь чего?
— Да испугалась просто.
Боже, я и правда плачу.
Глава 15
—
Мужики, которые только что слушали хиты замечательной группы «Гнилой ручей», поют под гитару «Гимн Сани». Это у нас традиционная костровая песня, с нее всегда начинаются банные увеселения на даче Бенза.
Вечер такой душевный и безмятежный! Офелия сидит на руках у необъятного Кокоса с гигантской рыжей бородой и в полтора центнера весом. Это выглядит так комично, когда он ладонью размером со всю собаку начесывает той бока, а она только и рада — довольно вздыхает и скулит.
Ее тут прямо-таки по кругу пустили. Все мужики страшно умилились псинке, и я около четверти часа слушала что-то вроде: «Ой, ну, еб твою мать, какая она хорошенькая!». Именно в таких выражениях. И, кстати, с десяток лет назад они так про меня говорили, когда увидели в платье и с бантами перед первым классом.
А я наконец расслабляюсь. Будто даже впервые за этот месяц. Я и не думала, что жизнь с собакой меня так тормозит. С тех пор как я поселилась у Робертовны, я толком ничего и не прочитала, хотя раньше книги и фанфики улетали пачками под вечерний релакс в ванне. И еще у меня появилась привычка искать взглядом псину, вдруг она там себя самоубивает, а это постоянно держит в напряжении. Теперь я всегда проверяю телефон на предмет голосовых от Робертовны, а тут что-то даже забила на это. Хотя зря я, наверное, так.
Отставив в сторону холодный стакан пшеничного, я достаю телефон, на котором и правда горит уведомление. Только это не сообщение от Робертовны, а «привет» из собачьего приложения для отслеживания ошейников.
Я ничего не понимаю. Разблокировав телефон, тупо смотрю на всплывающий баннер: «Ваша собака нашлась».
Как нашлась?
Перевожу взгляд на Офелию, которая лежит пузом кверху на коленях уже у Бенза и практически стонет от наслаждения. Ей как раз водят веточкой петрушки по животу. Я сильнее приглядываюсь — нет, ну точно она.
Рядом с моим креслом валяется переноска, в ней шлейка, к которой прицеплен тот самый адресник с QR-кодом. Он на месте. Может, что-то сломалось? На всякий случай я решаю проверить, как эта хрень вообще работает и сканирую код.
«Местоположение отправлено владельцу. Спасибо, что нашли собачку!». И ничего. Мне не падает никаких уведомлений. А Робертовна показывала, и сообщение точно приходило.
Я не успеваю разгадать эту загадку, потому что мой телефон начинает разрывается от... видеозвонка! Имя Эммы Робертовны светится на экране, и у меня скручивает желудок. Твою мать! Ей же тоже пришло оповещение, что собаку нашли!
Я делаю глубокий вдох и отвечаю с такой скоростью, что чуть не роняю телефон.
— Сашенька, что с Фелюшкой? — тут же вопит моя благодетельница, а я несусь к Кокосу, хватаю псину и тычу мордой в камеру.
— Все хорошо, Роб... Эмма Робертовна, — тараторю я. — Видимо, адресник сломался. Я тоже испугалась и бросилась проверять. У меня код почему-то не получается сканировать, но уведомление пришло.
— Ох, милая! Не пугай так, сердце уже не то, — выдает она, держась за грудь, ставит телефон, видимо, на подставку и отходит. Теперь я вижу шикарный номер и панорамные окна. А еще бутылку проссеко и бокал, который Робертовна наполняет дрожащими руками. — Это ты где?
— А мы с Фелей выехали на природу с ночевкой.
Я прикусываю язык и замолкаю. План я не утвердила, так как боялась, что запретят, и сейчас могу огрести по полной.
— Ой, как замечательно! Фелюшке нужно дышать воздухом, в городе так смрадно, — Робертовна, к счастью, улыбается мне.
Она, если честно, очень красивая тетка. И вообще-то ни разу не бабка. У нее даже волосы длинные, до пояса, модно-седые и завиты локонами на концах. Да и лицо суперухоженное, тело подтянутое. Ей едва к шестидесяти, плюс-минус пять лет, и она явно была горячей штучкой в молодости.
— Вот и я так подумала! — с радостью восклицаю я.
— А ты… — Она вдруг щурится, подходит ближе, и теперь я вижу на экране только ее нос и глаз. — Ты что, у Бенза?
Голос Эммы как-то неестественно холодеет. Она напряженно поджимает губы, потом натянуто улыбается.
— Ну повеселись там, пока. Бензу привет, — быстро проговаривает и отключается.
Я хочу задать вопрос деду и его компании, но внезапно осознаю, что говорила с Эммой в гробовой тишине. Все очень странно переглядываются. Офелия загребает лапами, и ее забирает к себе Самба. А мой дед усмехается, опускает голову и, сделав большой глоток пива из кружки, достает сигареты.
— Де-ед! А вы разве не дружите с Эммой Робертовной?
— Ну вот как тебе сказать-то, Санек, — вместо дедушки тянет здоровенный Кокос. — Дружат они, как любые бывшие.
— Это как?
— Никак, — рявкает дед, а затем, развернувшись на пятках, уходит.
Я смутно припоминаю, как он меня свел с Эммой. Мы с ним шли по ТЦ, где я планировала присмотреть новую обувь на лето, она шагала навстречу с кучей пакетов. Я еще подумала тогда, что хочу быть такой бабулей — на стиле: юбка в пол, элегантный жакетик, какие-то цветастые шарфики, серьги, кольца. От нее прямо-таки веяло баблом.
— Саша, — замерла она перед дедом.
— Эмма, — ответил он.
— А это… — Эмма уставилась на меня оценивающим взглядом.
— Это Саша, моя внучка.
— Ты назвал внучку в свою честь? — расхохоталась она. И теперь, вспоминая это, сцена с носорогом Дантеса кажется мне еще смешнее.
— Ну вроде того, — ответил дед. Он не улыбался, а Эмма сверкала фарфором.
— Значит... Александра Сергеевна? Твоего сынишку же Сережей зовут?
— Сережей, — процедил дедуля почти что сквозь зубы.
— Как дела, Сашенька, какие планы на лето? — будто назло ему, лучилась радостью эта Робертовна.
— Да вот готовится в кулинарный поступать и работу ищет, — нехотя произнес дед, прежде чем я открыла рот.
— О! — воскликнула Эмма, а дальше наговорила кучу восторженных слов о том, как ей повезло — она как раз искала помощницу.
Взяв мой номер телефона, Робертовна пообещала позвонить в скором времени, а дальше дед о ней вроде как почти ничего не говорил.
— У них что, не остыло еще? — я кошусь на Кокоса, тот жмет плечами.
— Ты же знаешь Поэта. Он парень горячий, у таких не остывает.
А тот самый «горячий парень 60+» так и торчит с сигаретой в зубах на краю участка, обрывая цветки с яблони.
Ну, кажется, деду и его депрессии помощь нужна. Скорая алкогольная!
— Деда?
— А?
Он не оборачивается, сидит на древней качели, уперся локтями в колени, а я падаю рядом. Тут, у самого забора под яблоней, на этих качелях вместе с электронной книжкой я провела, кажется, всю жизнь.
Сразу не лезу с вопросами, слушаю, как вдалеке поезд гудит, даю дедушке время. И, как всегда, разглядываю его — мое любимое занятие с детства.
Дед у меня красавчик и уж точно не хуже Робертовны сохранился. Он всегда напоминал мне этакого Сириуса Блэка: дерзкий взгляд, длинные черные волосы, приправленные сединой. Даже сейчас он носит растянутые майки-футболки, кожанки и драные джинсы. Да, Сириус Блэк, одно лицо. Не хватает ему только Клювокрыла и тюремных наколок. Вместо этого имеется изображение профиля самого Пушкина под сердцем, Халиф-аист на ребрах и дары смерти из «Гарри Поттера» под ключицей (это я заставила его набить парные татуировки на мое совершеннолетие).
И теперь мой прекрасный Сириус Блэк грустит и курит, упершись взглядом в почти черное небо. Даже пиво с собой не взял, а это уже совсем печально.
— Что у вас там? — наконец не выдерживаю я.
— Да так. Старая возня.
— Ну расскажи.
— Зачем?
— Поучительно, — я опускаю на его плечо голову, потом и вовсе забираюсь на качели с ногами, а он тяжело вздыхает. — Сказку на ночь, жги! Легче станет, ну?
— Пам-пам-пам, — чпокает он губами, задумчиво делает затяжку, пока сигарета догорает и шипит, а затем чешет губу большим пальцем.
Я знаю, что с Ба у них все было не слава богу — ранний развод, и уже давно ничего общего. Она считала его «грязной собакой», а он ее «сумасшедшей истеричкой». Потом дед какое-то время был «блядуном» (по мнению моей мамы и все той же Ба). Я, конечно, слышала, что и до бабушки он баловался беспорядочными связями, но между делом все равно поговаривали о «той самой» — Ба ее особенно ненавидела.
Неужели Робертовну имели в виду?
— Мы в институте познакомились, — начинает дед явно нехотя, — на одном курсе учились.
— Одногодки?
— Не, я после армии был. Старше года на три или четыре. Как-то закрутилось быстро у нас. Я работал и учился, у меня однушка была. Да та же, что и сейчас, собственно. Потом гараж раздобыл, моцик. Она была такая вся из себя фея, но влюбилась в меня страшно, а я… пацаном был. — Еще один вздох оглушает тихий вечер. — Ей замуж хотелось, ну а я, словом, нет, не был готов. Не понимал еще, что мне от жизни надо. Да и никто меня так, как она, не любил никогда, даже страшно было.
— А ты ее? — Я никогда не слышала историй, которые бы рассказывались таким тоном. — Ты любил ее?
— И я ее. Но я все время думал, что она уйдет. На хера ей, как говорится, я со своим моциком и однушкой, когда у нее родители при бабле? То, как я ее любил, неважно. Я знал, что ни-че-го не будет.
Голос деда пронизывает до мурашек, на моих глазах выступают слезы, но я держусь. Мне даже после «Хатико» и «Белого плена» так хреново на душе не было, как от всех этих откровений. Эх, деда! Ну как же так, а?
— В общем, Эмма замуж хотела, тогда в девятнадцать лет самое то было выходить. Да она бы меня, если уж честно, и додавила. Я бы, наверное, и счастлив был с ней. Может, даже на завод пошел и детей бы с ней завел, но… не давила она. На нее давили. Отец важной шишкой был, по заграницам мотался. Ну вот он, собственно, как один раз увидел меня во дворе с моим моцаком, быстро ее упаковал и отправил в Европу. В те времена это прямо-таки нонсенс был. Вернулась она через три года.
— Уже замужем?
— Ну почти. Не совсем. Вообще нет. Она вернулась все такая же влюбленная. Пачку писем мне привезла, мол, писала их, но не отправляла, боялась чего-то. Вывалила все это как на духу, прям с вещами пришла в мою однушку. Я, как сейчас, это помню, — он снова чешет губу и подкручивает новую сигарету. — Я вышел к ней в одних трусах, а она стоит передо мной в модном платье, с кудрями, сумками.
— А ты что?
— А я развернул ее и отцу отвез.
— Дед! — Я аж подскакиваю и со всей дури бью его по руке, даже сигарета улетает в кусты. Он смеется своим красивым хриплым смехом и достает из пачки еще одну.
— Да ты хоть представляешь, сколько ее платье стоило? Вот и я не знаю. Она в моей халупе смотрелась… Да как будто бриллиант в проволоке! Сань, ну какая, в жопу, Эмма? И я! Ты себе можешь ее тут, на даче, представить?
Я пожимаю плечами и смотрю ему за спину на Офелию, которой на руках у Кокоса, по-моему, очень даже волшебно.
— Эмма не могла меня простить, обижалась, а я еще, идиот, ходил за ней хвостом, ничего поделать с собой не мог. Меня как привязало, намертво! У нее появился ухажер. Старше ее. При деньгах, на машине. Он ей цветы дарил, духи заморские. Она его поначалу и бортила, может, а потом как-то пришла ко мне с глазами на мокром месте, и я сразу все понял. Сдалась. Не за бабки, не. Эмме это все по-барабану было, она такая... творческая натура. Просто, видимо, устала ждать. Или и правда его полюбила.
Если бы я не старалась держаться ради деда, уже ревела бы в четыре ручья. Какой на фиг «Дневник памяти», девочки, когда тут такая до разрыва сердца реальная история несчастной любви?
— Эмма плакала, говорила, что ничего не понимает. Что меня любит и его вроде бы. Умоляла, чтобы я ее отпустил. — Я клянусь, у деда голос осип и дрогнул. Захотелось его пожалеть да обнять, но он эти нежности не очень любит. — Она просила, чтобы перестал ходить за ней, не лез целоваться. Ей-богу, это было сложнее, чем бросить курить! Да тебе и не понять...
— А ты что?
Он вздыхает и трет лоб.
— Эмма сказала, что, если я попрошу, то она его бросит. Что квартиры-машины ей не нужны. Что пойдет училкой в художку. Что родит мне детей и будет ездить со мной на дачу на мотоцикле, а она его как огня боялась.
— Ну? А ты? — меня раздирает нетерпение.
Дурак, блин! Убила бы!
— А я ей этого не желал. Соврал ей, что от меня Надя беременна.
— Надя? Моя Ба?
— Да, твоя Ба. Она бегала за мной по пятам с первого курса, если не раньше. Мы еще в школе вместе учились.
— А она была...
— Не, — он мотает головой, — посчитать нетрудно. Я с ней вообще до того ни-ни, но у Эммы такое лицо сделалось от этой новости. Помню, вскочила, стала меня колотить, кричать. Сань, вот если честно, — он сощурился от сигаретного дыма, — больнее мне в жизни не было. Это не просто сердце с мясом, это... ну как душу из тела, что ли. Я даже хотел слова назад забрать. Рыдал тогда впервые, как баба. Да мы с ней на пару рыдали. Сидели на полу на кухне, курили да рыдали.
В горле ком из подступающих слез застревает от всей этой безысходности.
— Она меня любила, как никто. Никогда так не... как бы... кайфовал от чужой любви. Это, знаешь ли, дорогого стоит. Знаешь? — Он резко поворачивается и смотрит мне в глаза, а я отшатываюсь.
Потому что глаза — они молодые! Это странно и жутко, но дед, мой дед, смотрит на меня глазами двадцатилетнего Сани Пушкина по кличке Поэт. И от всего этого у него становится будто бы даже меньше морщин. Он прямо в юнца превращается.
— Чья-то любовь — тот еще наркотик. Любить безответно как-то проще. А вот знать, что по другую сторону кто-то так же подыхает… вот это да, это по-настоящему больно. Только она бы пропала со мной, да, Санек?
Деда ждет. Он пронизывает меня острым взглядом и ждет, что я его поддержу. Что скажу ему, как он был прав, что у них не было будущего. И я очень мелко киваю.
Неужели его до сих пор это гложет? Спустя столько лет? Милый-милый дед...
— Она ушла. Мы прощались, наверное, часа два. Минимум час просидели на пороге, держась за руки. Я был спокоен, что она не останется одна, мне даже казалось, что она будет с
О, вот это он уже к Ба свернул, вот это я узнаю.
— На хрена она согласилась? А? Надя, бля!
Он кричит! Мамочки, дед кричит через участки, и я шикаю на него. Еще Ба тут не хватало. Ее дача на соседней улице, можно огородами пройти. Они с Бензом когда-то их вместе брали, а зная Ба, она все лето тусит на природе и может даже услышать.
Блин.
Ну так и есть! Мы с дедом пригибаем головы, когда до нас доносится высокий голос Ба, который эхом разлетается над поселком.
— Да как ты меня достал, алкаш! — воет она, потом слышится приглушенный хлопок двери и наконец тишина.
Дед смеется.
— Как ты помнишь, брак вышел у нас крайне несчастливый, — ухмыляется он, довольный, будто получил личную дозу адреналина и хорошего настроения. — Она согласилась, мы поженились. Сережка быстро родился, а развелись мы еще быстрее. Хотя, наверное, даже пожили вроде втроем немного, но… Вот, что я понял: херня это все, себя не поборешь и одно другим не заменишь. Я с Надюхой ложился спать и чудом не сбегал. Иногда просыпался на самом краю дивана. Она все видела, психовала, рыдала ночами. Это был сущий кошмар — она воет, Серега воет, я чуть что — в гараж. Или Серегу на плечи — и к мужикам. Мужем я был отвратительным, знаю, но отцом мне быть нравилось. Собственно, все.
— И ты никогда больше ее не искал? Эмму?
— Нет.
— Но почему?
— Я знал, что она счастлива по-своему. Она мне в тот вечер сказала, что у нее с этим своим будет все хорошо, обещала. И что она будет любить его, как меня, но никогда не заведет с ним детей. Это тогда казалось такой романтичной херней. Сейчас понимаю, что бред, но она в него верила, в этот бред, и надеюсь, хотя бы была не несчастна.
Дед фыркает, что-то бормоча под нос.
— Бенз общался с ней, они всегда были друзьями. В общем, он говорил, что Эмма довольна жизнью и даже как-то обронил, что благодарна мне… Ну, типа, что я ушел.
— Врет, — хором выдаем мы с дедом и улыбаемся печально друг другу.
Я сжимаю его шершавую ладошку своей всего на секунду.
— А если бы она… — начинаю я мысль, но дед перебивает.
— Если бы да кабы, да во рту росли б грибы.
— Ясно, — смеюсь я в ответ. Деда в своем репертуаре, хотя тут же продолжает за меня.
— Да конечно я жалею, Сань. Мне легкие жгло, будто ртутью дышал. Сердце думал встанет. Нельзя так. Любить нужно до конца, бороться за любовь, а не маяться хренью. И в лоб прямо спрашивать! Не ходить вокруг да около. Любовь — это редкость. Я так скажу, без нее ни хрена ничего не сложится: ни быт, ни разговоры, ни секс. Ничего! Только по любви. Даже пивас лучше пить по любви. Даже ссориться нужно по любви.
Я киваю. Прижимаю к себе ноги и упираюсь подбородком в коленки.
— А если ты любишь, а тебя нет?
— Ну для начала уточнить: точно ли нет.
— И если нет, то?
— То в следующий раз повезет. Главное только дождаться, а не заменять одно другим. Может, я бы еще встретил ту самую, если бы не спешил.
— А что ж после Ба не встретил?
— Да она меня заколебала просто. Ничего после нее уже не хотел.
— Был одиноким волком?
— Ну как сказать, — он почесывает затылок и улыбается загадочно, — в моей стае иногда...
— Я поняла, — пихаю его в бок, а после мы сидим еще минут двадцать в тишине.
Сложно все это. Я представляю себе молодого красивого деда и молодую красивую Эмму. И молодую красивую Ба, которая еще не зовет деда собакой сутулой. Сложно и печально как-то.
А еще поучительно.
Весь следующий день я отдыхаю душой и телом: валяюсь в гамаке, на травке, жарюсь на солнце. Я читаю взахлеб развратные фанфики про любовь и секс до гробовой доски и наслаждаюсь жизнью.
У мужиков своя программа — они ходят на реку «пугать голыми телесами народ», как сами любят выражаться. Грязная, как последняя дворняга, Офелия Вельвет Флауэр, кстати, тусит с ними. Она уже и в коровьих лепешках повалялась, и чуть было не нарвалась на стаю бродячих собак.
Феля следует за Кокосом и Бензом по пятам, а я и рада. Я вся витаю в искаженном фантазией умелых фикрайтеров мире Гарри Поттера и не собираюсь слышать ничего, кроме «Ты моя», сказанного красавчиком Драко Малфоем его личному лохматому бобру Гермионе Грейнджер.
Отвлекаюсь я только ради стейков, креветочек «Якитори», арбуза да дыньки. Довольно часто. И, если честно, к пяти вечера я даже не уверена, что могу встать с гамака — объелась до тошноты. Только меня не остановить, я все равно настырно скатываюсь на землю бочонком и иду в беседку, где Бенз с довольной рожей накрывает на стол.
Чуть позже, обнаружив вдруг, что мои белые шорты все в зеленых пятнах, а купальник больно давит на обгоревшую кожу, я переодеваюсь в старинный безразмерный сарафан, который валяется на этой даче с самого моего детства. Я до сих пор легко вхожу в него, и это круто, что с тринадцати лет мой вес несильно изменился.
Я кручусь по поляне, а Офелия прямо в полете ловит зубами мою пушистую юбку с оборочками.
— Ну вот, Санчес снова первоклашка, — хохочет Самба, подхватывая меня, и мы уже вальсируем под аккомпанемент собачьего лая.
—
И мне так классно! До головокружения!
—
Завершив ритуал, мы кланяемся друг другу и горячо благодарим за прекрасный танец.
— Давно же ты в это платьице не наряжалась, — усмехается дед, и в его глазах мелькает что-то тревожно-нежное.
После мне наконец вручают кружку пива и тарелку с тем, что Кокос называет «ну просто манифик». А затем радостно обещают, что сейчас будет готова кукуруза в фольге и я помру от удовольствия, лишь попробовав ее.
Да-да, я уже почти готова помереть от кукурузки!
Правда, как только я встаю из-за стола и или бросаю читать, становится сложнее не думать. Образы Драмионы (пейринг Драко Малфоя и Гермионы Грейнджер из фэндома «Гарри Поттер») тут же исчезают из головы, и на их место приходит чертов Дантес.
Как ни стараюсь заглушить боль едой и развратными историями, в груди у меня все равно цветет жгучая тоска.
Не хочу. Я прямо отчаянно не хочу, чтобы все заканчивалось!
Хочу, чтобы я всегда жила в хоромах Робертовны, а сверху всегда был сосед. Чтобы Офелия по утрам крутила задом передо мной (и когда я успела ее полюбить?), а единственной проблемой было нарядиться — скромно и сексуальненько.
Я сдаюсь.
Я должна признать это.
Я скучаю, черт возьми!
Мне до безумия нравится то, как мы с Дантесом смотримся вместе, как я чувствую себя рядом с ним. Да я откровенно обожаю, как он улыбается этими своими губами, как вечно пристает ко мне с пошлостями. Даже то, как он тупо шутит! Вот нравится, и все тут.
Я хочу, очень хочу к нему. И чтобы он говорил: «Ты моя, ар-р!», а я такая: «Нет!». Ну а про себя, конечно, улыбалась бы и думала: «Естественно, блин, твоя».
Допивая очередное дегустационное пиво от Кокоса, я уже вполне уверена, что прямо-таки влюблена. Глубоко и без остатка, как написали бы в фанфиках. Еще пару-тройку образцов, и я поеду делать Дантесу предложение руки и сердца.
— А можно я пропущу? — бормочу, подхватив телефон, и иду обратно к покачивающемуся на ветру гамаку.
— У-у, Саньку больше не наливать! — хохочут мужики.
Да и пусть ржут.
Я снова пытаюсь читать, но не могу сосредоточиться на строчках. Все буквы в кучу, и мне приходится по десять раз повторять один и тот же абзац. Так что я быстро бросаю это дело и просто гляжу на звезды. И мне так хорошо. Дан-тес...
Я смакую его имя, как самый вкусный дачный деликатес.
Дантес.
Александр Николаевич.
Шурик — нет, только не Шурик.
— Дантес, — шепчу я, и губы сами складываются в улыбку.
Какое у него красивое имя. И как жаль, что сам он — последняя сволочь.
Как же мне хочется, до боли хочется, чтобы он любил меня, как ту блондинку! Чтобы говорил со мной тем самым нежным тоном. Чтобы кастрюли дарил на восьмое марта, а я могла сказать, что знаю его как никто другой.
— Дан-тес...
— Что? — звучит неожиданно над головой.
Я точно схожу с ума, потому что звезды быстро исчезают, оттенки смешиваются, и на небе вырисовывается лицо Дантеса.
Вырисовывается?
На небе?
— А-а!
Я визжу и начинаю крутиться, чтобы слезть с гамака, но в итоге падаю на землю и тупо пячусь назад.
— О-о, ну я не сомневался, Пушкина, что ты выкинешь что-то такое, — хохочет тот, кто только что был эфемерным рисунком над моей головой. Какого черта у него есть голос?
Я верчусь на месте, пока в поле зрения снова не попадает то самое лицо.
Дантес! Живой! Стоит передо мной со счастливой и развеселой улыбкой на губах.
— Дан-тес, — повторяю я, как попугай, глядя ему в глаза, которые после невыносимой разлуки кажутся мне еще более нереальными и голубыми.
— О, Поэт, смотри-ка! Смерть твоя пришла, — слышу я насмешливый голос Кокоса, обращенный к деду, и уже скоро присоединяюсь к дружному хохоту.
Дантес тут. Нереально!
Он сидит рядом с дедом, и они тихо-мирно о чем-то беседуют. Носорог у меня в ногах — положил голову мне на колени и пускает слюни, а я чешу его за ухом. Все, включая Дантеса, обсуждают музыку, кино и сорта пива. Кокос носит один за другим стаканы на дегустацию, но Саша говорит, что он за рулем, просто нюхает и просит налить с собой. И Кокос с довольной улыбкой уже собирает бутылки в пакет.
Не-ре-а-ли-ти.
Я ничего не понимаю, но мне так хорошо от происходящего! Ни о чем не хочу думать — просто улыбаюсь, чешу голову носорога и жую рукколу.
— Как ты узнал, где мы? — спрашивает дед.
Без претензии, он говорит лениво, будто нехотя. Со стороны может показаться, что его вовсе не интересует эта информация, а я скажу, что это ложь. Дед явно на измене и заряжен подозревать.
— Адресники для собак с маячком (это небольшой аксессуар с информацией о хозяевах животного, который крепится на ошейник). Я поменял ее и мой местами. Отсканировал адресник Офелии, и Саше пришло уведомление о том, что та потерялась. Саша
Вместо точки в хитрожопом плане Дантес пожимает плечами.
— Но как ты узнал, что Саша отсканирует адресник? — Дед щурится еще сильнее, а я офигеваю от того, что попалась в «ловушку на дурака».
— Никак. Просто ткнул пальцем в небо и попал. Я вообще не знал, что имею свойство скучать, — отвечает Дантес без смущения и хохочет.
А я таю.
Он сказал, что скучал! Сказал вслух. Моему деду. При мне! Подавившись от счастья рукколой, я хватаю стакан с водой. Пью залпом и снова давлюсь, а вода идет носом.
Где-то в гробу, наверное, крутится моя внутренняя леди, скончавшаяся в муках и агонии. Потому что сейчас я сижу в собственных соплях, слюнях носорога, клетчатом платье Дороти с оборочками и совершенно неприлично кашляю в ладонь.
— Классика, — бормочут хором дед и Дантес.
— Ну вот и нашли общий язык поэты, — смеется Кокос, потрепав носорога по голове, и протягивает мне рулон салфеток. — Дуэли не будет? А то я мушкеты клюквой заряжу. Или, может, хоть из воздушки постреляете?
Дед смотрит на Кокоса, потом на Дантеса и хладнокровно ухмыляется. Боже, у меня мурашки. Мой дед просто лучший!
— Да я попробую на словах, — холодно произносит дед. — Скучал, значит. Это интересно. Чем же ты по жизни занимаешься, Дантес? — Дед достает пачку и предлагает Саше сигарету, а тот берет одну и, даже не глянув на марку, прикуривает.
Я знаю, что дед любитель «Мальборо» покрепче. Когда-то, лет в четырнадцать, я стащила у него парочку, чтобы научиться и во всем походить на любимого родственника. Да, и чуть было не рухнула в обморок от одной затяжки. Дед мне тогда, конечно, всыпал по полной, я даже сейчас ощущаю фантомный стыд.
— Примусы починяю, — вдруг серьезно отвечает Дантес, но широко улыбается. Зря он так играет с дедом, очень зря. — И трамваи вожу. И мопедами раритетными торгую.
— Мопедами?
— Да, старые «Хонды». Чиню и продаю. И «Веспы» — это для любителей итальянского шика.
— Ну вы, Сань, прям нашли друг друга, — медленно тянет дед, обращаясь ко мне. — Знаешь, у Саши ведь был мопед «Хонда» девяносто второго года. Тот еще кусок...
— Дед!
— Так вот она его сама чинила, прикинь? Своими руками.
— Да ладно? — улыбается Дантес. — Значит, нам будет о чем поговорить.
— В общем, увлечений, я как посмотрю, у тебя много, — констатирует дед.
— Да, не люблю зацикливаться на чем-то одном.
— А как же дело всей жизни? — улыбается Кокос, для которого это пиво. По профессии-то он вполне себе серьезный преподаватель в институте архитектуры.
— Да, и такое тоже есть. Своего рода болезнь души, — с тоскливой улыбкой отвечает Дантес, но на меня не смотрит.
Конечно он говорит не обо мне — что есть, то есть, блин. И от этого снова становится так грустно.
— Светлое или темное, — Кокос возвращается к пиву, и это уже
— Светлое люблю.
Ну, естественно, бляха-муха. Светлое пиво, блондинки! Я на взводе? Да, чудом пена изо рта не идет!
— Ну что, Саш, поехали? — Дантес очень внезапно переводит взгляд на меня и хлопает по коленям ладонями.
— А? Что?
— Домой поехали?
— Уже? — Бенз улыбается, толкает Дантеса в плечо, а тот за малым не валится с табуретки. — А может, в баньку? Раз дуэль не задалась.
Дед молчит, смотрит на Сашу с каким-то тоскливым подозрением. Это когда не веришь человеку, но поделать все равно ничего не можешь. Он даже не закидывает его вопросами, что очень странно. Деду будто и так все понятно.
Может, расскажет мне?
— Я бы с радостью, но давайте как договаривались! В пятницу, через недельку, хорошо?
И когда они успели о чем-то договориться?
А, пофиг!
Даже на блондинку резко пофиг, ведь Дантес снова приедет на дачу!
Я, кажется, настолько не в себе, что на душе от этой новости только теплеет. Дантес и Дед — два самых дорогих и любимых человека — сидят рядом, напротив меня. Что может быть лучше?
Саша встает с места и куда-то идет с умным видом, начинает что-то собирать. Мужики с ним, помогают. Все хохочут, собаки бесятся, а я ем рукколу и смотрю на деда — все еще в полной прострации.
— Эй, ты как? — спрашивает он.
— Обалденно довольна, — шепчу я ему.
— Ты же его любишь? — он произносит это одними губами, как суфлер, который подсказывает забывшему актеру текст.
— С чего ты взял? — Я не притворяюсь, я просто уточняю.
— Мне так показалось, — тихо говорит дед, нахмурив брови.
Он спокоен и сдержан. Не так перевозбужден приездом Дантеса, как его друзья.
— Тебе он не нравится? — осторожно интересуюсь я.
Мнение деда мне очень важно, хоть и вряд ли на что-то повлияет.
— Очень нравится, — кивает дед.
— Тогда что не так? Ты ведь его даже пугать не стал.
— Не хочу влиять на твой выбор. Ты уже большая девочка, сама все для себя поймешь. Если я нужен — приду.
— Спасибо, — я искренне улыбаюсь ему в ответ, а затем смеюсь. Как сумасшедшая.
Боковым зрением я вижу Сашу, который застыл с каким-то пакетом в руках, и наблюдает за мной. Радуюсь, как дурочка.
— Так вы вместе?
— Нет, — отвечаю я деду, а смотрю на Дантеса.
— Почему?
— Он… он, походу, другую любит, дед.
— Ты не похожа на его личную Надю.
— Почему? — искренне удивляюсь я. Думала, для деда это очевидно.
— Я к ней в субботу по пробкам не ездил.
Он цепляет губами сигарету из пачки, зачесывает пальцами назад волосы и откидывается на скамейку.
— Идем? — Я вздрагиваю, потому что это Дантес тихо подкрался к нам. Ловит мою руку и тянет наверх. — Машину уже завел.
— А собраться? — недоумеваю.
— Я все собрал.
И я готова второй раз за день сделать ему предложение. Боже! Он собрал мои вещи, и мне не придется ходить пьяной и вспоминать, что и где валяется.
— Правда?
— Правда.
— И зарядку от телефона?
— И зарядку.
— И Офелию с Шуриком?
— И Офелию с Шуриком.
Почему он такой хороший, а любит, блин, эту блондинку? Ну я просто не-по-ни-ма-ю!
Почему это все не мое?
Мой восторг испаряется, стоит нам выехать на трассу. Я медленно трезвею, становлюсь злой, ревнивой и до глубины души обиженной. Я уже ненавижу Дантеса за то, что он меня не любит. Хочу поколотить его и облить чернилами, выстрелить в лоб из рогатки и повыдергивать все волосы. Я хочу пнуть его и вопить что-то вроде «почему ты меня не лю-юби-и-и-ишь?». И конечно потом добавить, что я тоже его не люблю — все, точка.
— Ты в норме? — спрашивает Дантес, поглядывая в мою сторону. — Если хочешь, там Кокос в дорогу пакет собрал.
— Не хочу! — рычу я на него и отворачиваюсь.
Я молчу, он молчит. И каждый перекресток приближает нас к моменту, когда мы разойдемся по квартирам и я опять буду страдать. Меня бесит, что эти полтора часа в дороге — все, что у меня есть. Бесит, и я хочу плакать, хочу биться головой о стекло и заламывать от отчаяния руки, как ребенок.
— Эй, что случилось?
— Что случилось? — повторяю я уже на полтона выше, чем следовало бы. — Ну, может, ты хочешь меня напоить и воспользоваться ситуацией, чтобы потом я опять чувствовала себя... использованной?
Что я несу?
На самом деле, я просто не знаю уже, как зацепить Дантеса, как вывести его на эмоции, и получается вот такая ерунда и околесица. Я ведь всего лишь хочу услышать правду! Пытаюсь хотя бы в мыслях дальше построить наш диалог, но, видимо, шахматист из меня хреновый — ход улетает в молоко (впустую, в никуда).
— Я тобой не пользуюсь. В
— Конечно! Не пользуйся! Я даже на это не гожусь? Иришек хотя бы до кровати доводил, а я нужнакк, только чтобы в лифте и подъезде зажиматься? — Меня ослепляет этим.
— Правда? — Он хохочет, как мудак. — Ты так считаешь?
— Да. Я так считаю!
— Ну хорошо, как скажешь. Я давно понял, что Пушкина и логика — понятия несовместимые.
Дантес хохочет, сволочь! Но почему? За что мне это, блин?
— Ты… ты черствый!
— Ладно. — Улыбается и бесит.
— Мерзкий!
— Окей.
— Бабник!
— Как почетно.
— Который не умеет любить!
— А вот это ты зря. — Улыбка на его лице остается, но уже другая, натянутая какая-то.
Конечно зря, у него же есть блондинка!
— Хочешь сказать, что ты когда-то любил?
— Я и сейчас люблю. — Он преспокойно пожимает плечами.
— Любишь? А что ты тогда
— Что ты... — он явно приходит в недоумение от моих заявлений, но потом опять улыбается.
Заколебал!
Дантес выводит меня из себя. Он не отвечает мне, а просто со всем соглашается, и у меня крышу сносит от этого его поведения.
Ненавижу! Бесит!
— Зачем я тебе? Зачем пристаешь, если кого-то там любишь? — кричу я, уже развернувшись к нему лицом.
Я машу руками, стучу его по плечам, чтобы, блин, ответил. Чтобы оправдывался, ну хотя бы в ответ оскорблял — называл тупой и посмеялся. Или я достойна одного равнодушия?
— Ты же видишь, что я малолетка! Я тупая, да! И чего добиваешься? Нам ведь еще жить в одном доме! Я не Иришка, я не уеду в семь утра на лифте! Дантес! Ответь! ОТВЕТЬ МНЕ, МАТЬ ТВОЮ!
Я бью его по плечу, шее, рукам, и он наконец сворачивает с дороги и резко тормозит. Сидит молча, глядя в одну точку — куда-то на руль, глубоко дышит, будто не я только сейчас орала, а он.
— Зачем? — шепчу я сипло, еле слышно. — Даже дед за Надей не приезжал по пробкам… — это я уже скорее себе говорю, чем ему. — Почему ты меня не оставишь? Мне же совсем не смешно.
Я умоляю? Потому что звучит именно так. Голос дрожит, и мне чертовски больно.
— И мне не смешно, — бросает Дантес и выходит из машины.
Сердце мое колотится с такой силой, что, кажется, крошит ребра. Грудь разрывает от боли. А Дантес на улице запрокидывает голову, смотрит наверх и молчит.
Что происходит вообще?
Я собираю последние крохи сил и выхожу за ним следом — мне нужно «да» или «нет». Собаки наблюдают за нами с заднего сиденья и даже не шалят, видимо, чувствуют, что все очень серьезно.
— Дантес! — я зову его тише, спокойнее.
Мне просто бесконечно тоскливо, но жгучая ненависть куда-то делась вместе с насмешками.
— Что? — его голос звучит до ужаса устало.
— Ты ответишь мне?
Он медленно поворачивает голову, долго смотрит в глаза, а потом… бам! Дантес резко дергается в мою сторону, я даже вздрагиваю. Он приближается едва ли не за секунду, сгребает меня в такие тесные объятия, что кости трещат, и целует до того крепко — кажется, я чувствую привкус крови на языке.
Дантес терзает мои губы так сильно и яростно, что я не уверена, успею ли сделать вдох, прежде чем потеряю сознание от недостатка кислорода.
Господи, как я скучала по нему! Я хочу зацеловать его до смерти, хочу его искусать. Я не хочу все
Хочу. Его. Себе. Сейчас!
— Хочу... — я бормочу это вслух? Опять.
— Тебя...
Саша остановись! Ну какого черта?
А Дантес кусает мою губу, будто поощряя продолжать.
— Хочешь? — бормочет он уже где-то в районе моей шеи.
— Ага, себе, — я выдыхаю это в его губы и тотчас ныряю ниже. Кусаю ключицу и схожу с ума от его запаха, от его тепла, от бешеного стука сердца.
Дантес смеется — так громко в ночной тиши. Он собирает мои волосы в кулак и тянет вниз, чтобы снова добраться до губ.
— Хочешь меня себе? — ухмыляется он.
Ну и почему это выглядит, будто ему от одной мысли смешно? Я ощущаю подступающие слезы, но не даю им хода.
— Плевать, кого ты там любишь! — с уверенностью заявляю я, подпрыгиваю, а он сразу ловит.
Дантес поддерживает, помогает мне, пока обхватываю его ногами.
— Плевать? — посмеивается он.
— Плевать! — рычу я, почувствовав его возбужденный член.
Плевать. Точно. Я хочу продолжения сейчас. Прямо здесь, на обочине!
Его пальцы сжимают мою задницу, легко забираются под юбку дурацкого летнего сарафана, и я оказываюсь на капоте машины.
— А-а! — рвутся из моей груди стоны.
Я выгибаюсь навстречу Дантесу, а затем падаю спиной на капот, но он удерживает меня. Смотрит сверху вниз ошалелыми глазами и тяжело выдыхает.
Он тянется ближе, целует будто жить без всего этого не может, и мне так хочется в это поверить. Я открываю глаза и понимаю, что надо мной качается небо. Оно подмигивает звездами и говорит, что я все делаю правильно.
Ну раз даже небо говорит…
Хотя сейчас меня от Дантеса не оторвет ни звездопад, ни даже гаишники. Даже сама блондинка не помешала бы, появись она тут сию минуту.
Влажную кожу между ног обжигает прохладным ночным воздухом. Это усиливает ощущения, заставляет сильнее выгибаться и тянуться к Дантесу, который с полуулыбкой замирает и смотрит на меня, распластанную по капоту. Он медленно проводит пальцами по моей шее и животу. Черт, мучительно медленно. До боли, блин, в груди. Опять!
Я так долго не продержусь...
Его пальцы снова подбираются ко мне, касаются клитора и останавливаются. Дантес будто бы издевается, и только потом до меня вдруг доходит, что он отлично усвоил урок «смотреть, но не трогать».
Обожаю его!
Обожаю Дантеса.
Он должен быть моим и только моим, иначе я умру от кровопотери при извлечении из грудной клетки сердца.
— Дантес, — выдыхаю я, когда он ласкает между ног. — Трахни меня, будь любезен.
— Всенепременно, Пушкина.
Я не знаю, когда он все успевает, но его штаны уже расстегнуты. Всего одна секунда, и он замирает, прижавшись ко мне. Не входит, почему-то тянет момент, и это завораживает. Ну до чего жестокий человек!
Я глотаю воздух открытым ртом и жду, жду, жду...
Да! Именно этого! Когда, глядя мне в глаза своими небесными, он входит на всю длину. Всего одно движение, а мне кажется, что я уже раскалена до предела. Дантес полностью заполняет меня, и я будто бы растворяюсь, срастаюсь с ним. И на хрен ничего больше не нужно — он во мне. Горячий, идеальный, совершенно правильный.
Сейчас Дантес не торопится, не тянет одеяло на себя, и это подкупает. Как можно так эротично трахаться на капоте машины? Ночью, на трассе, блин? Он медленно выходит, почти полностью, а я сразу чувствую себя пустой и начинаю замерзать, но не успеваю — Дантес возвращается, и всякий раз это чистый восторг.
Обожаю его!
— Обожаю...
— И я.
Его хриплое «и я» — отдельный вид оргазма. Меня выкручивает, выворачивает наизнанку, внутри каждый долбаный орган пронзает раскаленная добела иголка.
Никто и на за что его от меня не оторвет! Это будет просто физически больно.
Дантес сжимает мои бедра, тянет их вверх, заставляя поднять колени. Боги, и это еще лучше. Всхлипы вперемешку со стонами теперь звучат с обеих сторон — потрясающая мелодия. Можно записать к клятве на диктофон?
Шум. Свет фар. Я чуть вздрагиваю.
Мимо проносится машина, и Дантес закрывает меня спиной. Он наклоняется ближе и яростно целует, защищая от чужих глаз. Он отвлекает, чтобы я не теряла концентрацию.
О, милый, я ее точно не отпущу.
— Изволь продолжить, — я мычу ему в губы и получаю довольный рокочущий смех.
Он изволит. Поднимает одну мою ногу и закидывает к себе на плечо. Видимо, растяжка у меня все же есть, и на танцах соврали.
Его чертовы пальцы творят магию то сжимая мою задницу, то нежно касаясь клитора, и мне хочется визжать от восторга. Дантес резко бьется своими бедрами о мои так, будто до этого входил не до конца. У меня аж звезды летят из глаз, а он с довольной улыбкой замедляется (сука), скидывает с плеча мою ногу и расстегивает застежку на босоножке.
Он во мне и, глядя прямо в глаза, снимает с меня чертовы босоножки! Нет, вы представляете?
Потом Дантес целует мою щиколотку и проделывает все тоже самое со второй ногой, не забыв облизнуться.
— Готова?
— Твою мать, Дантес!
— Не выр-ражайся, — рычит и резко со старта набирает обороты.
Охренеть! Я натурально кричу. От всех этих перепадов скорости у меня голова идет кругом. Внутри все разом сводит. Я ловлю предоргазменную волну, и это сущий кошмар. Мне кажется, я не справлюсь, не выдержу такого острого момента наслаждения.
— Не... могу... больше...
— Ну так кончай, — шипит Дантес мне на ухо и делает какоктр волшебное движение пальцами.
Мать его, да! Да он просто волшебник!
Притянув меня сильнее к себе, он сжимает мою задницу, рычит мне в плечо, потом кусает, целует, щелкает по соску.
Я кончаю.
И это пиздец.
Я разлетаюсь на такие мелкие куски, что это даже больно. Боль сегодня прямо-таки чувство дня.
И, наверное, если бы Дантес молчал, было не так охренительно, но он глухо и отчаянно стонет мне в волосы — от этих звуков я готова кончить еще раз.
Мы оба влажные, поцелуи лениво-рваные и до смерти нежные. Мои губы подрагивают, пока я ловлю дыхание Дантеса вместо воздуха. Он пульсирует во мне и прижимает ближе к себя, а у меня от напряжения уже сводит ноги.
Мы смотрим друг другу в глаза, продлевая этот оргазм. Волны продолжают накатывать, и я всякий раз глухо всхлипываю, непроизвольно подмахивая бедрами — уже инстинктивно, на каких-то рефлексах.
Мы потрахались. Мы кончили. Это снова не кровать, а черти что.
Но это было идеально, и я хочу так всегда!
— Хочу домой, — устало шепчу ему в шею, и он кивает.
Дантес подхватывает меня на руки и несет на заднее сиденье машины, где я обнимаю носорога с Офелией и крепко засыпаю.
Глава 17
— Дантес, — бормочу я под нос, уклоняясь от его шершавых поцелуев. — Дантес! — возмущаюсь чуть громче, прячась лицом в подушку, и в тот же момент слышу хриплый стон над ухом.
Что-то не сходится. Дантес, который целует меня, не может хрипеть мне в ухо.
С закрытыми глазами я ощупываю нечто перед собой — волосатое, морщинистое и… слюнявое.
— Шурик, фу-у! — шиплю я, вытирая щеки простыней, и сажусь на кровати, у которой сидят две лохматые морды с высунутыми языками.
Офелия только собирается тявкнуть, как я прислоняю указательный палец к губам и без слов прошу ее быть тише. Оборачиваюсь и расплываюсь в блаженной улыбке, наблюдая за голым Дантесом, едва прикрытым покрывалом, которое явно топорщится в очень причинных местах, передавая утренний «привет».
Боже, ну какой же он милый, когда спит! И да, я-таки добралась до его кровати — р-раунд!
Собираясь с мыслями, я тру ладонями лицо и ругаюсь про себя, потому что мне ну очень стыдно за вчерашнее представление. Я честно не хотела устраивать ничего подобного, в меня будто дьявол вселился. Или истеричка. Да, скорее второе. Хотя стоит признать, что она просто проснулась, наверное, после пары литров прущего пива, но вот, блин, такая я. И, может, все-таки нужна Саше, раз он не бросил меня мерзнуть у порога, а? И к Робертовне не отнес, хотя мог.
Носорог начинает облизывать мне пятки, но я отгоняю его. Не могу оторвать взгляда от Дантеса, который притащил меня к себе домой на руках. Я ведь что-то кричала еще про жениха и невесту, когда мы оказались в квартире. И предложение ему делала. Несколько раз.
Твою ж мать.
Закусив губу, я вскакиваю с кровати и командую собакам следовать за мной. Быстро кормлю оголодавших, а сама замираю перед зеркалом. Хорошо, что вчера не накрашена была — мне хватило двух минут в ванной перед сном, а то сейчас походила бы на панду. И хорошо, что не мешала пиво ни с чем, иначе бы умирала от похмелья, а так у меня всего лишь помятый, но о-очень удовлетворенный вид. Еще и футболка Дантеса, едва прикрывающая бедра, так круто смотрится на мне, что гнездо вместо прически уже просто не кажется чем-то страшным.
Загадочно улыбаясь и наслаждаясь трением искусанных сосков о хлопок, я прогуливаюсь по квартире, без конца лапаю все и заглядываю в каждый угол. Когда еще предоставится такая возможность?
Я как раз торможу перед балконом, чтобы оценить вид, когда вдруг замечаю… телескоп? Дантес у нас еще и звездочет?
Только стоит взглянуть в торчащую трубочку, напоминающую окуляр, и все становится ясно. Шпион, блин! Так вот откуда он про количество подходов на мои приседания знал — телескоп наведен четко на спортивную площадку, где я занимаюсь. Ну-ну. Значит, задница моя ему нравится?
Да знаю, я знаю, но, кажется, еще вчера решила, что мне на это пле-вать!
Я танцующей походкой бреду в сторону ванной, путаю двери и смеюсь негромко, заметив свои разбросанные вещи у входа: они так забавно смотрятся в идеально вылизанной холостяцкой берлоге. Нет, я определенно приношу хаос с собой, вопрос в том, будет ли Дантес против?
Офелия с Шуриком провожают меня тоскливым взглядом, явно намекая на полуденное солнце за окном и семейные прогулки, а я молча умоляю их подождать. Наспех принимаю душ, пальцем чищу зубы, потому что не хочу возвращаться в коридор и искать сумку, а пользоваться одноразовыми наборами из Дантесова ящика… не хочу. Не хочу быть одноразовой. И вообще у нас уже
Бог мой, и чем же я горжусь, а?
Усмехнувшись, я прочесываю пальцами волосы, стучу по щекам, чтобы были в цвет алых губ, зацелованных на ветру. А затем, сбросив, простирнув и оставив на сушке белье, смелым шагом направляюсь обратно в спальню.
Саша еще спит.
Я кусаю щеку изнутри. У меня невольно подгибаются пальцы на ногах, потому что он перевернулся на живот и обнимает подушку, а прямо на меня смотрит его голая задница. Очень аппетитная задница, между прочим. Дантес чуть ворочается во сне, бормочет что-то невнятное, и я быстрее прыгаю на бок, чтобы успеть к его пробуждению.
Уже секунд через десять я прямо-таки чувствую, как Дантес у меня за спиной медленно открывает глаза и потягивается, зевая. Как ухмыляется — он делает это беззвучно, но я руку даю на отсечение, что это так. Медлит, рассматривает — я специально выпячиваю ту самую точку, которая ему по душе. Чуть шевелюсь, провоцируя его, и…
Да! Победа!
Горячая ладонь опускается на мою спину, затем лениво сжимает талию. Дантес задирает подол его-моей майки все выше, а затем с приглушенным рычанием притягивает к себе — резко, дерзко и так долгожданно!
— Доброе утро, — хрипит он мне в затылок, а я делаю вид, что плохо соображаю и только открыла глаза. Бросаю на него короткий взгляд через плечо и прикрываю рот ладонью, вроде как зевая.
— Доброе, — шепчу я, подгибая коленки, и тяну на себя простынь.
Не тут-то было. Саша вырывает ее у меня из рук и придвигается ближе. Зарывается носом мне в шею и вдыхает, пока я вдыхаю его.
Это охренеть как мурашечно. У меня мурашки даже между ног. Особенно там.
Его проворные пальцы скользят ниже, гладят бедро и сжимают на миг — я шиплю. А затем резко впиваются в мой подбородок и поворачивают голову назад, чтобы я столкнулась с его губами, чуть сухими после сна.
Я готова облизывать их вечность. Я готова втягивать и сосать его язык, намекая, что то же самое могу делать с его членом. Я от одного сраного поцелуя возбуждаюсь так, что готова прямо сейчас приступить к минету. Вряд ли в подобных достижениях я, конечно, обгоню тех же Иришек, но впервые в жизни мне хочется сделать это для кого бы то ни было.
А память услужливо подсовывает кадры, как вчера я вставала на одно колено с предложением руки и сердца, тянулась к его любезно приспущенным штанам и конечно падала, теряя равновесие. Мы ржали, как кони, валялись на ковре и целовались. Дантес назвал меня ужасной невестой и сказал, что заставит повторить «предложение» снова. Трезвой. И не на одном колене, а на двух, раз я такая неустойчивая.
— Вот теперь, — он толкает в меня язык еще раз, имитируя грубые фрикции, — однозначно, — чуть прикусывает подбородок, прикрыв глаза, — доброе, — проверяет, не сбежала ли куда моя грудь и снова мучает соски, — утро.
Ну, ему немного усилий придется приложить, чтобы заставить меня кончить.
Я приоткрываю глаза, а он аккуратно, почти невесомо мажет губами по моей щеке и еще раз коротко целует, будто ставя точку. И ощущений от этих осторожных движений больше, чем после двойного оргазма. Потому что… потому что то лишь простая физиология, а здесь и сейчас… здесь и сейчас кажется, будто бы он что-то чувствует ко мне.
— Как охренительно ты пахнешь, — Дантес водит носом вдоль моих скул и у рта, — зубной пастой, обманщица!
А затем вдруг переворачивает на спину, нависает надо мной и щекочет изо всех сил!
Я кричу! Да я ору так, что носорог с пробуксовкой влетает в спальню, и даже Офелия начинает гавкать во весь голос, видимо, думая, что меня режут на куски.
Правда, все заканчивается так же быстро, как началось. Дантес замирает, прижав мои запястья к кровати над головой, а я ловлю себя на том, что лежу в очень подходящей позе для проникновения. Издаю странный звук, чем-то напоминающий скулеж, и чуть двигаю бедрами, подстраиваясь. Да, как Офелия к Шурику, чтоб их двоих!
Губы невольно раскрываются под одним взглядом Дантеса. Он касается меня, обводит мой рот большим пальцем, пока я вспоминаю, как дышать.
Кажется, я пиздец как люблю его. И вот честно? Мне по хрен на всех этих баб, размечтавшихся о нем. Даже на блондинку. Особенно на блондинку — она сама виновата.
Я хочу быть с ним. Я хочу просыпаться вот так после ночного секса и снова трахаться, пока ноги не откажут. Я хочу завтракать вместе, а потом выгуливать собак. Я до хрена размечталась, наверное, но я так просто его не отдам.
Я не буду повторять ошибок деда и докажу, что Пушкины умеют бороться за свое счастье.
— Я боюсь представить, какими тараканами сейчас забита твоя голова, но… — Он чуть надавливает пальцем между моих губ, смачивая, и я не сразу, но обхватываю его, чтобы облизать целиком. Дантес довольно кивает, хитро щурит глаза. — Мир?
— Возможно.
Говорить с его пальцем во рту не совсем удобно. Он еще кривит губы в ухмылке, спасибо, что не ржет.
— И да, я хорошо вчера усвоил, что ты тупая малолетка, — напоминает мне о моей пламенной речи, а я в отместку кусаю его за руку, и он вырывает ее с шипением, — но давай-ка ты будешь поменьше загоняться.
И явно чтобы услышать положительный ответ, Саша проникает в меня влажными от моей же слюны пальцами.
— Ах!
Да уж, это немного сбивает с мыслей.
Я уже собираюсь возмутиться на его привычку мучить меня подобным образом (хотя ничего против его пальцев я не имею от слова совсем), но он затыкает мне рот поцелуем, спускается губами к шее и ведет языком по ключицам. Он прямо через ткань кусает и оттягивает зубами мои соски, оказываясь все ниже, и ниже, и ниже…
Матерь божья, что он творит? Черт, я становлюсь богохульницей рядом с ним.
Его горячие губы обжигают мои коленки, потом внутреннюю сторону бедра и…
— Я-я… — заикаюсь, — я и правда нужна тебе?
Это разговор не про любовь, знаю, но о том я только пьяная могу.
— Глупый вопрос, — нашептывает Дантес, — учитывая тот факт, что моя голова между твоих ног.
Он очень нежно дует на клитор, потом достает влажные пальцы и медленными кругами гладит его.
— От-ответь мне, — выдавливаю я изо рта слог за слогом.
— Да, — он опускается и прихватывает губами мои нижние губы, — нужна.
Лишь на секунду прихватывает, а меня будто напряжение двести двадцать бьет. Прямо туда, блин.
Я быстро набираю в легкие воздуха и приподнимаюсь на локтях, чтобы очуметь от открывшегося мне вида.
— У тебя ровно три секунды, — серьезно говорит мне Дантес, и звучит это очень угрожающе. По крайней мере, вид у него и правда раздраженный — будто оторвали от вкусного ужина.
— Пока мы… здесь. Пока спим вместе, — поправляю я себя, чтобы звучать взрослее, — в этой постели не будет никого, кроме меня?
— Не будет, — рычит он и резким движением сильнее раздвигает мне ноги. — Это все?
Я мелко-мелко киваю и заваливаюсь обратно на подушку, торжественно пообещав себе, что мне этого хватит. Пока. Честное слово. Просто, если он вдруг захочет уйти, я его не отпущу. Потравлю всех Ириш и блондинку спущу с лестницы — ага, даже лифт не понадобится.
А еще через пару мгновений все мысли рассыпаются в волшебную пыль, которая долбит по мозгам, потому что мой мир взрывается красками.
— Да, да, — повторяю я без остановки, наплевав на наблюдающих за нами собак.
Выгнув спину, я приподнимаю бедра навстречу его языку, который выводит восьмерки в самых чувствительных местах. Дантес мучает мой клитор, а затем переключает внимание. Он уже вбивается в меня языком, помогая себе пальцами.
Я скулю. Вот прямо сейчас я скулю и уверена, что внизу, в квартире Робертовны, все отчетливо слышно. Круг замкнулся. Это странно. И смешно, и грустно, но об этом потом. Я хватаюсь за тонкую нить, которая приведет меня к оргазму. Уже точно знаю, что приведет — вот оно.
Я зарываюсь ладонью в густые волосы и не стесняюсь требовать больше, а Дантес понимает меня без слов.
Он позволяет прижимать себя ближе, подхватывает мои подпрыгивающие бедра и держит, чтобы мне хватило сил. Он не прекращает движения ни на секунду. Он гладит меня между ягодиц и чуть надавливает туда, и весь мир перестает существовать.
Меня рвет во все стороны. Я натягиваюсь струной. Я не чувствую ног — только бешеную пульсацию и горячие губы. Его губы. Я закрываю глаза так крепко, что меня долбят яркие вспышки. Сжимаю колени так сильно, что голова Саши, кажется, вот-вот лопнет.
С выдохом и полустоном — отчаянным таким — упав на кровать, я тотчас сворачиваюсь клубочком. Будто заново учусь моргать, дышать и думать. Дантес заваливается рядом. Только не за спиной, а прямо напротив — лицом к лицу. И его губы блестят из-за моей смазки.
Блять.
Он прекрасен.
— Саш, я…
— Кстати, от анального секса можно получить не меньше удовольствия, — выдает он с хитрющей улыбкой, и я закатываю глаза.
Его придурошность меня снова спасает.
— Давай после свадьбы, — отшучиваюсь я.
— Заметано, — звучит слишком легко, отчего у меня спазмом сжимает горло.
Для него все это игра.
Собаки по очереди подают голос, и я отчего-то заливаюсь краской. Прячу лицо у Дантеса на груди, а мне в пупок упирается его стояк.
— Какие… планы? — выдавливаю, чтобы показать, что все хорошо, что я могу быть нормальной и не истерить.
— Ну, кроме того, что ты приготовишь нам офигенный завтрак… — почти мурлычет Дантес.
— Обед, — исправляю его, кивнув назад на солнце в окне.
— Или обед, — соглашается он. — Мы отпустим на свободу Шурика с твоей подружкой, а сами весь день будем трахаться в этой кровати. Как тебе такой план?
Я смеюсь и надуваю губы, подняв на него взгляд.
— И никаких свиданий и цветочков?
Саша широко раскрывает глаза и качает головой.
— Ох уж эти малолетки!
Теперь мы хохочем вдвоем, но я выскальзываю из его объятий, потому что этот день уже ждет меня. И он обещает быть охренительным!
— Да будет, будет тебе свидание! — летит в спину, когда Саше не удается меня поймать за ногу, как он хотел.
Я уже скрываюсь за дверью, когда слышу это, но специально возвращаюсь и заглядываю обратно. Этот Аполлон, не стесняясь наготы, закидывает руку за голову и с преспокойным видом ковыряется в телефоне.
— И цветочки будут?
Дантес ловит мой взгляд, а затем рычит и бросается ко мне с такой молниеносной скоростью, что я уже понимаю — собакам и обеду придется подождать немного еще.
Глава 18
Я забываю про все доводы против отношений с Дантесом быстрее, чем успеваю сказать слово «квиддич». Избыток отличного секса и вкусной еды делают это за меня.
Мы гуляем с собаками вместе, мы поливаем вместе цветы Робертовны. Мы готовим вместе: он послушно чистит картошку и режет ее кривыми разномастными кружочками. Дантес превращается в какое-то идеально нежное существо, и я таю от мысли, что все это происходит с нами. Я таю от того, как он меня хочет — буквально ежеминутно.
Мне кажется, что я практически всегда голая или полураздетая — можно не тратить силы на одевание трусов. Это любовная горячка, и она прекрасна.
Выползая на вечерний променад с псинами, я шагаю пьяной, нетвердой походкой. Тело болит от укусов, мышцы напоминают в лучшем случае желе, соски горят, а между ног уже ощутимо саднит. Я столько раз ходила в душ за этот день, что бросила расчесывать вечно мокрые волосы и теперь те висят сосульками. От меня пахнет мужским шампунем и дезодорантом, губы пересохли и покраснели, но я счастлива. Блин, я так счастлива!
Я затраханная, влюбленная, отупевшая вконец — это самая настоящая эйфория.
— Заводи подругу к Робертовне, у нас свидание, — криво ухмыляется Дантес.
А вот он совершенно довольный, как обожравшийся кот.
— Ты не устал? — хнычу я в ответ. Не желаю передвигаться.
— Вот именно что устал, — рычит он мне в плечо. — Мне срочно нужно оказаться где-то, где нельзя тебя раздеть. Если вернемся в квартиру и включим фильм, то не досмотрим даже до середины. Сил уже нет ебаться. Прости, Сань, но ты меня измотала.
— Чего? — Я бью его в плечо.
— Я серьезно! Ты какая-то нимфоманка, ей-богу. Я еле ноги передвигаю.
— Так и не трахался бы!
Я искренне возмущаюсь, а он искренне протестует.
— Да я пытался! — Дантес притворно хватается за голову. — Я честно пытался. Не вышло! Ничего с собой поделать не могу. Так что придется или запереть тебя на часок в ванной, чтобы дух перевести, или свидание — выбирай.
— М-м-м… — Представляю, как брошу разноцветные бомбочки в воду и почитаю фанфики. — Я выбираю ванну.
Но даже в моих влажных фантазиях вместо привычного Драко Малфоя прямо из пены, как крокодил из Нила, выныривает голова чертова Дантеса. Выныривает, а потом опускается обратно, чтобы ублажать меня. Как итог — телефон летит в корзину с бельем, и я расслабляюсь.
Нет, нужно реально рвать когти, пока я нигде не натерла мозоль!
— Ладно, встречаемся через пятнадцать минут, — недовольно ворчу я, разворачиваюсь и мчу к лифту, а Дантес по какой-то причине стоит на месте и смотрит мне вслед с глуповатой улыбкой.
Я спешу, записываю Робертовне голосовое с подробным отчетом о проделанной работе, но она не читает сразу, как обычно делает — уже несколько часов не на связи, и это довольно-таки подозрительно. Только суточные с зарплатой приходят четко по графику, и у меня больше нет к ней вопросов. Загуляла, может, в своем Милане. Италия же — пицца, мачо, вино.
Быстро заплетя волосы в две объемные косички, я достаю шифоновую юбку и кроп-топ на тонких бретельках. Даже босоножки нахожу и отправляю Робертовне фото в надежде на одобрение, но старушка молчит.
— Ну как я тебе? — обращаюсь к кудрявой подружке, наблюдающей за мной с интересом, но ответа не получаю.
Офелия бежит к плюшевому бобру, про которого напрочь забыла из-за Шурика, и, кажется, собирается наверстать упущенное.
Лифт, на мой взгляд, тащится вниз невыносимо медленно — я успеваю раза три перебрать в голове то, как мы здесь… ну, вы поняли. Прошло от силы полчаса, а я предвкушаю встречу, будто мы не виделись месяц. Интересно, а если бы Дантеса послали в армию вот прям щас, как бы я ждала его? Кстати, он же, надеюсь, отслужил? Надо будет уточнить у него.
Боже, я хихикаю, как дурная. Со мной явно какие-то проблемы — я пританцовываю на месте и веду себя по-идиотски.
Нет, я влюблялась раньше. Не так сильно, но было дело. Тогда все казалось милым и классным, но я точно не испытывала таких эмоций. Я всегда смотрела свысока и дарила себя как самый ценный приз, позволяя глазеть тому самому, избранному. И определенно не летела к нему с выпученными глазами а-ля Офелия.
Дантес, как ни странно, уже ждет меня внизу и протягивает руку, когда до него остается еще метров пять. Я же замираю, любуясь им, и тогда он срывается с места, ловит меня за талию и кружит над землей, а я смеюсь. И это как будто сцена из фильма — обалденно-романтичного, тошнотно-ванильного. Но я таю, снова таю, и готова дышать Дантесом, трогать его, обнимать.
— Куда едем? — спрашиваю я, наконец почувствовав ногами асфальт.
— Сейчас ты узнаешь тайну.
— Какую?
— Кто же я на самом деле.
Дантес мне хитро улыбается, играет бровями, а я хлопаю в ладоши. Ну наконец-то!
— Если ты занимаешься какой-то скучной хренью, лучше сразу придумай что-то крутое, — выдаю я ему на эмоциях.
— Заметано, — звучит мне в ответ, и мы садимся в машину, выезжаем с парковки, а я припоминаю всю чушь, которую он мне раньше нес.
Бармен, автомеханик, автор эротических романов, продавец мопедов… Ах, да, примусы он еще починяет! И еще было что-то про водителя трамвая и домушника.
— Для начала история, — начинает Дантес, когда мы выруливаем на центральную улицу. — Когда мне было двадцать лет, со мной случилось несколько не самых приятных вещей. Во-первых, меня погнали взашей с бюджетного места за прогулы. Я тогда бредил одной идеей, начал пахать на двух-трех работах и немного увлекся. Во-вторых, заболел мой любимый дед, и все свободное время, которое у меня оставалось, я торчал с ним: книги там ему читал, футбол с ним смотрел. В общем, создавал атмосферу любящей семьи. — Он усмехается, а я сижу, затаив дыхание. — Ну и, в-третьих, дед все-таки помер.
Дантес замолкает, машина как раз тормозит на светофоре, а тишина становится слишком уж гнетущей.
— Я его сильно любил. Да и он меня тоже, — спокойно вещает Саша, а я пальцы себе выкручиваю, чтобы не дотронуться до него. Я ведь не могу начать жалеть его посреди рассказа. И не умею. Да и мои блеклые слова ему вряд ли помогут. — Дед оставил мне квартиру в наследство и сказал перед смертью, типа, это мой шанс выбраться. Ну, и он оказался прав.
Дантес делает паузу и переключает коробку передач. Думает о чем-то, трет лоб и только после продолжает.
— Я могу до конца жизни благодарить его, если честно, и ни хрена не отблагодарю. Жаль, что он всего этого не увидел, но… В общем, я всегда ко всему относился легко — к деньгам, к людям, к быту. Никто не делал на меня ставки. Отец все повторял, что горе семье, где единственный сын и такой оболтус.
Я злюсь на этого грозного человека, даже не зная его, но как же мы, оказывается, похожи с Дантесом во всем этом. Вспомнив своего деда, я кусаю губу — боюсь представить, что будет со мной, если с ним что-то случится.
— Отец после смерти деда настаивал, чтобы я переписал квартиру на него. Мол, так будет спокойнее и безопаснее для всех, а жить там я могу спокойно и сколько влезет, — Дантес усмехается. — Я не переписал. И продал ее, как только это стало возможным. Был жуткий скандал. Просто жутчайший. Отец мне даже леща прописал увесистого. — Я молчу, молчу, из последних сил молчу. — Он все кричал, что я предал память деда, что тот полжизни на эту хату пахал, а я вот так... Ну, словом, меня выгнали из дома и порвали со мной всякие отношения.
Я с трудом держусь, чтобы не начать нести околесицу со словами сожаления. Дантес не нуждается в моей жалости и ни в чьей, наверное. Да и о чем сожалеть, если он живет в пентхаусе и ездит на модной тачке? Значит, по итогу он все сделал правильно.
— Я закрыл долги отца, не сказав ему. С его зарплатой на заводе он бы вечно ходил в долгах, маму жалко было. Ну и конечно я должен был — так я считал и считаю, так меня воспитывали. Еще я выплатил кредит на лечение деда и оплатил себе учебу в универе. Дед всегда хотел, чтобы у меня была вышка и я не кончил на заводе, как он и отец. А остальные деньги...
Дантес замолкает и паркуется перед офисным зданием, на первом этаже которого горит вывеска «Двери в дом». Выше, кстати, висит такая же, но помельче — «Двери в дом. Офис продаж».
— Я подрабатывал установщиком межкомнатных дверей. Как сейчас помню — пятьсот рублей чистыми за одну дверь. Мы с моим корешем иногда брали заказы на большие квартиры в какой-нибудь новостройке и уходили в ночь. Утром шли спать, а у каждого на кармане по пятере — чистый кайф. Я был отличным работником, да и мой кореш тоже. Начальник — добрый дядька, но на него кучу проблем свалилось, и он выставил контору на продажу. За лям — копейки, на самом деле. Девятьсот пятьдесят тысяч. А у меня они были.
— И ты… купил фирму? Так ты и правда домушник? — хохочу я.
— Да. Я купил убыточный бизнес, построенный на коленке, — ухмыляется он. — Набрал молодых парней-работяг: своих же одногруппников и просто знакомых. А через два года «Двери в дом» уже сотрудничали не с частниками, а с застройщиками.
— Ты ставил двери в вашем доме? Вот почему ты вскрыл замки Робертовны?
— Ну вообще она не сменила стандартные личинки, а они были типовые, но не суть. Да, двери ставил я. Вернее, уже не я, а тот мой кореш, Славка. Я продал пятьдесят процентов «Дверей в дом» ему, и мы стали совладельцами на время. Но потом он выкупил и вторую половину.
— Так это не твой основной бизнес?
Дантес качает головой и выезжает с парковки. Мы едем дальше в уже знакомый район. К той самой мастерской, где чинили тачки. Он и там совладелец?
Но нет, машина проезжает мимо сервиса, не притормаживая, а останавливаемся мы лишь у кооперативных гаражей дальше по дороге.
— Еще когда «Двери» только начинались, я увлекся мопедами. — Он указывает на три красных гаражных двери среди сотен черных и коричневых. — Вот это был мой первый собственный бизнес. Типа, «с нуля». Я закупал японские мопеды из Владивостока, сам чинил их, красил и продавал. По итогу ни копейки не заработал, набил шишек и понял, что это дурацкое баловство.
— И что там теперь?
— Да в аренду сдаю гаражи, — легко отвечает Дантес, пожимая плечами. — Потерял тысяч двести, наверное, да и хер с ними. Зато какой опыт! Тогда я и понял, что все намного сложнее. Ну, что бизнес с уже отлаженным хоть как механизмом — каким были двери — это не то же самое, что начать все самому. Погнали дальше.
Он разворачивается, и через пару минут мы оказываемся возле той самой мастерской.
— Тоже твоя?
— Не-а. Именно тут я впервые понял, что такое инвестиции.
— Вот как, мистер Кристиан Грей?
— Сделаю вид, что не понял, о чем ты, — хохочет Дантес. — Друг мой, Андрей, грезил автомастерской. Он был рукастый черт, мы еще на мопедах с ним сошлись. Только не везло ему страшно. Не клеилось у него с работой после армии, с учебы поперли, еще и девчонка забеременела — рано стал отцом. Когда мы с ним познакомились, ему было уже за тридцадку, даже к сорока: двое детей, кредиты и мечта о собственном деле. А он прям старательный тип, все у него всегда чисто, болтик к болтику. Пахал в трех мастерских и на автомойке тачки полировал, концы с концами сводил. А иногда в гараже ковырялся — сам на себя какие-то мелкие дела делал.
Дантес так умело рассказывает, что мне не помешал бы попкорн.
— И вот я как-то сидел у него, смотрел как тот работает — ну виртуоз, правда! И спросил между словом, типа, сколько денег ему для счастья надо. А он мне — я посчитал, мол, два миллиона.
— И ты дал их ему?
— Я продал половину «Дверей» Славке и отдал деньги Андрею. Там было уже больше двух лямов. И Андрей сделал такой сервис, что весь город про него узнал: чисто, удобно, с душой и гарантией качества. Первое время все делал сам, потом пригнал каких-то умельцев. Окупался год, наверное, а мне пофиг было. На жизнь хватало, я его не торопил.
— А потом он отдал тебе долг?
— Отдал. И процент даже какой-то назначил. Я, если честно, восхищаюсь этим парнем. — Дантес качает головой, глядя на яркую вывеску мастерской. — Теперь в городе таких еще пять.
Тут и правда все на должном уровне сделано — я еще тогда заметила. Для меня мастерские всегда были грязным местом, где мужики на полу валяются и машинным маслом пахнут. Здесь даже на первый взгляд все чинно-благородно.
— Так, я жду продолжения! Что дальше? Неужели и про починку примусов не врал?
Дантес хохочет.
— И про эротические романы.
Не врал?
— Да не заливай, вот это точно чушь! — возмущаюсь я.
— Ладно, начнем с примусов.
— Гонишь!
— Нисколько.
Я заинтригована. Скинув туфли, с ногами забираюсь на сиденье, а Дантес лукаво поглядывает на меня. Мы мчим к... трамвайному депо?
— И зачем мы здесь?
— Был у меня дружок один, Тимур, — опять Саша начинает издалека. — Идеи у него всегда были одна безумнее другой. И однажды он пришел ко мне с какой-то херней. Бизнес-план был очень смешной, ну правда! Кафе в трамвае, который курсирует по городу — я честно в шоке был. Но он заливал так складно: принес мне визуализацию, обещал окупиться за год в худшем случае. Ему нужны были какие-то смешные деньги для такой махины, и я.. поверил в проект.
Дантес отмахивается, и я понимаю, что смешные деньги для него, вряд ли являются таковыми для других.
— А еще у него был, блин, целый трамвай! Он купил его по дешевке когда-то. Пригнал из Чехии, и тот стоял у него в арендованном ангаре пять лет. Тимур считал, что самое сложное — купить трамвай, а оказалось — это самое простое.
— Погоди, а сколько стоит трамвай?
Я пытаюсь представить, это ведь… трамвай!
— Ну тогда он купил его за полтос.
— Полтос чего?
— Пятьдесят тысяч долларов.
— Офигеть. Трамвай! У чувака был трамвай!
— Ага, и больше ничего, — улыбается мне Дантес. — И вот.
Он сверяется с наручными часами, будто сейчас должно грянуть какое-то шоу. Я затаиваю дыхание, и вуаля! Нам навстречу выезжает красный трамвай, подсвеченный гирляндами и с огромной надписью «Берлиоз» на боку.
— Берлиоз? Это правда твой трамвай? — я даже отстегиваюсь, чтобы припасть к окошку.
— Не мой, а Тимура. Пошли!
Дантес тоже освобождается от ремня, глушит мотор и выходит из машины.
Я чуть ли не бегу к алой махине, похожей на грузовик из рекламы «Кока-колы». Конечно, я знаю, что это — ночной трамвай-кафе, знаменитое место для свиданий. Его как-то хитро впихнули в маршрут вечерних рейсов, но ходил он по собственному. При этом билеты на него бронировали, наверное, за полгода.
Дантес подает мне руку перед высокими ступеньками (так мило, это чтобы я не убилась снова?), и мы поднимаемся в «Берлиоз», где нас тут же, рассыпаясь в любезностях, встречает девочка-официантка. Мы устраиваемся за один из лучших смотровых столиков, а уже скоро нам приносят фирменный грог и две порции клаб-сэндвичей с картошкой фри.
— Тимур конечно не отбился за год. И, кажется, даже за полтора. Вообще дело пахло ну почти провалом, пока внезапно на месте посадки-высадки посетителей кафе не открылась новая станция метро.
— То-очно, — припоминаю я.
— В других местах делать посадку запрещали, и это было страшно неудобно, потому что людям приходилось добираться до этой остановки на дорогущем такси. И тут вдруг как раз рядом появляется новая станция метро. Повезло, в общем.
Дантес ухмыляется, с такой легкостью говоря о бизнесе, а ведь для кого-то это может быть делом всей жизни.
— Очень быстро люди стали пользоваться случаем и брать билеты на «Берлиоза». Потом про него заговорили в СМИ, блогеры выложили фотографии в сети. Еще какие-то московские звезды прокатились и даже сняли в нем клип. В общем, дело пошло.
— И тебе вернулись деньги.
— Вернулись.
— С процентами?
— Да, с процентами. Ожидание окупилось сполна. Скоро, кстати, появится еще один маршрут, уже без моей помощи.
— Обалдеть!
Все это тяжело уложить в голове, слишком много информации. Дантес — крайне разносторонняя личность, я такого не ожидала. Думала, на пентхаус ему родители подкинули деньжат или что-то вроде того, а он сумел меня удивить.
И продолжает это делать.
— А вот и примус, кстати. — Он тычет в декоративную лампу, стоящую на подставке недалеко от нас. — Я его сам нашел в одном питерском магазинчике и Тимуру на день рождения привез.
— Блин, это потрясающе. Нет, честно! Я теперь жду историю про эротические рассказы!
Мы медленно катимся в трамвае по ночному городу, пьем грог и боремся за картошку фри на Дантесовой тарелке — свою-то я давно съела. Здесь и правда очень уютно и как-то даже по-особенному волшебно: салон обшит гладким деревом, подсветка заливает все алым цветом, играет приятная музыка. То тут, то там можно найти пасхалки от Булгакова, а самая главная из них — черный, как ночь, и огромный мейн-кун, видимо, по кличке Бегемот — восседает в углу на табуретке и свысока взирает на всех нас.
— Эротические рассказы — это скукота. Ты гуглила Ксюшу Саммер?
— Н-нет.
— Гугли.
Я достаю телефон, вбиваю имя в поисковике и уже на третьей букве фамилии выскакивает надпись вроде «Ксюша Саммер читать книги онлайн». А по запросу выдает целую кучу сайтов.
— Она существует!
— Ага, это моя одноклассница. Она никакая не Ксюша и уж тем более не Саммер. Катюха Левина. Мы с ней со школы дружили, но тогда она не эротические романы писала, а всякую подростковую муть. Это потом уже подсела на «восемнадцать плюс».
— Так а ты при чем? — Я уже чую, что он и тут приложил руку.
— Да просто помог ей. Никто в нее не верил, издательства не отвечали. Нужны были бабки на раскрутку и что-то там еще. Она даже не объясняла толком, а я не вникал — знал, что с этого никто не заработает.
— А она что? Заработала?
— Вообще, да. Ты можешь смеяться, но в жопу она послала романы, выпускает их, скорее, «для души». Зато пробилась в сценаристы и теперь пишет сериалы. Ей вроде бы нравится, и платят отлично.
— Ого!
— Но бабки она мне до сих пор торчит, коза. Да и хрен с ними: где-то убудет, где-то прибудет. Мне не жалко.
— Круто, что могу сказать. Ты хороший друг.
Я смотрю на Дантеса — любуюсь, как дурочка. А еще кайфую от того, что не прячу взгляд. Я пялюсь, будто имею на это полное право.
— Ладно, что там осталось? Бармен-повар-официант?
Отставив в сторону опустевший стакан, я потираю руки.
— Да, как раз приехали.
Дантес кивает за окно, и я догадываюсь, что увижу «Бонжур».
— Твой? — Мой голос уже не звучит удивленно.
— Нет, я просто в очередной раз отсыпал хорошему человеку деньжат.
— И все сложилось?
— Очень даже отлично сложилось, — подытоживает Дантес.
Трамвай останавливается напротив ресторана, мы, пританцовывая, направляемся к выходу, а нас торопят и подгоняют. Видимо, все рассчитано по секундам, и затяжные стоянки запрещены.
Как результат, пулей вылетев на улицу, я глотаю вкусный прохладный воздух и чуть шатаюсь от грога. Дантес сжимает мою руку, привычно усмехаясь.
— Не идем внутрь? — спрашиваю я.
— Нет, нам все вынесут.
И это правда — уже через пару минут к нам, кутаясь в кофту, выходит официантка с пакетами.
— О, Сань, я уж думала тебя ждать придется. На, держи.
Она не флиртует, говорит по-свойски, и я этому рада — мое прекрасное настроение сохраняется. Девчонка передает Дантесу фирменные пакеты, какой-то контейнер и открытую бутылку вина. Машет на прощание и быстро убегает.
Все это кажется чертовски нереальным и даже сказочным. Будто Дантес — герой сериала и договорился с целым городом, чтобы всё в этот вечер работало на него.
— Чин-чин! — Дантес поднимает бутылку, а затем делает глоток прямо из горла и передает мне.
Алкоголь на улице? Он в своем уме? Конечно я не спорю и поддерживаю.
— Значит, теперь ты просто живешь за счет процентов с тех, кому когда-то помог? — отпив кислятины, говорю я.
— Что-то вроде того. — Дантес хватает мою руку и тащит за собой по тротуару.
Романтично!
— Есть и другие?
— Ага, то тут, то там... Я верю в ребят. Все, кто приходит за помощью, чаще всего ее получают. Для жизни мне немного нужно. Квартиру я купил удачно и не скажу, что дорого для такого места и этажа. Я выбирал сразу такую, чтобы долго жить и наслаждаться, а до этого всегда снимал. Машина у меня первая и менять ее я не планирую. В отпуске я особо не трачусь, не люблю дорогие отели. Вечеринок на миллион не устраиваю…
— Пивас и «Имаджинариум»? — вспоминаю я.
— Именно. У меня даже пес и тот без документов за десять тысяч. — Дантес жмет плечами.
А я, блин, с каждым словом люблю его все больше. Чертов подлец, как можно быть таким?
— У меня не все всегда прям удачно складывается. Ну, например, я как-то вложился в бизнес жены друга — салон красоты. Так вот она прогорела. А потом пришла и сказала, что хочет попробовать еще раз и теперь уж точно получится! Я вспомнил свои мопеды и снова дал ей денег.
— И как?
— Да опять все просрала. — Он машет рукой в сторону воображаемой владелицы салона.
— Ты же так обнищаешь! — хохочу я и делаю еще один глоток вина. — Может, и в меня вложишься? Я тебе и бизнес-план напишу и даже что-нибудь покажу, а?
Я играю бровями и дую губы, а Дантес смеется в голос. Он обнимает меня за плечи, перемещается за спину и крепко прижимает к груди. Это так приятно — я будто кутаюсь в него. Глубоко вдыхаю и жмурюсь.
— С удовольствием вложусь, сколько хочешь. — Он целует меня за ухом. — Всегда ведь есть запасной план.
— Это какой? — почти мурлычу я.
— Друг, который занимается навозом.
— Чем-чем? — удивленно вскрикнув, я вырываюсь и разворачиваюсь лицом к навозному инвестору. Романтика как-то быстро пропадает.
— Навоз, удобрения. Знаешь, сколько я имею с него в месяц? Как раз это может обеспечить меня до конца жизни. Навоз — вечен!
Дантес с важным видом тычет пальцем вверх, а я мысленно записываю его слова в сборник великих цитат великих людей.
— Что еще вечно? — просто для слова спрашиваю я.
— М-м… еда. Обожаю вкусно поесть, еда вечна и бесконечна. Ты!
— Я? — остановившись, я опираюсь плечом о фонарный столб.
Дантес кивает.
— Не смотри на меня так, — улыбается он, — даже если я глупость сказал. — Он вдруг подпрыгивает и размахивает руками. — Слушай, а если
Я смеюсь, как я смеюсь! Смеюсь, но даже сейчас думаю о том, что Дантес так легко раздает обещания. Слишком.
Мы гуляем, наверное, еще четверть часа и болтаем о ерунде, а потом нас забирает таксист и везет в сторону дома.
— Что дальше?
— Романтический ужин, конечно.
— В квартире?
— Бери выше, Пушкина!
И что может быть выше пентхауса?
Пьяненький мозг плохо генерирует идеи, но я уже без ума от этого вечера и этого мужчины.
Глава 19
Я не думала, что боюсь высоты ровно до этого момента. А теперь мы с Дантесом выходим на залитую сумерками площадку с видом на целый город, и у меня невольно сжимаются булки. Мама дорогая!
— Прыгай, — зовет Саша, потому что мы проникли на крышу не совсем уж правомерно и сейчас мне нужно сигануть на два метра вниз. Прямо к нему в объятия. Но у меня от одной мысли кружится голова.
— А может, не надо? Я-я… Здесь холодно, может, у тебя или у Робертовны поужинаем?
Я вру — да, гуляет ветер, но даже он греет. Здесь тепло и невыносимо красиво: горизонт подсвечивает розовым, и в голове сама собой вспоминается песня про малиновый закат. На небе уже вырисовывается силуэт луны, город постепенно заливают огни. Боже, я и правда скоро заговорю, как Пушкин, но здесь слишком красиво — аж зависаю немного.
Красиво и о-очень страшно. Я, кажется, никогда не была на такой высоте! Да, и самолетами не летала. Кстати о них, а самолет не снесет нас вместе с нашим ужином?
— Слабо? — ухмыляется Дантес снизу, и его ямочки на щеках с длиннющими ресницами соблазняют сильнее каменного пресса Момоа и острых скул Малфоя.
— Нет, — рычу я, а у самой ноги дрожат, и сердце бьется навылет.
Зажмурившись, я все-таки спрыгиваю, пока не передумала, а Саша ловит меня. Ловит и, удерживая на весу, целует. С ходу проникает языком в рот и делится сладким вкусом эклеров, которые я скормила ему в машине по дороге сюда. Даже сейчас вспоминаю и стону, потому что мужчина, который ест с твоих рук — это, оказывается, до жути сексуальное зрелище.
Почему же так хорошо? Почему именно с ним? Почему я не могла запасть на кого-то попроще, например, нашего охранника внизу? Ну и пофиг, что тому под пятьдесят и он седой, зато толпы фанаток разгонять не пришлось бы. Готовила бы ему оливье с котлетками на рафинированном масле и складывала каждый день с собой. А тут…
Тут такое не прокатит. Каждый миг как на пороховой бочке.
Тело от пары прикосновений воспламеняется и горит, будто побывало в жерле вулкана, будто его перемололо в пепел. Я продолжаю двигать губами, даже когда Дантес отстраняется от меня. Тянусь к нему — тот ухмыляется. Он берет меня за руку и ведет в состоянии аффекта вперед, к самому краю, еще и усаживается на парапет!
— Давай ко мне, тут невысоко падать. Этажом ниже смотровая площадка.
Он кивает за спину, а я бочком и мелкими шажками подхожу ближе, чтобы проверить. Парапет-то широкий, но внизу больше тридцати этажей! Как можно быть таким спокойным?
Я впиваюсь пальцами ему в плечи и чуть наклоняюсь вперед, а он… он, блин, пугает меня!
— Бу! — выдает и играет на ребрах щекотку, зато я в ответ ору так, что мой крик разносится эхом, наверное, по всему городу.
— Да как ты! Дурак! Я же! А-а!
Дантес, игнорируя мои вопли, перехватывает под коленками и сажает к себе как маленькую.
— Поедим, Саш? У меня на тебя и кровать грандиозные планы. — И такое что-то в его взгляде горячее проскакивает, что бабочки в животе тут же превращаются в мелких чертят с вилами.
Он прихватывает зубами кончик моего носа, и пожар внутри резко сменяется щемящей нежностью в груди. Ну что за контрасты? Что же он творит?
Уже через пару минут мы сидим напротив друг друга, а между нами лежат разложенные на бумажных пакетах блюда из «Бонжура». Тут и утка, которая мне в прошлый раз понравилась, и какие-то салаты новые, и десерт сладкий. Пока я достаю одноразовые приборы, Саша жонглирует пластиковыми стаканами, предназначенными явно не для вина. Я смотрю на темно-красную жидкость, которая льется из литровой бутылки, а попробовав, улыбаюсь — сидр. Вишневый.
— Конечно до того, что варит твой Кокос, далеко, но…
— Мне нравится. — Я киваю и, все еще с опаской поглядывая в сторону вечернего города, заливаю в себе половину «бокала».
Что? Это все нервы. Дантес и высота — слишком гремучая смесь.
— Твоя очередь.
— Что? — Я с трудом отрываюсь от сидра и смотрю на Сашу.
— Ну мы весь вечер говорили обо мне, а о тебе выяснили всего лишь, что ты трусиха и боишься высоты. —
— Да я открытая книга, — улыбаюсь ему, кусая губы.
— А я не хочу читать, хочу слушать, — подбадривает он, — мне нравится твой голос.
Я краснею. Не от смущения, нет, скорее, закипаю от внутренних противоречий. Потому что очень хочу отпустить ситуацию и наслаждаться жизнью, но каждый раз будто бы обманываю себя. Когда чувствуешь всем открытым сердцем, тяжело смириться с мыслью, что твой
— По-моему, я уже говорила, что бросила универ и собираюсь в кулинарный, — Дантес кивает, — родители, конечно, были в шоке. Они воспитали математика, сами были такими, даже учились в одной группе. Правда, ни больших денег, ни особого счастья им это не принесло. Но меня волновала только реакция деда, а тот сказал: хочешь быть поваром, значит, станешь им. И потащил на дачу. Бенз все выходные учил меня тартар готовить, чтобы я никого не отравила.
— Дед у тебя классный, — с тоской в голосе говорит Саша, и я понимаю, что он, должно быть, тоже скучает по своему. Он ведь так мало рассказывает о семье, но про деда — с любовью.
— Я, кстати, мечтаю попасть в «Бонжур» на стажировку. Для меня было шоком, когда ты привел меня полураздетую и ненакрашенную в это святое место. Мне казалось, я осквернила мечту о нем.
Да, я пытаюсь отвлечь Дантеса, чтобы он не ушел от меня глубоко в мысли, и вроде бы даже выходит. Улыбка снова прилипает к его лицу.
— Ты слишком хорошенькая, чтобы что-то осквернить присутствием.
— Сегодня день комплиментов? — дразню его в ответ. — Тогда у вас, товарищ сосед, очень красивый, — я опускаю взгляд на ширинку, — фасон джинсов.
Дантес смеется — заливисто, звонко и от души. Я выдыхаю, потому что гнетущая атмосфера развеивается, как будто и не было ее.
— Я помогу тебе.
— Что? — Опять попробуй расшифруй.
— Со стажировкой. В «Бонжуре».
— Еще чего, — я даже округляю глаза. Мне эти подачки для Иришек не нужны. — Не надо, я…
— Слушай, Саш, — резко прерывает меня он, — я просто замолвлю за тебя слово. Дальше дело за тобой. Я хорошо знаю шеф-повара и управляющую. —
— А почему
— Потому что это ты.
Чего?
Я застываю с приоткрытым ртом и не могу собрать буквы в слова. Бум — нокаут! А гад-Дантес вытирает уголок моего рта — опять я поела, как свинья?
— Ч-что… я?
— Потому что ты мне нравишься. Понравилась сразу.
Нет, этот день, вечер — а еще ночь впереди — точно вывернут меня наизнанку. Он решил окончательно меня добить?
— Ты все еще надеешься на крышесносный минет? — выдаю я уже смелее, и Дантес негромко смеется, качая головой. Мол, что с тебя взять — не ожидал другого. — И в телескоп наблюдал за мной, потому что я тебе нравлюсь?
Мне безумно приятно смаковать это слово: нрав-люсь. Я ему нравлюсь. Как же кайфово его повторять.
Саша в голос ржет.
— Так и думал, что ты успела засунуть везде свой нос.
— Ага, а ты сейчас скажешь, что звездочет?
— Нет, я вроде не врал тебе.
Ох, как это подкупает. Я даже выдохнуть забываю и в результате кашляю сидром в бездну.
Я шикаю на внутренний голос и отдаюсь чувствам, которые разрастаются в сердце. Мне уже конец. Там чертовы лианы опутали орган, как в джунглях. Не высвободиться от Дантеса. Уже нет.
— Парни прислали на день рождения. Я им на старте помогал.
Робин Гуд, блин!
— С телескопами?
— Нет, они рыболовный магазин открывали.
— А телескопы при чем?
Дантес пожимает плечами.
— Они уже и тостеры из Китая заказывали, и семечками пытались промышлять. Я ничему не удивляюсь.
Я тоже.
— Ненавижу рыбалку, — вспоминаю я чудо-походы с дедом и его бандой.
Эти неженки заставляли меня копать червяков и насаживать их на крючки! Видите ли, по их части была уха и настойки. О, и какова же была подлость, когда однажды они реально наловили рыбы, а я потом все это чистила. Вечером уже сама им активно подливала в стопки, только бы побросали удочки!
— Не стоит разбивать мне сердце, — я в каждой фразе Дантеса нахожу подтекст, — мы ходили на рыбалку с дедом по выходным. На левый берег, в самые заросли. Рыбалка для меня — это чистая любовь.
И бинго — я опять слышу другое.
— А ты, значит, веришь в нее? — спрашиваю Дантеса, а он притворно играет бровями, ожидая пояснений. — В любовь?
— Конечно, — отвечает суперспокойно.
Я удивлена, и, видимо, это слишком заметно.
— А есть те, кто не верит? — нахмурившись, спрашивает он.
— Да полно, — я неопределенно машу рукой в сторону уже залитого огнями города под нами, — те же Иришки твои.
— Могу с уверенностью сказать, что как раз каждая из них верит. Побольше некоторых, — звучит с явным укором. — Да и остальные врут. Кто бы не хотел иметь человека, который будет твоим на все сто процентов? Чтобы и друзья, и любовники? Чтобы и в радости, и в горе?
О как. Меня прибивает его монолог. Слишком неожиданно услышать от него подобное. Я уже давно нарисовала образ сексуального злодея в голове, а у того внезапно оказалось сердце. И вот как с этим дальше быть?
— А те, кто говорит, что не верит в любовь, скорее всего, слишком гордые, чтобы признать, что когда-то им сделали очень больно.
— А тебе было больно? — вырывается у меня, прежде чем я соображаю, что не хочу знать ответ.
— Конечно. —
Да, сейчас он скажет что-то про то, что нужно жить дальше.
— Жить дальше, — вторит голосу в моей голове Дантес. Он улыбается мне, а я… я уже почти готова разрыдаться от нахлынувших эмоций.
— Идеальный ты слишком, — я злюсь, и звучит это довольно раздраженно, но ему, кажется, все равно. — Еще скажи, что детей любишь.
— Люблю, — соглашается так легко, что у меня выворачивает внутренние органы. Именно так, не совсем красиво и неприятно. — Дети — цветы жизни.
Знаю, что мне всего лишь девятнадцать, но мысленно я ему уже родила. Двоих как минимум. И у пацана его глаза.
— А хочешь? Ну, детей? — продолжаю я, и он смотрит как-то настороженно.
— Надеюсь, ты все-таки на таблетках, потому что забот мне пока хватает, — Дантес наконец расслабленно улыбается, и я понимаю, как, должно быть, выглядел мой вопрос со стороны.
— Да, я… — Я прячу глаза, пытаюсь занять дергающиеся руки и что-то выдавить из себя. — На таблетках. Ага. Это… гипотетический вопрос.
— Тогда гипотетически хочу.
— А заботы какие у тебя? — внезапно поймав волну, я вдруг перехожу в наступление. Не хочу чувствовать растерянность. — Иришки твои? Или это наоборот — секс без забот?
Дантес впервые не улыбается мне в ответ, он ничем не выдает эмоций.
— Лезешь не в то болото, Пушкина.
Лезу. Даже без забродов. Уже тону, запутавшись в тине.
— Ты же наверняка все сама придумала в своей симпатичной голове, — произносит он, протяжно вздыхая, будто очень сильно устал. — Но если все еще хочешь знать, они просто скрашивают ожидание.
— Так ты, значит, ждешь, ищешь? Кого? Ту самую единственную?
— Письмо из Хогвартса, Пушкина! — смех Дантеса мне вены режет. — Единственную не ищут. Единственная…
— Сама тебя находит? — продолжаю за него и в тайне надеюсь, что он подтвердит, что добавит, мол, такие встречи непременно происходят в лифте.
— Мне кажется, что единственную ты всегда узнаешь и безо всяких поисков. Ты же с ней будто всю жизнь знаком.
Тут же невольно вспоминаются слова блондинки о том, что она знает Дантеса с детства или вроде того. И это больно.
— Тогда зачем Иришки? Если твоя… если она уже как бы есть…
Боже, как же тупо звучит! Я стараюсь взять себя в руки, но не уверена, что выходит. Ну почему он не сознается? Гад. Сказал бы уже: «Да, я люблю свою блондинку, а с тобой просто время провожу — чуть больше, чем с остальными». И дело с концом.
— И как ожидание? — Я даже изображаю что-то вроде снисходительной ухмылочки.
— Утомительно, на самом деле.
— Не знала, что трахаться днями и ночами — это так скучно. —
— Не скучно, я сказал, а утомительно, — он поправляет меня учительским тоном. — В какой-то момент все теряет смысл. Когда долго не срастается, пропадает желание подстраиваться под кого-то, заботиться. Ты просто берешь свое. Потому что дают.
Усмешка срывается с моих губ.
— И неужели ничего ни разу не ёкнуло?
— Ёкало. Но ничего не получалось, — добрались и до блондинки, походу, — или я не устраивал.
Как такое возможно?
— И ты так просто сдавался? А как же бороться за свое счастье?
— Глупо стучаться в закрытые двери. — Я прыскаю на слова Дантеса, и мне ни капли не стыдно. — Я не буду навязываться никому. Если оно «твое» и «для тебя», то никуда не денется. У меня одинаковые принципы для жизни и бизнеса.
Мое по-малолетски огромное сердце не устраивает Дантесов цинизм.
— Ты сказал «искал, ждал». Все в прошедшем времени. Неужели кого-то нашел?
Да, я открыто намекаю на себя, потому что дико, до дрожи хочу взаимности. Ну или хотя бы правды и откровенного: «Да, нашел, Машу. Проваливай!». Ожидание убивает меня.
— Может быть, но…
Ох уж эти но!
Если он сейчас ляпнет хоть что-нибудь о блондинке, я спрыгну на фиг. Или нет, я его сброшу! Точно!
— Не понимаю, что ей надо.
Да любой нужен ты! Даже блондинке, просто она дура и не сообразила еще.
— А если бы она, та… — я почти решаюсь на отчаянный шаг спросить Дантеса в лоб.
— Если бы да кабы, — возмущается он, а мне кажется, что я это где-то слышала, — хватит уже. Я живу настоящим моментом и тебе советую.
— Хм. — Может, не все потеряно, и у меня есть надежда? — Значит, воробей в руках? Не журавль в небе?
— Господи, этому столу больше не наливать. — Дантес снова тянет меня к себе, отставив полупустой стакан с третьей порцией сидра в сторону. — Какие воробьи и журавли, когда у меня тут курица на чужом «Ауди», красивой задницей разбомбившая мне фару?
Я вроде бы возмущенно отбиваюсь от его рук, но сама улыбаюсь, как дурочка. А стоит ему поймать мои губы, просто сдаюсь. Я так устала сопротивляться — сдаюсь и теряюсь в его взгляде, которым он будто бы что-то пытается донести до меня, но я слишком глупая и влюбленная, чтобы сейчас хоть что-то понять.
Я хочу его. Всего. И полностью. Хочу обглодать до костей, хочу зацеловать до остановки дыхания. И я свободно ведусь, когда он тянет меня забраться к нему на колени. Даже выгибаюсь, чтобы теснее, ближе, жестче.
— Что ты там говорила про крышесносные минеты? Как насчет одного?
— А ты уже наелся? — Киваю в сторону полных тарелок. — Силенок-то хватит выдержать?
— Я сейчас тебя съем! — он хрипит и набрасывается на мой рот с такой силой, что теперь боюсь задохнуться я сама.
Его пальцы цепляют края моей футболки и тянут вверх. Губы через пару мгновений обрушиваются на грудь — ласкают и тянут, целуют и больно щиплют нежную кожу.
— Снова без лифчика, — от его голоса вибрируют соски, — невыносимая.
Я запрокидываю голову, наслаждаясь каждой блаженной секундой. Пытаюсь сосчитать звезды, но на каждой второй сбиваюсь к чертям. Боги, что может быть лучше, чем это? Особенно с таким адреналином на высоте — я вроде бы и смирилась, но все равно щекочет нервы.
— К черту минеты. Малыш, привстань, — слышу я сквозь гул в голове.
— Что?
Дантес сам приподнимает меня за бедра одной рукой, а второй судорожно дергает молнию джинсов вниз. Божемой. Нет, это
Я опускаюсь на его член без спроса, не подготовившись, и мы оба шипим. Плевать. Сцепив ноги у него за спиной, я крепко хватаюсь за его плечи и немного откидываюсь назад, чтобы глубже-точнее-смертоубийственней.
Он помогает мне двигаться, но я бы справилась и сама. Я на таком кураже, какого никогда не было. Я хочу его — целиком и полностью, без остатка. Я хочу быть его курицей, воробьем, кем угодно, лишь бы нужна была. Я хочу быть с ним.
— Хочу… с тобой… — бормочу я несвязно, но он будто бы понимает, кивает мне.
Мозг фиксирует каждую деталь: теплый ветер, запах дыма — откуда бы он ни взялся, сладкие губы Дантеса с привкусом вишни, его пальцы, раздирающие кожу на моей заднице. Все это уже так глубоко.
Я его уже не вытравлю из себя. Бесполезно пытаться. Не буду.
— Это… боже! — Мой язык заплетается, но в интонациях все чувства.
Дантес ускоряется, подмахивает моим движениям.
— Кончи для меня, — просит он.
И это снова происходит. Распад на атомы, а затем рождение сверхновой. И каждый, абсолютно каждый раз это сильнее, чем в прошлый. Если мощность оргазмов растет с моей любовью к нему, то скоро я должна буду просто взорваться к чертям собачьим. Ага, и вместо Саши Пушкиной останется всего лишь мокрое пятно на асфальте.
Дантес улыбается, даже не пытаясь выйти из меня. Мы так и сидим, соприкасаясь носами, тяжело дышим да улыбаемся.
Я ведь и правда счастлива. Сейчас, с ним.
— Слушай, ну ты, кажись, переписала историю.
— Ты о чем?
— Дантес повержен. Пушкиной.
До меня доходит с задержкой, но когда доходит, крыша взрывается моим смехом. Я смеюсь так, что сводит живот. Или это Дантес, член которого твердеет прямо во мне?
Ну, видимо, до секса в кровати мы сегодня не доживем.
Да и хрен с ней!
Глава 20
Утром следующего дня я собираюсь на прогулку одна, потому что Дантес решил поработать. Вообще-то я и правда отнимаю у него чертовски много времени и сама уже пару тренировок Фели пропустила — Робертовна будет рвать и метать.
Забрав с собой выклянченные-таки цветочки, я оставляю Дантеса сидящим за ноутбуком, недолго любуюсь им и бегу к себе переодеваться. После быстрого душа опускаю букет в вазу посреди гостиной, залипаю снова, а затем спускаюсь во двор. Хотя цветы я, наверное, обрекаю на быструю и голодную смерть — уже ведь обосновалась у соседа.
Офелия, как и я, грустит немного — ей без носорога тоже жизнь не мила, и мы вяло шатаемся между столбами и площадками. Потопчемся тут, побродим там. Останавливаемся мы у лавочки, на которой, как стайка озверевших воробушков, сидят местные бабули. Они умиляются Феле и ее мордашке, начесывают той бока.
Знаете, сначала я понять не могла, откуда в элитной новостройке типичные бабушки с семечками и в платочках, а потом оказалось, что обеспеченные детки вывезли их из деревень и поселили тут в комфортабельных однушках, чтобы внуков сдавать на хранение. А что, удобно!
Бабули двор обжили и уже во всю перемывают косточки богачам. Так что я торможу и невольно прислушиваюсь, хихикая про себя.
— А ты, значит, Робертовны внучка? — спрашивает одна, а щурятся они хором.
— И с Карлсоном нашим у тебя дела? — особо наглая бабка хитро улыбается, и я прыскаю.
— Карлсон?
— Мальчишка наш! Карлсон с крыши. Ой, мы его любим...
Я понимающе киваю. Кажется, Дантес был прав, люди его любят. Это я не сразу разглядела. Ну хотя ладно, пресс я оценила с первого взгляда.
— Вы про Дантеса? — настороженно улыбаясь, интересуюсь у них, но меня игнорируют.
— Ути, какие ушки! — Офелия уже растянулась на коленях у подружек.
— А вот и Карлсон, — заводит песню другая. — Ой, ну детки у него загляденье. Особенно девочка, скажи же?
А, нет, видимо, не про Дантеса. Наверное, у меня совсем мозги поехали на нем.
Забрав Офелию, я ставлю ее на землю, пристегиваю поводок обратно и отключаюсь от сплетен. Это мне не интересно.
— Волосы какие красивые, да? И глаза! Прямо копия папаши, — трындят без остановки.
— Здрасьте, — одновременно, как болванчики, кивают бабули кому-то проходящему.
— Здравствуйте, — отвечает женщина.
Я не вижу ее лица, поднимаюсь с колен, когда та уже спиной ко мне вышагивает в сторону подъезда.
— Здра-асьте! — тянут дети.
Мальчик и девочка с пугающе синими глазами. У них очень темные и заметные издалека ресницы, а радужка кажется обжигающе ледяной.
И такой знакомой, что я хмурюсь.
Дети хихикают и тычут пальцами в Офелию, но не подходят.
— Ливочка, Лёва, шустрее давайте! — зовет их мать, остановившись у ступеней.
Она оборачивается, и я реагирую мгновенно, снова склонившись к Офелии. Потому что это, черт возьми, Маша, блондинка Дантеса.
Недолго думая, я срываюсь с места и почти бегу к баскетбольной площадке. Оттуда все еще видно дом, но уже плохо видно меня. Я достаю вкусняшки и начинаю безмолвно отвлекать Офелию, которая прекрасно понимает жесты — сидеть, лежать, умри, танцуй, а сама, как завороженная, пялюсь на макушки детей.
И наблюдаю прямо-таки явление Христа народу. То есть Дантеса бабулькам.
Твою мать!
Я непроизвольно приседаю, хотя меня уже и так можно спутать с мусоросборником. А Дантес в это время выходит вальяжной походкой из дома и под умиленным взором дворовых сплетниц тянется к «Ливочке» и «Лёвушке» (что вообще за имена такие?), которые кидаются его обнимать.
Предатель клюет блондинку в щеку, та ерошит его волосы — совсем как я вчера! Ну прямо милейшее семейство, чтоб их!
Поработать он хотел.
Поработать!
Поработать?
Да конечно!
Единственную он свою ждал, а не работал.
Теперь вчерашний разговор начинает играть совершенно иными красками — дети, заботы, ожидание и поиски. Да, вот он его журавль, а я курица. Даже не воробей, потому что так просто уже не улечу.
Мне больно настолько, что я опускаюсь коленями на асфальт. Глаза режет, будто шампунем залиты, а по щекам сами собой бегут слезы. Да столько, что уже льются по шее и затекают за шиворот.
Черт, черт, черт!
Лишь бы соседки не увидели меня в таком состоянии, а то вопросов будет!
Распустив хвост, я прикрываюсь волосами и иду к подъезду, в котором уже скрылась счастливая семейка. Сквозь стеклянные двери наблюдаю, как они входят в лифт, и сворачиваю к другому, который ходит только до двадцать пятого этажа. Поднявшись, бегу с Фелей на руках через три ступеньки и прямо на ходу с яростью дикого тигра блокирую контакт Дантеса, который занесла в память только вчера. Почему-то это кажется мне очень важным.
Я просто физически не выдержу лжи. Как и его имени с дурацким сердечком, если то высветится на экране моего телефона.
На финишной прямой я уже задыхаюсь так, что планирую упасть в обморок. Трясущимися руками открываю дверь и, едва сдерживая рвущиеся наружу рыдания, залетаю в квартиру. Запираюсь на все замки и стекаю на пол, а уже через секунду реву что есть сил, уткнувшись в Офелию, как в носовой платок. Но недолго.
Черт! Я в ужасе вздрагиваю, заметив тень.
Я не одна.
Прямо напротив в костюме пудрового цвета и с идеально затянутым хвостом стоит Эмма. Стоит и смотрит на меня широко распахнутыми глазами.
— Саша? Что случилось?
Я уничтожена. Напрочь. Наповал. И все-таки историю не переписать. Пушкина убита подлой пулей Дантеса.
— Сашенька. — Эмма гладит меня по голове вот уже третий час, как мне кажется. Уложила в кровать, принесла чай с травами (а лучше б с коньяком), а теперь сидит на краю в уже помятом костюме и перебирает мои волосы. — Я понимаю, все понимаю.
Она не мучает меня вопросами и на том спасибо. Просто держит за руку, хотя явно заметила, что мы с Офелией не ночевали дома — это видно невооруженным глазом. И только сейчас, когда я почти успокоилась, тихонько шепчет мне:
— Карлсон?
— Вы все его так зовете? — гундосо усмехаюсь я.
Мой нос распух, уголки глаз щиплет, щеки и вовсе стерты от слез. А Эмма кивает мне.
— Он ведь живет на самом верху, вот все так и шутят. Мужчина в расцвете сил...
— Я думала, вы с ним на ножах, — кусая губы, бормочу я еле слышно.
— Да, но это у нас с ним по любви.
— А у него правда есть дети? — Я шмыгаю носом и тянусь за водой. От рыданий у меня жутко гудит голова.
— Я не знаю, — она качает головой, — но я много раз видела у него этих двоих. Девочку и мальчика. Очень красивые детки. Он с ними часто возится. Мы как-то даже скандалили, что он автокресла на парковке разложил и дорогу мне перегородил. А еще я помню, его мальчик велосипедом своим краску на заднем бампере моей «Ауди» отколол.
Я замираю. Так краска была отколота раньше? И он знал! Чертов обманщик.
— Мы тогда страшно поссорились. По версии Карлсона, я чуть ребенка его не задавила, а по моей — он за своим ребенком не следил. — Эмма неопределенно пожимает плечами. — Неприятная была ссора. Правда, потом он приходил мириться, и мы с ним вместе пили вино. Молча. На крыше.
Я себе даже представить этого не могу. Вернее могу, но на месте Эммы вижу себя.
— Тогда я решила, что это все-таки его дети. До этого думала, что просто сплетни.
Я киваю.
Значит, он в разводе? Или вообще не разводился? Может, просто в ссоре, и ждет ту самую журавлиху и воссоединения с журавлятами? Конечно сейчас ему дети другие не нужны, у него и своих валом! И вообще все у него хорошо, а я так — курица в курятнике.
Больно пиздец!
— Саш?
— А вы почему тут? — перебив Эмму, устало спрашиваю я.
Моя голова лежит на ее коленях, слезы и сопли пачкают ткань, но всем почему-то пофиг. Происходящее успокаивает, будто я дома у деда оказалась — только там мне бывало так хорошо.
— Да наметилось важное мероприятие через неделю. Мы очень долго ждали одобрения и внезапно получили. Вот я и сорвалась. Да и Милан надоел.
Милан надоел? Я глухо смеюсь и тут же покашливаю.
— Но я надеюсь, ты меня не бросишь? — вдруг говорит Робертовна.
— И зачем я вам? — от удивления даже заставив себя подняться, я сажусь в кровати и скрещиваю по-турецки ноги. Робертовна тоже.
Потом она делает жест рукой, мол, что-то вспомнила, и, медленно покачивая бедрами, идет в коридор. А возвращается уже с двумя бокалами и бутылкой.
— Я ведь купила просекко! Повод есть, так что открывай.
Она подбирает мечущуюся из угла в угол от недостатка внимания Фелю и плюхается обратно на кровать.
— Зачем-зачем, — ворчит под нос Эмма, — ты мне нужна. Я обещала, что ты работаешь до августа. Так и будет. Знаешь, я посмотрела на итальянских женщин, и у них у всех есть ассистентки. Не такие, как у меня в журнале, а просто милые девочки — с сумочкой, с собачкой, в костюмчике. Очень мне это понравилось, так что будешь моей ассистенткой.
Звучит безапелляционно, но я как-то и не собиралась возражать. Да хоть трубочистом. Только…
— А жить можно к деду вернусь?
Эмма смотрит на меня долгим печальным взглядом, и я думаю об их с дедом истории. Вот как никогда понимаю кого-то. Как же больно им, наверное, было!
В голове крутятся его слова… как там? Ртуть в легких? Сердце из груди?
Все так, именно так, деда.
— Не хочу его….
— Я поняла, — перебивает меня Эмма довольно жестко.
После мы чокаемся и пьем просекко — один бокал за другим. Эмма рассказывает совершенно скучные истории про показы, магазины, скидки и что-то там еще. То ли сезон сейчас модный, то ли не сезон — я не запоминаю, но ее болтовня успокаивает.
— Пошли-ка на смотровую. — Чуть подвыпившая Эмма тянет меня за руку, а я хмурюсь и сопротивляюсь.
— Как? На крышу?
— Не-ет! Пусть на крыше Карлсон живет, а мы… Погоди, а я что, ключи от смотровой тебе не оставила?
На мои мотания головой она закатывает глаза, а потом накручивает на голове какой-то тюрбан, осматривает меня и решает, что — дословно — «так дело не пойдет». Робертовна на моих глазах беспощадно потрошит чемодан и кидается в меня юбками, платьями, кофточками.
Мы закрепляем каждую примерку тонким «дзынь» и громко хохочем. Я то и дело кривляюсь, меняя странные наряды, а Эмма вечно хлопает в ладоши и восхищенно вздыхает. В итоге я остаюсь в красном шелковом платье, конверсах и с тюрбаном Эммы на голове. Она каким-то неведомым образом оказывается в моих рваных джинсах и дедовой футболке. Кстати, Робертовна в отличной форме. У нас даже размер примерно один, так что обмен проходит успешно.
Чтобы закончить образ, я плету Эмме две косички, пока она открывает очередную бутылку. Это странно и неожиданно, но рядом с ней я ощущаю такой подъем на душе, что я… да я, кажется, уже люблю просекко!
— Теперь куда? — спрашиваю я, размахивая бокалом, и пара капель падает на пол, а Феля тут же слизывает их.
Эмма достает связку ключей и ведет меня к вечно запертой двери, которую я считала кладовой.
Но-ни-хрена-ж-себе!
Да у меня челюсть отвисает, когда двери разъезжаются, и я понимаю, что жила в... десятой части квартиры? Ну, где-то так.
— Это что?
— Это моя половина, — скромно обзывает свои хоромы Эмма.
— А это… — Я оглядываюсь назад, откуда мы пришли.
— Это гостевая, мне так удобнее.
Ну конечно логично, что я не спала на кровати Эммы и не мылась в ее ванне! Правда, я об этом и подумать не могла. Только раз у меня мелькнула мысль, что гардероб у Робертовны хоть и большой по моим меркам, но для богатой модницы маловат.
— Когда Карлсон не продал мне квартиру сверху, я разобиделась, — пьяно поясняет Эмма и зовет меня кивком головы в свой дворец, — и купила три квартиры. Ту, где жила ты, эту и еще одну выше. В общем, в итоге я окружила его с трех сторон. — Она так мило хихикает, прикладываясь к бокалу. — Все это объединили в одну большую двухэтажную квартиру с оранжереей и выходом на смотровую и… вуаля! У меня нет крыши, но зато есть это.
Мы как раз выходим на красивую площадку. Вид тут скромнее (мне есть с чем сравнить, блин), зато отделка куда круче: пол обшит деревом, будто палуба корабля, повсюду стоят горшки с цветами, плетеные кресла и столики. Даже подвесные качели есть!
— Вау! — я не пытаюсь скрыть восторг. — А что у вас еще тут есть?
Я сама знаю, что глаза у меня горят. Потому что это и впрямь похоже на сказку про дворец и крестную фею.
— Сауна, спальня, еще одна гостевая, большой гардероб, моя, как я ее называю, обувная — святая святых! И… караоке.
— Кара... караоке? — не верю я своим ушам.
— Да, — торжественно кивает Эмма, а я мысленно потираю ладони.
— Ну вы же знаете. — Я поднимаю просекко, вроде как произнося тост с еще одной непочатой бутылкой в руках. — Что все всегда заканчивается в караоке?
Эмма громко хохочет, а спустя четверть часа мы уже поем «Тропикану-женщину» на два голоса. И мне реально легче. До утра мне почти хорошо.
Глава 21
Утром Робертовна обещает отвезти меня к деду. Она в черных очках, у нее страшное похмелье, а я помираю вместе с ней. За руль никто из нас, естественно, не садится. На место водителя Эмма вызывает незнакомого мужчину по имени Славушка — на вид ему под пятьдесят, но я тоже зову его так. Наверное, после вчерашнего: ночью он дважды привозил нам с Эммой горячительного для продолжения банкета.
О да, это был самый настоящий загул. Мы проторчали в караоке часа два. Потом Робертовна учила меня краситься, и я поражалась, как она дрожащими от вина руками рисует такие ровные линии у меня на глазах. Потом мы ели на террасе шаурму из круглосуточной доставки и заляпали в соусе пиджак Эммы от «Шанель». После смотрели сопливый фильм, и так и уснули — поперек кровати.
Утром еле ожили, умылись, выпили по чашке кофе и в путь. Робертовна до сих пор одета в футболку деда с «AC/DC» и мои джинсы, а я в какой-то пышной шифоновой юбке и белой майке. Выглядим обе, будто кутили всю ночь по клубам.
Кстати, на площадке перед тем, как мы уехали, Эмма нашла записку под кодовым названием «Что за дела?» — явно от Дантеса. А охрана передала, что по камерам видели, как среди ночи какой-то парень колотил в дверь не меньше получаса. Только у него не было шансов. Мы так громко орали песни в караоке, что я всерьез подумала, как бы соседи не вызвали полицию. Но потом вспомнила: вот счастье-то, что наш единственный сосед — Дантес.
Когда машина заезжает и останавливается в старом дворе с разбитым асфальтом и ржавыми качелями, я подхватываю вещи, а Робертовна берет мой рюкзак, и мы вдвоем плетемся к деду. Я открываю дверь подъезда и морщусь: да уж, с парадной элитной новостройки не сравнить, но чем богаты. Эмма смотрит на это с тоской.
— Он все еще тут, — шепчет она, убрав очки на голову.
То, что мы идем вместе, как-то не обсуждалось. Не знаю зачем, но это происходит. Наверное, ей нужно?
Мы поднимаемся в обшарпанном лифте, который скрипит так, что аж уши режет. Эмма с грустной улыбкой оглядывается по сторонам, подходит к панели с сожженными кнопками.
— Э+А, — читает вслух, найдя инициалы среди сотен других надписей-артефактов.
Я видела их и раньше, они крупнее остальных. Только никогда не думала, что это связанно с дедом.
— Это ваши?
— Нет, — Робертовна машет головой, — но мы шутили, что наши. Это были Эдик и Алена: она жила тут этажом выше, а он — в соседнем подъезде. Они поженились и съехали еще в те времена.
— А вы не оставили никаких надписей? — отчего-то удивляюсь я, будто этого быть не может. — Совсем ничего?
— О, отчего же! — Эмма звонко смеется, выдыхает и с улыбкой, которая делает лицо моложе, жмет на кнопку остановки лифта.
Ее движения кажутся слишком уверенными, будто она делала так сотни раз. Робертовна встает на носочки, футболка спадает с одного плеча, и я могу представить, что на этих руках, шее была когда-то гладкая кожа молодой девочки. Эмма тянется к решетке вентиляции и старой коробочке от радиоприемника, который никогда не работал. А может, это и не радиоприемник вовсе, он даже не подключен ни к чему, но она смело отщелкивает крышку.
— Боже мой, там что-то есть? И никто не украл?
— Кому это нужно? — хихикает Эмма, шарясь внутри пыльной коробки без внутренностей. — Странно, что лифт за сорок лет ни разу не ремонтировали. Я думала, это делают чаще.
— Ремонтировали, — вздыхаю в ответ. — Новый линолеум вот стелили. Ну так что там? Что-то есть?
Эмма хмурится, вытряхивает из коробки только пыль и старый советский рубль. А затем улыбается.
— А вот и оно, — Робертовна крутит в руках монету. — Тут еще записка была, но он, видимо, ее забрал.
В глазах Эммы мелькает что-то, что я не могу опознать, но похоже на грусть.
— А рубль что значит?
— Ничего особенного. Мы как-то гуляли, и он его нашел. — Робертовна переводит дух и снова запускает лифт. — Сказал, что на этот рубль может купить счастье, а я сказала, что не верю. Тогда он рассмеялся и объяснил.
Лифт останавливается.
— Мне нужно было быть дома к полуночи, иначе отец устраивал скандал. Если добираться на трамвае, то выходить приходилось в одиннадцать, иначе мы не успевали на последний. Или такси за рубль — тогда могли задержаться до половины двенадцатого, — Эмма мечтательно улыбается, будто вспоминает что-то очень личное. — У нас всегда был с собой этот рубль. В последний раз, когда я была тут, оставила свой в лифте. И вот... это он.
Уже перед квартирой она прячет монетку в карман джинсов, а я стучу в дверь.
— Сова, открывай, медведь пришел, — всегда так говорю, чтобы дед открыл, фразой из детского мультика.
Эмма смеется — я ей подмигиваю. Слышу шаги, ор дедова рыжего жирного кота, щелчки замка.
— Кот? Шерлок? — хмурится Эмма.
— Нет, Шерлок умер. Это Ватсон, — отвечает уже дед.
Он стоит на пороге, сейчас чертовски похожий манерой на Дантеса — как тогда, в нашу первую встречу с соседом. Без футболки, в одних только старых джинсах с пятнами от машинного масла. Волосы распущены и явно не расчесаны, но выглядят хорошо. Он — моя рок-звезда!
Я случайно оглядываюсь на Эмму, и мне хочется провалиться сквозь землю, потому что в ее глазах просыпаются мучительная нежность и, кажется, обожание. Она его и правда будто бы именно обожает. Это какая-то иная форма любви, да еще с сорокалетней выдержкой.
Дед смотрит на Эмму долгим внимательным взглядом. Почти холодным, но я знаю, что за ним спрятана высшая форма
И я за всю жизнь ни разу не видела, чтобы он злился на кого-то так же сильно, как сейчас злится на Эмму. По сравнению с этим чувством от бабушки он отмахивался, как от надоевшей назойливой мухи.
— Привет, — нервно сглатывая, выдает она.
— Зайдешь? — не ответив, дед коротко кивает на дверь, но делает это так, будто издевается. Он, конечно, знает, что никто к нему не зайдет.
Эмма качает головой.
Ватсон высовывает морду. Это гигантский монстр, взявший от папаши мейн-куна размер, а от британской мамаши плюш. Робертовна неожиданно для меня садится на корточки и тянет руку к коту.
— Точь-в-точь наш Шерлок, — шепчет она с болью в голосе.
Дед кивает и отводит взгляд.
Да что ж всем так хреново-то!
— Я пойду.
Эмма быстро встает, разворачивается и нервно жмет кнопку лифта несколько раз подряд, пока дед с нее глаз не сводит.
— Ты в моей…
Он, кажется, теряет дар речи, когда видит футболку, а я никогда не замечала за ним подобной немоты. Эмма опускает взгляд вниз, на одежду, в которую наряжена.
— Да… да, мы с Сашей вчера... Я так глупо выгляжу, — бормочет без остановки Робертовна.
— Очень красиво, — тихо произносит дед, еле шевеля губами.
Двери лифта открываются, впуская Эмму, и она уезжает.
— Дед, может, догонишь? — спрашиваю я, потому как чувствую, что ему хочется.
— Обойдется, — почти шепчет он, — обойдется.
Затем подхватывает мои сумки и уже совсем молча заносит в квартиру, а я с болью понимаю, что не хочу
Но, видимо, придется.
— Он был с тобой не откровенен? — спрашивает в лоб дед, когда мы спустя полчаса и две кружки чая стоим на кухне и оба глядим в окно.
— Он никогда не бывает до конца откровенен, — фырчу я. — Хотя он многое рассказал, но… Дед, как можно верить тому, кто менял девушек каждую ночь? Он, в общем-то, и не обещал мне ничего, не сказал честно, что он теперь со мной, а значит… Значит, я не могу пойти и что-то требовать, так? Да и зачем? Он любит другую, я все поняла.
— Он сам это сказал?
— Он не сказал другого. Только пустой треп! Если бы хотел, сделал так, что я бы даже не усомнилась, а он… Разве я не права?
— Вероятно, права.
Дед явно размышляет над этим вопросом, молчит. И я молчу. Устала говорить, если честно.
— Ты только не проеби, ладно? — мрачно советует он, как умеет. И в этом весь дед. — Это проще, чем ты думаешь.
— Я не хочу... не хочу остаться не у дел, когда он наиграется.
— Хорошо, хорошо. — Дед разводит руками, а затем скрещивает их на груди.
Мы закрываем эту тему и целую неделю говорим о чем угодно, но не о Дантесе или Эмме. Я каждое утро сажусь в присланную за мной машину, болтаю со Славушкой, и мы едем в редакцию журнала Робертовны. Там я болтаюсь с Офелией, вожу ее по тем же местам, что и раньше, но после тащу не домой, а к хозяйке на работу.
С Эммой мы обедаем вместе, пьем в перерывах кофе и мотаемся по примеркам и фотосессиям. Это почти интересно, мне даже нравится. Я болтаю со странными стилистами в помпезных нарядах, меня фотографируют на мой телефон именитые фотографы, потому что мне срочно нужен снимок «вот с этим вот боа». Я клюю в щеки крутейших моделей и тайком подсовываю им сэндвичи.
Из-за того, что мне, по сути, на фиг не нужна эта работа, я творю, что хочу, и наслаждаюсь этим. Всю важную богему мой расслабленный вид подкупает. А Эмма оказывается потрясающей напарницей, компаньонкой и даже немного подружкой.
Через неделю у нее намечается какой-то суперважный бал, и потому она ищет себе идеальные ткани, прически, макияжи. А еще трындит со стилистом по три часа подряд и параллельно уговаривает меня пойти с ней.
Мы иногда болтаем, и это прямо-таки моя отдушина. Она рассказывает, как жила после расставания с дедом, говорит, что была счастлива с мужем, что не завела детей и не жалела об этом, что вся энергия и материнский инстинкт нашли выход в журнале, оранжерее, питомцах. Эмма упоминает, что никогда не заводила котов в память о Шерлоке, которого они с дедом когда-то подобрали котенком и вместе выходили.
Эта женщина поражает меня, и я медленно влюбляюсь в нее. Она ни слова не говорит о Дантесе, но приносит мне записки, которые он оставляет у нее под дверью. Дантес не знает, где я, но долбится в квартиру Робертовны по часам. Даже пару раз кричал на Эмму с крыши, наговорил ей гадостей, а потом оставил вино под дверью — был расстроен.
И это я называю «Эмма ни слова не говорит о Дантесе!». Да мы постоянно о нем говорим, кого я обманываю?
Неделя пролетает мгновенно, и я не успеваю пожалеть о принятом решении. Я до сих пор зла. Перед глазами до сих пор стоит картина идеального семейства: красивые дети Маши, светящееся лицо Дантеса, который смотрел на них столь влюбленно, как будто это все, о чем он в жизни мечтает. Черт возьми, да у меня в груди так сильно теплеет при каждой мысли о нем, что внутренняя собственница просто орет благим матом и хочет убивать!
И все же я больше никогда не хочу видеть чертового запретного Дантеса!
Я просто не хочу его слушать. Мне нельзя. Он скажет, что все хорошо, что это не то, что я подумала. Он скажет, что доволен мной, курочкой из «Ауди», но я... я не хочу, чтобы мной были просто «довольны». Я хочу всего и сразу. Я попробовала по-другому, мне не понравилось! Я сдалась ему, зная, что Дантес любит другую, — мне не зашло. Нет!
Это было хорошо, у нас было много секса, но я сразу же размечталась. Потому что хочу. Быть. Той самой. Единственной. Хочу. Быть. Журавлем!
Не хочу. Быть. Как муж Эммы. Заменой. Приятной любимой заменой. Не плохой, нет, просто не той самой.
— А вы никогда не хотели сорваться и приехать к деду? — спрашиваю я Эмму.
Внезапно, она не ожидает. Отрывает взгляд от макета очередного выпуска журнала и смотрит на меня секунд десять, прежде чем начать говорить.
— Нет.
— А если бы выбрали деда, жалели бы о муже? — Я не отстаю.
— Да, — после паузы говорит она. — Я была бы счастлива и с тем, и с другим, только не спрашивай, кого я любила больше. Это разное.
— Но вам было больно?
— Иногда.
— А с дедом бы не было?
— Было.
— Почему так?
— Потому что, — она вздыхает, и ее вдруг прорывает. — У каждого из нас есть половинка. Человек, предначертанный судьбой. Но это вовсе не значит, что нам не могут подойти другие люди. Это было бы глупо, если бы наше счастье могло быть скрыто лишь в единственном человеке.
Эмма ведет рукой в сторону, а затем складывает ладони и опирается на них подбородком, слабо улыбаясь.
— Мне повезло встретить подходящего партнера дважды. Первый раз это был Саша... Он и был той самой половинкой для меня, такой же как я кривой и неровной, — Робертовна говорит про деда с такой любовью. — Второй раз — Леша, который идеально мне подходил. Думаю, если бы я встретила их в другом порядке, я… или не сблизилась никогда с Сашей, или развелась бы с Лешей. Но все вышло, как вышло. И да, мне было больно, но вполне терпимо. Я ни за что не хотела бы потерять Лешу. У нас с ним была замечательная жизнь. Я правда его любила. Очень-очень сильно. Он был моим большим и сильным человеком, самым родным. Однажды твой дед мне сказал: “Он тебе меня заменит. А я тебе его — нет, вот в чем штука!”. Сашка был мальчишкой, его было легко любить. но трудно понимать. Он не давал проникнуть в душу, у него были лишь иголки и яд, хоть он и захватывал, как ураган. Нам бы, наверное, потребовались годы, чтобы узнать друг друга по-настоящему. Лёша же был взрослым и спокойным, как море. Он позволил в себя влюбиться медленно и глубоко. Саша обжег меня быстро и навсегда, и я с этим шрамом всю жизнь так и проходила. Лёша же его не лечил и не касался. Он не лез в душу, но мы с ним срослись, как старые корни. Это было настоящее. Правда.
— Он не чувствовал, что вы любите кого-то еще?
— О... он знал, — она улыбается.
— Знал? — У меня челюсть отвисает. — Как знал?
— Леша все прекрасно знал, но он был очень мудр и никогда не ревновал. Знаешь, что он говорил? Ревность — удел слабых игроков, которые не следят за собой, а следят за тем, как бы не победил соперник.
Эмма ухмыляется. И сейчас я вижу в ее глазах гордость и восхищение. Если это и не любовь, та истинная, то она действительно ценила и уважала своего мужа.
— Он не боялся, что я уйду или изменю. Леша просил простой честности, и меня так пьянила эта свобода, что я не захотела ничего… менять. Он ничего не требовал, и мы почти не ругались.
— А скучно вам не было?
— О, нисколько! Он был самым активным человеком в мире, и мне некогда было тосковать и скучать. С Поэтом у нас были нескончаемые разборки, сцены, ссоры-примирения. С Лешей все было иначе. Спокойнее. Взрослее. Мы строили планы, путешествовали с ним и с собаками. У нас был дом на колесах, на котором мы исколесили всю Россию и Европу. Мы вместе учили иностранные языки, а когда я захотела журнал, он помог, вник и на старте занимался им вместе со мной. Он научил меня очень многому и любил так, что захватывало дух.
— Он хотел детей?
— Я не хотела, а он… не просил. У нас был его племянник. Тот рано осиротел, и вот мы, уже будучи в возрасте, практически заменили ему родителей. С чистой совестью могу сказать, что мы вложили в него всю нашу любовь, положенную от природы.
— И все равно я не понимаю, как это, — настаиваю я, потому что не могу представить, что заменю Дантеса Васей Пупкиным, хоть и таким хорошим. — Любить кого-то и вот так... Это же замена, разве нет?
— Это очень хорошая замена, Саша, — Эмма улыбается, глядя на меня, как на малое неразумное дитя. — Лучшая. Любимая. Когда у тебя ломается машина, ты же не оплакиваешь ее всю жизнь. И животных новых заводят, прости уж за дурацкое сравнение. Лёша мне как-то сказал: “Ты можешь любить папу и маму, детей и родителей, кошку и собаку. И двоих любить можно, а верным быть только одному!”
— Но разве с дедом...
— Все было бы иначе. Возможно, я была бы счастливее, но это, Саша, «было бы». Жизнь сослагательного наклонения не любит. Поэт в нас не поверил, в
— А любили деда.
Я не успокоюсь, пока не въеду хотя бы немного.
— Любила. Так, что захватывало дух, но ему этого не было достаточно, — Эмма повторяет собственные слова, и теперь они имеют другой смысл. — Лёше было достаточно моего взгляда. А у меня до самого конца от его поцелуев подгибались коленки.
Она была счастлива, но боль в груди никуда не делась. Воскресла, вспыхнула тут же — сорок лет ее не излечили. Подумать только... сорок лет! Сорок!
Не хочу.
И от этого скулю по ночам, колочу подушку, а потом приходит дед, гладит по голове, тихо матерится и много курит со злобным шипением. Материт Дантеса в хвост и гриву.
Я в отчаянии, но видеть того — выше моих сил. Я просто сдамся ему и потом буду себя ненавидеть. А Дантес не изменится. Он не перестанет глупо шутить, не станет более открытым в чувствах.
Таинственный, непонятный, как тут не запутаться во всей этой полуправде?
Проснувшись в субботу утром, я уже знаю, что рабочий день будет коротким, но насыщенным. Это день бала, в редакции целую неделю все стоят на ушах.
Насколько я понимаю, нас ждет особый проект, связанный с фэшн-индустрией, что-то вроде «Мет Гала» по-колхозному: очень дорогие наряды, странные танцы, фуршет. И да, это благотворительная фигня, поэтому билеты туда стоят до хрена и больше.
Я не хочу идти, сопротивляюсь, а помощницы Робертовны пучат глаза, мол, это ж мечта! Но их не берут, а мне даром не надо, и это тоже своего рода кайф.
С кровати я встаю уже особенно злая и заряженная на негатив, а чтобы Эмма не пыталась уломать меня в последний момент, даже голову не мою. Специально. Кто меня с грязной башкой на бал возьмет?
К десяти прусь в бутик, где мне торжественно вручают наряд Робертовны, запаянный в три чехла с бронежилетом, и это, по сути, все, что мне нужно на сегодня сделать, кроме собачьих дел. Потому что у Офелии тоже насыщенная программы: отбеливание жопы по графику, кудри и подгонка платья. Да, вы не ослышались, Офелия предстанет на ковровой дорожке в золотом платье, мать его. И, кстати, у нее имеется личный пригласительный.
Закончив с Вельвет Флауэр все по списку, мы едем в квартиру Робертовны. Сейчас там разворачивается настоящее шоу «Преображение» — ее там красят, чешут, чистят перышки. В общем, направляюсь я туда неохотно, когда Славушка высаживает меня у слишком знакомого подъезда и уезжает за туфлями, которые Эмма решила в последний момент заменить.
Я оглядываюсь на двор вокруг и вздыхаю горько. Если по Офелии, с которой мы виделись почти каждый день, я соскучиться не успела, то по квартире — безумно. Тут я была по-настоящему счастлива и до Дантеса, и после знакомства с ним. Я совсем не спеша иду по парадной, робко нажимаю кнопку вызова лифта. Я стараюсь быть смелой, но пятой точкой чую, что этот день так просто не пройдет.
Створки разъезжаются и... ну конечно!
— Ой, задержите, пожалуйста! — тараторят у меня спиной, и я начинаю притворно суетиться, чтобы все-таки уехать наверх, но, блин, увы и ах.
Маша-видимо-Дантес успевает протиснуться в лифт.
— Простите, я не видела, что у вас такой костюм. Вы не помяли? — она восхищается дорогой тряпкой в моих руках, зачарованно разглядывая название бренда на портпледе, и этим — дура! — оправдывает мою нерасторопность.
Ну просто ангел во плоти! Здравствуй, Ангел!
— Я вам завидую, у них невозможно красивая новая коллекция! Стоит, конечно, космических денег, но определенно стоит. Вы на бал собираетесь?
— Нет, это для Эммы Робертовны...
Не успеваю сказать фамилию, Маша-вероятно-Дантес машет руками.
— Да, да. Точно! Вы ее внучка? Вы были в списках как «плюс один», верно? Хм, Пушкина Александра Сергеевна?
Я наблюдаю, как блондинка достает списки и находит мою фамилию. А она-то тут причем? Какое отношение имеет к мероприятию?
Но это и правда тот самый бал — я вижу логотип, который за неделю уже порядком надоел. Я вижу себя в списке под номером два, но мне бросаются в глаза три одинаковые фамилии в середине таблицы: Дантес Александр, Дантес Оливия, Дантес Лев. И под ними еще Кострова Мария.
Вернула себе девичью фамилию? Или так и не поженились? А может, свою оставила?
— У вас двойняшки? — сухо интересуюсь я.
Для меня это почему-то важно. Как будто я хочу точно знать, вышло ли
— Да, представляете? Без всякого ЭКО вышла двойня. Все всегда спрашивают, как у меня так получилось, а я и сама не знаю, — болтает без умолку, чтоб ее. — Помню, когда узнала, чуть не умерла от страха. Правда! Я же их не планировала, это вышло случайно. Мы были совсем молодые и... ну, словом, отец Саши был не в восторге, вышел скандал, страшный скандал! В общем, долгая история, при случае обязательно поговорим. Передать привет Саше от вас? —
— Я, скорее всего, не приду, — уверена, что выходит максимально похоже на парселтанг (магический язык змей, вымышленный язык из мира «Гарри Поттера»), но она понимает меня.
— Ну что вы! Обязательно приходите! Мы с Сашей и детьми будем очень рады вас видеть! — У нее скулы чуть не трескаются от улыбки.
С Сашей и детьми, блять.
— Мне кажется, сегодня в воздухе прямо-таки витает дух праздника, — мечтательно лепечет Маша.
— А еще Саша такой загадочный, ну точно что-то выкинет. Умеет же удивить! Он к этому балу так готовится! Вы обязательно приходите, будет очень интересно!
К счастью, лифт благополучно останавливается, потому что я больше не могу
Их с Сашей дети.
Саша что-то задумал.
И я не готова закончить все
К Робертовне я уже захожу практически с ноги.
— Так, фея-крестная, меня все достало. Я хочу на бал! — заявляю во всеуслышание, и взгляды присутствующих замирают на мне.
И никакие крысы меня не остановят!
Глава 22
— И чего ты хочешь? — звучит в звенящей тишине голос Эммы, а все остальные будто застыли и ждут, что отвечу.
— Чтобы кое-кто понял, что потерял!
— Ни слова больше!
И в этот миг начинает твориться магия. Я перевоплощаюсь из гадкого утенка в лебедя, и это вовсе не так легко, как было в сказке о Золушке.
Моя личная фея-стилист по имени Семён совершенно беспощаден. Он заставляет меня идти и мыть голову, а после — принять ванну, чтобы расслабиться и убрать с лица выражение, будто я кучу говна учуяла под носом, если дословно.
— Иди и возвращайся порхающей бабочкой, поняла? — прогоняет меня он.
Я плетусь к джакузи, но сначала
Когда, завернувшись в халат, я появляюсь в гостиной, Эмма уже собрана, накрашена, одета и готова помогать мудрить надо мной. Она выдает мне комплект какого-то крутого итальянского белья, нежнейшего на ощупь, которое еще и потрясающе садится на моей худощавой фигуре. В зеркале сразу отражается другой человек: из колхозницы в растянутых майках я становлюсь моделью «Виктории Сикрет». У меня в этом белье вдруг и сиськи появляются, и задница, и ноги будто от ушей растут. И слезы в глазах стоят, потому что кое-кто этого не увидит.
Далее Робертовна выдает мне шелковый халат вместо махрового из ванной комнаты — не пойму, чем он ей не угодил — и шлет к Семену, который раскладывает фен, утюжок, и коробку косметики с кистями, как хирургические инструменты перед операцией. И начинается то, чего никто и никогда не делал со мной — я ведь девственница в макияже. Была. Вот сейчас Сёмочка, как его Робертовна зовет, меня и растлил.
Нет, своими руками я, конечно, красилась, но ведь это другое. Своими руками — это круто, но как мастурбация. Не то пальто. А сейчас творится самый явный разврат и вакханалия. На меня мажут и мажут. Кожу массируют, что-то там растушевывают. Открой глаза — закрой глаза. Не моргай, не дыши. Так хорошо — нет, не пойдет. Богиня и….
— Блять, посыпалось! Салфетку, срочно, — горланит Семён прямо-таки басом.
— А может, сразу скальпель? — бурчу я под нос, но меня игнорируют.
— Как же тебе идет этот цвет. Ну звезда! — снова превращается в милашку и восхищается тот, отойдя на пару шагов, чтобы оценить, будто шедевральную картину, издалека. — И у кого руки волшебные? Не благодарите меня.
Я слушаю это все и посматриваю на Эмму, которая аж светится.
— А платье? — оглядев свой прикид сверху вниз, я судорожно перебираю в голове все наряды.
— Платье уже в пути, — с гордостью заявляет Эмма и подмигивает мне.
Как раз в это время раздается звонок в дверь, и Офелия заливисто лает.
Я оборачиваюсь, быстро смотрю на себя в зеркало и присвистываю. Это все... очень хорошо. Ну правда. И самое главное — я не вижу разукрашенный вульгарную куклу. Это я, но очень красивая. Макияж почти не заметен, волосы лежат красивыми волнами и блестят, будто в рекламе шампуня. Я похожа на сказочную героиню из «Диснея».
— Ого! — услышав знакомый голос, я не верю ушам.
— Деда? — Да, за моей спиной появляется дед с кофром для одежды.
— Меня послали платье тебе привезти, — медленно говорит он, изучая мое отражение.
— А Славушка…
— Славушка по пробкам гоняется за моими туфлями, — поясняет Робертовна, и дед мажет по ней взглядом, будто бы невзначай, а после возвращается ко мне.
Он, как завороженный, смотрит, медленно подходит и целует меня в макушку.
— Ты принцесса, — произносит так по-доброму проникновенно, что…
— Так! Дедуля, мать твою! Она сейчас заплачет и все испортит, — рычит Семён, за что получает от деда тяжелым взглядом по лбу.
Деду плевать на истерики фей-крестных, ему нужно, чтобы я знала — мой личный Сириус Блэк доволен.
Эмма смотрит на нас с дедом и улыбается, будто ей позволили наблюдать за чужим счастьем, а я очень хочу, чтобы она тоже подошла, ведь по большей части это ее заслуга, и протягиваю руку.
— Дед, скажи же, Эмма красивая? — спрашиваю я, сжимая ладонь Робертовны.
А он пялится по сторонам и куда угодно, но не на нее. Просто кивает, круто выгибает бровь и отворачивается. Ну, блин, ты чего?
— Тут... красиво, — многозначительно хмыкнув под нос, выдает дед не совсем уж вежливо.
— Да, я тут… живу, — неловко бормочет Эмма.
— Ясно, — бросает он, берет на руки Офелию и уходит подальше от нас.
В его взгляде перед этой несуразной телепортацией я замечаю что-то ледяное и саркастичное. Типа, «ну ясно все с тобой». И внезапно дед начинает меня очень бесить.
Он же сам сделал это с ней, с ними! Но все равно будто бы винит ее. Мне за него стыдно. Он, блин, ведет себя, как тот мерзкий мужик альфа-самец, которого жизнь ничему не учит.
Эмма меняется в лице и гневно смотрит ему вслед. Даже краснеет от злости.
— Семён! — властно командует она, глядя на деда, попивающего водичку из хрустального бокала. — Займись-ка этим куском дерьма. Сделай из него человека, будь добр.
Дед не сразу понимает, что речь о нем, только по надвигающемуся Сёме с ножницами. Он качает головой, а я срываюсь к нему с места.
— Да, дед, ты с нами! Давай!
— Ни за что! Нет!
— Так! — Семен делает шаг вперед и потирает руки. — Всем разойтись! Это будет потрясающе! Это материал, которого я ждал всю жизнь.
— Нет!
— Да! — уверенно говорит Эмма, берет меня за руку и уводит в спальню, где помогает нарядиться.
В потрясающее платье — золотое, приталенное, из ниточек драгоценного бисера. Черт возьми, я и правда похожа на настоящую золушку! Платье по фигуре делает меня сверкающей богиней.
— Семён там справится? — с трудом оторвавшись от собственного отражения, которое готова залить слюной, осторожно интересуюсь я.
— Семён? — фыркает Эмма. — Конечно справится. Он место у меня в редакции зубами выгрыз.
А затем Робертовна с силой затягивает шнуровку на моей спине, самую малость переборщив на эмоциях (так, что я чуть-чуть НЕ МОГУ ДЫШАТЬ).
— Идеально, — заключает она, довольно кивнув.
И никакой кротости на лице Эммы больше нет. Она мстительна и решительна, а мне это нравится. Я готова рука об руку с ней вершить судьбы мира.
Мы торчим в спальне еще час: болтаем обо всем на свете и слушаем мою музыку. Вроде бы и повод есть — нас никто не зовет, но на самом деле мы капец как боимся дедова гнева. В ярости он может быть страшен — обе знаем, поэтому молча ждем и надеемся на всемогущество Семёна.
Я спокойна. Почти.
— Готова к встрече? — аккуратно спрашивает Эмма, будто шагает по тонкому льду, и едва заметно сжимает мою ладонь в знак поддержки.
— Наверное. — Я жму плечами. Не знаю, как к чему-то подобному можно быть готовой.
— Не собираешься пасовать?
— После того, как увидела в списке фамилии его детей и услышала слова Маши...
— Напомни, как там было?
— Его отец был против, — цитирую я.
— А они не в ладах?
— Наверное, — повторяю я заевшее слово. — И ведь понимаете, он же мне рассказывал про отца! Почему не упомянул ссору из-за детей? По возрасту они подходят, все складывается — это явно было в одно и то же время. Мы же говорили о семьях!
Я снова начинаю закипать и делаю вдох-выдох. Не хочу заранее растратить всю злость, которая предназначена конкретно Дантесу.
— А он единственный ребенок в семье? — уточняет Робертовна.
— Да, он сказал, что единственный, а что?
— Думала, может, это жена его брата, например.
— Нет, точно нет, — категорично отметаю я варианты. — Не ищите ему оправдания, он не заслужил. И спасибо вам. Огромное, честное и искреннее.
Не сдержав порыв, я осторожно, чтобы не помять костюм Эммы, приобнимаю ее за плечи, а она улыбается уголками губ. Хлопает меня по спине и, услышав за дверью какое-то движение, кивает, что пора идти.
Мы встаем и не без волнения — и ужасающего страха — идем туда, где укрощают деда. Звуки, какие-то возгласы становятся все громче с каждым шагом, но мы не сдаемся, а, подталкивая друг друга вперед, выходим в гостиную и замираем как вкопанные. Дед... нет, не так. Александр Сергеевич стоит перед зеркалом в профиль и без конца поправляет галстук. Да-да, он в галстуке, вы не ослышались! А еще в идеальном черном костюме, с короткой стрижкой и аккуратно выбритой щетиной.
Он ловит в отражении наши удивленные взгляды, в привычной гадской манере ухмыляется и разворачивается на каблуках. Дед без слов протягивает Эмме руку, а она, будто под заклятием, идет к нему и никого вокруг не замечает.
Черт возьми, их пальцы соприкасаются, и они оба смотрят на сплетенные руки. Не могут вымолвить и слова. Команда застывает, никто будто бы и не дышит. Даже Офелия прижимает уши к голове и молчит.
— Привет, — тихо говорит Александр Сергеевич.
— Привет, — произносит как-то до дрожи робко Эмма и кусает губы, а я вижу, как Семён еле сдерживает стон — она ведь портит помаду.
Дед выставляет локоть, и Эмма с невероятным трепетом его обнимает — именно обнимает.
— Идем? — кивает она, не забыв про меня.
— Идемте, — шепчу я под нос, беру золотую цепочку в тон платья — поводок Офелии на сегодняшний вечер — и понимаю, что мы с ней сейчас далеко не звезды на фоне этой парочки, а так… жалкая космическая пыль.
Даже в одном лифте с охренительными Эммой и дедом не хочу ехать, поэтому останавливаюсь в коридоре. Пусть побудут наедине.
— Ой, вы спускайтесь, я кое-что забыла, — тараторю я и выталкиваю их за дверь.
А затем, обернувшись ко всем, вскидываю руки.
— Так, это капец! Если они не поженятся — я не знаю, что будет, — сообщаю я команде Эммы.
— О да, — Семён согласен со мной.
Он пудрит меня напоследок, угощает двумя глотками вина — больше не дает, чтобы я не опухла, и только после устремляюсь на выход.
— Ну что, подруга? Прорвемся? — говорю я Феле, и она будто бы подмигивает. — Мы начали это вместе, вместе и закончим, да?
Я вскидываю подбородок и переступаю порог с идеально ровной спиной. Я попрощаюсь с тобой Дантес — раз и навсегда. Сегодня!
Глава 23
Когда мы идем по красной ковровой дорожке к «Бонжуру» под вспышками фотокамер, я с трудом верю в происходящее. Щипаю себя за локти, но не просыпаюсь, значит, это не сон? И как мое жалкое существование на тридцати пяти квадратах с дедом превратилось вот в это? Я не понимаю.
Кстати о нем. Поймав модно остриженный затылок в толпе, я спешу к ним с Эммой, пока тот придерживает дверь. Дед версии «два-ноль» держится молодцом. Со стороны может даже показаться, что он класть готов на весь местный пафос, но я слишком хорошо его знаю — пиздецки нервничает, как сказал бы сам. А еще глаз оторвать от Эммы не может. Мы с Офелией даже заглядываемся на этих двоих и одинаково склоняем головы набок.
— Ага, подруга. Может, и мы с тобой будем так счастливы? — Офелия тявкает в знак поддержки.
Не хотелось бы только ждать сорок лет.
В здании Эмма «со спутником» привлекают еще больше внимания. Все наперебой галдят и пытаются поговорить со звездой вечера и ее темной лошадкой, но она с достоинством проносит себя мимо простых смертных, которые тут же строят теории — я-то чуть позади иду и все слышу. Уже деда и в олигархи записали, и во владельцы какой-то крупной компании, о которой я — как и дед, уверена — ни разу не слышала.
— Вообще-то он из правительства, — утверждает какая-то модница в леопардовой накидке. Это разве не прошлый век? — Я точно видела его фотографии! Да, из самого аппарата президента.
Интересно, из какого такого аппарата? Самогонного? Вот дед поржет потом, когда я ему все это под пивко с фисташками расскажу.
Я прикрываюсь рукой от назойливых вспышек и тенью следую за парочкой «Твикс», но ноги сами и очень внезапно вдавливаются в пол и наливаются свинцом, не позволяя мне шагу ступить. Офелия суетится у меня в ногах, цепляется лапами за бисерную вышивку платья, а я глаз оторвать не могу от картины маслом: улыбающийся Дантес в черном смокинге, обернувшись несколько раз вокруг себя, ставит на ноги светловолосую девочку и опускается на колено, чтобы поправить бабочку мальчишке с надутыми щеками.
Дантес Оливия, Дантес Лев и… ага, та самая Кострова Мария в красном платье. Все в сборе, чтоб их, да такие милашки! Она еще Саше плечо так наглаживает, а он ей, скотина кобелиная, позволяет.
Блин!
Не хочу, но слезы моментально выступают на глазах. Из горла вырываются еще не рыдания, но какой-то полувсхлип. Я уже собираюсь попрощаться с макияжем, когда передо мной материализуется Робертовна и толкает нас с Офелией за широкую колонну.
— Сашенька, — зовет она меня, видит все и понимает без слов.
— А г-где… где дед? — Я пытаюсь дышать и держаться, но голос ломается, заикаюсь. И только крепкие объятия Эммы не дают мне разреветься.
— Отвлекающий маневр, — ухмыляется она, вздернув тонкую бровь вверх. — Послала его за шампанским, ему же ни к чему знать о наших коварных планах?
— К-каких? Планах?
— Эй, Арнольд! — Эмма зовет кого-то, размахивая руками, а я про себя даже чуточку смеюсь.
Ну смешно ведь? Сейчас подойдет тот парнишка с баклажановой головой из старого мультика, который обожал и показывал мне все детство дед? Или мини-Шварценеггер? Или…
— О, Арни, сынок! Как я рада тебя видеть! — заливает Робертовна, как соловей, а я офигеваю, потому что Арни, который подходит к нам, очень похож на красавчика Арми Хаммера в самых лучших его проекциях.
Он такой высокий, что мне приходится даже голову запрокинуть, чтобы лицезреть идеально зализанные волосы и выбритую будто бы под лупой бородку. У этого лощеного парня в туфлях из крокодиловой кожи определенно нет ничего общего с мультяшкой, которую я себе представила.
— Тебе нравится моя девочка? — спрашивает Робертовна его прямо в лицо.
Мы с Офелией переглядываемся, а у той в глазах явно светится вопрос, о ком из нас речь.
Эй-Арнольд осматривает меня бегло, кивает Эмме, и она тут же тянется, чтобы нашептать ему что-то на ушко. Так мило, лишь бы дед не увидел, а то драки нам не избежать.
— Вы поболтайте, а я Пушкина найду, вдруг заблудился. — Она загадочно улыбается и незаметно мне подмигивает. Осторожно прикладывается щекой, чтобы не оставить на лице след помады, и… уходит?
Что за?
— Значит, Саша, — выдает вместо приветствия тот самый Арни.
Он определенно хорош собой, да и голос не подвел — я прям слышу эти соблазнительные нотки. Только мои соски настроены на другого. Да и взгляд магнитит в противоположную сторону, чтоб его!
— Ну и что она тебе сказала? — Я не хочу тянуть кота за яйца, лучше сразу все выяснить.
Эй-Арнольд усмехается, кивает каким-то своим мыслям и, по всей видимости, решает тоже котов не мучить.
— Что ты безумно влюблена в какого-то хрена, — я удивляюсь, и он повторяет: — Да-да, Эмма сказала именно «хрена», видимо, серьезно парень провинился, и что нужно небольшое шоу. А это мы умеем.
Я еще раз оглядываю его прикид, складываю губы трубочкой и жмурю один глаз, как всегда делаю в тире, пялясь в прицел.
— Ты гей?
— Как нетолерантно звучите, Александра, — хмыкает тот под нос и ничуть не смущается, — нет, я не гей. Но на дворе двадцать первый век, а мне чуть за тридцать — я многое в этой жизни пробовал.
Он протягивает мне согнутую в локте руку, приглашая следовать за собой, но я все еще подозрительна. Я не уверена в этой идее. Как это будет выглядеть для Дантеса? Сначала с ним на крыше, теперь с каким-то парнем.
А-а-а! Ладно. Цепляюсь за клетчатый пиджак Арни и делаю неуверенный шаг вперед.
— А ты зачем помогаешь Эмме?
— Я ее вечный должник, — отвечает, и меня радует, что он идет не через всю толпу, а чуть в стороне, где посвободнее и меньше глаз. — Ну и твое платье хорошо сочетается с моим костюмом, на фотографиях в журнале будем отлично смотреться.
Я улыбаюсь той самой улыбкой, которая говорит «повтори еще разок, что ты не гей», но, кажется, Эй-Арнольду правда все равно на мое мнение.
— И откуда вы знакомы?
— Я совладелец журнала.
— О как, — фыркаю я. — Еще один акционер.
— Еще один?
— Везет мне на них, — почти злостно рычу я, заметив, что остановились мы у столика рядом с Эммой и дедом. Прямо напротив которого сидит чертово счастливое семейство Дантесов.
Перфекто, блин.
— Так тот самый хрен — это Дантес? — спрашивает вдруг Эй-Арнольд, наверное, заметив, как я пристально пялюсь. Офелия тявкает, а я от одного упоминания имени «этого хрена» пропускаю вдох.
Ну какой же он красивый! Глаза издалека голубым отливают, губы так и манят меня, а эта бабочка… Боги, я бы сорвала эту бабочку в первую очередь. Зубами.
— А?
— Ну тогда я на все сто процентов в деле.
— Чего?
— Были у нас с ним споры.
И только проследив его взгляд, я понимаю, что он смотрит на Машку-блондинку. Горящими, мать его, глазами!
— И что вы все в ней находите? — бурчу я под нос, как раз когда нас перехватывает Эмма и пускает с поцелуями по кругу.
Кажется, тут все напрочь забыли, что мы не во Франции — это я о поцелуях. А у Робертовны слишком много друзей и знакомых — в этом мы с дедом, только переглянувшись, сходимся.
— Ой, а что это за прелестница в «Валентино»? — ахнув и закатив глаза, спрашивает мадам в шляпе.
— Ее Александрой зовут, а не Валентиной, — возмущается дед, и Эмма откровенно ржет, наплевав на великосветские манеры, но высший свет делает всё за моего старика.
Слышу бормотание:
— Александр Маккуин? Разве... хотя ему виднее, вы слышали, он совладелец того шоу-рума...
И дальше болтовня в которой мелькает в какой-то момент “Дрис Ван Нотен” и у деда практически случается припадок.
— Это Александра Сергеевна Пушкина, прошу любить и жаловать. Моя протеже. — Она указывает ладонью в мою сторону, и я вижу в ее глазах неподдельную симпатию. И чем только заслужила? — И ее спутник. Ну, думаю, моего племянника никому представлять не надо.
Эмма хихикает уже под стать высокой моде, а я в один миг вытягиваюсь струной. Помните, что у меня в лифчике радары? Так вот сейчас они вопят о вторжении!
— Спутник, значит? — невежливо вмешивается в разговор Дантес, предательски подкравшись сзади.
Я даже не успеваю подготовиться!
— Да, я ее спутник, — тут же подключается Эй-Арнольд и протягивает руку, которую Дантес демонстративно не жмет.
Спутник же быстро ориентируется и с хитрой ухмылкой опускает бесхозную руку на мое обнаженное плечо. Супер!
Реакция зрителя неподражаемая — Дантес сжирает нас глазами.
А что хотел? Меня злит он. Меня злит его поведение. Меня злит его беспечность. И вообще нафига он к нам подошел? Там вон дети его руками жрут с тарелок, пусть им сопли вытирает!
— Саш, можно тебя на минуту? — спрашивает вдруг он и гораздо тише, интимнее, чем все говорят, и от его такого тона у меня сердце обливается кровью.
Вот как, просто скажите, как можно быть таким мудаком, чтобы звучать так искренне до дрожи? Будто и правда скучал.
Ненавижу.
— Мне кажется, вы меня с кем-то путаете, — вырывая с мясом собственное сердце, заявляю я. Отвернувшись, прячу то в маленькую сумочку, потому что оно мне, скорее всего, еще долго не понадобится. Может, даже лет сорок.
Я оборачиваюсь к Эй-Арнольду и доигрываю партию: поправляю его галстук, треплю за щечку и забираюсь к нему под локоть.
— Пойдем, милый? — от сладости моего голоса у окружающих определенно должны слипнуться задницы.
Но я, забив на всех, сбегаю прямо с собственного бенефиса под скрип Дантесовых зубов.
Пристроив Офелию к собачьему столу (и да, здесь нет отдельного стола для детей, а для модных псин есть), где за ней и ее тявкающими подружками присматривает специальный человек, я возвращаюсь к «спутнику», который внимательно за мной наблюдает.
— Ауч, — произносит тот.
— Чего? — Я сама вежливость.
— Это было жестко даже для меня.
Если он про Дантеса, то я ничего не хочу слышать. Сама подыхаю, вспомнив его взгляд напоследок. Мстительница из меня никакая, конечно.
— Блин, это и правда «Шанель»? — очень даже специально перевожу я тему на дрожащую, как будто после перепоя, чихуахуа в модной куртенке.
— Это не паль, — выдает Эй-Арнольд, а я мысленно ставлю еще одну галочку в табличку под названием «гей-не гей».
— Мне нужен допинг, — бросаю я, догадавшись,
Поймав пролетающего мимо официанта с подносом, я беру в обе руки бокалы с шампанским и делаю знак, чтобы тот задержался еще.
Один — пузырьки щекочут рот и горло.
Два — в груди разливается тепло.
Я ставлю пустые бокалы обратно и хватаю третий, чтобы залпом…
— Эй-эй, — мой спутник вырывает его у меня из рук, а я недовольно топаю и раздуваю ноздри, — но-но! Эмма не обрадуется, если ты заблюешь здесь все. Пойдем.
Он протягивает руку, а я демонстративно складываю свои на груди.
— Куда?
— На танцпол. — Противный Арни кивает в сторону полупустой площадки, на которой под живую музыку чинно-благородно покачиваются светские парочки. — Кажется, тебе нужно было заставить кого-то ревновать, а не наблюдать, как ты напиваешься с грустной миной, чтобы потом свалиться лицом в торт.
Повернув голову к тому самому торту из пяти ярусов, я хихикаю под нос, ярко представив это. Для меня ведь почти нормально, подпив, запутаться в ногах и что-нибудь разгромить.
Я вкладываю руку в ладонь Эй-Арнольда, и мы правда танцуем с ним под джазовую версию «Сии» про ее качающуюся люстру.
Качающаяся люстра… Почему даже сейчас я думаю о Дантесе? Почему все мысли сходятся на нем? Зачем снова ищу его в толпе? И конечно же нахожу, а он… Арни закрывает широкой спиной весь обзор, и я заставляю его сделать круг быстрее, чтобы исподтишка наблюдать, как Дантес довольно эмоционально ссорится со своей зазнобой.
Машка-блондинка возмущается, разводит руками, тычет куда-то — в нашу или нет сторону, непонятно. И еще один круг, Арнольд.
— Я могу постоять на месте, пока ты их рассмотришь, — говорит тот негромко, на что я закатываю глаза и продолжаю наши покачивающиеся движения в обычном ритме.
На следующем обороте я уже нахожу Дантеса с опущенной головой. Он держит руки в карманах и выглядит, как… как побитый Шурик-носорог. У меня сердце сжимается, я с трудом сглатываю вставший в горле ком и наблюдаю, как его журавль что-то без остановки высказывает ему с пеной у рта. Истеричка.
А вот после пятого круга Дантес, опершись задницей на стол, стоит уже один и пялится на меня — тут без сомнения, я легко читаю ярость в его глазах. Аж сжимаюсь вся, прячу голову на плече у Арнольда, но меня и это не спасает.
— Он смотрит, — шепчет Арни, когда я теряю обзор. — У него рожа, будто сейчас мне шею свернет.
Дантес не отрывает взгляда и шестой, и седьмой круг.
— Ты боишься? — уточняю я.
— Этого? Нет. Его скрутят быстрее, чем он на меня замахнется. Ма очень серьезно подходит к вопросу безопасности на подобных мероприятиях.
Ма? Так это тот самый мальчишка, которого она растила со своим Алексеем?
Я киваю, а вот на девятом круге откровенно злюсь. Уже люди поглядывают и шепчутся из-за его пристального внимания, что он тут устроил? Не боится репутацию подпортить, папаша?
На десятом я не выдерживаю и, в очередной раз встретившись с ним глазами, показываю средний палец. Щелк! Ага, как раз когда нас с Арнольдом снимает какой-то папарацци. Зашибись будет снимочек.
Правда, пострадать по этому поводу я не успеваю, так как замечаю, что Дантес отталкивается от стола и идет. Быстрый, очень быстрый круг — извини, Арни. И идет он… к нам? Твою ж…
— Задержи его, — шепчу я ничего не понимающему Эй-Арнольду и бросаюсь в бега.
— Александр Николаевич, — слышу я у себя за спиной вежливый тон «спутника».
— В жопу пошел. — А вот это мой Дантес, узнаю.
Черт. Нет, это че-ерт!
Глаза мечутся по сторонам в поисках спасения. Я не готова говорить с ним, мне нельзя — я попросту сдамся ему. Ага, где-нибудь в ближайшей подсобке. Надо бежать. Движение — это жизнь. Я бегу по направлению к уборным, собираясь скрыться в одной из кабинок, но…
Черт!
Здесь целая очередь будто за молоком, только пописать!
А Дантес наступает.
Я замечаю, как в конце узкого коридора открывается одна из дверей и несусь к ней, расталкивая алкогольвиц локтями.
— Извините, дамы, — одну тычу в бок, другую в живот, — извините, меня тошнит! И диарея у меня! Авария, все вместе! А еще я беременна!
Я едва успеваю отшвырнуть в сторону девчонку, покушающуюся на освободившийся туалет, и, запрыгнув внутрь, запираю за собой дверь. В самый последний миг встречаю блеснувший в ярком свете софитов уничтожающий взгляд синих глаз.
Я тяжело дышу, облокотившись на раковину, и с удивлением отмечаю, что макияж мне сделали и правда суперстойкий. Да и подмышки намазали какой-то волшебной хренью, если они выдержали такой спринт, а на платье не осталось никаких пятен.
Думать мешает громкий — и нетерпеливый — стук.
Я выдыхаю и, приоткрыв дверь ровно на пару сантиметров, выглядываю в щелку.
— Ну имей совесть! — Слава богу, это не Дантес.
— Тш-ш, — шикаю я резко на девчонку, которую обогнала на финишной прямой. — Мне нужна твоя помощь.
Та явно собирается меня послать, высказав пару ласковых, но я успеваю ляпнуть что-то вроде «умоляю», и она, видимо, читает по моему лицу, что я по-настоящему встряла.
— Говори, — цокает.
— Там стоит парень? Высокий брюнет такой?
— Ты про Дантеса, что ли?
Ну, конечно, его все знают.
— Ага, про него. Он меня поджидает. Отвлеки его.
— И каким образом ты хочешь, чтобы я это сделала?
— Не знаю, подножку поставь, грудь покажи.
Та усмехается.
— А что так? — спрашивает, и в глазах такая яркая жажда сплетен горит.
— Он… он заразил меня… ну, этим… — пытаюсь я сориентироваться на ходу, но все извилины разом отказывают.
— Беременностью? — подхватывает та, видимо, вспомнив мои слова. — Ты беременна от Дантеса? — она повышает голос.
— Тише ты! Да, и мне нужно сбежать незаметно. Он… он хочет посадить меня под замок и забрать ребенка!
Девчонка вскидывает брови и расширяет глаза.
— Отвлеки его на пару секунд. Пожалуйста! Мне хватит.
— Ладно, — наконец сдается уже-почти-моя-подружка.
Она выпрямляет спину и цепляет улыбку на лицо, я же прячусь обратно и подслушиваю.
— Саша, привет! Давно не виделись! — восклицает та и, когда я высовываю голову из кабинки, набрасывается на него с объятиями, разворачивая ко мне спиной. Глазами показывает, чтобы я бежала.
— И еще бы столько не виделись, Жан, — как-то устало звучит голос Дантеса, и я его жалею, блин. Ну почему не могу иначе? — Слушай, я занят, иди, куда шла. Я тебе в прошлый раз все сказал, денег не будет — затея гнилая.
Я со старта топлю двести двадцать. Только ползком почти, чтобы спрятаться за очередью обсыкающихся дам. На углу выпрямляюсь, поймав удивленный взгляд мимо проходящего мужчины, и делаю шаг-два-три…
— Пушкина, стоять!
Нет-нет-нет, педаль в пол и бегом вперед.
Я затылком чувствую, что Дантес дышит мне в спину. Лавирую между гостями и стараюсь не зашибить официантов с подносами. По пути даже, кажется, прокалываю кому-то ногу каблуком, но не могу остановиться и проверить — мудак все ближе. Как? Вот как?
Я уже почти ощущаю его прикосновения на запястье, когда резко сворачиваю, взбегаю по лестнице наверх и застываю. Ага, на сцене. Такая театральная пауза прям: все на меня смотрят, и даже ведущий замолк.
Приехали, блин.
Расправив плечи, чтобы казаться хоть немного увереннее, я откидываю волосы назад, выхожу на середину помоста и забираю себе микрофон.
— Э-э, — первое, что я произношу на весь зал.
Звук фонит, и на мгновение всех оглушают помехи. Ведущий покашливает, потому что я матерюсь. Гости пялятся на меня и чего-то ждут.
— Давай, жги! — медленно хлопая в ладоши, кричит Эй-Арнольд из толпы.
А Дантес замер прямо перед сценой внизу, но я не смотрю, не смотрю, не смотрю на него!
— Я-я… хочу поздравить Эмму Робертовну с организацией такого грандиозного события!
Щурюсь и пытаюсь разглядеть, что написано на плакатах, но меня слепят огни. Благотворительный… что? Я вроде даже помню, что там и к чему, но явно не выговорю череду английских слов: фэшн, хуешн, профешн, что еще?
— Да, я-я…
— А где Эмма? — доносится из зала.
— Да, где виновница торжества?
— Эмма, выходи!
Собственно, именно под этот галдеж Робертовна с дедом и заваливаются с балкона. Камеры выводят их крупным планом на экраны, и, уверена, всем становится ясно, чем эти двое занимались, спрятавшись от посторонних глаз. Да у деда весь рот в красной помаде, как будто он минутой назад кого-то живьем сожрал!
— В общем, с праздником всех! Ю-ху! — выдаю я в микрофон, хотя меня уже никто не слушает, и, улучив момент, сваливаю по-тихому. Дантес как раз отвлечен фееричным появлением новоиспеченной парочки.
Я сбегаю по ступенькам, не замечая пола под ногами. Я так рада за этих двоих, что мне грустно — пиздецки грустно. Заметив, как Арнольд размахивает руками, я вытираю все же вырвавшиеся на волю слезы и выстраиваю к нему маршрут — через три человека сверну налево и…
Я очень быстро обо всем забываю, когда меня тараном сбивают с намеченного пути, силком утаскивают в сторону, а затем толкают в какую-то дверь, и я оказываюсь… на кухне?
Уже догадываюсь, что меня ждет, но специально медленно, растягивая колючее удовольствие, поворачиваю голову к тому, кто тенью возвышается надо мной.
— Какого хера, Саша?
Сначала я вижу его перекошенный — боже, какой он сладкий на вкус — рот. Затем пришедшие в беспорядок — как же мне нравилось зарываться в них пальцами — волосы. И наконец глаза, по которым я так скучала — больше всего по ним. А затем приходит осознание, кто стоит рядом, и я сполна ощущаю его желание убивать.
— Какого хера я бегаю за тобой, как щенок? Да я ни с одной бабой так не ебался, как с тобой!
— Так и зачем бегаешь? — мертвецки спокойным голосом выдаю я, чему удивляется не только он. Из меня будто все силы разом выкачали.
— Сначала ты заливаешь мне, что надо бороться за любовь, потом исчезаешь, не сказав ни слова. Что-то не сходится, не считаешь?
— Ты договорил? Можно мне теперь уйти? Меня жду…
— Нет.
Я шагаю вперед, но Дантес впивается пальцами в мою руку, разворачивает к себе. Его щеки пылают, глаза горят. Он вообще весь взъерошенный какой-то, будто городской сумасшедший, только сбежавший из психушки.
— Что ты делаешь? — с моих губ срывается шепот.
— Борюсь.
Меня скручивает от его громких слов.
— Вали к своей Машеньке.
— Чего? — Он даже отпускает меня, округляя глаза.
— И к детям.
Дантес хмурит брови и отступает на шаг.
— А они здесь при… — Он вроде бы и ругается, но потом его вдруг, судя по всему, осеняет. — Да ладно, блять, Пушкина! В этом все дело?
На смену апатии ко мне очень внезапно приходит другая стадия — гнев. Я закипаю за пару секунд и сжимаю кулаки.
— Ненавижу тебя! — ору я что есть сил и швыряю в Дантеса первое, что попадается под руку.
О, тарелку с профитролями. Как жаль, что я их не попробую. Или не жаль.
Глава 24
— Ты с ума сошла? Пушкина, мать твою, остановись! — орет во все горло Дантес.
— Ни за что! Подлец! У тебя было столько возможностей мне признаться! Я что, по-твоему, тупая и ни о чем не догадалась бы?
— Что ты...
— Хотя да, я реально тупая, если повелась на это… — Я нервно тычу в его сторону. — Я же для тебя просто малолетка с ватой в башке, да? Ненавижу тебя, ненавижу тебя, ненавижу!
Под руку попадают салаты. Я с силой швыряю в обороняющегося сковородой Дантеса рукколой, помидорами. Огромный огурец почти прилетает ему в голову, но Дантес выставляет умелый блок, и тот отскакивает в ошалевшего су-шефа, который уже даже не пытается остановить вакханалию.
— Да пошла ты в задницу! — кричит мудак мне в ответ, и на платье от «Валентино» или кого-то там еще приземляется нечто подозрительно напоминающее оливье. — Словами через рот вообще не умеешь говорить?
— А ты не знал, что курицы не говорят?
Я замахиваюсь получше и рассчитываю траекторию броска так, чтобы кусок приготовленного для римской пиццы теста разукрасил идеально черный пиджак Дантеса. Только вот придирок приседает в самый нужный момент, и в следующую секунду я вижу, как по алому шелку платья Маши Костровой расползается мучной монстр.
— Ой, — выдает Маша, замершая в дверях кухни.
— Ой, — шепчу я и отступаю по краю стола дальше и дальше.
— Мама! Мама! — кричат двое из ларца. Они тянут с платья куски теста и тут же едят его. — И мы хотим бросаться! — вопят идеальные маленькие голубоглазые Дантесы, уже с ног до головы перепачканные в муке, и загребают с тележки рядом тертую морковь, сыр и зелень.
Официантки прячутся, шеф в ужасе ревет — я его понимаю, мне тоже больно смотреть, как громят кухню, но…
— Дети, хватит! — Маша ловит маленьких исчадий ада, которые уже дьявольски хохочут, и отбирает у них оружие. — Что тут происходит?
Она смотрит на нас выпученными глазами, переводит взгляд с меня на Дантеса и обратно.
— У любовничка своего спроси, — рычу я и, схватив первый попавшийся бокал, остужаю пыл глотком… Видимо, это белое вино, приготовленное для какого-то соуса.
Я выпиваю еще и морщусь — слишком сухо и вязко.
— У кого? Ты про… Боже! — Щеки Маши вспыхивают красным, она даже выпускает извивающуюся в ее руках Оливию, которая как раз пихает за шиворот Льву ледяную креветку. — Да мы... Саш! — она обращается к Дантесу. — Ну скажи что-нибудь! Это ведь не то, что ты...
Не то, что я подумала? И почему же?
Я уже совсем ничего не понимаю, но смотреть на эти их переглядки мне попросту больно. Поссорились голубки? Дантес ее к кому-то возревновал? Ну ок, совет им да любовь! Пусть быстро мирятся, клянутся в вечной любви и женятся, блин, уже.
— И слушать не хочу, — рычит он.
— Да ты… Боже, ты и сам хорош! — вопит Машка, как резаная. — Глупый. Нерешительный. Идиот!
Эта светская леди ругается, конечно, как пятилетка, но потом ей все-таки удается меня удивить, когда та хватает тарелку — кажется, брусничного — соуса и одним широким взмахов выливает на Дантеса с мстительным выражением лица.
Неужели это ревность? Неужели ревнует ко мне и злится? Или что? Бесит, что я не понимаю, какие у них там терки, а еще бесит, что мне это чертовски интересно.
— Маша! — рявкает Дантес.
— Саша! — пищит она в ответ.
— Вашу мать! — вопит впорхнувшая фурией Эмма. — Вы что тут устроили?
— Эм-ма, я все объяс... — заикаясь, начинаю я, но Дантес в два прыжка оказывается рядом со мной и не дает договорить.
— Нет уж! Сперва ты должна объяснить мне! — Он сжимает мое запястье, дергает на себя и крепко вцепляется в подбородок. — Что. Ты. Несешь?
Я бесполезно вырываюсь из его хватких пальцев, а когда не выходит, отворачиваю голову в сторону — только бы не смотреть в его глаза, а они сейчас почти синие от злости.
— Не собираюсь я тебе ничего объяснять, — тихо возмущаюсь я под нос и тут же сама себе противоречу: — Ты же, блин, как собака на сене! Любишь одну, спишь с другой. Пришел сюда с этой своей, а бегаешь за мной! Зачем? Что тебе от меня надо? Мне... мне больно между прочим, идиот! Ты думаешь, я бесчувственная? Думаешь, у меня сердца нет? Гордости? Думаешь, я соглашусь быть запасным аэродромом? Да ни за что! — Я пихаю его изо всех сил в грудь, но тот стоит горой. — Ты же знаешь, что такое любовь, почему тогда не отстанешь от меня?
— Потому и не отстану, — слишком тихо, как-то даже интимно произносит Дантес.
— Ну конечно! Слышали мы уже эту песню! — Я снова пытаюсь вывернуться из его рук, но он не отпускает.
— Саша, что ты творишь? — всплеснув руками, восклицает его барышня.
— И правда! Постеснялся хотя бы перед детьми! И любви своей журавлиной!
— Ты дура? — весь раздуваясь от злости, рычит он. — Да с чего ты взяла, что...
— Что?
— Маша, уведи детей, — холодно велит мудак.
Именно велит, повелевает. Хренов король! Только Маша его сопротивляется — скрещивает руки на груди и встает в позу.
— Ну уж нет! Если я сейчас уйду, ты опять все испортишь.
— Слышал? Не оставляют тебя без присмот...
Я договариваю мычание в руку, которой Дантес затыкает мне рот.
— Маша, не испорчу. Я все ей скажу, потом поговорим. Иди.
Она переминается с ноги на ногу. Видимо, боится оставлять папашу ее ангелочков наедине с потенциальным запасным аэродромом.
Маша фыркает, берет грязных близнецов за руки и тянет на выход. Эмма вздыхает, говорит что-то шефу на ухо и покидает кухню вместе с перепуганными официантами. А я подбираюсь вся. Я готова. Почти.
Мы с Дантесом тяжело дышим друг напротив друга, и я все еще не решаюсь поднять на него взгляд. Будто Робертовна с Машей и журавлятами унесли мою смелость с собой.
Я уже не хочу драк, не хочу никаких разбирательств. Хочу просто сесть на пол и свернуться клубком.
Хочу, чтобы Дантес ушел.
— Посмотри на меня, — тихо просит он.
— Нет.
— Почему?
— Я тогда скорее всего захочу тебя целовать.
— Так целуй. — В его голосе спрятана тень улыбки, но я не хочу, не хочу, не хочу это видеть и слышать!
Вот зачем он так? Ему меня совсем не жалко? Он же знает, понимает, что невидимые нити между нами гудят, как корабельные канаты в шторм, что меня тянет к нему с такой силой, что лопаются внутренности от перенапряжения.
— Дантес, давай уже со всем покончим, а? — Вздохнув легкими, полными отчаяния, я-таки смотрю на него и обнаруживаю, что все это время он внимательно меня изучал.
Изучает.
Дантес поднимает руки, касается моего лица. Он гладит мои скулы и даже мрачно улыбается мне.
— С чем кончать будем?
— С этими мучениями, — со слезами в глазах, произношу я. —Ты ведь любишь ее, да?
— Кого?
— Машу.
— Люблю.
Сука!
Я знаю, что сама спросила, но у меня внутри все обрывается от одного его слова. Глаза режет, из них прямо-таки бурным потоком начинают лить слезы — макияжу точно хана. Я ломаюсь, меня ломает, и мгновенно забивается нос, потому что это такие рыдания, какие случаются от силы пару раз за всю жизнь.
Да я волком вою.
Дантес хмурится, отстраняется, начинает быстро вытирать мои щеки и целует их по очереди.
— Эй, эй, тише ты. Тише, блин!
— Ты любишь ее...
— Конечно люблю, — возмущается он, будто это очевидная вещь.
— Тогда зачем тебе я? — кричу я, в отчаянии срывая голос, и пихаю в плечо.
Почему он такой тупица?
— Ну как же зачем. Чтобы любила, — Дантес целует меня в правую щеку, — кормила, — целует в левую, — и никогда не отпускала.
Что, блин? Он хочет стать султаном, мать его?
— Ты же хотела, чтобы я был твой? Или что ты там мне шептала?
Я ведь и сейчас хочу, а он улыбается с обезоруживающей нежностью, и меня трясет. От его тупого дегенеративного бреда.
— Значит, хочешь, чтобы я тебя любила, а сам будешь любить ее?
Мой мозг сейчас взорвется!
— Да. Так и будет, представь. — Его Мудачество вернулось и тихо смеется надо мной. — Ты деда любишь?
— Чего?
А вот это неожиданный поворот.
— Ну, блин, деда своего любишь?
— Люблю.
— Больше жизни?
— Да.
— А меня?
— Чего?
— Меня любишь? — спрашивает он в лоб и играет бровями. — Да не выделывайся, Пушкина, давай правду.
— Люблю, — сдавленно шепчу я и на душе даже легче становится.
Я это сделала. Сказала ему. А теперь могу его этим словом до синяков исколотить.
— И одно другому не мешает? — придурок продолжает нести ерунду.
— Не мешает конечно, он же мой дед!
— Вот и мне ничего не мешает любить Машу и тебя.
Я хватаю ртом воздух и начинаю скулить. Прижав руки к щекам, я опускаюсь на корточки и сажусь на пол, прямо в какую-то жижу типа брусничного соуса.
— Ты чего? — недоумевает Дантес.
— Так не должно бы-ы-ыть, — завываю я. — Я хочу, чтобы ты только меня лю-лю-люби-и-ил!
Все, привет истерика.
— А у вас там дети... се-семья... Я-я не хочу...
— Саш, давай еще раз. Ты тупишь, — беспощадно перебивает меня Дантес. Усевшись прямо напротив, он достает что-то из моих волос — это руккола — и пихает ее себе в рот. Медленно жует, думает о чем-то, глядя в потолок, а потом продолжает: — У тебя есть сестра. Соня, кажется. Ты Соню любишь?
— Люблю.
— А меня?
— И тебя.
— Вот и я Машу люблю.
— Но Соня моя сестра! — ору я на него.
— А Маша — моя! — орет он в ответ.
Что?
Я икаю. Раз, другой. Хмурюсь. Отворачиваюсь на звук и вижу крадущуюся к нам
— Простите-продолжайте. Я просто телефон забыла. Саня, — она показывает ему двумя пальцами класс, — как закончите здесь, приходите.
— Чего? — Я опять смотрю на Дантеса и ни черта не въезжаю.
— Опять не поняла. — Он обреченно утыкается лицом в ладони. — Господи, какая ж ты тугая. Как мы жить-то с тобой дальше будем?
Жить? Дальше? Мы будем?
— Честное слово, никогда не встречал человека, который бы с таким энтузиазмом выдумывал черти что и потом сам же на это обижался.
— Я не понимаю… — бормочу уже совсем растерянно, потому что смысл все-таки начинает потихоньку доходить.
— Я и не сомневался. Смотри, — он выдыхает, но уже бодрее, — у меня было много женщин.
Я закатываю глаза, а он рычит.
— Не перебивай! — Его палец угрожающе мелькает перед носом. — У меня было много женщин, но на всех этих женщин у меня стоял только член. А на тебя встает сердце, сечешь?
Я уже вроде как секу, но прилив адреналина все еще шарашит в разные стороны, так что просто киваю.
— Я когда тебя вижу, — он говорит со мной медленно, как с умственно-отсталой, — у меня вот тут екает, — и тычет себя в грудь. — А вот тут все в узел скручивает, — теперь в живот, — и это не гастрит и не кишечные колики.
Я киваю еще раз, готовая слушать и слушать, пусть только продолжает.
— Когда ты на моей кухне танцуешь, я не просто хочу тебя, я умиляюсь. Умиляюсь, блять! А когда вижу тебя утром спящей в моей кровати, не хочу, чтобы ты уходила. Никогда. Поняла? Кивни, если поняла.
Киваю и против воли начинаю опять рыдать и смеяться.
— Ты гребаная единственная, смекаешь?
— Как ты… как п-п-понял?
— Вот молчала же, и все было хорошо, — усмехается он, стукнув себя по лбу. — Я тебе говорил, дурочка. Когда встретишь ту самую, все поймешь. Ее не ищут, баб не перебирают, среди них той самой не будет. Единственная — это когда вот так... Это когда ты.
Дантес гладит мои щеки, убирает прилипшие волосы с лица. Я еще плачу, но даже сквозь слезы вижу в его взгляде какое-то обожание. Черт возьми, я ведь и раньше его видела! Почему не придавала значения?
— А я думала… — вытираю слезы и вздыхаю. — Я думала, у тебя дети... Маша сказала, что, когда забеременела, твой отец был п-против...
— И все это ты узнала за две поездки в лифте? Ну вы, блин, даете, — усмехается Дантес. — Конечно мой отец был против, он еще тот тип. Маша — дочь мамы от первого брака. Он хоть и воспитывал Машку с двухмесячного возраста, но отцом ей так и не стал. Да он рвал и метал, когда она без мужика собралась двойню рожать. Хрен этот ее, Костров, так и не женился на ней до рождения детей — они остались Дантесами. Потом Машка с этим придурком все-таки зарегистрировались, месяц пожили вместе и разошлись — бытовуха его душила, видите ли. Вот и все. Отец мой так и не принял сей факт. Условия поставил, из дома ее выгнал. Ну я следом ушел — тогда же и дед умер. Говорю тебе, сложные были времена.
— Но ты ведь говорил, что е-единственный сын...
— Ну Маша моим родителям и не сын, она им дочь, Пушкина!
— Почему ты не рассказывал обо всем этом?
— А ты и не спрашивала. Знаешь ли очень трудно предположить, что твоя девушка примет сестру за любовницу. Я-то Машу всю жизнь знаю, с моей стороны ты себя очень странно вела.
— Да блин! Ну как так?
Я трясу руками у него перед лицом, поражаясь всей абсурдности ситуации, в которую сама же себя загнала.
— Да не знаю! Я вообще особо ни с кем таким не делился никогда. У меня, знаешь ли, не было раньше серьезных отношений!
— А бабки говорят, что это твои дети, — все равно бурчу я.
— Говорят, в Рязани пироги с глазами. Их едят, а они глядят.
Бог мой, что?
Я хохочу, и Дантес хохочет. Мы надрываем животы и почему-то держимся за руки. И это до жути мило.
— А Робертовне ты сказал, что твой ребенок...
— Ну конечно они мои! — Он закатывает глаза и цокает. — А как мне еще звать, если я воспитываю их вместо папаши? Сопли им вытираю? Конечно же они мои! Бабки в подъезде думают что я папаша? Серьёзно? “Дядя Саша” их не смущает?
И я снова смеюсь. С облегчением, звонко. После того, что я успела себе навыдумывать, у меня внутри все поет! В голове на повторе эхо его слов.
— Скажи еще раз? — шепчу я ему, наклонившись ближе и задев носом его нос.
— Что? Что это мои дети? Так и быть. Это... мои... дети... — шепчет он мне почти в рот и получает подзатыльник.
— Не-ет! Ну скажи, что любишь.
— Я люблю тебя, — спокойно повторяет он, а в груди от его слов сладко ноет, — долбанутая.
Я стойко игнорирую оскорбления.
— Еще раз, — меня не остановить.
— Люблю тебя. — Он сам тянется и мягко целует меня в губы.
— Ага, еще скажи.
— Люблю тебя, — целует почти по-настоящему, касаясь языком моих губ.
— Люблю тебя, — повторяет уже без подсказки.
— Люблю тебя, — запрокидывает мою голову и придерживает за затылок, чтобы не вырвалась.
— Люб-лю те-бя…
— Очень за вас рада, — слышу я смущенный голос Маши где-то над нами и резко открываю глаза, — но там трындец.
Я пытаюсь задрать голову, но Дантес меня не отпускает, поэтому поднимаю только взгляд и наконец отрываюсь от его губ.
— Мне неловко прерывать…
— Маш! — подает голос Дантес.
— Там Александр Сергеевич и Эмма Робертовна немного повздорили. Ее племянник чуть было не подрался с журналистом, а еще ходит уверенный слух, что ты, Саша, беременна. — Я сглатываю, промотав сей прекрасный вечер в голове, но вида не подаю. — Мероприятие уже не спасти, конечно, но... можно я тут постою? А то там очень шумно.
— И мы, и мы! — наперебой звучат детские голоса где-то рядом.
Дантес отрывается от меня и смотрит в глаза своими потемневшими. На его губах застыла улыбка, явно обещающая мне хорошую взбучку за все недомолвки, а руки все еще крепко удерживают рядом с собой. Только никого наше желание уединиться не волнует.
Справа и слева от меня падают Оливия и Лев. Они берут мои ладони в свои и начинают особенно внимательно изучать маникюр.
— Ты милая, — заключает будто бы со знанием дела Лев.
— И красивая, — поддакивает Оливия тонким голоском. — Мне сказали, у тебя будет ребенок от дяди Сашки. Это круто, — она говорит с широкой детской улыбкой, а я не знаю, что ответить.
Эти дети меня обезоруживают.
— О, вы все опять тут! — На кухню вваливается Эмма, вся взлохмаченная и, кажется, немного агрессивная. — Твой дед — идиот! — говорит это лично мне. — Пусть до конца жизни сидит один в своей конуре!
— Саша, ты уволена! — А это уже дед эпично врывается на кухню. — Ни дня больше в том доме! Подальше от этой и… этого! — Он машет в сторону Эммы и Дантеса, а двери вновь распахиваются.
— Так я могу уже пригласить Машу на свидание? — Эй-Арнольд появляется с самым невинным видом. Помятый, на груди алеет пятно явно от красного вина — кстати, в Машиной руке как раз пустой бокал.
— Нет, — с арктическим холодом в голосе заявляет Дантес.
— Да, — улыбается моему бывшему спутнику Маша.
— А НУ ВСЕ ВОН ИЗ МОЕЙ КУХНИ! — орет что есть сил злющий шеф-повар с красной мордой.
Неплохой финал этой неловкой сцены.
— Нервный он какой-то, — бормочет Маша, когда мы все, дружно извинившись, протискиваемся на выход.
— Да уж, как будто кого-то сегодня заинтересуют его салаты, — хихикаю я в ответ.
— Уволю его к чертовой бабушке, — смеется Маша, собирает с моего плеча какую-то жижу и пробует. — И соусы у него отстой.
— У меня как раз есть хорошая кандидатура на его место, — Дантес сует нос в наш диалог и щипает меня за задницу, а я чуть подпрыгиваю и закатываю глаза.
Вот дурак, но зато
— Так это твой ресторан? — оттолкнув Дантеса к Арнольду, спрашиваю я у его сестры.
— А то, Саша подарил, — улыбается она и смотрит на меня как-то странно, будто я ей после всего даже нравлюсь.
Ну а мне определенно нравятся мои будущие родственники. И пусть предложение мне никто пока не делал, но что-то подсказывает: если я Дантесу «гребаная единственная», значит, все у нас с ним обязательно получится.
Эпилог. Алекс
— Воды уже отошли?
— Да, час... Нет, полтора…
— Да не тряситесь вы так, мы никуда не опаздываем. Спокойнее!
— Полтора... да, полтора часа назад.
— УЗИ когда делали?
— Ой.
Я мотаю головой из стороны в сторону, от паники ничего толком не могу вспомнить и чувствую себя как никогда безответственной.
— Ладно, — недовольно говорит доктор. — Фамилия?
— Пушкина.
— Пушкина, Пушкина… — пытается вроде бы припомнить он. — У нас наблюдались?
— Нет. Так уж вышло, что вы ближе всех, а у нас тут… воды.
— Так, папашу уведите отсюда. Боже мой, сколько нервов-то!
— Саня, пошли, они сами справятся. Да не паникуй ты так, это же врачи!
— Ну все, дышим спокойно. Сейчас посмотрим, как там наши детки. Так-с, раз, два, три, — бормочет врач, — четыре плода. Верно?
— В-верно, — заикаюсь я.
Эмма осталась в коридоре, иначе бы точно инфаркт схватила. Ее до жути пугают роды.
— Все же хорошо. Все живы-здоровы, давайте в палату. И не тряситесь вы так, они же все чувствуют. Что вы как маленькая?
Я выхожу из родовой почти час спустя. Бледная Эмма хнычет в плечо деду, Дантес — ни жив, ни мертв. Шурик тихо скулит рядом с ним.
— Ну как? — Эмма поднимает голову, глядит на меня сквозь слезы.
— Два мальчика и две девочки. Страшные, как моя жизнь, просто капец!
Я улыбаюсь, а потом откровенно ржу, вспомнив жуткие комочки шерсти.
— Фух, — выдыхает Эмма.
— Ну вот, а ты боялась, — подбадривает ее дед.
— А Фелюшка-то как? Как она?
— Мамочка чувствует себя хорошо. Пойдемте на ее уродцев смотреть!
Ну и вся наша толпа Пушкиных-Дантесов срывается с мест и мчит в палату, где под боком у нечесанной и слегка замученной Офелии Вельвет Флауэр лежат четыре недоносорога. И зрелище это не для слабонервных, конечно: цвет у щенков даже не серый, а какой-то помоечный, тушки и вовсе как маленькие кабачки.
— Боже мо-ой, — завывает Эмма, — моя ж ты дорогая! Фелюшка, они ж тебя сожрут! Как же они в тебе поместились-то?
— Ну, — в ее монолог вмешивается ветеринар, — красивыми детки не будут. — Он слегка растерянно чешет бровь. — А собачка-то у вас чемпионка, да?
— Да, — горько всхлипывает Эмма. — Ну ничего, ничего. Главное, что они с Шуриком, — она бросает полный презрения взгляд на носорога, который, сидя под кушеткой, пыхтит и пускает слюни Дантесу на ботинки, — главное, что они любят друг друга. Да, любовь — это главное. Господи, как уродцы, — обреченно выдает Робертовна под конец и начинает рыдать над щенками, которых активно вылизывает Офелия.
— Ага. Кажется, в них есть что-то даже от бобра. — Я щурюсь, оценивая тушки.
— Вот этот определенно не от Шурика, на него алиментов не ждите. — Дантес тычет в самого мелкого щенка.
— Так, мамочка, — доктор смотрит на Эмму, и та быстро берет себя в руки, кивает ему. — Заполните документы и в кассу. Фамилия, имя, отчество и остальные данные.
— Ага-ага. Пушкина Эмма Робертовна…
— Да не мне, а в кассу! — рявкает доктор, снимая перчатки. — Фамилия-то какая.
— Вы не поверите, но папаша у нас Дантес, — с гордостью улыбается Эмма и даже треплет Шурика по голове, хоть и старается не испачкаться в его слюнях.
— Не сомневался.
Доктор кивает и явно сбегает от сумасшедшего семейства — это читается по его взгляду.
— Ну что, домой? — спустя пять минут ахов и вздохов над мелкими псинками Дантес пихает меня в бок, и я, конечно же, соглашаюсь.
Наша обязанность перед Эммой исполнена: она слишком боялась сама везти Фелю на роды, и мы, как хозяева «папаши», вызвались ее сопровождать. Теперь мы собираемся сваливать. Я вообще еще не отдыхала после смены в «Бонжуре». И нет, я не стала в этом ресторане шеф-поваром, как мне обещали некоторые, это было бы слишком сказочно. Я по-прежнему девочка на побегушках, но буквально вчера мне сказали, что у меня хороший потенциал. Так что все может случиться! Когда-нибудь.
В дверях появляется заспанный Арнольд и устало басит на всю больницу:
— Ма?
— Ой, я и тебе позвонила? — она виновато улыбается и тянет руки к своему приемному сыну.
Теперь уже я знаю, что Арни — племянник мужа Эммы, которого они с самого раннего детства растили, и он считает Эмму мамой, но зовет исключительно Ма или Эмма, чем страшно пугает всех. На деле же отношения у них настолько трепетные, будто он ей и правда родной. Меня умиляет, когда огромный шкаф за тридцать бросается шнуровать своей «ма» ботинки или отчитывает ее за то, что не настроила автоплатеж и опять недоступна в «Ватсапе».
Устало выдохнув, я беру поводок нашего носорога, чешу его за ухом, как тот больше всего любит, и тяну за собой.
— Давай, шевели копытами, дружок. Завтра мы обязательно вернемся к твоим щенкам!
Шурик как-то тяжко вздыхает, будто бы и правда будет скучать за потомством, но идет за нами на выход, точнее, переваливается. Уже в дверях я машу на прощание деду с Эммой, а та снова роняет слезу над приплодом любимой чемпионки, но улыбается. Счастливо улыбается все же.
Мы выходим на улицу, в темноту, освещенную лишь светом фонарей, и медленно бредем к машине. Шурик прыгает, ловит падающие с деревьев листья, хрюкает и лает на них.
— Ну вот ты и стал отцом, — почти торжественно объявляет Дантес.
— Да уж, счастливый папаша, — усмехаюсь я. — Интересно их кто-нибудь купит? Это же какие-то фантастические твари, а не дети.
— Предлагаю стартап. Будем разводить этих уродцев. Назовем породу «мальтибуль» и будем продавать как элитных собак!
Дантес крепко сжимает мою руку, вышагивая вдоль парковой зоны, и вещает что-то про бизнес с мальтибулями, а я слушаю его вполуха, пинаю желтые листья, и всякий раз это вызывает приступ бесконтрольного лая у Шурика.
— Интересно, а какими бы получились дети Пушкиных и Дантесов? — вроде бы между слов произношу я, но Саша резко останавливается на месте.
— Охренительными. Хочешь проверим?
Чего?
— Ты же не готов к таким заботам, — припоминаю ему.
— Да я и к тебе не был готов. До сих пор осознаю тот факт, что со мной в квартире живет кто-то, кроме собаки, и везде разбрасывает свои вещи. Знаешь, как я вздрагиваю, когда утром тебя в туалете нахожу?
— Фу-у, Дантес!
— Что? У меня тонкая душевная организация для таких шокирующих событий. Так что предлагаю тебе брать меня, пока я тепленький и под впечатлением от собачьей истории любви.
Он заправляет мои волосы за уши, сдавливает щеки и глядит в глаза, будто гипнотизирует.
— Значит так, сейчас приезжаем домой, идем в спальню, и чтобы к июню родила мне наших мальтибулев, забились?
— У нас что, будет секс в постели? Какая экзотика. Я как-то не привыкла, — хохочу я.
— Ну, ты можешь быть чуть менее развратной, и я буду чаще терпеть до кровати.
— Это я и развратная?
— Ну не я же. Это же ты по факту совратила меня. Я был растерявшимся парнем с телескопом, а ты жестокой, изо дня в день качающей свою классную задницу женщиной.
— Да что ты говоришь! Женщиной говоришь? Жестокой?
— Да, заманила меня жаркими обещаниями минетов, еще и готовить стала. А ты же знаешь, сердце мужчины оно напрямую связано с желудком. Я вот и пропал.
— Как же я жестока! — ухмыляюсь моему мужчине довольная-предовольная.
— Ужасна.
— Отвратительна.
Дантес ловит мою руку и притягивает к себе близко-близко. Смотрит в глаза, улыбается, и это его не знающее границ обожание во взгляде я больше никогда и ни с чем не спутаю. Дантес мною, очевидно, одержим, и я люблю это. Я подсела настолько, что ни за что бы не отказалась от такого подарка судьбы.
— Дед на дачу звал завтра, — сообщает мне любимый мудак, задевая своими губами мои губы.
— Значит, поедем, — шепчу я в ответ.
— Тебя он не звал, прости. Мужские посиделки.
Он жмет плечами, а я хохочу.
— Что-то еще хотел сказать? — я намекаю привычно, а Дантес без подсказки все понимает, подыгрывает мне.
— Да. Вот люблю тебя, — говорит он, и я уже касаюсь его губ, предвкушая сладкий поцелуй, когда Дантес вдруг подается назад и хмурит брови. — Слушай, а давай поженимся? Хочешь стать Дантес?
Я удивленно смотрю по сторонам и оцениваю обстановку: ночь, улица, фонарь… аптеки нет, но вместо нее желтые листья под ногами и ледяной ветер.
— А с чего ты вдруг…
— В больнице, когда Эмма представилась Пушкиной, у деда твоего такое лицо было, что я от зависти чуть не подох. Серьезно! Ему будто медаль на шею повесили. Золотую! Он так улыбнулся, что харя, — я несильно бью его кулаком под ребро, — ну, лицо чуть не треснуло. В общем, я сорок лет ждать не собираюсь, так что пошли жениться. Хочу, чтобы ты всем говорила, что ты Александра Сергеевна Дантес.
— Ты псих, — обреченно шепчу я.
— Да, абсолютно. Так что, женимся? А потом мальтибулей! Парочку. Ну, пожа-алуйста.
Он так забавно тянет слова, будто выпрашивает у меня конфету. Вот и как ему это удается? Пару раз хлопнет своими ресницами, и я на все согласна.
— Я подумаю, — отвечаю тихо и скромно, хотя внутри визжу и прыгаю от радости.
А после, вместо того чтобы сесть в машину, мы плетемся до дома пешком. И всю дорогу Дантес интересуется, подумала я уже или нет, а Шурик без конца ловит открытой пастью желтые листья.
И вокруг тишина такая — ночная и звенящая.
— Ну а сейчас ты уже… — снова заводит шарманку Дантес, хотя мы не успели пройти и двадцати метров.
— Господи, ради всего святого, Дантес, ты меня достал! Да выйду я за тебя, заколебал уже! Только давай сменим тему.
Я правда зла, но чертовски счастлива.
— Люблю тебя, Пушкина, — звучит под звездами его рокочущий голос, и, закинув голову выше, я вижу, как одна из них падает прямо в этот самый миг.
Только я не хочу больше ничего загадывать — у меня есть все и даже больше.
Эпилог. Дантес
Я никогда не любил оправдываться, объясняться и выяснять отношения. Как-то хватило в детстве: когда живешь с сестрой-ангелом, приходится вечно обо всем «говорить». Не поделили игрушку, последнюю конфету, пульт от телевизора, и… «давай об этом поговорим».
Никогда не любил выкладывать о себе все на блюдечке, как-то привык, что сплетен и так полно. Да и редко кому было действительно что-то важно знать. В основном интерес окружающих крутился вокруг моих денег, тачки и работы. Зачем в таком случае кому-то что-то доказывать? В итоге большинство все равно подумают, что я мудак. Молчун. Высокомерный тип. Дурак. И «ну неужели он не понимает, как это выглядит со стороны?». А мне, блин, и не надо понимать. Я этим по какой-то шутке генетики — или вроде того — не обременен. Живу, как живется.
Я никогда не любил, а тут вдруг… полюбил. Не знаю, как так вышло, просто по щелчку. Бам, и ну…
Я сам не понимал, что чувствую. Долго не понимал, хотя еще во дворе на тренажерах увидел ее и залип. Даже выяснил у охраны, кто такая и где обитает. Молча наблюдал со стороны и не приближался, а тут она сама пришла ко мне — вся из себя строгая, злая и правильная. Мне одного взгляда хватило, чтобы понять — мы найдем общий язык. Только Пушкина пару раз — больше — заставила меня в этом усомниться.
Она была… Ну то есть она… Ну вы поняли. Блин. Говорил же, не умею я объясняться.
С другой стороны, я и паниковать никогда не умел. У меня же черный пояс по терпению. Я всегда просто спокойно ждал и не парился.
До этого самого дня.
— Воды уже отошли?
— Да, час... Нет, полтора…
— Да не тряситесь вы так! Мы никуда не опаздываем, спокойнее!
— Полтора... да, полтора часа назад.
— УЗИ когда делали?
— Ой.
Я мотаю головой из стороны в сторону. Из-за паники ничего толком не могу вспомнить и чувствую себя как никогда безответственным и беспомощным.
— Ладно, — ворчит под нос доктор. — Фамилия?
— Пушкина. Н-нет, нет, стоп. Не Пушкина, так. —
— Пушкина, Дантес, — усмехается белый халат и будто пытается припомнить: — У нас наблюдались?
— Нет. Так вышло, что вы ближе всех, а у нас тут… воды.
— Ага, — с недовольным видом выдыхает тот мне в лицо. — Папашу уведите отсюда. Боже мой, сколько нервов-то!
— Саня, пошли, они сами справятся. Да не паникуй ты так, это же врачи. Ну!
Меня тянут за руку, а я смотрю, как закрываются двери, и под ребрами в области сердца так больно жжет. Затем минута, и я уже сижу на крыльце, а Шурик лижет мне лицо.
— Ты-то как, брат? — спрашиваю я у него. Шурик поскуливает и лишь после издает один протяжный звонкий лай.
— Мы Шурика заберем, хорошо? А вы как оказались с ним-то?
— Ды мы это... гуляли тут. И вот.
— Ну-ну, Шурик, пойдешь к нам? Ты же хороший мальчик, да? — Маша воркует над псом, цепляет поводок и уводит парня к машине.
Арнольд по-свойски бьет меня по плечу, а я хочу вмазать ему по роже. Нет, у меня нет с ним несведенных счетов, нормально общаемся, это, скорее, рефлексы.
Я даже не смотрю на него — и так тошно. Достаю сигарету и подкуриваю первую за полгода. Видела бы меня Пушкина, сожрала б с потрохами.
— Ты как? — Арнольд садится рядом.
— Ну, скажем, будь я с
— С Сашей?
Я киваю и, вытянув ноги, изучаю носки кроссовок, будто это что-то интересное.
— А она...
— Ну это наглость, что меня выперли. Что она там, а я здесь. —
— И... а... — Арнольд явно барахлит и не догоняет, и я машу на него рукой. Мне его реплики для диалога не нужны.
— Нет. Я все понимаю, но мальтибули — это наше
— Да, но...
— Нет, правда, я… — продолжаю возмущаться, но мою речь прерывает порыв ветра, с которым распахивается больничная дверь, и Арнольд, кажется, выдыхает. — Что там?
Я смотрю на медработницу и напрягаюсь в одну секунду.
— Вы можете идти переодеваться. Александра Сергеевна сказала, что вы ей пригодитесь. И… — медсестра тушуется, опустив голову, — она…
— Говорите как есть.
— Она просила передать, что… если сейчас же не притащитесь, то можете… — женщина нервно сглатывает, — сами можете рожать своих мальтипублей. Или мультипуделей — я не разобрала, а она умывает руки. И дальше… дальше было нецензурно.
Блять, эти слова… Я охренеть как счастлив. Нет, правда. Губы сами собой разъезжаются в улыбке, аж челюсть сводит.
Вот это Пушкина, вот это моя девочка.
Мчу за медсестрой уже в предвкушении. Каких-то двадцать минут, и я там, с ней. Смотрю на Саню и умиляюсь самым натуральным образом.
— Выглядишь ужасно, — улыбаюсь я ей.
— ЗАКРОЙ. СВОЙ. РОТ! — вопит она, резким движением убирая с лица взмокшие волосы. — Это
Ее щеки покрыты красными пятнами, глаза, кажется, на мокром месте. Нервничает, переживает, сжимает зубы и почти рычит.
— Да ладно, все зашибись будет. — Я подхожу к ней и протягиваю руку, но Саня закатывает глаза.
— Я позвала тебя сюда сказать, что… что от тебя одни проблемы!
— Говори, говори, я внимательно слушаю.
Ей на живот цепляют странную штуку с датчиками, а из аппарата рядом начинает выходить лента и доноситься быстрый равномерный стук, будто… чей-то пульс?
— Дантес, — жалобно скулит Пушкина, и у меня сердце разрывается от ее страдающего вида. А вроде говорят, что дети — это счастье и даже цветы жизни. — Может, пока не поздно, ну его, а? Пойдем шаурмы пожрем?
— Мальтибуль ваш не рассосется, — натягивая на ходу перчатки, строго заявляет вошедший в палату врач, который часом ранее встречал нас. — Так и что? Говорят, тут наследник самого Дантеса на свет появится.
— Наследник Пушкиной и Дантеса, — рычит Саня.
— Простите, ваша светлость, продолжайте, пожалуйста, тужиться, — хохочет тот в ответ, изучая выходящую из аппарата ленту.
Пушкина сжимает мои пальцы так, будто вот-вот сломает. Сразу все.
— А... скоро? — спрашиваю я осторожно у доктора, а тот в ответ говорит нечто про небольшое раскрытие и уходит без каких-либо прогнозов, пожав плечами и прихватив бумажную ленту с собой.
Мы с Пушкиной снова остаемся одни, и почему-то я начинаю волноваться. Как пацан. Мне реально страшно. Это я ее боюсь? Я усмехаюсь себе под нос — да, блин! Она вообще первая и единственная девушка, от которой у меня мурашки по коже.
— Пушкина — ты страшная женщина. — Я наблюдаю за тем, как на очередной схватке она доламывает мне пальцы и стараюсь улыбаться.
— Я... Я не Пушкина... Я — Данте-ес! — воет она. — Давай болтай, блин! Неси чушь какую-нибудь!
— О, это я запросто, — погладив свободной рукой ее макушку, говорю ей. — Я вот подумал. А не назвать ли нам сына в честь пращура (отдаленный предок, родоначальник)? Ну, в честь Дантеса?
— Владимиром? — Она выдыхает и, ослабив хватку, откидывается на кушетку. Я уже заметил закономерность — у меня есть что-то вроде минуты адекватной Алекс, прежде чем ее снова начнет колбасить.
— Каким на хрен Владимиром?
— Дантесом.
Блин, это похоже на разговор слепого с глухим.
— Не знаю, о каком Владимире речь, но я про Жоржа. Ну, точнее, про Георгия. Жорика. Почему нет?
— Хорошо, что мы забыли гениальную идею назвать его в честь деда — Сашей, а то запутались бы окончательно. Я все равно настаиваю, что Сан Саныч — имя для сантехника.
Теперь моя очередь закатывать глаза, а Пушкиной — цепляться за меня, чтобы разделить сраную боль на двоих.
— Мне не нра-авится хренов Жо-орж, — уже возмущается она сквозь стиснутые зубы. — Давай Влади-миром!
— Не пойму, причем здесь Владимир вообще.
— А Дантес разве не Владимир? Какой Жорж, что ты несешь? Я точно помню — Влади-и-ми-ир! Я же откуда-то это взяла? Наверняка… А, точно! — радостно вскрикивает Сашка, видимо, миновав очередную схватку. — Это ж певец такой. Ну, ведущий. Про жратву передачу была, не помнишь, что ли?
Я умиляюсь ей. Она еще так смотрит, что я почти боюсь не вспомнить то, чего и не знал в помине.
— Пушкина, ты такая тупая у меня, — я не сдерживаю смеха.
— Ты совсем охре…
Я целую ее, как раз когда Саша вновь начинает тужиться.
— Такую тебя и люблю.
— ТУПУЮ-Ю? — Нас, должно быть, слышит весь этаж, хоть мы и находимся в отдельном родзале.
— Такую, какая есть. Ты, кстати, голодная? Что хочешь съесть после? Я организую.
— Шаурму. МНОГО ШАУРМЫ! Твоего мальтибуля хрен проко-ормишь!
Что-то как будто меняется. Саня медленно поворачивает в мою сторону голову и выдает тихое «Ой».
— Ой?
— Ой.
— Да что «ой»?
— Зови врача, быстро. Кажется, началось!
Я не понимаю, что там началось. Зато слышу ее сдавленный стон и чувствую, как в следующую секунду мне все же выламывают палец. Мы с Пушкиной орем в унисон. Я хватаюсь за руку, она — за поручни койки. Начинается суета. Не въезжаю, что происходит, но вот Саша уже лежит на кресле. Это как вообще? У нее между ног врачи, рядом какая-то женщина в форме. Все командуют.
— Шить зовите, — велит главный медсестре.
— Чего? Чего шить? — в голове не сходится. Палец болезненно пульсирует и отвлекает, но Саня тянется ко мне снова, и я вынужден пожертвовать ей другую руку.
— Отдыхай, — командует доктор.
— Окей, — говорим мы хором.
— Да не вы, папаша. Александра пусть отдыхает.
— А-а...
— Ты чего? — Она часто дышит, хмурится.
— Ты мне палец, кажись, сломала. Слушай, Пушкина, ты… ты ребенка рожаешь.
— Ага.
— Живого нового человека.
— Ну.
— Офигеть! Это же магия!
— Да, я волшебница, мать твою! — почти улыбается она, а потом снова скручивается вся, кукожится и напряженно рычит.
— Не рычите! — рявкает врач. — Уведите папашу! Он какой-то зеленый.
— Я-я никуда не пойду!
Как тут не стать зеленым-то? Палец распух так, что превратился в огромную сосиску. Ещё и Пушкина страдает, будто по ней проехали катком. Дважды.
— И еще разок! — командует врач, словно опытный дирижер.
Что-то происходит, все активизируются.
— Да он реально санте-е-ехник! Походу, у него там с собой... целый... чемодан... с инструме-ентами-и-и! — вопит Саня, и ее тут же просят не болтать, а я бросаюсь к акушерам, которые рявкают, чтобы не смотрел.
— Как не смотреть? Вы че! Что я там не видел? Это мое там все.
Спорить им некогда, но и мне ни черта из-за голов и рук не видно.
— Все. Все, не тужься, дорогая. Все... Вот и все.
Что-то большое. Синеватое. Странное. Кричащее. Оно просто раз — и появляется в комнате. И тут же на этом «чем-то» будто концентрируется внимание вселенной.
— Пуповину перережете? — слышу я сквозь туман и смотрю на нового человека в комнате.
Я тяну руку к ножницам, а врач качает головой.
— Да тут палец в кольца не войдёт. Ладно, в следующий раз поучаствуете.
Просто киваю и отхожу. Все вокруг копошатся, суетятся, а мы с Саней замираем перед синеватым вопящим гремлином, который попутно успевает кряхтеть и... дышать. Ну кажется. Ну, то есть, он живой. Настоящий.
— Как он? Как… — пытаюсь я сформулировать и выдавить из себя вопрос.
— По ощущениям, как три кило горячих сарделек, — комментирует Саша, оценив комок в пеленке. — Ну он тяжелый, горячий и… определенно человек. На бобра не похож.
— Слушай, он, конечно, не красавец, но мне нравится результат. Скажем так, я почему-то его уже немного люблю, только пока не понимаю, чем он это заслужил.
Мы смотрим друг другу в глаза и улыбаемся, а мелкий Дантес как будто уже злой на целый мир — лежит на животе Пушкиной и (наверное) пялится на нас недовольно.
— Только не говори мне, что это в первый и последний раз, — шепчу я, разглядывая потустороннее инопланетное лицо маленького Дантеса. — Если что, я готов предоставить тебе еще девять пальцев.
Пушкина изучает нашего «мальтибуля» и улыбается ему, как обычно мне. Это приятно согревает изнутри. Получается, теперь она всегда будет со мной? Получается, она родила мне еще одного Дантеса?
— Ладно, — вздыхает Алекс. — Девять пальцев, я поняла.
— Молодой человек, вам в травму надо, палец синеет, — ворчит врач и забирает наше чудо-чудное у Пушкиной. — Так, а вас, мужчина, — это уже Жоржу, — давайте-ка посмотрим.
Мелкого вытирают, замеряют, слушают под его непрекращающееся недовольное ворчание, а мы с Саней еще какое-то время залипаем.
— Красиво стелет, — вздыхает Пушкина.
— Ага, будто песни поет.
— Проваливай уже, — Саша, явно придя в себя, толкает меня в плечо, — жду тебя в палате загипсованного.
Из больницы я выхожу уже с широченной улыбкой, и тут же попадаю в руки счастливой толпы родственников. Приходится минут десять объяснять, зачем мне в травму.
— Назвали-то как?
— Жорж Шарль Дантес, конечно!
— Ж-жорж? — переспрашивает Маша, округлив глаза.
— Ну в честь Дантеса.
— И Саша за? — недоумевает сестра.
— Ну она предлагала Владимиром.
— А, ну в честь Дантеса? — поддакивает она, а я закрываю ладонью лицо.
— Меня одни неучи окружают?
— Никто не знает, кто такой этот твой Жорж, — закатывает глаза Маша. — Ну Жорж так Жорж. Мы, правда, плакатики заказали. И там не Жорж...
— А кто?
— Если честно, мы были уверены, что вы назовете его Сашей.
— Да, — все поддакивают.
И дед, и Эмма, и Арнольд.
— Ну мы там поправим, — смеется Эмма.
— Да и Феля все равно сожрала кусок плаката, — кивает дед. — Жорж... Да уж. Это вроде бы Георг? Ну, добро пожаловать. Жорж Шарль Александрович Дантес. Такого этот чертов мир точно не ожидал.