© Брусилов Л., 2025

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2025

Ещё только начало светать, а сенная девка Палашка, неприбранная и нечёсаная, в старом кубовом сарафане, цвет которого из синего превратился в лазоревый, уже спускалась по скрипучей, пахнущей мастикой, деревянной лестнице на первый этаж пядниковского дома, где в левом крыле располагался известный на весь губернской город Татаяр и его окрестности салон восковых фигур. Скульптуры для него были куплены Иваном Христофоровичем Пядниковым, хозяином дома, несколько лет назад у какого-то немца. Сказывали, будто немец этот после сделки много и сильно радовался, – дескать, наконец-то избавился от бремени копеечного дела. Что именно заставило «сурьёзного» купца, владельца доброй половины каменоломен губернии, где добывался не только бутовый камень, а ещё и граниты и мраморы, заняться таким необычным делом – неизвестно. Многие считали – это такое чудачество, когда у человека денег много, очень хочется ему что-то купить: зудит, свербит, чешется, а что купить, не знает. Тут и появляется какой-нибудь советчик хитромордый: «А не купить ли тебе, Иван Христофорович, чучела восковые, то-то все удивятся…» – «А вот возьму и куплю! Вот возьму и куплю! Они-то думают там, что я здесь… а вот вам фигушки!» Но это, конечно же, люди додумывали; как на самом деле было, повторимся – неизвестно.

В обязанности Палашки входило каждое утро, не исключая и дня воскресного, приходить в салон и мягкой метёлкой из перьев белой цапли сметать с фигур осевшую за ночь пыль.

Работа эта ей нравилась. Палашка могла с выставленными в зале венценосными особами вести себя совершенно свободно, а порой, когда никто не видит, даже озорничать. К примеру, взять и съездить метёлкой по носу императору Рудольфу, да ещё и сказать при этом:

– Ну, что вытаращился, мусью, это я с тебя пыль сбиваю! Кабы не я, то совсем бы грязью зарос, ампиратор!

Девка вошла в салон. Осторожно ступая в темноте, направилась к шкафчику, где хранилась метёлка. Метёлка была особой гордостью Палашки; поначалу, когда салон только открылся и Иван Христофорович вручил ей это чудо расчудесное и, тяжело дыша, объяснил, что нужно делать, она не могла поверить в то, что ей доверяют это великолепие. Держала метёлку робко и торжественно, как скипетр. А потом обвыклась, поняла, что это всего лишь барская метла.

Летом Палашка никогда свечей не зажигала, на ощупь находила висящий на гвоздике ключ, вставляла в замочную скважину и отпирала шкаф. На этот раз ключ висел не на гвоздике, как прежде, а на шее у девки. Она решила носить его с собой, ей почему-то последнее время казалось, что у неё хотят украсть метёлку. Она даже сказала об этом приказчику Климу, но тот только рассмеялся.

На стенах салона, обтянутых льняными шпалерами с голландскими видами, и на стоящих в две шеренги фигурах уже лежал лёгкий розовый свет занимающейся зари, а вот пол ещё тонул во мраке. В воздухе остро пахло воском.

В шкафу ничего, кроме метёлки, не хранилось, и нужды запирать его, скажем правду, не было. Но так мог рассуждать только человек, ничего не понимающий в сохранности вещей. Палашка думала иначе. Ей казалось, что именно запирание делает её работу важнее, чем она есть на самом деле.

Свечу сенная девка не зажгла, но по салону шла уверенно. Делала это не в первый раз, и никогда с ней ничего не случалось.

Однако в то утро…

Палашка неожиданно наткнулась на что-то, лежащее под ногами, и что было в ней девичьей гордости, грохнулась на пол, едва успев подставить руки, чтобы смягчить падение.

Сначала она ругнулась, правда негромко и несильно, а так, чтобы боль спугнуть. Потом принялась шарить в темноте, пытаясь выяснить, что же такое лежит на полу, чего тут раньше не было. Ладони её легли на что-то большое и упругое. Глаза уже пообвыкли к темноте, и она, к ужасу своему, увидела: на полу, раскинув руки, точно распятое, лежит тело человека!

Пригляделась: «Так это ведь хозяин – Иван Христофорович! Неужто пьяный? Опять в салон спускался. В последнее время он каждую ночь сюда ходит, а вот спать здесь впервые улёгся».

– Иван Христофорович! – негромко позвала Палашка.

В ответ – ничего, молчал хозяин. Видно, сильно пьян был. Правда, пугало то, что дыхания не слышно, а ведь он всегда дышит, как паровая машина, да ещё храпит, так что дом содрогается. А тут – тишина…

Девка поднялась на колени, осторожно коснулась своими дрожащими пальцами руки Ивана Христофоровича и тут же отдёрнула их. Кожа хозяина была холодной, как забытый на морозе самовар. Страшная догадка поразила Палашку. Она вначале быстро, точно рак, попятилась, потом вскочила на ноги и, дико вопя, кинулась вон из салона…

Когда несколько лет назад начальник сыскной полиции барон фон Шпинне впервые переступил порог своего будущего кабинета на улице Пехотного капитана, то буквально остолбенел от его убранства. Комната была обставлена в лучших традициях купеческого рококо. Чего здесь только не было, – может быть, только клетки с двумя канарейками. Хотя, если бы в особняке нашлись канарейки, они бы тоже были здесь. Впоследствии Фома Фомич узнал, что его подчинённые, в неудержимом желании угодить будущему начальнику, собрали со всего дома всё, что им показалось достойным стоять в кабинете полковника, а что не вошло, они разместили в коридоре вдоль стены. Это вызвало у начальника неудержимый смех, жизнерадостный и громкий. Даже зеленщик из лавки напротив выбежал на улицу – не случилось ли чего?

Из всего, что находилось в кабинете, начальник сыскной, указывая пальцем, велел оставить стол – двухтумбовый, дубовый, с выстланной зелёным сукном столешницей, напольные мозеровские часы в ореховом футляре, ситцевый диван, несколько стульев, лаковую ширму, шкаф для бумаг и буковую вешалку. Всё остальное потребовал выбросить вон.

«Ну ладно прочее, – перешёптывались между собой стражники, вытаскивая из кабинета мебель, – а вот это чем ему не угодило? – Они указывали на инкрустированный перламутром столик-бобик с кривыми, как у французского бульдога, ножками. – Замечательная барская вещь… чем не угодила?»

А вот тяжёлые шторы на окнах начальник сыскной сорвал собственноручно и, громко чихая, выкинул их в коридор, туда же отправились и несколько горшков с бальзамином.

– Окна вымыть! Немедленно! – гремел с верхнего этажа голос Фомы Фомича. – И ещё, судя по запаху, здесь где-то лежат пучки сухой лаванды и чабреца, отыскать и тоже выкинуть!

Днём сегодняшним начальник сыскной сидел в своём теперь уже уютном служебном кабинете и просматривал присланные сыскными приставами сводки. Они не радовали. Много краж совершалось в губернском городе Татаяре, хотя в массе своей воровство мелкое, копеечное. Чужое брали не для наживы, а из бедности. Но какими бы ничтожными эти преступления ни являлись, полиции приходилось их фиксировать и по возможности расследовать, пусть даже в перечне похищенного значились одни только старые, истлевшие портянки.

Барону это претило, однако он смирился, полагая, что таков его жизненный удел.

В дверь постучали.

– Да! Войдите! – бросил, поднимая взгляд от бумаг, Фома Фомич. В кабинет протиснулся дежурный – низкорослый, но с широкими, как дверной проём, плечами.

– К вам доктор Викентьев! – Голос глухой, с хрипинкой.

– Проси! – не раздумывая, проговорил начальник сыскной, собрал документы в стопку и отложил в сторону.

Фома Фомич не водил дружбы с доктором, но их отношения можно было назвать приятельскими. Время от времени они вместе обедали. Всё же Викентьев очень редко приходил на улицу Пехотного капитана, поэтому начальник сыскной сразу подумал, что у доктора какое-то важное дело.

Викентьев вошёл в кабинет энергично и шумно. Дышал тяжело, очевидно взбегал по лестнице. Светлый льняной пиджак расстёгнут, соломенная шляпа в руках. Доктор – человек среднего роста, темноволос, благообразен, тучноват, румян и весел. В тёмно-карих глазах огонёк достатка и никакого уныния провинциального интеллигента. Единственный вывод, который можно было сделать, глядя на него со стороны: доктор доволен собой и своим положением.

Он быстро, в два шага пересёк кабинет, крепко пожал руку начальника сыскной, выразил неудовольствие установившейся жарой и стал оглядываться – куда бы сесть.

– Вы знаете, Фома Фомич, – сказал он, положив шляпу на стол и взяв стул, – меня сюда привёл странный случай. Он может показаться вам не заслуживающим внимания, возможно, – доктор сел, – однако меня он насторожил…

– Что за случай? – спросил несколько сухо фон Шпинне.

– Вы, надеюсь, слышали о смерти купца Пядникова?

– Да! Говорят, сердце не выдержало, умер прямо в своём салоне.

– Верно, я сам осматривал тело, и у меня не возникло в этом никаких сомнений, кроме одного… – Доктор замолчал, следя за реакцией начальника сыскной, однако тот спокойно ждал продолжения, и Викентьев продолжил: – Так вот, когда я осматривал тело, то обнаружил странную вещь… В правой руке Пядникова было зажато вот что… – Викентьев сделал предупредительный знак рукой и полез в боковой карман пиджака. Вынул маленькую блестящую жестянку, в каких обычно хранят вазелин, и протянул начальнику сыскной.

– Я так понимаю, мне её нужно открыть? – спросил полковник, взяв в руки коробочку и стуча по металлической крышке ногтем.

– Да, откройте!

В жестянке лежал шарик телесного цвета величиной с голубиное яйцо и чуть приплюснутый с боков. Местами из него торчали короткие тёмные волоски. На ощупь шарик был мягкий, податливый и слегла липкий. Покрутив его в пальцах, Фома Фомич положил назад в коробку.

– Не понимаю, что это и почему показалось вам странным?

– Я сейчас всё объясню, – на мгновение прикрыв глаза, медленно мотнул головой Викентьев. – Это воск. Как вы, наверное, смогли заметить, воск крашеный, более того, в него подмешаны волоски. Мне удалось выяснить, это человеческие брови…

– Воск с человеческими бровями? – удивился начальник сыскной. – Но мне всё равно непонятно…

– Когда я осматривал тело Пядникова, то обнаружил шарик зажатым в правой руке трупа. Сначала мне это показалось пустяком, но потом я задумался, а как, собственно, этот воск туда попал?

– Думаю, в этом нет ничего загадочного, – пожал плечами фон Шпинне. – В салоне восковых фигур можно очень легко испачкаться воском. Достаточно коснуться руками одной из выставленных скульптур, а время сейчас летнее – жара, даже ночью нет отдохновения…

– Это первое, что пришло мне в голову, – кивнул доктор и облизал полные губы. – Но ни одна из выставленных в зале фигур не повреждена! Я провёл, вы уж извините, – Викентьев смущённо улыбнулся, – собственное расследование.

– Значит, Пядников испачкался в другом месте, – повёл плечами Фома Фомич, – где-нибудь в подсобном помещении, в мастерской. Ведь там должна быть комната, где они приводят эти фигуры в порядок.

– Да? – Оптимизма во взгляде доктора поубавилось; он грустно изогнул губы и, перебегая глазами из стороны в сторону, проговорил: – Может быть, вы и правы… Значит, я зря вас потревожил, оторвал от дел?

– Нет, нет! – энергично помогая себе руками, решительно запротестовал начальник сыскной. – Возможно, всё наоборот – прав не я, а вы! Может быть, воск, зажатый в кулаке покойника, оказался там неслучайно. И у меня возник вопрос.

– Да, я вас слушаю! – с готовностью подался вперёд доктор.

– Вы говорите, что у Пядникова не выдержало сердце, так?

– Да, всё верно.

– А что? Он и раньше к вам обращался по поводу, – начальник сыскной коснулся рукой той стороны, где находится сердце, – или посещал другого врача?

– Нет, Пядников, скажем так, наблюдался у меня, но дело в том, что он не хотел, чтобы о его хворях знали другие, потому навещал меня инкогнито, всегда приходил поздно вечером и строго-настрого наказывал никому ничего не сообщать, даже дочери.

– Вы прописывали ему какие-то лекарства?

– Разумеется! – Во взгляде доктора промелькнула тень сомнения, а не зря ли он пришёл в сыскную, – может, нужно было просто-напросто выбросить этот воск и забыть обо всём?

Начальник сыскной задавал вопросы автоматически, он даже не знал, пригодятся ли ему ответы Викентьева в дальнейшем или нет: фон Шпинне привык трудиться с отдачей, чтобы ни у кого даже не возникало мысли в том, что он делает свою работу спустя рукава.

Знаете что, Николай Петрович, оставьте мне эту жестянку с шариком…

– Да я, собственно, и не хотел её забирать…

– Вот и замечательно! – Фон Шпинне заёрзал на стуле, давая тем самым понять, что у него кроме беседы с доктором ещё есть дела. – В ближайшее время постараюсь во всём разобраться. Спасибо за бдительность! – Это было сказано уже вслед покидающему кабинет начальника сыскной Викентьеву.

После ухода доктора начальник сыскной закрыл жестянку и забросил вглубь самого нижнего ящика стола, надеясь забыть о ней и больше оттуда не вынимать. Затем тщательно вытер руки платком.

Однако забыть у Фомы Фомича, сколько тот ни старался, так и не получилось, шарик точно приклеился к памяти и весь день, а потом ещё и ночью не давал полковнику покоя. Под утро даже приснился. С полковником подобные казусы случались, но крайне редко. Эти докучливые мысли и заставили фон Шпинне следующим утром изменить свой обычный маршрут, по которому он добирался на службу.

Фон Шпинне вышел из дверей своего дома, что на улице Строгановской, купленного им в прошлом году у купца Переверзева. Служебная пролётка, запряжённая пегой с обвислым брюхом лошадью, уже стояла у парадного. Лошадь была не самой быстрой в сыскной, да и с виду выглядела несколько удручающе, но Фому Фомича это не смущало. Полицейский кучер Прохор, плутоватый бородач, весело скалился щербатым ртом.

– Доброго утречка, ваше высокоблагородие! – крикнул он, щурясь от яркого, светящего прямо в глаза солнца.

– Доброго, доброго… – сбегая с высокого порога, ответил начальник сыскной, не переставая думать о вчерашнем визите Викентьева на улицу Пехотного капитана. – А ты что так сияешь, именины у тебя сегодня?

– Никак нет, до моих именин ещё полгода, я зимний. Просто радостно, солнце светит, люди ходят, птицы поют… Божья, так сказать, благодать! Вот живёшь, живёшь, утро за утром, день за днём и ничего не видишь, всё вокруг мелькает мимо, а порой встанешь, выйдешь из ворот, вот как сегодня, и так тебе радостно сделается, так умильно, а отчего – не поймёшь! И улица та же, и люди те же, а всё другое… не такое как вчера!

– Понимаю! – Фома Фомич забрался в пролётку и, скрипя кожаным сиденьем, уселся, опираясь левым плечом о поднятый фордек. – Ты знаешь, где находится дом Пядникова? – спросил он небрежно, как бы между прочим.

– Это вы про того Пядникова, который помер недавно? – Кучер сел вполоборота к фон Шпинне.

– Про него. Так знаешь, где дом?

– А вам какой? У него этих домов…

– Тот, где салон восковых фигур находится.

– Знаю, я там даже был один раз, глядел на эти чучела огородные…

– Понравилось?

– Не-а! Лучше бы я тот пятак, который там оставил, на водку истратил! – с досадой в голосе ответил Прохор. – Так куда едем, ваше высокоблагородие?

– В сыскную! Хотя… – Начальник на мгновение задумался. – Нам этот дом по дороге?

– Ежели сделать небольшой крюк в полверсты, то по дороге.

– Ну что же, делай крюк…

– А вы никак на фигуры глянуть хотите? – Кучер негромко хихикнул.

– Нет! – отмахнулся фон Шпинне. – А, впрочем, кто знает, может, и посмотрю…

– Эх! – Кучер вскинул поводья и щёлкнул ими по спине лошади. – Трогай, сердешная! – И, не оборачиваясь, добавил: – Только зря деньги потратите…

Начальник ничего на это не ответил – может быть, не услышал, а может, просто не захотел вступать в спор.

Через полчаса, негромко шурша гуттаперчевыми шинами, под цокот копыт, полицейская пролётка въехала на улицу Красную, где находился салон восковых фигур. Фон Шпинне велел Прохору пустить лошадь шагом, чтобы была возможность хорошенько рассмотреть дом Пядникова. Это было двухэтажное, больше похожее на казарму строение мышиного цвета с узкими, точно бойницы, окнами. Между этажами левого крыла висела длинная жестяная вывеска. Кривые чёрные буквы на белом фоне сообщали: «Комната заморских чучел и диковин». Под основной надписью имелась ещё одна: «Вход – пятак».

– Остановись чуть поодаль! – негромко велел начальник сыскной и для верности коснулся армячной спины кучера. Прохор мотнул головой и, проехав мимо двух домов, натянул поводья. Пролётка стала. Фон Шпинне какое-то время сидел молча. Молчал и кучер, руки его с вожжами чуть заметно подрагивали. Прохор был готов в любое мгновение стегнуть лошадь и ехать дальше. Но приказа не было. Начальник сыскной из пролётки, похоже, выбираться не торопился, а может, и вовсе не собирался.

– Что слышно в городе о смерти Пядникова? – спросил Фома Фомич. – Может, чего болтают?

Кучер продел поводья в проушину на облучке и развернулся.

– Да в городе завсегда болтают. Люди – они ведь такие, им только дай повод языком почесать… – ответил он уклончиво. Глаза щурились, нижняя половина лица хоронилась под бородой и усами. Фоме Фомичу иногда казалось, что мужики для того и отпускают бороды, чтобы прятаться за ними, как за занавесками.

– А что болтают?

– Да больше радуются, мол, ещё один кровопийца помер, туда, мол, ему и дорога… Сколько людей на его каменоломнях, будь они трижды прокляты, Богу души отдали – и не сосчитать…

– А ты, похоже, тоже с другими радуешься?

– Я – нет! Мне он, этот Пядников, что был, что не стало его – всё одно…

– Может, ходят слухи, что не своей смертью он помер? – вкрадчиво спросил полковник.

– Про такое не слыхал! – сказал кучер и отвёл глаза в сторону, тем самым давая понять – ему что-то известно, однако говорить об этом он не решается.

– А про что слыхал?

– Вы, наверное, смеяться станете, мол, бабушкины сказки…

– Ты за меня не решай! Рассказывай, что слышал! – с нажимом проговорил фон Шпинне. Начальник сыскной всегда вёл себя с подчинёнными предупредительно, особой доброты не выказывал, но и не орал, как прочие, почём зря. Однако если требовался от подчинённых быстрый и понятный ответ, а его по какой-то причине не было, то мог и прикрикнуть.

– Люди говорят, будто бы в салоне этом… – Кучер повёл глазами в сторону пядниковского дома и, виновато ухмыльнувшись в бороду, запнулся.

– Ну!

– Будто там привидение живёт! – сказал кучер со смехом в голосе, но вот глаза были серьёзными. Стало быть, верил он в эти слухи.

– Привидение? – разочарованно переспросил начальник сыскной. Как всё-таки утомительно суеверны наши люди. Где привидению не жить, как в салоне восковых фигур!

– Да! Один человек видел…

– Как же он это мог видеть, привидения – сущности ночные, а салон открыт только днём?

– Салон-то закрыт, зато окна на улицу выходят. Вот и рассказывают, что какой-то пьяный шлялся после полуночи и видел через окно, как по салону кто-то ходит…

– А почему этот пьяный решил, что это привидение, а не сам хозяин?

– Это надо у пьяницы спрашивать… чего он так решил!

– Ты его знаешь?

– Кого?

– Не прикидывайся дураком! Того, кто видел в салоне восковых фигур привидение.

– Знаю, – с неохотой пробормотал кучер и почесал бороду.

– Скажи, как мне с ним познакомиться? Тоже хочу про привидение узнать! – подался вперёд начальник сыскной и растянул рот в улыбке.

– Неудобно как-то… – замялся, суживая плечи, Прохор.

– Что тебе неудобно?

– Как я ему потом в глаза смотреть стану? Он со мной поделился, просил, чтобы я никому не говорил… – Кучер замолчал, ожидая, когда мимо пройдёт какой-то мастеровой с завёрнутой в рогожу двуручной пилой под мышкой. – Нехорошо получится…

– Я не скажу про тебя, – успокоил кучера Фома Фомич. – К тому же, скорее всего, он об этом не только тебе рассказал, а ещё дюжине приятелей. Поэтому можешь не волноваться, от меня он ничего не узнает, даю слово.

– Зрякин Тимофей это, он мне про привидение сказал.

– Так он сам его видел или от кого-то услышал?

– Божился, что сам видел, а там кто знает, может, и соврал… людишки-то у нас сами знаете, какие… хотя, – Прохор взмахнул рукой, – я его никогда на вранье не ловил.

– Как мне его, Зрякина этого, найти?

Кучер тяжело вздохнул и принялся рассказывать. Начальник сыскной не перебивал, только время от времени в тех местах рассказа, где ему требовалось пояснение, задавал вопросы. Через десять минут Фома Фомич знал о ночном гуляке Зрякине всё, что нужно: где живёт, чем занимается, как выглядит. После того как Прохор закончил свой обстоятельный рассказ, полковник наконец выбрался из пролётки.

– Пойду, гляну на салон, – сказал он, точно оправдывался. – А ты, чтобы не скучать, пока меня не будет, посматривай тут: кто ходит мимо дома Пядникова, что за люди, может быть, кого узнаешь. В общем, за всем следи, запоминай, потом мне доложишь. – Если сказать честно, эти наблюдения кучера начальнику сыскной были ни к чему, а давал он поручение вознице по многолетней привычке, да и кучеру приятно не просто сидеть на облучке, а наблюдать, принимать участие в общем деле.

Начальник сыскной ушёл. Прохор смотрел ему вслед. Фома Фомич шагал не спеша, слегка раскачиваясь из стороны в сторону. Это была походка человека, не обременённого заботами и необходимостью куда-то торопиться. Такую походку ещё называют праздной. Все люди с утра спешат, кто на службу, кто на подённую работу, а этот слоняется без дела, без занятия. Эх, нам бы так!

Подойдя к окнам салона, фон Шпинне остановился и, приложив к лицу ладонь, принялся заглядывать сквозь стёкла. Переходил с места на место, даже ребром ладони тёр по окну. Но фигуры были размещены так ловко, что начальник сыскной сколь ни старался, ничего рассмотреть не смог. Одни скульптуры стояли к окну спиной, а те, что были выставлены лицом, перекрывались первыми. «Хитро!» – подумал Фома Фомич. Он смотрел так долго и настойчиво, что из дверей вышел низкорослый темноволосый приказчик, правое плечо которого было чуть выше левого. Он стал на пороге и, уперев кулаки в бока, звонко с укоризной проговорил:

– Вы бы, господин хороший, в окна не заглядывали, а внесли в кассу пятачок да зашли – и всё в лучшем виде разглядели! Через окна, прошу прощения, только нищие смотрят да ребятня всякая, а вы, я погляжу, человек приличный. Или вам пятака жалко? – спросил он насмешливо.

Начальник сыскной оторвался от окна и, широко улыбаясь, повернулся к приказчику.

– Так вы что же, нынче работаете?

– А как иначе? Коммерция, она простоя не любит, она как вода, если не течёт, то протухает… закон жизни! – проговорил приказчик, демонстрируя склонность к философским размышлениям.

– Постоянное движение.

– Да, да, всё должно двигаться, вертеться, крутиться…

– Но я слыхал, у вас горе – хозяин помер. Думал, по случаю траура салон закрыт.

– Хозяин, ваша правда, помер, большая беда, но траур уже прошёл. Хотя мы и тогда работали. Как только тело из салона унесли, Людмила Ивановна тотчас же велела открываться.

– А кто это – Людмила Ивановна – жена? – спросил фон Шпинне, хотя уже знал, что никакая она не жена.

– Дочка покойного Ивана Христофоровича Пядникова, так сказать, наследница папашиных капиталов… – Вторую часть фразы приказчик сказал почти что шёпотом и через мгновение, вопросительно глядя на фон Шпинне, добавил: – Ну, так что, посмотрите на фигуры?

– Конечно, посмотрю! Я, собственно, за этим сюда и явился!

– Я так понимаю, посетителей у вас добавилось? – следуя за приказчиком, спросил Фома Фомич.

– Какой там добавилось, ещё меньше стало! – повернувшись к гостю, ответил тот. В голосе его звучали нотки сожаления о потерянной выгоде. – Боятся люди сюда ходить! И раньше тут никого особо не было, а теперь и подавно…

– Отчего же? Верят слухам, будто бы Пядников в салоне умер? Но это, наверное, неправда!

– В том-то и дело, что чистейшая правда! – Приказчик задом толкнул дверь в салон и, придержав её, пригласил фон Шпинне войти. – Он действительно тут помер. Утром его нашли, на полу лежал. А у нас народец какой? Сразу же слухи поползли, будто бы здесь привидение живёт и всех, кто сюда приходит, душит. Кто наши посетители были? Всякие мамки с малыми дитями да крестьяне из ближних деревень… Публика самая что ни на есть суеверная. Вот и боятся теперь тут появляться…

– Но ведь доктор сказал, это был простой сердечный приступ!

– Да, доктор сказал, – махнул рукой приказчик, – а кто их, докторов, слушать станет. Это мы с вами, люди культурные, знаем, что никаких привидений нет, а темнота наша кромешная в них верит. Вот и нету кассы!

– А в Англии привидения в большом почёте! – заметил фон Шпинне, глядя через плечо слуги на расставленные в два ряда фигуры.

– Это как?

– Ну, например, кто-то хочет купить зáмок. У него спрашивают: «А вам какой замок, с привидениями или без привидений?» Покупатель говорит: «С привидениями». Ему отвечают: «Это будет стоить на сто тысяч больше…»

– Замок с привидениями стоит на сто тысяч больше? – Глаза приказчика округлились.

– Да! – утвердительно кивнул фон Шпинне. – А то и на все двести! – Фома Фомич решил не мелочиться, – замки-то, они, и это все знают, недешёвые.

– Но почему? – журавлём вытянул шею приказчик.

– Привидение – это выгодная вещь! Если в Англии замок с духами купить, то через несколько лет он полностью окупается и начинает приносить владельцу немалый доход. А всё потому, что от желающих прогуляться по замку с привидениями отбоя нет! Ставь на входе человека с билетами – и всё. Вот у вас здесь, для того чтобы публику привлечь, нужно в каменную пыль истереться, одни эти фигуры чего стоят. И то люди ходить не желают. А в Англии просто пустой замок, но с привидениями, которых никто не видит, – и публика, прознав про это, Волгой течёт. Знай только денежки собирай… У них там даже обманы пошли: скажем, в замке нет привидений, а владельцы говорят, что есть…

– Это чтобы народ завлекать? – потрясывая головой, догадался приказчик.

– Верно, братец! Ну что, вот тебе пятак, веди, показывай! – Начальник сыскной сунул молодому человеку медную монету и тут же взамен получил предварительно надорванный розовый билетик.

Салон восковых фигур Пядникова, надо сказать честно, Фому Фомича не впечатлил. Всё было как-то по-провинциальному уныло и скучно, никаких декораций, отделяющих фигуру от фигуры, даже вездесущие кадки с пальмами здесь отсутствовали. Скульптуры стояли в два ряда лицом к лицу, образовывая неширокий коридор, и посетителю, точно приговорённому к шпицрутенам солдату, приходилось проходить сквозь этот строй. Фон Шпинне бывал в салоне мадам Тюссо, там всё было иначе, никакого сравнения с тем, что он увидел здесь. Однако начальник сыскной тут не скучал, – прохаживаясь, с интересом рассматривал фигуры посредственного качества и постоянно спрашивал: «Кто это? А это кто?»

Приказчик, который назвался Климом, был, надо отдать ему должное, человеком весьма осведомлённым, о каждой фигуре мог говорить долго и по существу. Полковник слушал и громко восклицал: «Надо же! Подумать только… Первый раз слышу!» Это Клима вдохновляло. Он с ещё большими жаром, страстью и подробностями, словно очевидец, рассказывал о кровавых деяниях исторических личностей, выставленных в салоне.

– Вот, к примеру, наша с вами соотечественница. – Он остановился возле невысокой коренастой фигуры, в красном платье из атласа, на голове чепец вологодской вязки. Лицо жуткое, широкое и какое-то кукольное, с алой краской на щеках мастер явно переборщил. В правой, поднятой до уровня груди руке зажата венчальная фата, – Салтычиха, она же Людоедка, в миру Дарья Салтыкова, помещица. Хоть и нельзя так говорить, но мерзкая была баба, хоть и барыня; правда, её за деяния, которые она совершила, из дворян разжаловали, стало быть просто баба. – Клим подошёл к Салтычихе поближе, заботливо поправил чепец и немного взбил фату. Чувствовалась хозяйская рука.

– И чем же она прославилась? – спросил, показывая любопытство, фон Шпинне. Он, разумеется, знал кто такая Салтычиха, но ему было интересно – что расскажет приказчик, и тот не подвёл.

– Да чем прославилась, – с тяжёлым вздохом проговорил Клим, – много людей жизни лишила, в основном молодые женщины и девки. И что самое страшное, избивала их поленом…

– Поленом? – переспросил Фома Фомич.

– Да! Но полено у неё было не простое, берёзовое, привычное, можно даже сказать родное, а, как выяснила следственная комиссия… – При словах «следственная комиссия» фон Шпинне, подавляя улыбку, подобрался, а приказчик продолжал: – Полено у неё было не простое, а специальное, она его выписала откуда-то из-за моря! – Клим поднял руку с выставленным вверх указательным перстом. – И сделано оно было из чугунного дерева! И было на нём, на полене, с умыслом, нарочно, под её руку выстрогано, чтобы удобно было зверствовать. Она с ним, с поленом этим, поговаривали, и спала, под подушку его засунет и спит. А что, удобно, занемогла среди ночи желанием поизуверствовать, позвала девку какую-нибудь, а полено вот оно, под рукой, не надо в дровяник идти… удобно…

– Что-то я никогда не слышал про чугунное дерево, – заметил начальник сыскной, – про железное слыхал, а вот про чугунное – нет!

– А потому и не слыхали, что нет такого, это я сам придумал.

– Зачем?

– «Чугунное» звучит как-то особо угрожающе, а для публики это очень важно, чтобы она пугалась, я вот сейчас говорю «чугунное дерево», а у самого холодом по спине елозит…

– А что это у Салтычихи в руке фата, замуж, что ли, собиралась? – вернул разговор к фигуре Фома Фомич.

– Да нет, это ей не по возрасту, невест особо не любила, прямо вот как увидит кого в фате, так сразу и убивать принималась…

– А почему у неё в руке полена нет?

– Ну как же нет, есть, – радостно возразил приказчик, – просто его не видно, а оно вот! – Клим раздвинул складки атласного платья, в которых пряталась левая рука Салтычихи, и действительно, там она держала полено. – Мы его здесь с умыслом спрятали, люди ведь поперёд всего поленом интересуются – где? А вот! И страху добавляет. У меня даже одна мысль была, инженерная, чтобы Салтычиха когда нужно руку поднимала с поленом и грозила им. Я и хозяину, покойному Ивану Христофоровичу, говорил об этом, ему понравилось. Обещал даже, что сделаем, но вот… – Приказчик развёл руками. – Теперь-то что уж… – И было видно, что сокрушался Клим не о смерти хозяина, а о невозможности осуществить свою инженерную задумку.

– А вот это, – они перешли к следующей фигуре, – ещё один исторический упырь, так сказать.

Перед фон Шпинне стоял чуть выше среднего роста, очень худой, можно даже сказать костлявый, человек в высокой войлочной шапке, по форме похожей на боярскую, и в бархатном до пят плаще. Поверх плаща свисала длинная борода и еврейские пейсы, и то и другое достигало своей длиной пояса.

– И кто же это? Кощей Бессмертный?

– Я тоже так подумал, когда его первый раз увидал, – хохотнул Клим. – Нет, это Иуда… – Приказчик запнулся. – Вот сколько лет, а никак имени его запомнить не могу, всех помню, а его нет. – Он полез в карман и вытащил уже изрядно истёртую бумажку, развернул. – Ага, вот, тут у меня записано – Иуда Лоу бен Бецалель.

– Чем же таким он прославился, что попал сюда? Тоже, наверное, людей мучил и убивал?

– Нет, – отрицательно мотнул головой приказчик, – этот никого не убил, он другое злодеяние совершил. Возомнил о себе, что ни много ни мало, а Бог…

– Бог?

– Да! И по примеру господа нашего слепил из глины человека и с помощью магии жизнь в него вдохнул. И назвал это своё детище големом. А вот голем этот уж дел наделал, людей погубил немерено, – куда его Иуда пошлёт и кого убить велит, он туда идёт и убивает. Вот такая пакость средневековая…

Пошли дальше, остановились у подростка в соломенной шляпе и армяке не по росту.

– Это подпасок-оборотень, звали Филипок, обитал в Костромской губернии, мог превращаться, ну так люди говорят, в какого хочешь зверя. Нападал на путников, загрызал. Серебряной пулей его убили.

– А где ты, говоришь, тело купца нашли? – потеряв интерес к подпаску, неожиданно спросил Фома Фомич.

– А вам зачем? – после небольшой заминки проговорил приказчик.

– Да наступить боюсь, ещё ведь не прошло девять дней?

– А что? – Кожа на лбу Клима собралась гармошкой. – Наступать нельзя, пока девять дней не минуло?

– Ты этого не знал? – с деланым страхом в глазах спросил фон Шпинне.

– Нет!

– Наступал?

– Да. – Кадык на шее пошёл вверх, а потом резко вниз. – Только один раз…

– Если один, то ничего страшного, а вот если больше девяти, то ждёт тебя в скором времени такая же смерть, как и Пядникова!

– Правда? – Приказчик был основательно напуган, рыхлая кожа лица побелела и стала напоминать простоквашу. Губы, руки, тело – всё дрожало.

– Да не пугайся ты так, – боясь, как бы смотритель салона, ещё чего доброго, не упал в обморок, стал успокаивать его фон Шпинне. – Сказки это всё бабушкины, не бери в голову. К тому же ты ничего не знал, значит, тебе прощается! Так где это место?

– Вот оно! – указал приказчик на пол возле фигуры женщины в восточном костюме.

– Это кто же такая? – спросил Фома Фомич, проявляя больше интереса к скульптуре, чем к месту, где нашли Пядникова.

– Турчанка Гюль!

– Да что ты? – Начальник сыскной подошёл ближе и внимательно осмотрел восковое лицо. По-восточному точёное, с невероятно прямым носом, с черными как угольки глазами. В руках женщина держала дурно изготовленную фигуру ягнёнка, который, по замыслу мастера, должен был умилять, но больше пугал.

– Вы это…

– Что?

– Наступили! – Клим указал на пол.

– Да ладно, – отмахнулся фон Шпинне, – у меня в запасе ещё восемь раз осталось.

Видя, как легкомысленно отнёсся к своим же словам странный посетитель, приказчик тоже понемногу стал успокаиваться, решив про себя: пусть будет так, как будет. Он ведь ничего не знал, а значит, ему прощается!

– А кто она, эта Гюль, я что-то не припомню такой исторической личности? – спросил Фома Фомич, не отводя глаз от фигуры, а потом добавил: – Что-то мало она на розу похожа…

– На розу? – переспросил приказчик. – На какую ещё розу?

– Гюль – это по-турецки роза, не знал?

– Нет!

– Так что это за историческая личность?

– Да никакая она не историческая, это персонаж легенды. У турок есть предание о женщине, которая могла превращаться в мужчину…

– В мужчину? А зачем?

– Да кто же их, иноземцев, поймёт. Превращалась, и всё. При этом становилась кровожадным чудищем, убивала младенцев, а потом их поедала…

Фома Фомич отошёл от турчанки, глянул на неё издали, повёл плечами – женщина как женщина, а там кто знает, чего она по ночам творила.

– Вот смотрю я, Клим, и вижу: собраны тут у вас исключительно злодеи да разбойники, а хороших людей вроде бы и не было…

– Отчего же не было – были!

– Почему же их убрали?

– Хорошие люди кассу не делают! Кому охота деньги платить, чтобы на хорошего человека глянуть? То ли дело злодей, который в людской крови купался.

– Значит, хорошие люди не в чести?

– Когда речь идёт о коммерции, то вы правы – не в чести, – согласился приказчик.

– Говорят, будто сам хозяин по ночам тут ходил?

– Врать не стану, бывало.

– Может, это его за привидение и принимали?

– Может.

– Кабы он сейчас за это дело не взялся… – тихо проговорил фон Шпинне и сделал большие глаза.

– За какое? – потирая нос, спросил приказчик.

– Ходить тут по ночам!

– Так ведь он умер… – Клим удивлённо сделал шаг назад.

– Бывает, и мёртвые ходят; может, он и сейчас здесь, мы его просто не видим…

– Страсти вы рассказываете, прямо мороз по коже. – Лицо приказчика сморщилось. – Потому, наверное, – он перешёл на шёпот, – Палашка и уехала…

– Что ещё за Палашка? – не глядя на приказчика, спросил фон Шпинне.

– Да прислуга. Она каждое утро порядок в салоне наводит, с фигур пыль сметает…

– Так много пыли?

– Много. Воск её к себе тянет, как магнит. Электричество в нём рождается.

– А Палашка, говоришь, уехала?

– Да!

– А куда?

– Да сказывали… – Клим приложил палец к губам, – к родне в деревню.

Начальник сыскной ещё походил по салону, заглянул везде, где только можно. Подошёл к стоящей в углу шёлковой ширме с вышитыми на ней розами, глянул, что за ней, – там оказалось пусто.

– А ширма вам зачем тут? – спросил, пробуя её на прочность.

– Да я и сам, признаться, не знаю, привезли вместе с фигурами, для чего – не сказали. Ну, мы её тут и поставили, пусть, какая-никакая, а красота…

Рассказы о живущем здесь привидении Фому Фомича сильно заинтересовали. Может быть, Пядников перед смертью действительно увидел привидение или что-то на него похожее… Но поскольку фон Шпинне в духов не верил, выходило, что если Пядникова кто-то и напугал, то, скорее всего, это был живой человек. Например, залез в салон какой-нибудь воришка, хотя на это ничего не указывало.

– Скажи-ка, Клим… – Начальник сыскной повернулся к приказчику.

– Да! – подобострастно вытянулся тот.

– Ваш салон когда-нибудь обворовывали?

– Нет! – не думая, ответил приказчик. – Никогда! Кому в голову взбредёт сюда ночью лезть? Да и что здесь воровать – фигуру? А потом куда её девать? Нет, сюда никто никогда не лазал, это я точно знаю, потому как работаю тут с самого начала. Как только покойный Иван Христофорович чучел этих привёз, сразу же меня к ним приставил. Книжки дал, мол, читай, учи, чтобы потом посетителям рассказывать…

– Значит, не было никакого воровства?

– Не было! А почему вы этим интересуетесь, вы что же… – Приказчик почесал шею. – Из полиции?

– Я так сильно похож на полицейского? – удивился фон Шпинне. И удивление его было таким искренним, что обезоружило Клима.

– Нет, не похожи, совсем не похожи! – сказал он с большой уверенностью. Однако через мгновение добавил: – А вот вопросы задаёте какие-то совсем не как обычный посетитель.

– Мне просто интересно, вот и спрашиваю… А скажи мне, любезный…

– Да, да! – Приказчик выглядел так подобострастно, словно был готов разбиться в доску, но ответить на любой вопрос.

– А где вы приводите эти ваши фигуры в порядок, есть у вас здесь какая-нибудь специальная комната?

– А зачем их приводить в порядок?

– Ну, вдруг что-нибудь испортится, повредится, кто-то по неосторожности опрокинет одну из фигур, она упадёт на пол и сломается…

– Нет! – повёл головой из стороны в сторону приказчик. – У нас здесь такого не бывает и никогда не бывало. У нас, ежели знать хотите, все фигуры к полу привинчены вот такими вот винтами! – И Клим после этих слов развёл большой и указательный пальцы, показывая этим жестом величину крепежа. – Намертво! Их если и захочешь, никуда не унесёшь. А ежели что подправить, так на месте и подправляем.

– А кто подправляет?

– Да я и подправляю, кто же ещё. Дело, скажу вам честно, нехитрое.

– Ну, ну! – кивнул начальник сыскной, понимая, что качество фигур, может быть, и страдает оттого, что дело нехитрое.

В салоне Фома Фомич вспомнил о коробочке с восковым шариком, которую ему вчера принёс доктор Викентьев. Вернее, он о ней и не забывал, просто решил на время об этом не думать, а тут вернулся к этим мыслям. Как воск мог попасть в руку Пядникова? На ум приходил самый простой ответ: когда купец почувствовал себя плохо, стал падать и попытался ухватиться за ближайшую фигуру. Это объяснение никак не удовлетворяло начальника сыскной. Если бы такое случилось, тогда на одной из скульптур непременно остались бы следы пальцев. А их нет! Хотя воск мог оказаться у Пядникова и другим путём. И осталось выяснить каким.

Полковник посмотрел на одинокую свечу в медном подсвечнике, стоящую на подоконнике одного из окон, – стеариновая. Однако больше его сейчас беспокоил не воск, а как в руку купца попали волоски бровей. Со слов доктора, волоски эти живые, следовательно, Пядников их вырвал. Возможно, ночью он на кого-то здесь, в салоне, наткнулся, кинулся и…

Фома Фомич улыбнулся своим мыслям. Едва ли купец, пытаясь кого-то задержать, хватал его за брови…

Нет, всё-таки прав Викентьев, что-то здесь не то… что-то не то! Да ещё и разговоры о привидении…

Простившись с Климом, начальник сыскной вышел из дома Пядникова и направился к ожидающей его пролётке. Он слышал, как за ним открылась дверь салона. Очевидно, это приказчик вышел на порог и провожает Фому Фомича взглядом.

Утром следующего дня Фома Фомич отправился по адресу, что узнал у Прохора.

Как успел выяснить начальник сыскной, Тимофей Зрякин, который якобы видел привидение в салоне восковых фигур, был мелким лавочником. Торговал материалами для сапожников: кожа, гвозди и прочее, что может понадобиться при пошиве обуви. Запойным пьяницей Тимофей не слыл, но в стакан время от времени заглядывал, потому верить всему, что он мог рассказать, нужно было с большой оглядкой.

Лавочка Зрякина находилась на улице Фабрикантской, по соседству с Красной. Маленькая, втиснутая между кирпичными домами-красавцами, она производила впечатление дровяного сарая. И было совсем непонятно, как она здесь оказалась и, главное, как её до сих пор терпят. Почему не снесут?

Сначала Фома Фомич бегло осмотрел лавку снаружи, потом толкнул дверь и вошёл внутрь. Полумрак. Покупателей нет. Остро и удушливо пахло свежевыделанной кожей. За прилавком стоял человек в сыромятном фартуке и взвешивал на рычажном безмене сапожные гвоздики, а затем рассыпал их в бумажные кульки.

– Здравствуйте! – коснувшись рукой шляпы, проговорил фон Шпинне.

– Доброго здоровья! – ответил стоящий за прилавком мужчина, широколицый, с мясистым угреватым носом и маленькими, точно пуговки, настороженными глазками.

– Как мне увидеть Тимофея Зрякина? – спросил, глядя в эти пуговки, Фома Фомич.

– А зачем он вам? – человек перестал взвешивать гвоздики, пуговки совсем исчезли в прищуре.

– Поговорить нужно.

– О чём?

– Может, ты мне, братец, скажешь, где он, а я уж ему самому доложу, о чём хочу поговорить.

За прилавком стоял сам Зрякин, Фома Фомич это знал, так как Прохор показал ему лавочника вчера вечером. Однако начальник сыскной не подавал вида, что это ему известно.

Насторожённость в глазах Зрякина превратилась в подозрительность. Он молча смотрел на вошедшего, который мало чем походил на хозяина сапожников, а на сапожника тем более.

– Что молчишь, забыл, как тебя зовут? – спросил фон Шпинне, нарушая тягостную тишину унылого, дурно пахнущего места.

– Нет, помню…

– Ну и?

Снова молчание и каменное выражение лица.

– Хорошо! – кивнул Фома Фомич. – Начнём с меня, я – полковник фон Шпинне, начальник сыскной полиции, а теперь ты скажи!

– А я, это… Иван Иванов!

– Правда? – рассмеялся Фома Фомич, он даже был несколько озадачен подобным поведением.

– Правда! – Глаза-пуговки не моргали, глядели точно нарисованные.

Полковник выглянул из лавки и поманил кого-то пальцем. В дверь протиснулись два дюжих молодца. Начальник сыскной взял их с собой намеренно. Прохор рассказывал: «Зрякин – человек буйный, и чего от него можно ожидать – неизвестно».

– Так, ребята, хватайте этого и в сыскную!

– За что? – снимая через голову фартук, закричал Иванов-Зрякин.

– А разве не за что?

– Не за что, я не разбойник!

– Вот мы там и разберёмся, кто ты такой, Иван Иванов! Везите его – и сразу в подвал, пусть посидит.

Мелкого лавочника отвезли в сыскную и, как велел начальник, посадили в камеру. Вытащили оттуда только под вечер. Ввели в кабинет Фомы Фомича и усадили на стул.

– Теперь вспомнил, как тебя зовут? – Фон Шпинне сидел за столом и с плохо скрытой неприязнью смотрел на Зрякина.

– Иван Иванов!

– Да! – тяжело вздохнул Фома Фомич и развёл руками. – Одно из двух: ты либо дурак, притом полный, либо не понимаешь, куда попал.

Начальник сыскной провозился с лавочником больше часа, пытаясь правдами и неправдами заставить того назвать своё настоящее имя. Однако Зрякин продолжал твердить, что он – Иванов Иван.

Его упрямство было сродни упрямству гимназиста, который понял, что его поймали на вранье, но продолжал упорствовать. У Фомы Фомича даже возникли сомнения относительно душевного здравия Зрякина. Может быть, человек не в себе и не понимает, чего от него хотят? Однако опыт подсказывал начальнику сыскной, что лавочник, скорее всего, в своём уме, а упрямится с умыслом, что его примут за дурачка и отпустят на все четыре стороны. Тогда Фома Фомич решил перехитрить хитрого. Он вызвал Кочкина и сказал следующее:

– На улице Фабрикантской есть мелкая лавочка, принадлежит некоему Зрякину Тимофею.

– Так! – На лице Меркурия отобразилась полная готовность и решимость сделать всё, что прикажут. Прикажут спалить её, поедет и спалит!

– Эта лавка оказалась без хозяина.

– Как это?

– Мы не можем найти ни самого Зрякина, ни его родственников, поэтому губернатор распорядился эту лавку продать с аукциона. Строение едва ли кого заинтересует, а вот земля под ним… Словом, я поручаю вам, Меркурий Фролович, организовать этот аукцион.

Кочкин был хитёр, он понял, в чём дело, и тут же подыграл начальнику.

– Зачем аукцион? У меня и без аукциона есть покупатель! У него уже и деньги приготовлены, в два счёта всё обделаем.

– Ну что же, это ещё лучше, – выпятив нижнюю губу, мотнул головой фон Шпинне. – Значит, нам нужно будет эту лавку продать, а деньги внести в городскую казну, они пойдут на благотворительные цели… купим на них капусту кроликам. – Начальник сыскной не смотрел на Зрякина, он чувствовал его. – Да, и ещё, нужно будет установить личность вот этого человека. – Он кивнул на лавочника. – По всей видимости, у него нет паспорта, и совсем непонятно, что он делал в лавке Зрякина. Может быть, воровал! Прознал, что хозяина нет, и залез туда… в общем, место его в тюрьме.

– Это как же… как же это? – Зрякин медленно встал со стула и протянул руки к фон Шпинне.

– Сидеть! – приказал Фома Фомич.

– Не буду! – закричал лавочник.

Начальник сыскной выразительно посмотрел на Кочкина, тот всё понял. Через несколько минут Тимофей Зрякин сидел на стуле, а руки его были скованы ручными кандалами под коленом левой ноги.

– Ты будешь сидеть! – сказал Фома Фомич. – И это тебе говорю я – полковник фон Шпинне! – Повернувшись к чиновнику особых поручений, он сообщил: – Итак, Меркурий Фролыч, приступайте. Что тянуть? Требования губернатора нужно выполнять, чтобы не получить по шапке.

– Так это ведь я хозяин лавки! – не имея возможности разогнуться, выкрикнул Зрякин.

– Фамилия? – зло спросил Фома Фомич.

– Чья?

– Твоя, болван!

– Зрякин!

– Имя?

– Тимофей…

– А почему ты называл себя Иваном Ивановым?

– Да не знаю… от страха, наверное…

– И чего ты так боишься, Тимофей?

– Полиции.

– Почему же ты её боишься?

– Так ведь… – Зрякин замолчал, покусывая губы и глядя то на фон Шпинне, то на Кочкина.

– Не молчи, говори, а то нам с Меркурием Фролычем уже скучно становится.

– Да я по молодости, эта, на каторгу угодил…

– За что?

– Да в том-то и дело, что ни за что, напраслину на меня возвели, люди невозможные, злые. Потом-то всё разъяснилось, что не я это, а уж и поздно, четыре лета я там отбыл. С тех пор и боюсь, кабы снова какой ошибки не случилось.

– Ну всё, теперь можешь не бояться. Твои страхи в прошлом, ты уже в полиции, а вскорости поедешь и в тюрьму…

– За что? – Зрякин попытался вскочить на ноги, но ему не удалось, смог только приподняться, как снова рухнул на стул.

– За то, что ты, сын собачий, обманул представителя власти, называя себя чужим именем…

– Я не хочу в тюрьму! – закричал Зрякин, – он, похоже, не умел говорить спокойно.

– Туда никто не хочет, потому что там не сахар. Но для того она и тюрьма, чтобы человек мог понять – воля лучше, чем неволя. Единственное преимущество тюрьмы – это крыша над головой, да ещё, может быть, приятные соседи по нарам. Потому-то все и стараются, из кожи вон лезут, чтобы в неё не попасть, а ты сам туда стремишься…

– Да это вы меня хотите упечь!

– Скажи ещё, не за что.

– Не за что! Ведь я ничего не сделал.

– А за обман?

– Да разве это преступление, – хрипел Зрякин, – это не преступление!

– А что же это, по-твоему? – удивился фон Шпинне.

– Шалости!

– Дурак ты, Зрякин, это у тебя с женой шалости будут, а здесь, – начальник сыскной постучал ногтем по крышке стола, – это называется преступление, и за него, хочешь или не хочешь, нужно отвечать. Попал ты по самую макушку и не в болото, а в трясину из дерьма!

– И что же это… – Зрякин заговорил тихо, исподлобья глядя на Фому Фомича, – никак нельзя меня простить?

– Как думаешь, Меркурий Фролыч, можно простить Тимофея Зрякина? – Фон Шпинне вопросительно посмотрел на чиновника особых поручений.

– Можно, наверное,… – начал тот, противно растягивая слова, – но лучше будет наказать, чтобы другим неповадно было. А то простим, а он хвастаться начнёт, что ему никто, даже полиция, не указ, и другие, глядя на него, тоже начнут себя чужими именами называть… Нет, надо сажать в тюрьму, там ему самое место.

– Видишь, что умные люди говорят, надо тебя сажать, другого выхода нет, если, конечно… – Начальник сыскной, оценочно глядя на лавочника, замолчал.

– Что? – ухватился тот за это молчание, как за соломинку.

– Если, конечно, не хочешь верой и правдой послужить отечеству…

– Это как же?

– Ну, скажем, поработать на сыскную полицию в качестве добровольного помощника… – Фома Фомич внимательно посмотрел в глаза Тимофея, но, кроме тупого отчаяния, не нашёл там ничего. – Понимаешь, о чём я говорю?

– Нет!

– Если вдруг что-то услышишь или увидишь, придёшь сюда к нам и расскажешь об этом. Теперь понял?

– Да!

– Тогда по рукам?

– По рукам! – кивнул Зрякин, переводя взгляд с Фомы Фомича на кандалы. – Мне можно уже идти?

– Не так быстро! – качнул головой полковник. – Вначале мы должны наш с тобой устный договор сделать письменным.

– А зачем?

– Знаешь, как иногда бывает, я тут тебе наобещаю с три короба, потом ты придёшь ко мне, а я скажу – ничего не помню. А всё почему, потому что уговор был устный, а когда он будет письменный, тогда мне нипочём не отвертеться, придётся выполнять договорённости.

Кочкин снял со Зрякина кандалы, и тот под диктовку начальника сыскной написал бумагу, которая делала его полицейским осведомителем. Таких бумаг от «добровольных» помощников в нижнем ящике стола фон Шпинне был целый ворох. Какие-то были, по разным причинам, совершенно бесполезными, а какие-то сильно помогали во всевозможных расследованиях. И тут не угадаешь, где обретёшь, а где потеряешь, поэтому Фома Фомич придерживался правила, что всех недостаточно виноватых для судебного преследования записывать в осведомители. Кто знает, вдруг когда-нибудь эта писулька сгодится. К тому же так у мелких, копеечных нарушителей не создавалось впечатления безнаказанности. Чтобы они всю свою дальнейшую жизнь чувствовали на себе длань закона.

– Подписывать надо? – спросил лавочник почему-то у Кочкина.

– Конечно! – кивнул тот.

Когда всё было сделано, Фома Фомич аккуратно выдернул из-под рук Зрякина листок и помахал им в воздухе, чтобы чернила быстрее высохли. Пробежал глазами по кривым строчкам, удовлетворённо хмыкнул и спрятал бумагу в зелёную папку. Прихлопнув по ней ладонью, почти торжественно заявил:

– Всё, Тимофей, теперь мы с тобой, если можно так сказать – коллеги!

– Мне можно идти? – гнусавил Зрякин.

– Да, тебе можно идти! – благодушно проговорил начальник сыскной. – Но прежде чем ты нас покинешь, хотелось, чтобы ты ещё немного задержался. У меня есть вопрос, на который ты должен ответить… А вот когда ответишь, правдиво ответишь, тогда гуляй! Мы препятствовать не будем.

– Какой вопрос? – недовольно спросил Зрякин.

– Ты, надеюсь, слыхал, что купец Пядников помер?

– Слыхал, я даже на похороны смотреть ходил…

– И что похороны? – уточнил, откинувшись на спинку стула, фон Шпинне. – Понравились тебе?

– Нет! Бедноваты! – сморщил лицо Зрякин. – Я так думаю, уж если ты купец, да ещё такой первостатейный, как Пядников, то похороны у тебя должны быть, как пир на весь мир! Такие… – Он замолчал, подыскивая нужное слово: – Парчовые! А они – всё тихо, без музыки. Ну, это разве похороны без музыки? – перебегая взглядом с начальника сыскной на Кочкина, спросил возмущённый лавочник и, не дожидаясь ответа, продолжил: – Да и венков маловато. Я всего-то тридцать шесть насчитал. И гроб небогатый, материя без золотой нитки, и фестонов нету, всё не то! Со стороны глянуть, и не купца первой гильдии хоронят, а какого-то железнодорожного чиновника, и то не из главных. Да и у тех привилегия – паровозы на станции гудят, а тут – тишина. Я так думаю, что если ты жил широко, с размахом, то и захоронись, будь добр, широко, а то простые люди тебя не поймут.

Ещё какое-то время Зрякин говорил о похоронах. Все его рассуждения сводились к тому, что у богатых похороны должны быть пышные с устремлением, а у бедных – как получится. Самое странное в этих рассуждениях было то, что лавочник все свои упрёки адресовал почему-то покойнику, что это, дескать, он, Пядников, должен был всё устроить, организовать, а понадобится, так и заставить.

И начальник сыскной, и Кочкин слушали Зрякина внимательно, не перебивали, ждали, когда красноречие само иссякнет. Как только лавочник замолчал, Фома Фомич тут же задал свой главный вопрос, ради которого всё и было затеяно.

– Люди говорят, будто ты, Тимофей, был ночью у пядниковского дома…

– Было дело, проходил! Да я там всё время хожу…

– Так вот, ты что-то видел в окнах его салона, это правда?

– Врать не буду, видел, – кивнул Зрякин.

– И по слухам вроде бы привидение?

– Я тоже так думал, а потом, когда разглядел, вижу – это сам Иван Христофорович Пядников, ныне покойный…

– Точно Пядников, а то, может быть, ты спьяну и не разобрал?

– Да я и не пьяный был!

– А люди говорят – пьяный!

– Нет, нет! Пьяный, это во второй раз!

– Так ты там не один раз ошивался? – обрадовался полковник такому везению. Даже хмурый Кочкин улыбнулся.

– Здрасьте, я же вам говорю, что каждый вечер домой хожу мимо этого салона, мне так ближе, через проулок. А бывает, когда задерживаюсь, то и ночью…

– Ну и что ты видел во второй раз – привидение?

– Да не, спьяну, вы правы, чего только не покажется. Одно могу сказать точно, Пядников там был не один…

– А с кем?

– Лишку в тот вечер хватил, плохо помню, вроде как женщина это была, в темноте-то не разглядеть!

– Пядников по салону без света, что ли, ходил?

– Нет, почему? Он со свечой был, стеариновая, в подсвечнике медном. Он, подсвечник этот, сразу в глаза бросился, с завитушкой такой… Но от свечи какой свет, это же не керосиновая лампа с отражателем, только и видно, что возле Пядникова, а чуть дальше – всё, хоть глаз выколи.

– А как же ты смог эту женщину разглядеть, если темнота? – спросил фон Шпинне.

– Промелькнула она, вот и увидал.

– Кто она, ты можешь сказать?

– Нет! Я даже не знаю, женщина это или нет… Похожа, конечно, на женщину, только рослая, вровень с купцом. Я её почему рассмотреть не смог, потому что она за фигурой стояла, вот и не видно. А рука женская была…

– Какая рука?

– Саму женщину мне было не видно, фигура закрывала, а руку Пядников держал, вот так… – Зрякин ухватил воображаемую руку и, приоткрыв рот, чуть наклонился, точно рассматривал.

– А зачем он её держал, она что, вырывалась?

– Нет, он её просто так держал, вроде как опиралась она на него…

– Чем это всё закончилось? Женщина ушла, Пядников ушёл, или они ушли вместе? – спросил начальник сыскной.

– А вот этого я не знаю, – тяжело и как-то разочарованно вздохнул Зрякин, – до конца не досмотрел…

– Неинтересно стало?

– Да какой неинтересно – интересно! Городовой меня спугнул, вот я и дал стрекача.

– Понятно, – кивнул фон Шпинне и после короткого молчания спросил: – Ты ведь после этого ещё приходил к окнам салона ночью?

– Таиться не стану – приходил! Но женщины там больше не было!

– А кто был?

– Иван Христофорович.

– Что он там делал?

– Ходил по салону из одного конца в другой, в руке свеча и с кем-то разговаривал…

– Ты слышал, о чём?

– Нет, через стекло рази услышишь. У Пядникова губы двигались, вот я и понял, что он разговаривает. Но скорее всего, сам с собой, потому что один был.

– Может быть, купец разговаривал с кем-то, кого ты не видел?

Зрякин задумался. Думал долго, то собирал кожу бледного лба гармошкой, то распрямлял. Наконец глянул на Фому Фомича и отрицательно мотнул головой.

– Нет! Он, когда говорил, смотрел на одну из фигур, Пядников перед ней часто останавливался…

– А что за фигура? – поинтересовался фон Шпинне.

– Да не знаю я их, как они там называются, с ягнёнком которая…

– Он часто стоял перед этой женщиной и разговаривал с ней?

– Ну, с ней, не с ней – не знаю; когда возле фигуры стоял, то разговаривал – губы двигались.

Начальник сыскной взял карандаш и сделал быструю запись в лежавшей на столе тетради. Поднял взгляд на лавочника.

– Значит, любишь, Тимофей, подглядывать?

– А какие у нас в жизни радости? Только вот в окна поглазеть, где люди по-человечески живут…

– Ты считаешь, Пядников Иван Христофорович жил по-человечески?

– Да! – кивнул мелкий торговец.

– Я что-то путаюсь, растолкуй мне, как это – жить по-человечески?

Зрякин сощурился, растянул до того плотно сжатые губы и, мечтательно глядя поверх головы начальника сыскной, с причмокиванием проговорил:

– Есть, пить и спать вволю, сколько душа требует, а не так, как мы…

– Да разве душа такого требует?

– А чего же ещё? – Зрякин удивлённо глянул на фон Шпинне, потом на Кочкина. Лавочник не совсем понимал, что тут делает этот человек, сидит молча и только глазами зыркает. Вот те служба! И за это ему, наверное, жалованье какое-то положено.

– Это тело просит! – подсказал Фома Фомич. – А вернее будет сказать – плоть, и всё, что ты мне здесь перечислил, это суть – телесные услады, а стало быть – грех!

– Ну, вы совсем как батюшка Аким говорите, у того тоже – куда ни кинь, везде грех.

– Что поделаешь, если оно так и есть!

– Стало быть, Иван Христофорович в грехе жил? – спросил, глядя то на Кочкина, то на Фому Фомича, лавочник.

– А вот это уже не наше дело, это дело Бога. Ты ведь в него веришь?

– Верить верю, однако мне от того никакого добра нету. Если бы я верил и мне богатство от этого пришло, как Пядникову, тогда и верить можно, а так… – Тимофей разочарованно махнул рукой. – Ходишь в церковь, отбиваешь там поклоны…

Начальник сыскной какое-то время сидел молча и, поворачивая голову, рассматривал Зрякина то с одной стороны, то с другой, а потом сказал:

– Знаешь, Тимофей, перед тем как прийти к тебе, я отправил вот его, – он указал на Кочкина, тот подобрался и точно кошка насторожился, – к батюшке Акиму, расспросить, какой ты прихожанин…

– А зачем? – удивлённо воскликнул лавочник.

– А чтобы знать, как ты в церковь ходишь, как поклоны там отбиваешь – лоб в кровь…

– Ну, это я так сказал, для красного словца, я…

– Да знаем мы всё! – махнул рукой фон Шпинне. – Расскажи нам, Меркурий Фролыч, про нашего истового верующего, что тебе поведал батюшка.

Кочкин только собирался рассказать подробности, а вернее, сочинить всё от начала до конца, но не успел, сам Зрякин его опередил:

– Так ведь другие в церковь ходют, а богатыми не становятся, а я что же… Я на них гляжу и думаю, мне зачем в храм ходить, какой от того прок, вот если бы…

– Если бы что? – вытянул шею фон Шпинне. – Если бы все, кто на службы ходит, разбогатели, то и ты бы пошёл, да?

– Ну…

– Ладно, Тимофей, – остановил лавочника начальник сыскной. – Вера – тема непростая, мы с тобой о ней ещё поговорим, но в другой раз, а сейчас можешь идти. Однако не забывай, у нас с тобой письменный уговор, который топором не вырубишь, если что услышишь или увидишь, бегом к нам…

– Да помню я, помню. – Зрякин тяжело поднялся со стула и, простившись, пошёл к двери. Взялся за ручку, но тут же отпустил её, вернулся к столу Фомы Фомича. – Я чего сказать забыл…

– Слушаю.

– Вам ежели интересно, что было в ту ночь в салоне, когда Пядников с женщиной разговаривал, спросите у городового, который меня спугнул. Я видал, как он в окна заглядывал…

После ухода Зрякина чиновник особых поручений покинул свой любимый диван, взял один из стульев, подсел к столу начальника и, косо поглядывая, спросил:

– Что это вы, Фома Фомич, смертью Пядникова интересуетесь? Он, я слыхал, от сердечного приступа помер, и в этом нет злого умысла сторонних лиц!

– Много ты понимаешь! – незлобно огрызнулся фон Шпинне.

– И всё ж таки интересно, что вас заставило человека допрашивать, – видно, слух какой дошёл?

– Да не сам дошёл, а донесли! Доктор Викентьев приходил – Николай Петрович, вот он меня и разбередил. Говорит, странная какая-то у Пядникова смерть, он хоть и страдал сердцем, но не время ему было ещё помирать, мог жить да жить…

– Ну, это, Фома Фомич, не докторам решать, кто сколько проживёт. Тут другая сила нас в кулаке держит, неподвластная…

– Это всё метафизика, а мы с тобой, Меркуша, на этом свете живём, и законы у нас земные. И если доктор говорит – странно всё, мы с тобой должны проверить. Через руки врачей столько людей проходит, тоже, небось, что-то понимают, не дураки.

– И всё же, мало одного только сомнения, видать, у доктора ещё что-то было… – продолжая косить взглядом на фон Шпинне, проговорил Меркурий.

Начальник кивнул, встал со стула и притворил окно – на улице расшумелись какие-то дети, они дразнили приказчика из зелёной лавки, – после этого снова сел, полез в нижний ящик стола. Достал жестянку с восковым шариком и пододвинул Кочкину:

– Вот, взгляни!

Чиновник особых поручений, чуть повозившись, вынул шарик из жестянки и принялся его рассматривать, то приближая к глазам, то отдаляя, один раз даже понюхал. Сморщился. Потом непонимающе посмотрел на Фому Фомичу.

– И что это такое?

– Воск с пигментом телесного цвета, его обычно используют в восковой скульптуре, смешивают охру, белую, жёлтую и красную краски, чтобы фигуры больше на живых людей походили, а волосинки – это человеческие брови…

– И что с того? – Кочкин положил шарик назад в жестянку и вытер руки платком.

– Этот воск Викентьев обнаружил зажатым в левой руке мёртвого Пядникова. Доктору стало интересно, как он туда попал. И ладно воск, купец мог задеть рукой одну из фигур, но брови… Доктор сказал, что они живые, то есть вырванные у живого человека. Вот тебе задача – растолкуй, что здесь к чему, если сможешь…

– Нет, не смогу! – поджал губы Кочкин.

– Вот видишь, а говоришь, что тебе всё понятно в смерти Пядникова. Сердечный приступ…

– Я не говорил, что всё понятно. Я говорил – нам-то это зачем?

– Ладно, не будем пререкаться, – остановил Меркурия Фома Фомич, – я вчера утром ездил в салон…

– Он работает? – удивился чиновник особых поручений.

– Представь себе! Правда, пусто в нём. Приказчик говорит, после случившегося люди боятся туда ходить. Я салон осмотрел под видом посетителя, пришлось даже билет купить за пятак. Все фигуры в целости и сохранности, никаких повреждений. Понимаешь?

– Понимаю, – кивнул Кочкин.

– А это значит, что воск в руку Пядникова попал в каком-то другом месте…

– Возможно, в мастерской или где они там приводят фигуры в порядок, – предположил Кочкин.

– Нет, я интересовался у тамошнего приказчика, занятный, надо сказать, персонаж. – Последние слова фон Шпинне буквально пробормотал себе под нос и тут же продолжил, но уже громче: – Так вот, нет у них там такого места, где они фигуры в порядок приводят. А сами скульптуры, как оказалось, так вообще к полу намертво привинчены. Если что-то и случается, непорядок устраняют на месте…

– Тогда откуда воск? Значит, все-таки есть какое-то другое место!

– Ну, даже если оно и есть, мне непонятно другое: зачем купец пришёл в салон с воском в руке, а не выбросил его там же, где испачкался?

– Может быть, он умер в другом месте, а в салон его уже перенесли? – предположил Меркурий, пересаживаясь со стула на диван.

– Ну, тут сразу же возникает много вопросов: кто перенёс, ведь, учитывая вес покойного, для этого понадобилось бы несколько человек, потом – с какой целью его туда перенесли? Где он на самом деле умер? – Начальник сыскной замолчал, несколько минут сидел в раздумьях и сказал: – Нет, скорее всего, удар хватил Пядникова в салоне и именно там, где его нашли. Но почему в таком случае в салоне не возник пожар, Пядников был со свечой…

– Поставил её перед тем, как его хватил удар, – предположил Кочкин.

– Не получается! Если бы он поставил, заметь, зажжённую свечу, а потом с ним случился приступ – а доктор утверждает, что это произошло между двенадцатью и двумя часами ночи, – то свеча, скорее всего, сгорела бы до огарка, а она почти целая, стоит там до сих пор на подоконнике…

– Значит, её кто-то погасил! – тихо, с вспыхнувшим в глазах интересом проговорил чиновник особых поручений. «Да, – думал он, – не зря Фома Фомич ухватился за это дело, ох не зря!»

– Верно, – кивнул фон Шпинне и едва заметно улыбнулся каким-то своим мыслям. – И нам остаётся узнать, кто это сделал. Конечно, свеча могла погаснуть и сама, например, от сквозняков, – продолжал рассуждать он, но тут же сам с собой и не соглашался, – однако и они тоже возникают не сами по себе… кто-то должен был открыть дверь, закрыть… Окна там, я проверял, не открываются. И получается, что, когда Пядников умирал, в салоне был ещё кто-то. Вот этот кто-то и погасил свечу.

– Вы думаете, Пядникова убили? – спросил Кочкин, широко открывая глаза и чуть приоткрыв рот.

– Нет, я пока так не думаю, да и слова доктора, которому я верю, останавливают меня так думать, но возникает несколько вопросов, на которые нет у меня ответов. Откуда в руке Пядникова воск? Кому принадлежат вырванные брови? Где умер купец? Я, конечно, склоняюсь к тому, что удар его хватил в салоне, но, может быть, умер он в другом месте, этого исключать нельзя. Тогда кто перенёс тело в салон? И, что очень важно, зачем? И, пожалуй, главный вопрос: почему тот, кто, возможно, находился в салоне и видел, что там произошло, не поднял шум, не послал за доктором?

– Много вопросов! – заметил Кочкин.

– И думаю, что это ещё даже не все вопросы, – сказал фон Шпинне. – Но вот на последний у меня, пожалуй, есть ответ…

– Какой?

– Да здесь нет никакой загадки, ты тоже можешь на него ответить. Скорее всего, свидетель, если таковой был, как-то заинтересован в смерти купца.

– Может, это та женщина, которую видел Зрякин? – предположил Меркурий.

– Это нельзя исключать.

– И что вы намерены делать?

– Поступлю, как всякий подчинённый человек: доложу об этом губернатору, пусть он решает. Если скажет, что в этом деле нужно разобраться, – разберёмся, а если нет – то на нет и суда нет! Но перед визитом к губернатору мне хотелось бы поговорить ещё с одним человеком…

– С кем-то из родственников Пядникова?

– Нет, с этими встречаться рано, пусть пока приходят в себя. Меня интересует городовой. Тот, кто спугнул нашего нового знакомца Зрякина. Если лавочник рассказал нам правду, то городовой может оказаться очень важным свидетелем. Он, я надеюсь, в отличие от Зрякина был трезв и, возможно, хорошо рассмотрел женщину в салоне. Более того, может быть, он не просто её рассмотрел, а смог узнать. Да, это была бы большая удача… – в задумчивости проговорил фон Шпинне и через мгновение продолжил: – В общем, у меня к тебе будет просьба – отыскать этого стража порядка и пригласить ко мне на беседу. Не откажешь? – Фома Фомич широко улыбнулся, он наперёд знал – ему не откажут.

– Нет, конечно. Как я могу отказать хорошему человеку, – проговорил Кочкин.

– Да, да, – закивал фон Шпинне, – в особенности, если этот хороший человек – твой начальник. Тогда завтра утром городовой должен быть у меня в кабинете. Не исключено, что хожалый мог видеть не только женщину, но и того, кто погасил свечу, и сам момент смерти…

– Но ведь Пядников умер не той ночью, о которой рассказывает Зрякин, – возразил Меркурий.

– А что мешало городовому быть возле окон салона и в ту ночь, когда умер купец?

– Почему же он в таком случае не доложил об этом куда следует?

– Хороший вопрос, я бы даже сказал – очень хороший, – кивнул фон Шпинне. – Вот завтра мы у него и спросим, если ты постараешься.

– Постараюсь. Иголку в сене – это трудно, а городового с улицы Красной – это раз плюнуть.

– Не хвались раньше срока, сначала найди, а потом хвост распушай! – приструнил его Фома Фомич.

За окнами кабинета продолжалось весёлое переругивание уличных озорников с приказчиком. Начальник сыскной ткнул пальцем себе за спину и сказал:

– Пошли кого-нибудь, пусть разгонят эту шайку, – не ровён час, стёкла в зелёной лавке побьют. Это же надо, ничего не боятся.

Как и предполагал Кочкин, городового долго искать не пришлось. Он служил в Сущинской полицейской части, в которую входила улица Красная.

Меркурий смотрел на Сиволапова и удивлялся, как человек может так соответствовать своей фамилии: если бы чиновнику особых поручений показали городового и велели придумать ему фамилию, то Кочкин, не раздумывая ни секунды, сказал бы – Сиволапов. И, главное, совсем было не понять, почему Сиволапов, в чём заключается эта самая сиволапость? Лицо какое-то неумытое, серое и даже землистое, глазки маленькие, с синими прожилками на белках, брови редкие, рыжие, как беличий хвост, нос такой маленький, точно и не было его вовсе.

Городовой удивился и поначалу даже не поверил, что с ним лично желает побеседовать начальник сыскной полиции.

– Это ещё зачем? – поинтересовался он у Кочкина, который собственной персоной приехал в часть.

– Что значит – зачем? – в свою очередь удивился Меркурий. Вопрос Сиволапова указывал на то, что в Сущинской полицейской части недостаточно внимания уделяли привитию нижним чинам основ дисциплины. – Ты разве спрашиваешь – зачем, когда пристав тебя к себе вызывает? Крутишь при этом носом?

– Нет! – односложно ответил Сиволапов.

– Так собирайся, со мной поедешь, и никаких возражений! Понял? – прикрикнул на городового Меркурий.

– Так точно! – отрапортовал Сиволапов, сообразив, что действительно пыл лучше поумерить.

Через полчаса Сиволапов уже сидел в кабинете начальника сыскной и, приоткрыв рот, оглядывался по сторонам. Он много слышал и про сыскную полицию, и про её начальника, барона фон Шпинне, а вот бывать здесь никогда не приходилось. Да и самого барона он видел впервые. Две вещи в сыскной поразили Сиволапова: первая – здесь не было ни одного человека в форменном мундире, все были одеты в гражданские платья; вторая – это сам начальник сыскной: вид у него был барский, бороды и усов не носил, постоянно улыбался и говорил голосом тихим, проникновенным. «Вот бы нам такого начальника…» – завистливо подумал городовой.

– Ну, здравствуй, братец, как тебя…

– Сиволапов! – вскочил полицейский после того, как начальник сыскной к нему обратился.

– Да ты сиди, сиди, не вскакивай, не пугай меня… – остановил служебное рвение городового Фома Фомич. – Фамилия мне твоя известна, зовут тебя как?

– Зовут… имя, значит, вам моё нужно?

– Да; а что, его у тебя нет? – Лицо начальника сыскной стало серьёзным.

– Есть! – с заминкой ответил городовой. – Сиволапов Никодим Прохорович! – И снова вскочил со стула.

– Когда отвечаешь, вставать не нужно, – покровительственно заявил фон Шпинне. – Значит, Никодим Прохорович? – в задумчивости проговорил полковник и грустно, даже как-то сочувственно глядя на городового, замолчал. Так обычно делают доктора, перед тем как сообщить смертельный диагноз. И ничего вроде бы не произошло, но Сиволапов вдруг почувствовал какую-то щемящую необъяснимую тоску, в груди заныло, запекло как при изжоге. – А меня зовут Фома Фомич. Вот и познакомились. Ты уж извини, что пришлось тебя побеспокоить, от дел оторвать… ты же человек занятой!

– Да ничего, я не на службе, у меня законный выходной, это я в часть заходил, чтобы с напарником сговориться…

– Замечательно! Значит, ты на нас не в обиде?

– Как можно!

– Ну, тогда приступим к делу. Напомни мне участок, за которым ты присматриваешь?

– Вся улица Красная, потом от Сотниковских ворот, – городовой ткнул пальцем вправо, а затем влево, – и до Сенного переулка, а ещё Фабрикантская…

– И что, справляешься с такой большой территорией? Ты только посмотри, Меркурий Фролыч, какие у нас герои служат в общей полиции! – Фома Фомич обеими руками указал на Сиволапова.

Тот даже смутился; его никогда начальство не хвалило, для него это было до того в диковинку, что он стал оправдываться.

– Да какое уж там геройство, у меня улицы, всем спасибо, очень хорошие, и люди там живут степенные да сурьёзные, такие шалить не станут. Красная и Фабрикантская на предмет порядка – места замечательные, благостные! Не служба – отдых!

После слов городового, которые больше походили на гимн улицам, начальник сыскной какое-то время молчал, потирая указательным пальцем подбородок. Потом спросил:

– Никто не нарушает, никто не буянит?

– Нет, у нас все люди хорошие и тихие…

– Я вот от людей слышал, что есть у вас такой Тимофей Зрякин, так этот и горькую пьёт, и по ночам шляется. А может, врут люди и Зрякин добропорядочный подданный?

– Про Зрякина – это правда, – с готовностью кивнул полицейский, – но он не с моего участка. На Фабрикантской у него лавка, между домами Митрюшкиных и Пассенов. Уж который год бьются они, чтобы лавку эту окаянную с улицы убрать – не могут! Сидит этот Зрякин там, как солитёр, и ничем его оттуда не выманить…

– Это правда, что Зрякин по ночам ходит да в окна заглядывает?

– Да, ловил его за этим делом, но только один раз…

– В чьи окна он заглядывал?

– В салон купца Пядникова.

– Где восковые фигуры? – Начальник сыскной пренебрежительно скривил губы, в глазах его читалось разочарование. – А зачем туда заглядывать? Что может быть там интересного, да к тому же ночью?

– Я тоже удивился. Потом, когда шуганул его, гнал аж до Сотниковских ворот, запыхался, стою и думаю, а что он там делал, зачем в окна смотрел?

– Ну? – поднял брови фон Шпинне.

– Вернулся к салону. Огляделся, на улице пусто, время давно за полночь. Стал у витрины и смотрю. Глядь, а в салоне вроде ходит кто-то, а вот кто, не видно. Ходит в темноте и без свечи. Подозрительно мне стало, – может, воры? Хотел в свисток дунуть, уже и к губам приложил, воздуха набрал, но тут свет мелькнул с той стороны, где в салоне лестница наверх. Смотрю, кто-то спускается, в руках свеча, и по всему видно – мужчина. Правда, свечу держит высоко, лица не разглядеть. Когда спустился, оказалось, это сам хозяин – Пядников. Думаю, может, услыхал шум в салоне, вот и пришёл проверить. Наблюдаю, авось, помощь какая понадобится. Смотрю, значит, а купец вроде и не спал, одетый: в сапогах, в поддёвке…

– Значит, Пядников спустился в салон одетым?

– Да, – кивнул Сиволапов и продолжил: – Прошёлся он из одного конца салона в другой; вижу, не просто ходит, губы у него двигаются, вроде как сам с собой разговаривает…

– А может быть, он с кем-то говорил?

– С кем? – удивлённо уставился на Фому Фомича городовой. – Ведь не было там никого!

– Ну, ты же говорил, что до прихода Пядникова в салоне уже кто-то был, тень какая-то промелькнула… – напомнил фон Шпинне.

– Да, промелькнула, только вот ежели по губам судить, то это не похоже было на разговор.

– А на что это было похоже?

– На молитву… Ну, по крайней мере, мне так показалось.

– Крестился при этом?

– Может, и крестился, я не видел, врать не стану!

– Что дальше было? – продолжал задавать вопросы Фома Фомич.

– Он остановился возле какой-то фигуры. Вот тут, да, Пядников разговаривал, подняв голову…

– С кем?

– Как с кем? С фигурой этой и разговаривал! – горячо выпалил Сиволапов.

– Может быть, он все-таки сам с собой разговаривал? – засомневался начальник сыскной.

– Ну, не знаю, – медленно произнёс городовой. – Он подошёл к фигуре, поднял голову и, глядя на неё, что-то сказал. Потом стоял и молчал, вроде как слушал, затем снова заговорил, потом замолчал, потом заговорил…

– Как долго это продолжалось?

– Да четверть часа, может и больше, я времени не засекал.

– Что было дальше?

– Ничего, задул Пядников свечу и ушёл. Я даже удивился – зачем? В темноте-то несподручно без света ходить…

– Может, он тебя увидел?

– Нет, я, присевши, наблюдал, не впервой следить приходится! – важно проговорил Сиволапов.

– Значит, подведём итог. – Начальник сыскной выбрался из-за стола и принялся ходить по кабинету. Городовому пришлось крутить головой, чтобы не упускать из виду фон Шпинне. – Как я понял, ты, совершая ночной обход участка, увидел, что какой-то человек заглядывает в окна салона восковых фигур. Подошёл, узнал лавочника Зрякина и прогнал его. Так дело было?

– Да, бежал за ним до ворот!

– А потом решил вернуться к салону и самому посмотреть, что могло заинтересовать там Зрякина. Вернулся. Стал наблюдать. Заметил, что в салоне, в полной темноте, кто-то ходит. Ты подумал, это воры, и хотел уже свистеть, но приход Пядникова, который спустился по лестнице, тебя остановил. Верно?

– Верно! – кивнул городовой.

– Двигаемся дальше, – продолжал фон Шпинне. – Пядников со свечой в руках принялся расхаживать по салону и разговаривать сам с собой. Затем он начал говорить с одной из выставленных там фигур, после погасил свечу и ушёл. Так всё было, я ничего не напутал?

– Так! – энергично кивнул Сиволапов.

– Больше тебе добавить нечего? – спросил начальник сыскной, равнодушно глядя на городового, и сел за стол.

– Нечего! – уверенно проговорил Сиволапов.

В кабинете воцарилась тишина, и стало слышно, как время от времени скрипит стул под городовым, как где-то цокают подкованные каблуки, как с улицы доносятся детские голоса. Фома Фомич точно забыл про Сиволапова, сидел и лениво осматривал свои ногти. Сиволапов чувствовал неловкость оттого, что начальник сыскной не обращает на него никакого внимания. А может быть, ему нужно просто встать и уйти? Может быть, спросить? Но спрашивать не пришлось.

– А теперь, – Фома Фомич нарушил молчание, забыл про ногти и глянул на городового, – расскажи мне, братец, что ты видел в салоне во второй раз?

– В какой второй раз? – тряхнул головой, точно со сна, Сиволапов и даже вздрогнул, точно стало ему зябко. По всей видимости, он не ожидал такого вопроса.

– Ты ведь вернулся следующей ночью… – Это был не вопрос, а скорее утверждение.

– Так я не… – Городовой завертелся на стуле, замыкался, точно собирался бежать, да не мог решить, в какую сторону. Понимал: в какую ни беги, всё равно поймают.

Кочкин, глядя на всё это, криво улыбался. А Фома Фомич продолжал:

– Что? Хочешь сказать, не было тебя там? – Фон Шпинне подался вперёд.

– Был, но в окна не заглядывал!

– Эх, Никодим, Никодим! – сокрушённо воскликнул Фома Фомич. – Ты знаешь, сколько я на этой службе? Я на ней всю свою жизнь. Ещё мальчиком привёл меня отец за руку в полицейское управление, где служил начальником… Ладно, – отмахнулся фон Шпинне, – это к делу не относится. Что я тебе сказать хотел: меня не так просто обмануть, и знаешь, почему?

– Почему?

– Потому что я скептик; тебе известно, что это такое?

– Никак нет! – отрапортовал Сиволапов.

– Скептик – это человек сомневающийся. И вот мне, скептику, очень трудно поверить, что, наблюдая за Пядниковым, который странно себя ведёт, очевидец не вернётся туда в следующий раз. Любопытство – удивительной силы вещь, и нельзя точно сказать, что это – порок или добродетель. Был ты там на следующую ночь и наблюдал, а, возможно, и в другие ночи тоже… – Начальник сыскной резко оборвал свою речь и стал рыться в стопке бумаг, лежащей на столе. Нашёл нужную, поднял и показал Сиволапову. – Знаешь, что это такое?

– Нет!

– Это график твоих дежурств, и все они в ночную смену. В околотке сказали, что ты сам просился поставить тебя службу нести ночью. Обычно никто не хочет, а ты – напротив, со всей готовностью! Почему? – Начальник сыскной заиграл желваками. – Молчишь? Тогда мне придётся за тебя ответить. Знаешь, я и сам бы пошёл туда на следующую ночь. Все эти передвижения Пядникова по салону очень и очень интересны. А может быть, готовится какое-нибудь преступление, и ты окажешься на месте происшествия первым. Возможно, сумеешь поймать злоумышленника, а это – повышение по службе, это – почёт, завистливое уважение сослуживцев. Я тебя понимаю. Ну, говори. Что ты видел во вторую ночь?

– Да то же самое, – сухо ответил Сиволапов. Он быстро смекнул, что лучше не спорить, да и начальник сыскной уже не казался ему приятным человеком.

– Всё повторилось? – спросил фон Шпинне.

– Да! – кивнул городовой.

– И что, без изменений?

– Всё так же…

– А на следующую ночь?

– И на следующую тоже…

– Боюсь, мы сейчас будем перебирать все твои дежурства, поэтому задам прямой вопрос – когда ты там увидел женщину? Не смотри на меня так удивлённо, я знаю, там была женщина!

– В четвёртую ночь!

– Ты хорошо её рассмотрел?

– Да!

– Узнал?

– Узнал!

– Кто она?

– Дочь Пядникова – Людмила!

– Она была ночью в салоне вместе с отцом? Я тебя правильно понял?

– Правильно! – односложные ответы Сиволапова показывали, что он уже раздражён.

– Теперь давай подробнее: кто туда пришёл первым, а кто вторым? А может, они пришли вместе?

– Вначале в салон спустился хозяин – Пядников…

– Он был одет? – быстро спросил фон Шпинне.

– Да, так же как и в первые разы. Спустился, свеча в руке, походил, побормотал чего-то, остановился возле той фигуры, с ней поговорил, а потом непонятно откуда дочка его явилась, прям из мрака, я даже испугался…

– А у неё что – не было свечи?

– Нет, ничего не было.

– Что дальше?

– Она к нему подошла и давай что-то говорить да за рукав тянуть. Он ей отвечает, но с ней не идёт, руку выдёргивает. Но она не сдаётся, крепко держит. В конце так сильно дёрнул, что Людмила не устояла на ногах и упала…

– Он помог ей подняться?

– Нет!

– Нет? – Начальник сыскной сделал удивлённое лицо.

– Она упала, а он тотчас же ушёл, но перед этим свечу задул.

– Ушёл куда?

– По лестнице поднялся.

– А Людмила?

– Она полежала немного, встала и тоже ушла…

– Вслед за отцом?

– Нет, она куда-то делась, я даже и не понял куда. Вроде вот была, а вот её уже нету… Да темно ведь ещё, не всё видно.

– Ну и последний вопрос, самый важный. – Начальник сыскной, опираясь на стол обеими руками, подался вперёд. – Ты был там, когда Пядников умер?

– Нет, в ту ночь я не дежурил!

– А почему нет?

– Да устал, решил передохнуть…

Фома Фомич не стал дослушивать городового до конца, остановил.

– Всё понятно, Никодим Прохорович, спасибо за рассказ, очень ты мне помог. Но перед тем как ты уйдёшь, нужно будет ещё кое-что сделать…

– Что? – вытянулся городовой.

– Да ничего трудного, подсядь сюда, к приставному столику, вот тебе бумага и всё необходимое. – Перед городовым легли белый лист, перьевая ручка со стуком, и осторожно, чтобы не расплескать, была поставлена бронзовая чернильница. – Писать-то умеешь?

– А то как же!

– Очень хорошо! Всё, что рассказал нам с Меркурием Фролычем, – начальник сыскной подмигнул Кочкину, – запиши. После того как всё сделаешь, можешь идти домой или куда там тебе надо…

Сиволапов взял ручку, глянул с прищуром на перо, обмакнул его в чернила и принялся писать. Начальник сыскной и Кочкин молча наблюдали за городовым. Тот писал, перо скрипело, он останавливался, что-то вспоминал, принимался писать дальше. Когда всё было закончено, положил перо на стол, опустил руки и вопросительно поглядел на Фому Фомича, как бы спрашивая: «Что дальше?»

– Передай мне сюда листок! – попросил его начальник сыскной. Пробежал глазами, удовлетворённо мотнул головой. – Всё хорошо! Теперь можешь идти, но о разговоре этом лучше помалкивай, – сам знаешь, наше дело тихое. Иди и знай, ты мне можешь понадобиться, так что не обессудь, придётся тебя, если что, побеспокоить…

– Да я ничего, если надо, то надо… – послушно кивнул Сиволапов.

– Тогда будь здоров, Никодим.

С этими словами начальник сыскной выпроводил городового и задумался.

Он почему был так предупредительно вежлив с Сиволаповым? Да потому что за многие годы службы в полиции фон Шпинне понял одну важную, а может быть, даже важнейшую вещь: сыск в Российской империи стоит на трёх китах – это городовой, дворник и горничная. Пока будут эти люди, злодеям никуда не деться и никуда не спрятаться. Они их везде увидят. Нужно только подход иметь ко всем троим, а они уж со своей стороны расстараются. Такое расскажут, что ни одному, даже самому ловкому агенту не узнать. И вот пока сыщик в России это не поймёт, не будет у него удачи. Однако сыскное дело требует жертв, и для того чтобы клубень отыскать, нужно руки в землю сунуть, да покопаться там хорошенько.

Однако после беседы с городовым остались у начальника сыскной некоторые сомнения относительно женщины в салоне. Может быть, городовой сказал правду относительно того, что видел там дочь купца Людмилу, да и зачем ему врать? Но рассказ Зрякина указывает, что видел мелочный торговец там другую женщину, которую было не рассмотреть и которая пряталась в темноте, точно опасалась, что кто-нибудь её увидит в окно. А может быть, и знала, что за ними с Пядниковым кто-то наблюдает, и не хотела, чтобы её узнали.

Покидая сыскную, Сиволапов завистливо осматривался по сторонам. «А хороша, наверное, здесь служба, – думал он, – на дежурства ходить не надо, мундир надевать не надо… Хотя в мундире есть свои важности и преимущества, – возражал он сам себе. – Без него люди не узнают, что он служит в полиции. С другой стороны, зачем всем это знать?»

В душе городового, кто-то удивится, но у городовых тоже есть душа, может, не такая белоснежная, как у прочих, но есть, так вот в душе городового заспорили два человека: один был в полицейском мундире, шашка на боку, наган в кобуре, лихо закрученные усы, точь-в-точь сам Сиволапов; другой в гражданском платье, без усов, но тоже похож на Никодима Прохоровича.

Тот, что в мундире, распинался, горячился: «Да, как же можно без формы? Да в ней, если приглядеться, вся сила, всё могущество! Ведь злодей, он же не человека, он мундира боится, потому как знает – за мундиром власть! А как ему, злодею, эту саму власть показать, когда ты в гражданском платье, как? Он ведь, мерзавец, и слушать не станет, если ты в поношенной поддёвке да простом картузе. Да ещё, чего доброго, в морду заедет». «Это верно, – тихо соглашался тот, что в гражданском платье, – мундир – сила, первая примета власти! Однако не всегда эта примета нужна и не всегда полезна. Если, к примеру, случится за кем-нибудь следить. Как это сделать в мундире, да ещё при шашке? Служба наша тихая, и нечего о себе на всю улицу греметь!»

«А может, и вправду взять да и попроситься в сыскную? Глядишь, возьмут? В общую полицию-то его взяли. А потом в губернию забрали, на Красную поставили, дальше, кто знает, может, и чин присвоят…» – думал, выходя из особняка красного кирпича, Сиволапов. Мысль эта ему нравилась, он даже лихо сдвинул форменный картуз на затылок, чего раньше никогда не делал. «Ничего, вот он наберётся смелости, да и попросит начальника сыскной, они теперь с ним знакомы, чтобы тот взял его к себе на службу. Хватит, уж сколько можно и в жару, и в мороз на улице стоять, пора и о том, что дальше будет, подумать…»

В это самое время начальник сыскной полиции сидел в своём кабинете и знать не знал, что скоро у него будет новый сотрудник. Однако, скажем честно, у Фомы Фомича был свой взгляд на сыскную деятельность и на то, каких людей стоит привлекать к работе, а каких – нет. Он был твёрдо уверен: из общей полиции на службу брать никого нельзя. Испорченные они там, думать не умеют, а самое печальное, что и не хотят. Лучше взять человека с улицы, и то проку больше будет. Правда, Сиволапов этого не знал, потому и был сыт надеждой, что, может, возьмут его в агенты сыскной полиции.

Фома Фомич после беседы с Сиволаповым повернулся к притихшему Меркурию и спросил, что он думает обо всём этом, верит ли он городовому.

Кочкин какое-то время ничего не говорил, раздумывал, почёсываясь то в одном, то в другом месте. Когда начальник сыскной кряхтением напомнил о себе, чиновник особых поручений сказал:

– А отчего же не поверить, мы ведь всем верим, но наша вера проверки требует…

– Да, – кивнул Фома Фомич, – ты прав, требует проверки. Ну, а относительно Пядникова что думаешь?

– Что думаю, получается, Пядников не спал ночами, ходил по салону и с фигурами разговаривал. Это похоже на… – Он не договорил, а только постучал себя пальцем по лбу.

– Согласен, – кивнул фон Шпинне, – похоже на то, что купец спятил. Фигуры за живых людей принимал. Но это всего лишь предположение, и даже не наше с тобой, а человека, пусть и служащего в полиции, но выводы делать не умеющего. Что было в салоне на самом деле, мы об этом можем только догадываться. И потом, почему Сиволапов отказался от ночных дежурств? Говорит: «Устал», – а может, причина в другом?

– В чём?

– Этого я не знаю, но, мне кажется, городовой Сиволапов не похож на молчуна-затворника, наверняка рассказал кому-то, что происходит в салоне Пядникова.

– Вы думаете, у смерти купца есть свидетель?

– Думаю – да, и, может быть, это тот городовой, который дежурил в ночь смерти.

– А почему вы у Сиволапова не спросили, кто это был?

– Чтобы не спугнуть! – тихо ответил начальник сыскной. – Если бы я стал этим городовым интересоваться, Сиволапов наверняка бы разболтал, а нам это не нужно. Хорошо бы, тёплым его взять, привезти в сыскную и поговорить по душам, чтобы не знал он заранее, о чём его спрашивать будут.

– Если он видел, как умер Пядников, и никому не сообщил об этом, вряд ли он нам признается, – станет отпираться, а доказать мы ничего не сможем…

– А нам это не нужно… – махнул рукой фон Шпинне. – Думаю, ты прав, поэтому мы не будем тащить его сюда и беседовать, мы просто установим за этим городовым негласное наблюдение. Если наши предположения верны и он видел, как умер Пядников, то молчание этого хожалого не случайно…

– Что вы хотите сказать?

– Только то, что сказал. Свидетель, если таковой имелся, неспроста промолчал. Ох, неспроста! Может быть, это и неестественная смерть.

– Но ведь доктор Викентьев, вы сами говорили, утверждает обратное – Пядников умер от сердечного приступа! – напомнил Кочкин.

– А разве доктора никогда не ошибаются? – уставился на чиновника особых поручений Фома Фомич.

– Почему не ошибаются? Вот у меня, у свояченицы…

– Знаю, знаю эту историю, – остановил Кочкина взмахом руки начальник сыскной. – Случившееся с твоей родственницей лишний раз доказывает мои слова! Доктора тоже люди. Я очень ценю Николая Петровича Викентьева, но… – Фон Шпинне криво улыбнулся и снова вернулся к городовому. – Если кто-то из Сущинской полицейской части видел, как умер купец, и не доложил начальству, то это означает только одно…

– Что?

– Пядникова убили!

– Но ведь доктор…

– Да плюнь ты на доктора! Как-то это хитро провернули, мудрено, что даже Викентьев ошибся…

– А городовой, почему он не доложил?

– Да потому что хочет на этом деле денег подзаработать! – сказал фон Шпинне и потёр палец о палец.

– Как?

– Есть такое французское слово, может слыхал, – «шантаж»!

– Слыхал, это вымогательство по-нашему.

– Верно! Вот городовой и подумал: зачем докладывать, когда того, кто убил Пядникова, можно шантажировать и получить хороший куш.

– Значит, нам нужно отыскать городового, который дежурил вместо Сиволапова?

– Нет! Не надо никого искать, мы его уже нашли, – загадочно улыбнулся фон Шпинне.

– Нашли? – выпрямился Меркурий.

– Да! Это Сиволапов!

– Но ведь не он дежурил в ту ночь! – возразил Кочкин.

– Не он, – согласился начальник сыскной, – а ему и не нужно было дежурить, – я думаю, Сиволапов что-то увидел накануне. А что-то следующей ночью…

– Но…

– Он был там в гражданском платье, ведь ему хорошо известно, когда на Красной появляется его сменщик, сколько там находится и когда уходит. Также известны всякие тёмные места, где можно спрятаться и переждать там городового.

– А зачем он отказался от ночного дежурства?

– Меньше подозрения.

– Значит, его снова надобно притащить сюда и серьёзно поговорить…

– Это пустое! – отмахнулся от предложения Кочкина Фома Фомич. – Он всё равно ничего не скажет. А припереть нам его нечем. Что у нас есть? – Полковник поднял руки и показал пустые ладони. – Ничего. Мы за ним будем следить, тихо, ну, как умеем… И рано или поздно, а я думаю, что рано, он приведёт нас к человеку, которого считает виновным в смерти купца. Только всё нужно сделать аккуратно, чтобы комар носу не подточил, не то вся наша затея полетит в тартарары.

– Может быть, всё-таки поговорить сначала? Сказать, что нам всё известно, что отпираться бесполезно…

– А что нам известно? Повторюсь – ничего! А если бы мы что-то знали, то на кой нам этот Сиволапов, сами бы занялись шантажом! – Начальник сыскной рассмеялся. – Будем следить, и всё вскорости выйдет на чистую воду… – Полковник замолчал и, подумав, добавил: – Если ничего не случится.

– А что может случиться?

– Всё что угодно. Например, Сиволапов может умереть, так же как и купец Пядников.

– Вы думаете?

– Человек, который, возможно, помог Пядникову отправиться в мир иной, пойдёт на всё, лишь бы сохранить свою тайну.

Начальник сыскной замолчал, откинулся на высокую спинку стула, качнулся на задних ножках. Мозеровские часы пробили один раз. Фома Фомич, как бы спохватясь, нажал на кнопку электрического звонка. Явился дежурный. Полковник распорядился принести им с Меркурием по стакану чая.

– Ну, – он перебрал в воздухе пальцами, – что там у тебя к чаю… баранки? Давай баранки!

Когда дежурный ушёл, начальник поставил локти на стол и сказал:

– А теперь, пока раздувают самовар, подведём некоторые итоги. Что мы имеем на сегодняшний день? – Фома Фомич не ждал от Кочкина никаких ответов, и чиновник особых поручений, понимая это, молчал. – На сегодняшний день мы имеем… – Он снова замолчал, развёл руками. – Да не так много мы и имеем. Смерть Пядникова, доктор утверждает, наступила от сердечного удара, но есть сомнения. Посеял эти сомнения восковой шарик, который Викентьев вынул из руки умершего купца. Воск не простой, а крашеный, такой же, как и тот, из которого изготовлены восковые фигуры в салоне. Откуда этот воск взялся в руке покойного – непонятно. Ведь ни одна фигура, я ещё раз напомню об этом, не повреждена. Ну и потом, все эти свидетели – Зрякин, Сиволапов, – от которых мы узнали, что купец ходил по ночам в салоне и якобы разговаривал там, то ли сам с собой, то ли с фигурами, а то ли с какой-то неизвестной женщиной. Также мы узнали, что в салон ночью спускалась и дочь купца – Людмила. И якобы разговаривала там с отцом, и, по словам городового, они спорили и Пядников даже толкнул дочь, отчего та упала. И он, вопреки всему, даже не помог ей подняться. Из этого мы можем сделать вывод, пока только опираясь на слова Сиволапова, что у покойного Пядникова были непростые отношения с дочерью. Что нам нужно сделать… – Начальник сыскной не договорил, пришёл дежурный с чаем. Фома Фомич подождал, пока он расставит стаканы и прочее, поблагодарил и после того, как дежурный, пятясь, ушёл, пригласил чиновника особых поручений к столу: – Подсаживайся, бери чай, баранки, с маком, кстати… Итак, что нам нужно сделать? – Начальник замолчал, глядя на то, как Кочкин пересел с дивана на стул и взял один из дымящихся стаканов, – что нам нужно сделать. Прежде всего, – Фома Фомич тоже взял стакан и осторожно отхлебнул, – горячий! Нам нужно установить негласное наблюдение за городовым. – Кочкин, дуя на чай, кивнул. – И поскольку городовой – это не простой подданный его императорского величества, а как-никак представитель власти, то делать это нужно осторожно. Поэтому ты выбери двух толковых агентов, которые будут следить за ним. И выбери таких, которые будут помалкивать, и предупреди их – ни слова; если начнут болтать, я лично, – начальник сыскной поднял руку, ухватил что-то невидимое в воздухе и крепко сжал пальцы, – лично им языки повырываю, с корнем. О слежке за Сиволаповым будем знать только ты, я и эти два агента.

За городовым Сиволаповым установили негласное наблюдение. Два сменяющих друг друга агента следили за ним днём и ночью. Агентов выбирал лично Кочкин, он же их и инструктировал. Пугать не пугал, но предупредил об особой секретности. Сиволапов вёл себя спокойно, слежки или не чувствовал, или делал вид, что не чувствует. После дежурства обычно ходил в трактир «Закуски Семечкина». Сидел там, случалось, и по несколько часов, бывало напивался. Сиволапова нельзя было назвать запойным пьяницей, он хоть и пил, но изредка, в количествах, установленных неписаным кодексом поведения городовых. Нижний полицейский чин, не берущий в рот спиртного, воспринимался и сослуживцами, и обывателями настороженно. Они начинали задаваться вопросом: «А почему тот не пьёт?» И почти всегда назывались две причины: или у него со здоровьем неладно, или он жадный. Сиволапов пил, пил немало, бывало, что и без закуски. Выпивка без закуски – это у нас особенная лихость, которая в одно и то же время и осуждалась окружающими, и вызывала у них восхищение. Всё зависело от поведения выпившего. Если скоро пьянел, начинал чудить, лез на рожон, в конце концов падал где-нибудь в неподходящем месте и засыпал, это осуждалось. А вот если он пил и не пьянел – этим восторгались. Вообще на Руси испокон веку, ну, как только появилась водка, употребление её имело сакральный смысл. «Аква вите» всегда для нашего человека была чем-то большим, чем просто выпивка, она была средством и самой целью. Водка, как увеличительное стекло, позволяла рассмотреть в человеке всю тщательно скрываемую пакость. А с другой стороны, меняла человека и мир его окружающий: молчун становился болтливым, трус – храбрецом, скупец превращался в щедрого, даже расточительного. Скучный, серый мир вокруг приобретал невероятную яркость и фантастические цвета.

В отношении водки Сиволапов был человеком сугубо русским, но с оглядкой на начальство. Пил, да не запивался, боялся службу потерять, ведь она для него была всем. Только о ней мог мечтать десятилетний мальчик, лёжа на печи и слушая завывание ветра за окнами деревенской избы. Всё же не зря он на свет уродился, вот полицейским стал. А сколько их, полицейских, из его родной деревни вышло? Тут со счёта не собьёшься, только он один. А это уже говорило о многом – получалось, он не просто Никодишка Сиволапый, как его в детстве дразнили девки. Тогда он и правда был невидный: белобрысый, нос… у других-то посмотреть, носы красивые, а у него – срамота одна; глазки маленькие, рот слюнявый, с младых ногтей не научили губы вытирать, так он и ходил до тех пор, пока у него волосы под мышками не выросли, пузыри пускал. Потом кто-то объяснил, что вытираться следует, чтобы губы сухими были. Однако шансов в деревне найти невесту у него не было. Девкам он не глянулся, хоть и стал утиральником пользоваться. Пришлось Никодишке Сиволапому в город подаваться. А как дурак не хотел ехать, ревмя ревел: «Куды я, мамаша, я ведь тама сгину, и некому будет меня в последний путь проводить…» Мать холодно поглядела на сына и сказала: «Крепись. Многие в город едут, и не все там пропали, некоторые и вовсе в люди вышли. А ты что же это, других хужее?»

Это был риторический вопрос. Конечно же, не «хужее», потому и в город подаётся. Его там никто не знает, – может, среди чужих людей и за нормального сойдёт.

Поначалу в городе Никодиму несладко пришлось, ох, как несладко. За что только не брался, что только не делал, чтобы на хлеб себе заработать, однако всё, чем бы он ни занимался, ему не нравилось, другого хотелось, а чего – не знал. И вот задумался Сиволапов, когда трудился подсобным рабочим на смолокурне Вахрушева. Неужто он в деревне не мог в дегтярной рубахе ходить? И взяла его от этой простой мысли сильная кручина, тоска шершавая, днём ещё ничего, а только спать ляжет, принимается она ему по душе коровьим скребком водить. Недалеко было уже до того момента, когда свет меркнет и видится только один выход – удавиться. Но тут, как это в жизни нередко случается, попался на пути Никодиму умный человек. Как попался? Да выпивали вместе. Вот вам и низкий, до самой землицы, поклон водочке за то, что свела чистая с разумным человеком. Сейчас, спустя много лет, Никодим уверен, что тогда приходила к нему сама судьба под видом малознакомого трактирного человека, водки с ним выпила, да и вразумила. «Что, – говорит, – ты на смолокурне спину гнёшь, копоть глотаешь? Ты, паря, того, бросай это дело!» «Бросить-то недолго, – говорит в ответ Никодим, – только потом – что? Куда идти, кому я нужен, таких, как я, сотни!» «Э, нет! – отвечает ему уже довольно пьяная судьба. – Нужен ты, ещё как нужен! Время не теряй, иди и просись на службу в полицию». – «Да разве могут меня в полицию взять?» – «А почему нет? Возьмут, там как раз об эту пору набор идёт, попробуй, не прогадаешь!» Послушался хмельного собеседника, попробовал, и тот оказался прав: взяли Никодима в полицию. Отходил он, сколько требуется, в стажёрах, а потом всё – выдали форму летнюю, форму зимнюю и шашку. Она особенно понравилась бывшему смолокуру. Шашка! Настоящая!

Так из Никодишки стал он Сиволаповым Никодимом Прохоровичем. С отчеством смешно получилось. Никодим отца не знал, да что Никодим, мать не знала. Говорила только, что был грешок, а с кем, не помнила. После этого грешка понесла, пришлось рожать. Назвали Никодимом, поп назвал, глянул по святцам и сказал: «Будет Никодимом! А как там по отчеству? Да кто его, когда по отчеству-то называть будет? Людей не смешите». Вот и не было у него отчества. А в полицию кинулся записываться, там его и спросили. Стоит он, что сказать – не знает. Но по всей видимости, об ту пору таких много было, записывающий огляделся по сторонам и спрашивает у старого полицейского: «Тебя как зовут, Суконкин? Прохором?» Тот кивает в ответ. «Ну вот, значит, будешь ты у нас Никодимом Прохоровичем!»

В начале службы было одно счастье, а потом понял Никодим, что городовой – это не ахти должностишка какая, это самый низ. Дело приходится иметь с разным отребьем. Он на смолокурне и не знал, что такие люди на свете есть. В соре да ошмётках копаться приходилось, и это когда другие жизни радовались, деньгами швырялись, вина заморские пили да разными фрикасями закусывали…

Стал Никодим уж в который раз задумываться: «Что же это ему, всю жизнь в городовых, под дождём да снегом на кривой и бедной улице?» И точно кто услышал его – за усердие и служебное рвение поощрение вышло, ну так ему сказали, хоть и не чувствовал он за собой ни усердия, ни рвения. Но с начальством не поспоришь, в другое место Сиволапова перевели, из уездного города Сомовска в губернию, в самый Татаяр. Да и на том счастье не закончилось, поставили его на улицу Красную. А это уже совсем другое дело, тут жили купцы, и не самые последние.

На новом месте сдружился Никодим с одним городовым, который к тому времени уже лет десять на Красной стоял. Тот и объяснил, что служба в полиции – это не кашель в поле, она много всяких радостей имеет, только кому попало эти радости не открываются. Как к ним добраться? Да не надо к ним добираться, они тебя сами найдут, ты им только не противься да меру знай – и будешь как сыр в масле кататься, да ещё сметаной фыркать. Открылись тогда глаза у Никодима, – вот оно, значит, как! Стал Сиволапов небольшой приработок иметь, ничего при этом особенного не делая. Просто нужно было знать, где остановиться, где кашлянуть, на кого строго посмотреть, где и указательный палец вверх поднять, а где отвернуться, промолчать, глаза в сторону отвести. Или скажем, поздно уже, ночь на улице, и слышит Никодим чутким ухом (слух у него обострился, когда в Татаяр на Красную перевели), вроде кто-то крадётся. «Добрый вечер!» – «А, это вы, Никодим Прохорович, напугали, а я, видите ли, задержался, вот приходится, вы уж извините…» Кряхтит в ответ городовой. Кряхтеть – это ведь тоже искусство, это надо уметь, тут столько тонов, что и не сосчитать. И чувствует городовой, суёт ему в руку поздний прохожий монетку, на ощупь – полтинник! «Это хорошо, – говорит ему Никодим, – только вы уж, будьте любезны, не гуляйте так поздно. Я, конечно же, и в другой раз пропущу, но… сами понимаете!» Да понимают они, понимают, в другой раз полтинник – это будет оскорбительно мало, в другой раз будет целковый! И самое удивительное – не понять, за что платят городовому. Разве в Татаяре комендантский час или запрет от губернатора гулять по ночам? Нет, ничего подобного! Тогда почему, почему платят? Да шут его знает, так исстари повелось, не нами заведено, и не нам это дело нарушать.

Стали у Никодима денежки водиться, но и траты пошли. Раньше-то он и «так сойдёт» мог прожить, а теперь уже нет. Вот квартирку себе приглядел поближе да поудобнее. Та, что по службе полагалась, тесновата да сыровата, у него последнее время ноги на погоду крутить стали, доктор говорит: повышенная влажность. А другая квартира – это денежки! Есть Никодим стал не что придётся, а что понравится, тоже денежки. Ему, конечно, всё обмундирование полагалось, об одежде можно было и не думать, но захотелось как-то пальто купить. Он даже понять не мог, почему захотелось. Купил. А пальто – это ведь только начало. В пальто и в форменной шапке ходить не будешь, – стало быть, пришлось шапку другую покупать, снова траты. Пальто есть, шапка есть, а что-то не то. Что? Да сапоги! К такому пальто английские ботинки нужны. Снова расходы! Траты растут, а полицейская служба всё те же доходы приносит. Посоветоваться, как быть дальше, не с кем, сослуживца его в другое место перевели, выше по службе пошёл. Вот и стал Никодим сам думать, что делать да как быть. И пришла ему в голову мысль – подвиг совершить, чтобы его за это повысили и награду какую-нибудь вручили… Но какой подвиг может совершить городовой? Злодея беглого поймать да снова в тюрьму водворить. Это, конечно же, хорошо, однако опасно, у злодея этого наверняка дружки имеются. Станут они Никодиму мстить, а то, чего доброго, и убить могут, а ему ещё жить охота. Нет, про злодеев забыть надо, да и где они на Красной? На Красной приличные люди живут! Долго Никодим думал, но так ничего и не придумал. Впал, как всегда, в отчаяние, но судьба и на этот раз не оставила его. Помогла бедному городовому, да так, что он себе и представить не мог. Тут если с умом к делу этому подойти, то такие деньжищи заграбастать можно… Вот и стал Сиволапов думать, как бы ему всё умно обделать?

Городовой Сиволапов вёл себя, как прочие городовые. Нёс службу как положено, выпивал с сослуживцами, не гнушался чокнуться и с людьми явно злонамеренными, от мелких взяток не отмахивался – принимал, лицо при этом делал серьёзное, как у кассира в коммерческом банке. И ещё неизвестно, кто в такие моменты больше был на кассира похож, сам кассир или городовой Сиволапов.

– Ну, так что же это, ничего подозрительного? – спрашивал у Кочкина начальник сыскной.

– Ничего… – отвечал со вздохом чиновник особых поручений.

– Может быть, ошиблись мы и ничего Сиволапов не видел? Сейчас потратим время, а потом окажется – всё зря! – с сомнением взглянул на Кочкина Фома Фомич.

– Я думаю, видел он что-то, но пока не знает, как ему этим делом распорядиться. Если он вздумал шантажировать кого-то, то не знает, с чего начать, а довериться некому. Шантаж – это ведь тот ещё почечуй, особенно когда ты начинающий вымогатель.

– Да, да! – кивнул начальник сыскной. – Дело это непростое. В таком случае нам остаётся только ждать, – может быть, он себя и проявит.

– Проявит, обязательно проявит! – кивнул Кочкин, показывая какую-то ему несвойственную уверенность.

Слежка продолжалась, городовой вёл себя по-прежнему, ничего необычного в его жизни не происходило. Агенты, ведущие негласное наблюдение, начали скучать – плохой признак. Надо было что-то спешно предпринимать. И тогда начальник сыскной предложил:

– Нам надо его спровоцировать!

– Это как же? – поинтересовался Кочкин.

– Ты говорил, был у Сиволапова сослуживец, который его уму-разуму учил, потом его перевели в другое место, помнишь?

– Помню!

– Вот он нам и понадобится. Надо их свести: если Сиволапов что-то видел и что-то задумал, то наверняка спросит совета у старшего товарища. Только сначала нужно нам этого сослуживца на чем-нибудь прихватить, и так, чтобы не сорвался…

– Это сделаем, позвольте только. Так прихватим, что не оторвать!

Дальнейшие события стали разворачиваться так, что не понадобилось сыщикам сводить Сиволапова с прежним сослуживцем, обошлось и без этого. Потому как Никодим Прохорович сам пошёл к нему, в другую часть. Но вот незадача, там ему сообщили, что приятель его уже будет как месяц помер. А он ни слухом ни духом. Ещё выяснилось, что Сиволапов ранее никогда к своему бывшему сослуживцу не приходил. И это ещё больше укрепило Фому Фомича и Кочкина в том, что городовой что-то видел, но как распорядиться увиденным, не знает. Перед начальником сыскной и его чиновником особых поручений встали вопросы: «Что делать и как быть?» Фома Фомич от прежней мысли: спровоцировать Сиволапова не отказался. Однако теперь было непонятно, как это сделать. Но спасибо чиновнику особых поручений Кочкину. Он придумал, что делать дальше.

В пятницу, около пяти часов дня, у мужских бань купца Симонова можно было видеть Меркурия Фроловича. Он выскочил из полицейской пролётки и, не раздумывая, вошёл в раскрытую дверь предбанника. Быстрым шагом преодолел залу со светло-голубыми стенами, кафельными полами и лавками вдоль стен. День был не банный, поэтому оконце, где принималась плата, было закрыто, но Кочкин и не думал мыться. Он приехал сюда по другой надобности – поговорить с осведомителем по кличке Торжок, который служил здесь банщиком и был обязан Кочкину многим. Нетрудно догадаться, что Меркурий в чем-то покрывал банщика, а на что-то закрывал глаза. Но не для личной наживы, а для общего дела. Чиновник особых поручений решил, предварительно посоветовавшись с Фомой Фомичом, привлечь к делу Пядникова этого Торжка.

– Как он сможет помочь? – спросил начальник сыскной.

– Сиволапов каждую субботу ходит в Симоновские бани…

– И что?

– Полицейские раздеваются у Торжка в каморке, чтобы кто, не дай случай, оружие не слямзил, так что он сможет, пока Сиволапов моется, обследовать карманы его мундира…

– Что это нам даст?

– Пока не знаю, может быть и ничего, однако попробовать стоит, мало ли в жизни всякого…

– Ну что же, попробуй! – согласился начальник.

И вот, получив дозволение, Кочкин отправился в баню. Торжок готовился к завтрашнему дню, делал это основательно, припасливо. Голому человеку разное может понадобиться, например выпить. Казалось бы, ну кто в бане пьёт, туда же люди по другой надобности ходят! А вот и нет, ну кто в бане был, тот знает. В самой бане это вроде как запрещено продавать, ну так чтобы буфет и прочее, сначала можно было, потом указ вышел, – а у Торжка, пожалуйста, в любом количестве и на любой вкус. Он у себя в маленькой каморке прятал спиртное по углам, за этим занятием его и застал Меркурий. Торжок вздрогнул от неожиданности и чуть не выронил бутылки.

– А ты двери запирай! – сказал назидательно чиновник особых поручений. – Что это у тебя тут всё нараспашку!

– Михей уходил, вот и забыл дверь прикрыть, но завтра он у меня попляшет, – засовывая бутылки под подушку на лежаке, сказал вяло банщик. – Пойду посмотрю, может быть, стащили чего, люди у нас такие…

– Да ничего у тебя не стащили, потом посмотришь, я к тебе по делу пришёл.

– Это понятно, вы ведь без дела к нам не ходите.

– Служба такая. Ну давай, заканчивай. Садись, разговор у нас с тобой будет серьёзный…

– А что случилось? – прикрывая ларь с припасами, зачастил банщик.

– Ничего не случилось, помощь твоя требуется. Только сразу запомни, разговор между нами; если кому что сболтнёшь… – Кочкин сжал пальцы правой руки в кулак и показал его банщику.

– Да как я могу? Вы ведь для меня что отец родной… – начал Торжок, но чиновник особых поручений прервал его.

– Молод я отцом тебе быть! Ты в заросли не лезь, слушай, да и дверь в каморку прикрой. У тебя здесь по субботам городовой один моется – Сиволапов. Знаешь такого?

– Ну как же, Никодим Прохорович… – закрывая дверь на засов, уважительно проговорил банщик.

– Что можешь сказать о нём?

– Да что тут скажешь… – Банщик помял нос толстыми короткими пальцами. – Городовой – он и есть городовой. У них у всех повадки одинаковые, точно у родных братьев. Жадный, жестокий, всё как у других. Думает, все ему должны, а он – никому… – Торжок замолчал. – Да, и ещё начальства боится.

– А ты откуда знаешь?

– Да я всё знаю, баня – это ведь как Страшный суд, тут все люди голые, никуда не спрячешься… По его разговорам понял.

– И какие разговоры он в бане ведёт?

– Да в том-то и дело, что никаких! – энергично мотнул головой Торжок. – Другие городовые, которые сюда ходят, как начнут вышестоящих поносить – такие они и этакие, особенно когда подопьют. А этот никогда худого слова о начальниках своих не сказал. Всегда молчок. Бывало, и спросишь: «Что начальство-то, не свирепствует?» «Нет, – говорит, – у меня с верхами всё хорошо, мы ладим. Да и баня – это не место, чтобы про начальство рассуждать, лучше давай с тобой о чём-нибудь другом поговорим».

– Вот, значит, какой у нас городовой – опасливый! – заметил Кочкин.

– Он мужик непростой, с хитрецой, у таких, я знаю, всегда замысел имеется, – кивнул Торжок.

– Какой ещё замысел?

– Да мало ли… – туманно ответил банщик.

– Ага! – мотнул головой Меркурий, а потом, переведя взгляд на осведомителя, спросил: – Скажи мне, только честно, когда у тебя городовые моются, ты по карманам у них шастаешь?

– Нет! Разве я могу себе это позволить… – бодро начал банщик, но под угрюмым, неверящим взглядом чиновника особых поручений запнулся и согласно кивнул, – …бывает.

– Зачем?

– Корысти, признаться, никакой, просто интересно… Взять хотя бы меня. Вот что сейчас в моих карманах? Давайте поглядим…

Торжок сунул руки в карманы белой куртки, вынул оттуда две пригоршни всякого мусора и высыпал на стол перед Кочкиным.

– Что это?

– Вот вы сами и скажите, что это?

– Мусор!

– Верно, мусор! – радостно согласился с чиновником особых поручений банщик. – Из этого я сделал вывод, что они не лучше нас, простых смертных! Точно такие же, и в карманах у них такая же ненужная дрянь…

– Но никто не говорит, что они лучше! – возразил Кочкин.

– Как это? У них только и разговоров – про свою исключительность. Я-то слышу, не глухой какой…

– Поэтому ты и лазишь по карманам?

– Только поэтому! – кивнул банщик. – Я ведь взять ничего не могу, меня тут же загребут руки волосатые… Да оно, если правду сказать, там и брать нечего.

– Ну, раз так, значит, тебе будет проще сделать то, что я попрошу…

– Что? – с прищуром глянул Торжок.

– Нужно будет обследовать карманы Сиволапова, когда он в очередной раз придёт к тебе мыться. А это, я так понимаю, будет завтра…

– Завтра не получится!

– Почему?

– Сиволапов, он осторожный и один из всех одежду свою запирает на замок…

– На какой ещё замок, у тебя же здесь нет замков! – махнул Кочкин в сторону нескольких шкапчиков.

– У меня нету, так он со своим приходит. А ключик с собой берет, даже в парилку. Он у него на шее висит, на шнурке.

– И что, никак нельзя этот замок открыть?

– Никак! – сказал банщик и отвернулся.

– Что-то, Торжок, кажется мне, врёшь ты! Ну, нет таких замков, которые нельзя было бы открыть!

– Мы к этому не приучены!

– И всё-таки ты должен мне помочь, я ведь тебе иногда помогаю, вот и ты постарайся…

– Есть один способ… – после непродолжительного раздумья проговорил банщик.

– Ну, рассказывай!

– Можно заднюю стенку у шкапчика снять…

– А он что, всякий раз в одном и том же вещи оставляет?

– Да, ведь у меня только у одного шкапчика дверка с проушинами для замка. Хотя я могу их сломать, тогда он его не запрёт…

– Нет! – решительно заявил Кочкин. – Ничего ломать не нужно, это слишком подозрительно, всё должно быть как обычно, ничего настораживающего. Снять заднюю дверцу – то, что нужно. До завтра сможешь сделать?

– Смогу, тут делов-то, только фанерку отодрать да наживать двумя гвоздиками…

– Ну, это ты мне можешь не рассказывать, делай как знаешь. Я надеюсь, у тебя всё получится.

– А чего искать в его карманах?

Чиновник особых поручений задумался:

– Сказать трудно, если вообще возможно. Ищи всё странное, что городовой в карманах, по твоим представлениям, носить не должен…

– Это мне непонятно, – оторопело глядя на Кочкина, проговорил банщик. – Откуда я знаю, что они должны носить, а что – нет!

– Верно… – согласился, бегая глазами из стороны в сторону, Кочкин. – Давай мы с тобой вот что сделаем… Сиволапов обычно долго моется?

– Ну… – у банщика лоб собрался гармошкой, – где-то час, может, чуть больше. В парилке любит посидеть, говорит, что это лучшее место в мире.

– Значит, сделаем так. Я завтра тут поблизости буду. Он во сколько приходит?

– Да где-то в половине пятого.

– Вот и замечательно. В половине пятого, даже немного раньше, я буду сидеть в пролётке напротив твоего окна. Как только он разденется и пойдёт мыться, сразу же дай мне знак…

– Какой?

– Да любой, просто выйди из дверей и снова зайди. Я приду и сам обследую карманы…

– А я за это не получу по шапке?

– Получишь, обязательно получишь, если не сделаешь так, как я прошу!

– Понял…

– Ну, раз понимаешь, значит, подготовь к завтрашнему дню всё, чтобы заднюю стенку снять…

– Да она у меня уже снята! – сказал банщик и опустил глаза.

Кочкин промолчал, укоризненно покачал головой и быстрым шагом вышел из бани.

На следующий день, это была суббота, в пятом часу дня, полицейская пролётка стояла в указанном месте. Фордек был поднят. Кучер на козлах сидел, почти не двигаясь, лишь время от времени лениво поворачивал голову в сторону входных дверей бани.

– Меркурий Фролыч, – сказал он наконец, – кажись эта, идёт!

Кочкин, сидевший в пролётке, осторожно выглянул и увидел Сиволапова в форме и при шашке, не спеша направляющегося к бане. «Отчего он даже в баню не может сходить без мундира?» – подумал Меркурий.

Сиволапов остановился у дверей, для чего-то поправил фуражку и переступил порог. Кочкин вынул из кармана часы, стрелки показывали ровно половину пятого.

– Однако! – проговорил чуть слышно чиновник особых поручений.

– Чего? – повернулся кучер.

– Точный, чёрт!

– Кто?

– Сиволапов…

– А! – кивнул кучер и отвернулся, ему было непонятно, что в том удивительного.

Кочкин выбрался из пролётки, стал рядом и принялся ждать сигнала. Прошла четверть часа, сигнала не было. Потом ещё четверть – ничего. Тогда чиновник особых поручений сам пошёл в баню. Осведомитель спокойно сидел в каморке и не спеша складывал полотенца.

– Ты что? – ворвался в тесное помещение Кочкин.

– Забыл, ваше благородие, забыл, – принялся причитать банщик, – вы уж меня простите, дурака…

Кочкин, конечно, мог устроить в каморке банщика настоящий погром, но сдержался, – не время было этим заниматься, нужно сделать то, зачем он сюда пришёл.

– Закрой дверь на запор! – скомандовал Меркурий.

Банщик встал и накинул крючок.

– Это тот самый шкапчик, где разделся Сиволапов?

– Он!

– Снимай заднюю стенку!

Торжок отодвинул шкапчик от стены, снял фанерку и уступил место Кочкину. Тот ловко, не вынимая мундира, обследовал карманы. Наряду со всевозможным хламом нашлось несколько исписанных листков бумаги. Меркурий посчитал, их было пять, развернул один и пробежал взглядом. Потом положил в свой карман.

– А вы чего это? – вмешался банщик. – Нельзя ничего брать, а то он заметит, и тогда всё!

– Что всё?

– Уволят меня отсюда!

– Очень хорошо, пусть, я буду рад. Ставь стенку на место! Он ничего не заметит!

– А ежели заметит? – В голосе Торжка слышалось сомнение.

– А если и заметит, то связать эту потерю с баней вряд ли сможет. У него под замком. Да и не значит эта бумажка для него ничего, она пустая…

– Стали бы вы из-за пустой бумажки всё это затевать.

– Мы порой весь город перевернуть готовы, лишь бы найти эту пустую бумажку!

– А всё ж таки, если кинется?

– Он когда тут раздевался, лазил по карманам?

– Нет!

– Вот видишь, значит, он не знает, что у него в карманах, сколько бумажек, пять или четыре…

– А может, он их раньше сосчитал, перед тем как войти сюда?

– Всё может быть, но бумажку эту мне всё равно придётся изъять. Ставь всё на место, а я пошёл! – Кочкин шагнул к двери, размашистым движением руки сбил крючок и вышел из каморки.

– Так эта… – крикнул ему вслед банщик.

– Всё потом! – не поворачиваясь, бросил Меркурий. Тремя прыжками преодолел узкую улицу, забрался в пролётку и скомандовал: – На Пехотного капитана.

– Есть! – прокричал Кочкин, ворвавшись в кабинет начальника сыскной.

– Что есть? – спросил Фома Фомич, удивляясь возбуждению помощника, такое происходило не часто.

– Прокололся Сиволапов, есть зацепка! – падая на диван, выдохнул Меркурий. Такое падение на казённую мебель он мог себе позволить только в исключительных случаях. Фон Шпинне знал об этом и всегда спокойно относился к подобному.

– Ну, рассказывай, рассказывай, где это он прокололся, мне очень интересно. А главное, как ты об этом узнал?

– Баня помогла! Я обследовал карманы Сиволапова, пока тот мылся… – продолжая тяжело с надрывом дышать, проговорил Кочкин.

– Хитро, очень хитро! – с задором похвалил чиновника особых поручений фон Шпинне. – И что нашёл? – Глаза начальника сыскной сузились.

– Вот это! – Меркурий вскочил с дивана, подбежал к столу и торопливо положил перед полковником сложенный вчетверо листок бумаги.

– Ты это взял в кармане Сиволапова? – с тревогой в голосе спросил начальник сыскной.

– Да!

– Необдуманно, вдруг он заметит пропажу. – Полковник положил руку на листок, принесённый Меркурием, но разворачивать его не торопился.

– Не заметит! – уверенно сказал Кочкин, возвращаясь на диван.

– Почему?

– У него в кармане несколько таких бумажек, а точнее – пять. Теперь осталось четыре. По сгибам можно судить, что носит он их уже не первый день. Скорее всего, не знает, куда деть, ведь использовать по назначению он их не может…

– Почему?

– А вы прочтите, и вам сразу всё станет ясно.

Начальник сыскной осторожно, точно опасался, что бумага разрушится у него в руках, развернул листок, принесённый Кочкиным, и пробежал его глазами. В записке почти детским угловатым почерком было написано: «Я всё видел. Ежели вы хотите, чтобы никто ничего не узнал, что случилось такого-то дни, такого-то месяца, то заплатите мне деньги, а ежели не заплатите, то я знаю, уж верьте мне, кому рассказать». После прочтения начальник сыскной посмотрел на помощника.

– Я так понимаю, это черновик письма, которое он, возможно, уже отправил, а возможно, ещё нет?

– Скорее всего, нет! – мотнул головой Кочкин.

– Почему ты так думаешь?

– Если бы письмо было отправлено, стал бы Сиволапов хранить все черновики? Да и само письмо сыровато…

– Ты всё осмотрел?

– Да!

– Что написано в других?

– То же самое…

– Зачем же он писал одно и то же? – Фома Фомич встал со стула и подошёл к окну. Посмотрел сквозь стёкла на улицу, но, похоже, он ничего там не видел, думал о письме.

– Похоже, хотел, чтобы письмо было без помарок, как на уроках чистописания, – аккуратист! – глядя в спину начальника, предположил Кочкин.

– С правовой точки зрения это письмо ничего нам не даёт: нет ни имени, ни адреса, ни описания того, за что он, собственно, требует деньги. Только упоминания даты, времени, – это было как раз перед обнаружением тела Пядникова. Поэтому связать письмо со смертью купца у нас не получится. Однако оно даёт нам главное – теперь мы уверены, он что-то видел. Пядников умер не своей смертью. В противном случае этого письма бы не было. – Полковник развернулся и снова сел на своё место.

– Что будем делать? – задал традиционный вопрос Кочкин.

– Вариантов у нас немного, вернее, только один – продолжать вести наблюдение за городовым. Это должно вывести нас на того загадочного человека, которому адресовано письмо, вернее черновик… Должен же городовой как-то передать его адресанту.

– По почте!

– Нет! Так рисковать он не будет, это точно. Подбросит! И скорее всего, ночью! Поэтому, – Фома Фомич потряс в воздухе пальцем, – глаз с городового не спускать. В том месте, куда он понесёт своё вымогательное письмо, живёт тот, кто повинен в смерти Пядникова.

– Подбрасывать, – Кочкин тоже не усидел на месте, вскочил, зашагал к футлярным часам и обратно к дивану, заскрипел половицами и башмаками, – подбрасывать тоже хлопотно…

– Почему?

– Так ведь письмо должно попасть в руки того, кому оно точно адресовано, а как этого добиться подбрасыванием, – ведь неизвестно, кто его найдёт и кто прочтёт. – Меркурий остановился возле стола начальника, сел на стул. – Тут нужно, чтобы точно в руки!

– Ну, в том-то, наверное, и заключается трудность, с которой столкнулся Сиволапов, – он не знает, как быть, поэтому и пишет эти одинаковые письма.

– А может, поговорить с Сиволаповым, показать письмо, пусть объяснит, что он имел в виду, когда писал – «я всё видел…»?

– Нет, это нам ничего не даст, просто мы своими же руками всё погубим.

– Но ведь Сиволапов может рассказать, если на него надавить.

– Может, не спорю, но может ведь и ничего не сказать, он парень, как я понимаю, ушлый. Упрётся – не я писал, что тогда?

– Да, вы правы, – после некоторого раздумья проговорил Кочкин, – надо продолжать слежку. Просто хотелось сделать всё побыстрее… раз улика появилась.

– Нет, Меркуша, это не улика, это всего лишь подсказка. А для того чтобы она стала уликой, нам нужно будет ещё поработать. И кстати, – почти всполошился начальник, – как я мог это упустить из виду. По всей видимости, старею. – Он выдвинул один из ящиков стола, порылся там хлопая картонными папками, нашёл нужную. – Вот! – Положил перед собой на стол. – Знаешь, что здесь? – лукаво посмотрел на своего чиновника особых поручений.

– Что? – Кочкин смотрел непонимающе – «Откуда я могу знать, что у вас там в папке?» – легко читалось в его глазах.

– Ну, напряги мозг, не всё же мне за тебя думать! – хлопал ладонью по папке начальник.

– Не знаю! – обречённо проговорил Меркурий.

– В этой папке, – Фома Фомич открыл её, – вот смотри, с самого верху лежит…

– И что там?

– Показания Сиволапова. Написанные его собственной рукой в прошлый раз, мы были здесь с тобой и видели…

– Ну… – Кочкин всё ещё не понимал, куда клонит фон Шпинне.

– Здесь образец его почерка, и мы сейчас сравним показания с запиской.

– А зачем?

– Чтобы полностью быть уверенными в том, что записка написана рукой Сиволапова.

Фома Фомич сравнил почерк записке из кармана Сиволапова с почерком на показаниях, хмыкнул и удивлённо уставился на Кочкина. Затем одновременно обеими руками развернул и то и другое и сдвинул к краю стола. Указал глазами. Меркурий встал, подошёл и, наклонясь, посмотрел. После чего резко, точно его толкнули, выпрямился.

– Так это что же получается? – Пятясь, он сел на диван.

– А что получается? – потёр нос полковник.

– Записку писал не Сиволапов! Почему же они, эти записки, были у него в кармане?

– Я тебе неоднократно говорил и ещё раз скажу: беда твоя в том, что ты, Меркуша, торопишься, всё быстрее и быстрее… Ты почему решил, что эту записку написал другой человек?

– Так ведь почерк другой! – Кочкин снова подскочил к столу и четырьмя пальцами ткнул в развёрнутую записку.

– А тебе не приходило в голову, что Сиволапов, когда писал вот это – начальник коснулся письма, – изменил почерк? Вот посмотри внимательно – мы, конечно, с тобой не графологи, но здесь и не нужно быть таковым, – посмотри. – Начальник сыскной вынул из стола увеличительное стекло в бронзовой оправе с ручкой, к которому прибегал время от времени, и протянул его Меркурию.

Кочкин взял лупу, сел на стул возле стола и принялся скрупулёзно, с помощью увеличения вглядываться в написанное.

– Похоже, вы правы, – проговорил он, не поднимая глаз от бумаг, – чёрточки в ятях в письме, такие же в показаниях, и ещё вот эти хвостики, да тут много чего, если вглядываться… И как вы так быстро это всё рассмотреть смогли?

– Ну, – начальник сыскной откинулся на спинку стула, – я внимательный!

– Хорошо! – кивнул Кочкин. – Хорошо, соглашусь, и то и это написал Сиволапов! Но я не могу понять – зачем, зачем он изменил почерк?

– Замечательный и, главное, своевременный вопрос. Зачем? А ты как думаешь?

Кочкин оставил бумажки, выпрямился и завертел глазами, а потом взгляд его остановился в догадке, он, недоумевая, глянул на Фому Фомича:

– Так что же это получается, Сиволапов мог писать тому, кто знает его почерк?

– Это одно из предположений, – кивнул начальник, потянулся через стол и забрал бумаги. – Пусть пока полежат здесь. – Он сунул их в папку и спрятал в ящик стола. – А теперь – работать!

Началась бессобытийная полицейская рутина. Сиволапов себя никак не проявлял. Казалось, что он отказался от идеи шантажа и решил вернуться к прежней спокойной жизни. С одной стороны, хорошо, что человек осознал преступность своих замыслов, но с другой, практической, стороны, сыщиков это никак не устраивало, им было нужно, чтобы Сиволапов пошёл на преступление. Так часто бывает: для того чтобы раскрыть одно злодеяние, нужно совершить другое или пойти на какой-нибудь неблаговидный поступок.

Однако затишье тянулось недолго. В понедельник городовой Сиволапов, отпросившись у начальства, собрался и поехал в уездный город Сомовск. Пришлось вслед Никодиму Прохоровичу отправлять двух агентов. Вернулись они через два дня и доложили, что объект (так им было велено именовать Сиволапова) встречался в Сомовске с неким Коломятовым Иваном Пафнутьевичем, становым приставом.

– Что ещё за Коломятов? – спросил у Кочкина Фома Фомич.

– Как мне удалось выяснить, Сиволапов служил в Сомовске, его ведь сюда оттуда перевели, у Коломятова в подчинении…

– Выходит, он был начальником Сиволапова?

– Да!

– Интересно, и зачем это Сиволапову понадобилось ехать к нему?

– Трудно сказать. Как докладывают агенты, городовой наш с Коломятовым эти два дня только тем и были заняты, что пили горькую. Может, затем и поехал?

– В такую даль, когда напиться можно и в Татаяре? Нет, он поехал туда неспроста… – в задумчивости проговорил начальник сыскной.

– Может, посоветоваться?

– А что? Это похоже на правду. Сиволапов не знает, как быть… Вспоминает о старом знакомом, можно даже сказать – наставнике… И что же ему, интересно, посоветовал Коломятов?

– Может, допросить его?

– Это ничего не даст! – отрицательно мотнул головой Фома Фомич. – Но будем надеяться, что поездка в Сомовск подтолкнёт нашего шантажиста к более активным действиям. Он ведь уже вернулся в Татаяр?

– Да! Агенты сопровождали его и туда, и обратно, – сказал Кочкин. – Но пока ничего не предпринимает.

– Я надеюсь, он не заметил слежки?

– Нет, Сиволапов не такой ушлый, чтобы заметить…

– А вот тут я с тобой не согласен. То, как выглядит он снаружи, ещё не говорит о том, что там у него внутри. Сиволапов вполне мог заметить слежку, потому, возможно, ничего не предпринимает.

– Может быть… – с неохотой в голосе проговорил Меркурий. Он был на сто процентов уверен в том, что Сиволапов ничего не заметил, а не предпринимает никаких действий по простой причине – даже после возможных советов Коломятова не знает, что делать. Для него шантаж, по всему видно, дело новое. А может быть, он вообще передумал советоваться со становым приставом. Однако ничего этого Кочкин не стал говорить начальнику, решив про себя, что это будет, пожалуй, несвоевременно.

– А может быть, он и вовсе нас запутывает, на чужой след выводит, на того же Коломятова? – размышлял вслух полковник.

– Трудно что-либо сказать до тех пор, пока Сиволапов что-нибудь не сделает…

– Если сделает, а если не сделает? – бросил через стол Фома Фомич.

– Да не сомневайтесь! – уверенно проговорил Кочкин. – А относительно слежки, если бы он о ней знал, то вёл бы себя по-другому.

– Это как?

– Ну… не так спокойно, он нервничал бы…

– А может, твой Торжок что сболтнул ему? – предположил начальник сыскной.

– За это не ручаюсь, но надеюсь, не сболтнул. Да и зачем Торжку портить отношения со мной и со всей сыскной полицией в угоду какому-то городовому?

– А если этот городовой знает о Торжке что-то такое, чего не знаешь ты? Если банщик у него в руках.

– У Сиволапова? – засмеялся Кочкин.

– А почему нет? Ты слишком легкомысленно относишься к этому делу. Наш городовой не так прост, как это может показаться с виду. Он большой хитрец. А то, что из деревни, ни о чём не говорит. Там тоже ум нужен. Не надо недооценивать преступника.

– Но ведь преступник почти всегда глупый, потому что идёт на преступление, и вы это знаете не хуже меня!

– Я знаю и другое: его лучше переоценить, чем недооценить! Преступник глуп стратегически, а вот тактически он может быть очень и очень хитёр, имей это в виду!

После того как Сиволапов вернулся из Сомовска, в его жизни ничего не изменилось, что могло бы насторожить сыскную полицию. Правда, добавилась одна странность, которой до поездки не было. Городовой стал ходить на железнодорожную станцию, встречать поезда…

Поведение его на вокзале нельзя было назвать подозрительным. Он приходил туда без четверти пять, садился в станционном скверике, иногда в привокзальном буфете у окна, и ждал пятичасового поезда. Когда дымящий паровоз, стуча колёсами, втаскивал на станцию вагоны, Сиволапов выходил на перрон и внимательно всматривался в приезжих. Уходил только после того, как поезд отправлялся дальше и последний вагон скрывался за поворотом.

Кого встречал городовой, было неизвестно.

Слежку за Сиволаповым усилили. Теперь за ним следили не двое, а четверо агентов. Казалось, восемь глаз ничего не упустят, даже муха – и та не сможет пролететь незамеченной. Но так только казалось. В четверг вечером агенты проводили Сиволапова до его дома и, сменяя друг друга, стали дожидаться утра. На следующее утро городовой не вышел из квартиры. Это показалось агентам странным, и они спросили у квартирной хозяйки, что случилось с её жильцом. Та, несколько удивившись, предположила, что Никодим Прохорович ещё спит… Однако тут же сама себя и поправила: «Раньше с квартирантом такого не было, чтобы он спал об эту пору». Почуяв неладное, агенты, нарушая все инструкции, принялись стучать к Сиволапову. Никто не отозвался. Дверь была закрыта изнутри. Позвали дворника с топором.

– Нет! – убеждала хозяйка агентов, указывая на дворника. – Он не сможет, у меня такие крючки, что с ними просто так не сладить, большие, кованые! – И отмерила красными ладонями чуть ли не аршин.

Однако дворнику понадобилось всего лишь несколько минут, чтобы поддеть дверь и снять её с петель.

– Вот! – сказал он. – А вы говорите – крючки. Тут дело, ежели вы знать хотите, в другом…

Агенты не стали слушать дворника, а смело шагнули в квартиру Сиволапова. Она была двухкомнатной, чистой и по-своему уютной, – не хватало, правда, женской руки. Но как утверждала шаркающая рядом с сыщиками квартирная хозяйка, Никодим Прохорович собирается жениться, а вот на ком, ей неизвестно…

– Есть кто дома? – сделав несколько осторожных шагов вглубь квартиры, громко спросил один из агентов. Ему никто не ответил.

– Да вы в спальню идите, он там, наверное, – подсказала хозяйка. – Может, заболел?

– Так заболел, что лишился дара речи? – проворчал себе под нос второй агент.

Когда первый агент вошёл в спальню, то сразу же попятился и едва не упал.

– Что там? – спросил напарник.

– Мёртвый! – проговорил агент шёпотом.

– Как мёртвый? Он же мне ещё за квартиру не внёс! – запричитала хозяйка. Она обогнала агентов и сама заглянула в спальню. Ахнула, пошатнулась и, закрыв лицо руками, выбежала из комнаты в коридор.

Когда Фома Фомич и Кочкин, оповещённые агентами, прибыли на место происшествия, там уже находились представители общей полиции и судебный следователь Сверчков.

Начальник сыскной поздоровался со всеми за руку и прошёл в спальню. Сиволапов в одном исподнем лежал на кровати. Подушка, на которой покоилась его голова, вся была залита уже подсохшей кровью, лоб раздавлен и смят. Лицо выглядело приплюснутым.

– Чем это его так? – спросил Фома Фомич у осматривающего тело доктора Викентьева.

– Прежде всего, здравствуйте, господин фон Шпинне! – проговорил, не глядя в сторону начальника сыскной, доктор.

– Ах да, извините! Здравствуйте, Николай Петрович! Так что?

– Голова размозжена, множественные оскольчатые переломы… И сделали это, насколько я могу судить, вот этим предметом! – Викентьев указал на лежащий рядом с телом окровавленный утюг – большой, чугунный, с массивной деревянной ручкой, на острых углах которого висели ошмётки человеческой плоти.

– Похоже, его убили во сне! – заметил, брезгливо кривя губы, начальник сыскной.

– Да, – согласился доктор, – скорее всего…

– Но как такое возможно, если дверь была закрыта изнутри?

– Всё очень просто: убийца влез в окно и тем же путём ушёл! – раздался за спиной начальника сыскной хрипловатый голос следователя Сверчкова. Одет следователь был, что случалось крайне редко, в гражданское платье, потому, наверное, полковник его не сразу-то и заметил. В мышиного цвета костюме с лоснящимися лацканами, в мятой шляпе и громоздких ботинках, он сейчас мало походил на представителя закона. Темные цыганские глаза Сверчкова смотрели на фон Шпинне с плохо скрытой неприязнью. И вообще надо заметить, у сыскной полиции с судебными следователями были весьма натянутые отношения. Добавил к этой неприязни и случай со следователем Алтуфьевым. В окружном суде так и считали, что виновником в его отставке со службы был лично начальник сыскной полиции.

Фома Фомич подошёл к окну, на которое указывал следователь, осмотрел раму, сломанную щеколду, подоконник, после чего посмотрел вниз.

– Второй этаж, никаких строений поблизости. Как же он спустился? – Фон Шпинне повернулся к Сверчкову.

– Это пока неизвестно, но думаю, с вашей помощью мы разберёмся. При запертой изнутри двери окно – это единственный путь… – Следователь провёл рукой по узкому подоконнику.

– Вряд ли злодей ушёл этим путём! – произнёс запыхавшимся голосом Кочкин. Он уже успел сбегать вниз и обследовать место под окном. – Внизу земля мягкая, на ней нет никаких следов. А согласно вашему предположению – должны быть.

– Может, вы их просто не заметили? – снисходительно улыбнулся Сверчков.

– Их трудно было бы не заметить! – ответил вместо Кочкина Фома Фомич. – А вы, господин Сверчков, почему не распорядились оцепить это место? Мало ли, натопчут… – Он сделал знак рукой, отправляя одного из своих агентов на улицу, чтобы тот стал под окном.

– Да если говорить честно, у меня недостаточно людей, – со вздохом ответил следователь. Вздох этот, впрочем, относился скорее к вопросу начальника сыскной, чем к нехватке помощников. – Да ещё тут, – продолжил Сверчков после паузы, – толкотня. Вот и не знаешь, за что браться, за что хвататься!

– Мы уже уходим, не будем вам мешать. Я оставлю агента, который обнаружил тело, для допроса…

– А когда я смогу поговорить с вами? – глядя на полковника, спросил следователь.

– В любое время! – ответил начальник сыскной и, увлекая за собой Кочкина, вышел из квартиры Сиволапова.

Пока шли по коридору и спускались по лестнице, Фома Фомич о чём-то думал, оказавшись на пороге, сказал:

– Похоже, мы с тобой всё проворонили. Если Сиволапова убили, значит, он всё-таки уже начал кого-то шантажировать. Но как он это сделал? Ведь по донесениям негласного наблюдения, он ни с кем не встречался.

– Отправил письмо! – сказал Кочкин.

– И в нём сообщил, кто он и где живёт? – В голосе начальника сыскной скользила лёгкая ирония. – Нет! Сиволапов был человеком не в меру осторожным. Вопрос: как убийца попал в его квартиру? Если не через окно, то через дверь, но она заперта изнутри…

Фон Шпинне с Кочкиным подошли к тому месту, которое находилось как раз под окнами Сиволапова, и ещё раз осмотрели землю. Агент, которого начальник сыскной послал отгонять любопытных, стоял в сторонке и молча наблюдал за ними.

– Ты прав, Меркурий, здесь нет никаких следов, а они, если бы кто-то воспользовался окном, должны были быть!

– А если убийца спустил с крыши верёвку и так влез в окно? – вмешался в разговор агент.

– Ты это предполагаешь или видел своими глазами? – подступил к агенту Кочкин.

– Предполагаю…

– Вы где с напарником находились ночью?

– Здесь по очереди!

– Один следил, а где в это время был другой? – спросил фон Шпинне.

– В сторожке у будочника, дремал…

– Если вы, – начальник сыскной шагнул к агенту, – всю ночь находились возле дома, то просто не могли не видеть того, кто спускался по верёвке с крыши.

– Я не видел, может, Митька…

– Митька видел, а тебе ничего не сказал и тревогу не поднял? Нет, брат, ничего вы не видели, ни ты, ни Митька! И молите Бога, чтобы убийца пришёл не через крышу, а другим путём, иначе не служить вам в сыскной полиции. Сейчас поднимись в квартиру Сиволапова и скажи своему напарнику, пусть, как только следователь опросит его, мчится в сыскную, и сразу же ко мне в кабинет. Понял?

– Понял! А мне что после делать, здесь оставаться?

– Нет, с нами поедешь, будем вместе прикидывать, что вы могли упустить из виду.

В сыскной Фома Фомич усадил Поликарпа, так звали агента, на свидетельский стул и заставил рассказать, как они с напарником следили за Сиволаповым.

– А что говорить, мы ведь уже всё написали…

– Может, что-то незначительное, на что не обратили внимания, вспоминай!

Агент задумался, обхватил голову руками и так просидел несколько минут – лицо от усилия побагровело, отчего даже веснушки стал менее заметны, – после пожал плечами:

– Нет, ничего не могу припомнить, всё уже указали в донесениях.

– А как объяснить то, что Сиволапова убили? Как убийца вообще смог незамеченным пробраться к человеку, за которым день и ночь следили агенты сыскной полиции? Можешь мне ответить на эти вопросы?

– Ну, я не знаю…

– А кто знает? К кому нам сейчас пойти и спросить? – Фома Фомич встал и вскинул руки, как бы вопрошая у молчаливого пространства кабинета.

Поликарп, как ни старался, так ничего и не вспомнил. Начальник сыскной, переглянувшись с Кочкиным, отпустил агента.

– Иди, посиди там в караульном помещении, может, что в памяти всплывёт. Если что, немедленно ко мне, понял?

– Понял! – пятясь к двери, кивнул Поликарп.

– Ну, что у нас в сухом остатке? – Начальник сыскной после ухода агента вопросительно взглянул на Кочкина.

– Ничего! Сиволапова убили, и ниточка оборвалась. Всё!

– Как ты думаешь, кто его мог убить?

– Если бы я вот так просто мог знать все ответы, то, наверное, был бы уже давным-давно министром внутренних дел…

– Это вряд ли, там нужны другие люди! – сказал начальник сыскной раздражённо. – Я не спросил у тебя, кто убийца, а спросил, как ты думаешь, кто это мог быть. Это большая разница!

– Скорее всего, его убил тот, кто причастен к смерти Пядникова, – по-моему, это очевидно. Да и у кого ещё мог быть мотив? Сиволапов слишком маленький человек.

– Да, но убить его могли и по другой причине, никак не связанной с шантажом. Да и был ли шантаж? Я думаю, покойник, скорее всего, не успел отправить письмо. Он ездил к своему бывшему начальнику и разговаривал с ним. О чём бы? Возможно, Сиволапов признался, а тот взял и отговорил городового. Сказал, что затея эта тухлая, что ничего, кроме ненужных хлопот, из неё не выйдет… – Фома Фомич хотел ещё что-то добавить, но тут в дверь постучали.

– Да, войдите! – громко сказал фон Шпинне. В кабинет проник второй агент – Митька Бобриков.

– А, давно тебя ждём, всё Сверчкову рассказал?

– Нет, не всё! – спокойно ответил агент.

– Проходи, садись и объясни.

Агент сел на стул, покачался на нём.

– Хлипковат, кабы на пол не свалиться! – заметил, похлопывая ладонями по бокам сиденья.

– Не свалишься, это он только с виду хлипкий, а на самом деле не стул – богатырь, два центнера выдержать может! – быстро проговорил начальник сыскной и повторил вопрос: – Так что ты не рассказал?

– Я ему не рассказал, кого видел в коридоре дома, где живёт… жил Сиволапов!

– И кого ты там видел? – Фома Фомич даже не пытался скрыть заинтересованность. – Чёрта, что ли?

– Да нет! – рассмеялся агент, после чего лицо его стало серьёзным. – Но может, вы и правы. Может, тот, кого я видел, и есть самый настоящий черт!

– Не тяни, Митька! – прикрикнул на агента чиновник особых поручений.

– Я там видел этого, к которому Сиволапов в Сомовск ездил…

– Коломятова? – Начальник сыскной перевёл взгляд с агента на Кочкина.

– Да! Только он без усов и одет в гражданском платье. Узнать его трудно.

– Но ты узнал? – спросил Фома Фомич.

– Я с детства памятливый, лица долго помню. А ещё Коломятов ходит вразвалочку, по-хозяйски. Я его по этой походке и признал.

– А что он там делал?

– Как я понял, он там живёт…

– Ты так думаешь или что-то смог узнать? – поинтересовался Кочкин.

– Когда со мной следователь поговорил, я вышел в коридор и увидел человека, выходящего из двери напротив. Лицо его мне как будто бы знакомо, а вспомнить не могу, где видел. А вот когда он дверь закрыл и пошёл к лестнице, меня и осенило… Так это тот становой пристав, к которому ездил Сиволапов!

– А дальше что? – бросил фон Шпинне.

– Нашёл я хозяйку и спросил, что за человек живёт напротив квартиры Сиволапова.

– Что она сказала?

– Говорит, новый жилец, три дня как вселился, фамилия его Сивирченко. Но я-то знаю, что никакой это не Сивирченко, а Коломятов. Мне это показалось подозрительным.

– Молодец, Митька! – похвалил агента начальник сыскной и, точно размышляя вслух, добавил: – Вот, значит, кого встречал Сиволапов на вокзале! А ты не видел его на станции? – спросил он у агента.

– Да, мы всё больше на Сиволапова глядели, а он ни с кем не разговаривал, ни к кому не подходил. Может, и видел, но не ручаюсь.

– Видел, конечно видел, просто не признал. Ведь Коломятов должен был как-то приехать в Татаяр, а путь один – железная дорога! Сиволапов и его прежний начальник вели себя как заговорщики. Получается, наш покойный городовой встретил Коломятова с поезда, но виду не подал. Почему? Может быть, всё-таки чувствовал, что за ним следят?

– Нет! – возразил Кочкин. – Если бы Сиволапов что-то заподозрил, то наверняка отказался бы от своей затеи…

– Какой затеи? – спросил, жадно водя глазами, Митька.

– А вот это тебе знать незачем! – прикрикнул на слишком любопытного агента Фома Фомич. – Ты лучше вот что сделай: бери своего напарника, он где-то здесь околачивается, и дуйте с ним к дому Сиволапова. Походите там, посмотрите, – возможно, если повезёт, наткнётесь на Коломятова. Если это случится – проследите за ним. Но делайте всё крайне осторожно, это вам не Сиволапов, слежку может почувствовать, держитесь от него подальше…

Глядя, как за Митькой закрывалась дверь, начальник сыскной добавил:

– Нет, поторопился я, сказав, что нет подходящих агентов. Этот хорош, наблюдательный, да и соображает. Ведь ему пришло в голову поговорить с хозяйкой, хотя, может быть, это и неправильно!

– Почему? – не понял Кочкин.

– Квартирная хозяйка – дело ненадёжное. Может проболтаться новому жильцу, дескать, интересовались вами! – Начальник сыскной повёл бровями. – Но будем надеяться, что не проболтается…

– Может быть, нам её перехватить?

– Как перехватить?

– Поехать и поговорить с ней. Предупредить, чтобы не болтала лишнего!

– Хорошая мысль! – одобрил идею Кочкина Фома Фомич. – Тогда, чтобы зря время не терять, поезжай к хозяйке!

– Здравствуйте; как, простите, вас величать? – Чиновник особых поручений улыбался хозяйке и мельком осматривал её комнату. Всё чистенько, всё аккуратненько, всё по полочкам. В углу, под льняным обилием, образ – Дева Мария «Троеручица». Икона палехская, охряная, багряная и жёлтая, младенец Христос сидит на руках матери, как на троне, лицо не по-детски серьёзное. Кочкин сразу вспомнил – такой образ, только с лазурью, висел у них дома. Под иконой огонёк теплится. Лампадным маслом пахнет. В том же углу кровать, под красным сатиновым покрывалом, с двумя огромными подушками.

– Мария Севостьяновна Кашинцева, мещанка, урождённая города Татаяра, в одна тысяча…

– Не стоит углубляться! – плавным движением руки остановил женщину сыщик. – А я – Кочкин Меркурий Фролович, чиновник особых поручений при начальнике губернской сыскной полиции.

– Вы, я так понимаю, пришли говорить со мной о Никодиме Прохоровиче? – догадалась хозяйка, что было нетрудно.

– Не совсем так. – Кочкин наклонил голову вперёд и, оглядевшись, добавил: – Я присяду…

– Да, да, вот сюда! – Хозяйка схватила буковый стул и поставила перед гостем, при этом поправив ногой задравшийся половик.

Кочкин уселся, ещё раз осмотрелся и, остановив свой взгляд на хозяйке, сказал:

– Хорошо у вас здесь, Мария Севостьяновна, чисто, домовито… пахнет теплом, уютом. Порой придёшь к другим, по делам службы, так глазу приткнуться негде, везде сор, а сор – это, прошу прощения, что? Это грех! А у вас, – Кочкин раскинул руками, благостно улыбнулся, – как на душе у праведника – покой и благодать…

– Спасибо за добрые слова. – Тихо проговорила хозяйка и опустила взгляд, показывая тем самым, что женщина она скромная, похвалу в свой адрес приемлет, но без злоупотребления. – В нашем роду Кашинцевых никогда грязнуль не было. – Женщина взяла другой стул и села напротив чиновника особых поручений. Её светлые глаза смотрели на Кочкина уже намного приветливее, – людям нравится, когда их хвалят. Меркурий перешёл к делу.

– У меня к вам, Мария Севостьяновна, очень важный разговор, и к тому же секретный. Это значит, что вы не должны никому про него рассказывать, понимаете?

– Понимаю! – подобострастно кивнула хозяйка. Потом вскочила, кинулась к двери, приоткрыла и выглянула в коридор, – там было тихо, только где-то в конце кто-то гремел посудой. Закрыла, села, но находилась в покое не больше секунды, опять метнулась к двери, на этот раз заперлась на крючок. Меркурий молча наблюдал за всей этой беготней, и взгляд его упал на запор. Крючок был не обычный, к какому все привыкли, а кованый и прикрученный к двери болтом, вокруг которого и крутился.

– Экий у вас запор чудной, по всему видно – надёжный, – заметил Меркурий вкрадчиво.

– Да! – кивнула хозяйка, а потом, спохватясь, добавила: – Такой крюк не только у меня, у всех моих жильцов такие. Я их в одном месте заказывала, мне специально ковали, после одного случая…

– А можно мне взглянуть?

– Конечно! Ежели себе такой захотите сделать, я скажу где…

Меркурий встал и подошёл к двери, поднял крючок и поставил его вертикально, отступил на шаг, – крючок так и остался стоять, тогда Кочкин вернулся и хлопнул ладонью по верхней филёнке. Крючок упал и угодил прямо в скобу, тем самым запирая дверь.

– Это вы ловко! – восхищённо заметила хозяйка. – Я и не думала никогда, что так можно.

– Можно, – проговорил, возвращаясь на место, чиновник особых поручений, – только вот зачем?

– Да и то так! – кивнула Кашинцева. Она ничего не поняла, но это и хорошо, мелькнуло в голове Кочкина, и он вернулся к тому, зачем, собственно, и пришёл.

– Меня интересует ваш новый жилец, ну, который снял у вас комнату несколько дней назад. Как его, бишь, фамилия… – Меркурий почесал лоб.

– Сивирченко! – тут же догадалась хозяйка.

– Да, именно Сивирченко! – радостно закивал Меркурий.

– А больше ведь и некому, за последнее время только он у меня поселился…

– А кто в той комнате, куда въехал Сивирченко, жил раньше?

– Кургузов. – Мария Севостьяновна задумалась. – Звали его Проклом, а вот отчества не помню. Да его никто никогда по батюшке-то и не величал. Человек он был тихий, за квартиру вносил исправно, происшествий никаких не делал…

– А отчего же вы ему отказали от квартиры?

– Я ему не отказывала, он сам ушёл! – чуть надула губы хозяйка.

– Почему?

– Сказывал, будто бы другую квартиру нашёл и будто бы она дешевле, чем у меня, вот и всё.

– Ну а вы сами-то что думаете?

– Кажется, что-то у него тут не заладилось, – может, с кем-то не сошёлся. А поскольку сам за себя постоять был не в состоянии, вот и уступил…

– Долго он у вас жил?

– Да, почитай, лет восемь, а может, и того больше! Это нужно по книгам глянуть.

– За это время он с кем-нибудь спорил, ругался или ещё что?

– Да ну, нет! – отмахнулась хозяйка. – Я же говорю, он был тихий и даже слегка забитый…

– А куда он съехал, вы мне можете сказать?

– Вот чего не знаю, того не знаю. Он не говорил, а я не спрашивала, да и не моё это дело… – Хозяйка поджала губы, было видно, что она держит обиду на Кургузова.

– Какие у Прокла Кургузова были отношения с убиенным Сиволаповым?

– Вы что это, думаете, Прокл убил Никодима Прохоровича утюгом? – У хозяйки широко открылись и заблестели глаза. Ей, похоже, подобная мысль раньше в голову не приходила.

– Нет, мы так не думаем, – сделал успокаивающий жест Кочкин. – Но почему человек съезжает с квартиры, а через несколько дней убивают его бывшего соседа, это интересно было бы узнать…

– Тогда вам сам Кургузов нужен, он-то знает, почему уехал. Однако боюсь, что правды вам не скажет…

– Отчего вы так думаете? – Чиновник особых поручений забросил ногу на ногу и сел к хозяйке вполоборота.

– Да потому что скрытный он, себе на уме… Вы в полиции служите, знаете, небось, таких, они никогда правду не скажут… За это я его и недолюбливала. Вот Никодим Прохорович, царствие ему небесное, тот был не красавец, конечно, однако человек много приятнее, чем Кургузов!

– Значит, вы не жалеете, что он от вас съехал?

– Жалею! Он плату вносил исправно, а вот это и делало его лучше других. Я ведь только и живу с этой платы. А Никодим Прохорович, хоть и полицейский, вносил от случая к случаю. И то – после многих напоминаний. Я, когда ему квартиру сдавала, думала, вот поселится у меня полицейский, порядок начнётся. Тех, кто плату задерживает, стращать будет. А он сам такой. Я, конечно, ему намекала про плату, но говорю, а сама думаю, как бы он на меня за эти слова не осерчал. Ведь, как ни крути, а городовой, у него власть в руках, потому и мирилась.

– С этим понятно, – кивнул Меркурий. Ему поднадоело слушать о непростой жизни квартирной хозяйки, и он сменил тему разговора. – А теперь расскажите мне о вашем новом жильце.

– О Сивирченко?

– Да! Вы, кстати, ничего ему не говорили?

– А что я ему могла сказать? – настороженно сощурилась Кашинцева.

– Ну что им полиция интересуется… Ведь наш агент спрашивал о нем…

– Нет, не говорила, боже упаси! – отмахнулась хозяйка. – Я что же это, не понимаю? Кто он мне, этот Сивирченко? Он, может, поживёт неделю, потом уедет, а с полицией мне тут ещё жить. Потому я всегда, если что, помалкиваю, так спокойнее.

– Откуда он взялся, где раньше жил?

– Я сразу приметила, что он приезжий, а вот откуда, это мне неизвестно.

– А вы что же, не попросили у него документы?

– Попросила, да он говорит, что сдал их в полицию, вот заберёт и потом мне покажет.

– Стало быть, не видели вы его документов? – строго спросил Кочкин.

– Врать не стану, не видела! Но по закону можно, я про это узнавала, по закону он может жить пять дней…

– Ну а сам он вам что рассказывал?

– Ничего! – обидчиво мотнула головой хозяйка. – Вот Кургузов съехал, и на его место поселился такой же точно, одно отличие: Прокл маленький да тощенький, а этот – мужчина крупный, вот и всё. А в остальном такой же молчун и затворник.

– Вы не заметили, может, он с кем-то из ваших постояльцев знаком?

– Да откуда, раз из другого места приехал?

– Мало ли. Например, жил раньше в Татаяре, уехал, а теперь вот вернулся, встретил старых знакомых…

– Нет, я такого не приметила!

– Он вам говорил, с какой целью прибыл в Татаяр?

– Нет!

– Его кто-нибудь навещал?

– Нет! – Ответы хозяйки стали короче и суше.

– А может, его кто-то спрашивал?

– Нет!

– А сам он куда-нибудь отлучался?

– Отлучался, говорил, будто бы работу ищет… А у меня тут вакансия есть, вот я ему и предложила…

– И что он?

– Ничего, мимо ушей пропустил… вроде как не услыхал!

– Вы хотите сказать, что новый постоялец только делает вид, будто работу ищет, а на самом деле она его не интересует?

– Так мне показалось. – Хозяйка замолчала, нервно покусывая губы. – Мне думается, – начала она после паузы, – что работа – это отговорка, цели у него другие, он в Татаяр за чем-то иным приехал! Да и, судя по всему, денежки у него водятся!

Кочкин вскинул на хозяйку заинтересованный взгляд, а она продолжила, понизив голос:

– Я заглядывала ему в бумажник, случайно, там целая пачка ассигнаций! И все новенькие, точно вот только напечатанные! А ещё тут вчера казус странный произошёл… Я к нему, к Сивирченко, стучалась, а его не было…

– Ну и что?

– Так ведь он не выходил из дому с тех пор, как пришёл. Я постучала, а там молчок, точно никого и нету…

– А может, он просто спал? – предположил Кочкин, которому это тоже показалось странным.

– Может, и спал! – ответила хозяйка. – Только вот мне почему-то кажется, что не было его в квартире…

– А где же он тогда был?

– Не знаю!

Меркурий ещё немного поговорил с Кашинцевой и засобирался.

– Вы уж, Мария Севостьяновна, не сочтите за труд, не рассказывайте никому о нашем разговоре, а в особенности не говорите этого вашему новому постояльцу…

– Понимаю, – мотнула головой хозяйка, – молчок.

Дежурный сообщил прибывшему в сыскную Кочкину, что его ищет Фома Фомич.

– Сказал, как только явитесь, тотчас же к нему!

– Он один? – спросил Меркурий.

– Нет, к его высокоблагородию следователь Сверчков пожаловали, – вполголоса ответил дежурный.

– А отчего я на улице коляски не видел?

– Пешком пожаловали! Однако я обратил внимание на башмаки, шёл недолго, потому как не в пыли…

– Стало быть, коляску оставил где-то поблизости, хитрит Сверчков! – так же вполголоса произнёс Кочкин.

– Именно – хитрит! Да у него и лицо такое…

– Какое такое?

– Хитрое! Вот у вас, Меркурий Фролыч, прошу прощения, лицо не хитрое…

– А какое?

– Простоватое… Но это лучше, чем хитрое! В нашем полицейском деле хитрое лицо только во вред. А у следователя оно хитрое, и потому с соседней улицы видно, что это именно он идёт! – Дежурный процитировал Кочкину фразу из прочитанной брошюры, которую от чиновника особых поручений и получил.

– Ну ладно, пойду наверх, посмотрю, зачем начальству понадобился…

После того как из кабинета послышалось: «Войдите!» – Кочкин толкнул дверь.

Меркурий Фролыч был неприятно удивлён тем обстоятельством, что следователь Сверчков сидел на диване как раз на том самом месте, где обычно располагался Кочкин. Начальник сыскной это понял и, очевидно для того, чтобы подбодрить своего чиновника особых поручений, громко и весело проговорил:

– А вот и наш знаменитый Меркурий Фролыч Кочкин! Присаживайся, бери любой стул да к столу садись. Вот Анисим Фёдорович в гости к нам заглянул. Интересуется, зачем это мы за Сиволаповым слежку устроили? А я ему говорю, что сам не в курсе. Мол, сейчас придёт Меркурий Фролович, вот он всё и объяснит. – Лицо полковника было серьёзным, но в глазах прыгали весёлые искорки. – Так по какой причине следили за Сиволаповым?

– По какой причине следили? – глупо улыбаясь, переспросил Кочкин.

– Да! По какой причине? – повторил Сверчков, буравя глазами чиновника особых поручений. Сейчас следователь был в синем шерстяном мундире, фуражка лежала рядом с ним на диване.

– По донесению внештатных агентов. Нам стало известно, что городовой Сиволапов был свидетелем одного мелкого происшествия. Городового допросили, но он всё отрицал. Это нам показалось странным, потому мы и устроили за ним слежку.

– А что это за происшествие такое? – Выражение лица Сверчкова не изменилось.

– Да ничего важного, просто кто-то за кем-то подсматривал в окно, а Сиволапов его за этим делом застал, но почему-то во время допроса про это соврал. Да это же поголовно встречается, когда городовые намеренно скрывают от своего начальства подобные мелкие факты…

– Но зачем он соврал? – уже заинтересованно спросил Сверчков.

– Для того чтобы иметь влияние на нарушителя с целью получить от него какую-то выгоду. Проще говоря – мелкое вымогательство: я о тебе ничего никому не скажу, но и ты, братец, тоже не скупись! Об этом всем известно…

– Я о таком впервые слышу! – воскликнул следователь и даже пересел с одного края дивана на другой, фуражку взял в руки.

И Фома Фомич, и Кочкин посмотрели на Сверчкова как на дурака.

– Теперь вы осведомлены! – проговорил, стараясь быть серьёзным, Меркурий.

– А вы можете назвать мне имя человека, которого Сиволапов застал за таким неблаговидным делом, как подсматривание? – поинтересовался Сверчков.

– Да в том-то и дело, мы его сами не знаем. Сиволапов ведь ничего нам не сказал, потому мы и устроили слежку…

– Однако не уследили агенты ваши! – бросил, снова садясь на прежнее место, следователь, а фуражку нанизал на острое колено.

– Да кто ж знал, что оно всё так обернётся? Мелкое, ничтожное происшествие, а крови сколько пролилось! – с глубокой досадой в голосе проговорил чиновник особых поручений. – А вы, значит, думаете, что тот, кого он застал за подсматриванием, мог его убить?

От этого вопроса следователь вздрогнул и выпрямил спину, по его лицу стало понятно – он так не думал, но за подсказку Кочкина ухватился, точно кот за сазаний хвост.

– А почему нет, разве в жизни мало таких случаев? – спросил Сверчков и, как бы ища поддержки, глянул на Фому Фомича. Тот с важным выражением лица кивнул. – А куда этот неизвестный подсматривал, вы мне можете сказать? – Сверчков перевёл взгляд на Меркурия.

– Со слов агента, которого мы вам, по понятным причинам, предъявить не можем, он подсматривал в окна салона восковых фигур купца Пядникова.

– Днём?

– Да в том-то и дело, что ночью! – хлопнул себя по коленке чиновник особых поручений.

– Ночью? – Следователь посмотрел на Фому Фомича. Тот, растерянно улыбаясь, только пожал плечами, мол, ничего не знаю, это все дела Меркурия Фроловича, у него спрашивайте! – Но что можно увидеть, подсматривая ночью в окна салона? Там же темно!

– Вот и нас это заинтересовало. Пригласил я этого Сиволапова для беседы, стал спрашивать, а он упёрся – не было ничего подобного, и всё, о таком происшествии слышу впервые. А наш агент утверждает обратное, вот как!

– Я-то думаю, голову себе ломаю, за что, за что могли убить городового? А оно вот что выясняется. Была причина, и был человек! Жаль только, что вы не знаете, кто это…

– Не знаем, мы потому и следили…

– А как бы нам его отыскать? – Следователь просительно уставился на Фому Фомича.

– Ну не знаю… – даже не проговорил, пробормотал начальник сыскной. – Вы всё-таки думаете, что этот человек может быть причастным к убийству городового?

Фома Фомич намеренно сказал «причастным к убийству», а не «убил», чтобы ещё сильнее подзадорить следователя.

– А разве у нас есть другие подозреваемые? Нет! Я, конечно, не могу утверждать, но, мне кажется, это он. Если и не убил, то как-то замешан в этом деле! Во всяком случае, разговор с ним очень многое бы прояснил. Ну, так что, Фома Фомич, поможете мне найти этого человека?

– Конечно. Но тоже знайте: мы можем его найти, а можем и не найти, время для этого требуется…

– Да я понимаю и торопить не стану. Знаю, что всё нужно делать основательно. Мне только поддержка ваша нужна.

Заручившись, что сыскная полиция ему поможет, следователь, не переставая говорить слова благодарности, встал, надел фуражку и, щёлкнув каблуками, вышел из кабинета. Только Сверчков закрыл за собой дверь, Кочкин сразу же пересел на своё место.

– Ну а что? Пришлось! – виновато глядя на своего помощника, проговорил Фома Фомич. – Он ведь, как клещ, только зазевайся, вопьётся – не оторвать!

Начальник сыскной действительно был вынужден разыграть весь этот спектакль, так как трудно поверить в незначительность дела, если сам фон Шпинне в курсе и, более того, знаком с подробностями. Если начальник сыскной интересуется людьми, которые подглядывают в окна, он или не совсем правильно понимает свои обязанности как руководитель, или что-то недоговаривает.

– Я вас понимаю, но вы поставили меня в трудное положение, пришлось выкручиваться…

– Должен заметить, у тебя это неплохо получилось, качественно; если ты и со мной такие фокусы проделываешь, то за тобой глаз да глаз нужен! Ладно, всё уже позади, давай о деле. Как там твой разговор с хозяйкой квартиры, она сказала что-нибудь интересное?

– Нет, ничего…

– Что, разговор был совсем пустым? – Полковник пристально глянул на Кочкина.

– Так сказать нельзя. Я предупредил её, чтобы не болтала, спросил, кто жил в квартире, которую она сдала Коломятову…

– Ну и?

– Некто Прокл Кургузов.

– Куда он делся?

– Как утверждает хозяйка, съехал, объяснив это тем, что нашёл квартиру подешевле и ближе к месту службы…

– А где он служит?

– Про это хозяйка ничего не знает и про то, куда он съехал, тоже ничего не смогла сказать…

– Не мешало бы поговорить с ним. Подозреваю, у него были и другие причины. Просто так люди не переезжают, тем более после стольких лет… – Начальник сыскной замолчал, глядя на пустой стол. – Постарайся отыскать мне этого Кургузова. Кто знает, может быть, он сможет что-то рассказать.

– А вдруг его переезд никакого отношения к нашему делу не имеет! Только зря время потратим!

– О времени не надо печалиться, всё равно нам его придётся тратить. Не здесь, так в другом месте. Перед нами сейчас стоит один вопрос, на который очень нужно найти ответ – зачем Коломятов приехал в Татаяр? Почему поселился под чужой фамилией? Был ли у них с Сиволаповым сговор?

– Это не один вопрос, – заметил Кочкин.

– Верно, это много вопросов, но все они – суть одно и то же. Если мы сможем ответить хотя бы на один, ответим и на остальные. А вот ещё два вопроса, они стоят особняком: почему убили Сиволапова и кто это сделал?

– Скорее всего, тот, кого он шантажировал!

– Другими словами, человек, так или иначе причастный к смерти Пядникова.

– Похоже на то, – кивнул Кочкин.

– Наша слежка ничего такого не заметила. Сиволапов последнее время, то есть после смерти Пядникова, общался только со старыми знакомыми. Никаких странных встреч…

– Однако, Фома Фомич, не надо забывать, что наши агенты могли просто всё проморгать…

– Что всё?

– Встречу Сиволапова с кем-то…

– Ну, так уж и проморгать! – воскликнул начальник сыскной.

– А что, ведь убийство городового произошло, можно сказать, на их глазах, а они ничего не видели, ничего не слышали…

– Наверное, ты прав! – скривил губы фон Шпинне. – Просто порой хочется верить в лучшее…

– Не вы ли учили меня верить только фактам, а факты говорят: агенты могут ошибаться. А если они могут ошибаться, значит, не исключено, что могли ошибиться и здесь. Сиволапов всё-таки с кем-то встречался, предпринял попытку вымогать деньги, за это его и убили.

– Всё складно, но есть одна нестыковка! – забарабанил пальцами по столу начальник сыскной.

– Какая нестыковка?

– Мне не совсем понятна роль Коломятова. Ведь и дураку ясно: он приехал в Татаяр помочь Сиволапову, и это он должен был пойти на встречу с объектом шантажа. Неплохо, кстати, задумано. Если за Сиволаповым установлена слежка, а Коломятов, по всей видимости, подозревал это, то в дальнейшем никто ничего не сможет доказать, ведь у городового будет полное алиби, обеспеченное агентами сыскной полиции. И вдруг всё рушится! Сиволапов сам идёт на встречу… Что-то тут не то, что-то не то…

– Может быть, Сиволапов в последний момент решил отказаться от помощи Коломятова? Подумал, что сумма всегда больше, если её не надо делить пополам.

– Это интересно, – мотнул головой фон Шпинне. – Но ведь об этом самом мог подумать и Коломятов… – Начальник сыскной резко встал и почти что выбежал из-за стола. Сел рядом с Кочкиным на диван. – Ты понимаешь, к чему я веду? – спросил он чуть приглушённым голосом.

– Вы ведёте к тому… – начал медленно Меркурий, во все глаза следя за фон Шпинне, – что и Сиволапов, и Коломятов подумали об одном и том же…

– Нет, я веду к тому, что Сиволапова убил, скорее всего…

– Кто?

– Коломятов! – спокойно проговорил начальник сыскной.

– Как Коломятов? – Меркурий резко развернулся к сидящему рядом фон Шпинне.

– Очень просто! – так же непринуждённо добавил Фома Фомич.

– Но это невозможно! Как он смог попасть в квартиру Сиволапова, ведь дверь была заперта изнутри? Мы же с вами видели – городовой лежал в постели, и нетрудно догадаться – его убили во сне!

– И это говорит нам о том, что Коломятов непричастен?

– Да!

– Объясни.

– Как мы думаем, убийца проник в квартиру Сиволапова, скорее всего, через окно; возможно, с крыши по верёвке. Так?

– Предположительно… – покачав головой, сказал Фома Фомич.

– А зачем это всё нужно было проделывать Коломятову? Ведь он мог постучать, Сиволапов бы открыл ему, и всё…

– А может быть, так и было? Коломятов постучал, Сиволапов уже спал. Городовой поднялся на стук, спросил: «Кто?» Узнал по голосу своего бывшего начальника и, не одеваясь, открыл. Коломятов вошёл, убил городового утюгом и перетащил на кровать…

– Нет, нет! – запротестовал Кочкин. – Не получается, не мог он убить его в другом месте, слишком много крови, а в квартире, я на это обратил внимание, кроме постели, ни пятнышка. Следовательно, Никодима Сиволапова убили там, где его нашли агенты и квартирная хозяйка.

– Нравится мне, как ты рассуждаешь, – похвалил чиновника особых поручений фон Шпинне. – Но дело в том, что преступники, поверь мне, я знаю, что говорю, не всегда поступают прямолинейно. Иногда они для того, чтобы запутать следствие, могут пойти на хитрость, вот как в нашем случае. Ты правильно сказал – нигде нет крови, и это действительно может означать, что Сиволапова убили в постели. Более того, именно спящего. Значит, убийца проник, именно проник, в квартиру без ведома хозяина. Это само по себе ставит следователя в тупик. Он начинает задаваться вопросами и идёт по ложному пути, придумывая невероятные способы проникновения в комнату городового, такие, например, как спуститься по верёвке с крыши. Я обратил внимание на кровь, но помимо этого, увидел ещё кое-что…

– И что же вы увидели? – Кочкин чуть отстранился.

– Я заметил, на пятках убитого есть незначительные повреждения, похожие на то, как будто бы Сиволапова волокли по полу…

– Но кровь? Почему нигде, кроме постели, её нет?

– Потому что ты прав, его убили в постели. Но до этого оглушили, затем перетащили в кровать и уже там с помощью утюга убили…

– И зачем такие сложности?

– Ты что же, забыл, какие мы с тобой дела расследовали? Здесь-то всё предельно просто. Преступник, предположительно Коломятов, приходит к Сиволапову. Тот уже лёг спать, но тем не менее встаёт, открывает дверь и впускает бывшего начальника. Они сидят, разговаривают, возможно, строят планы, как им всё обделать. Но Коломятов пришёл не за этим, он уже всё решил: городового надо убить, он помеха. Сиволапов, ничего не подозревая, отвлекается и получает по голове чем-то тяжёлым, но мягким. Например, кожаным кисетом со свинцовой дробью…

– Первый раз слышу о таком! – заметил Кочкин.

– В жизни ещё очень много такого, о чём тебе придётся так сказать, – заметил начальник сыскной и вернулся к сути. – Итак, он его оглушил, перетащил на кровать и уже там убил! Вот и всё. А всё для того, чтобы обвести полицию. Ведь если выяснится, что он сам открыл дверь и впустил убийцу, станет ясно – они знакомы. А это сужает круг подозреваемых. Нет, Коломятов – если это, конечно, он убил городового, – всё сделал правильно!

– А как объяснить, что дверь закрыта изнутри? – Кочкин спрашивал начальника и думал, что Фома Фомич сейчас ошибётся, он даже ждал этого и намеренно не сказал полковнику, что знает, как дверь была заперта. Хотелось пусть небольшого, но триумфа, хотелось лишний раз показать начальнику, что его чиновник особых поручений чего-то стоит, хотелось просто похвалы. Но, увы, не случилось ни маленького триумфа, ни похвалы, начальник сыскной оказался вот уже в который раз намного проворнее и внимательнее.

– Совсем просто. Это не тебе нужно объяснять, а следователю Сверчкову. В квартире Сиволапова обычный крючок. Если его поставить строго вертикально, потом аккуратно закрыть за собой дверь, хлопнув в самом конце, он, с большой вероятностью, падая, попадёт в скобу и закроет дверь изнутри. Такой способ преступники используют очень часто, ты о нём не можешь не знать… Вот и следствие запутано. Сверчков уверен, что убийца проник в квартиру через окно и убил Сиволапова спящим. Таким фокусом преступник пытается выиграть время.

Меркурий был раздосадован, у него не вышло лишний раз показать, чего он стоит.

– Тогда нам остаётся только одно – арестовать Коломятова! – стараясь не выдать разочарования, сказал Кочкин.

– Это будет последнее, что мы сделаем. Его нельзя сажать ни в коем случае!

– Но ведь он убийца! – воскликнул чиновник особых поручений.

– Пока только предположительно, – заметил Фома Фомич и добавил: – И потом, перед нами ведь стоит другая задача…

– Какая?

– Мы должны выяснить причину смерти Пядникова. Если мы арестуем Коломятова и докажем его виновность в убийстве городового, как нам это поможет?

– Коломятов расскажет, кого хотел шантажировать Сиволапов!

– Нет, ничего он не расскажет…

– А какой смысл ему запираться, если мы его прихватим и сурово поговорим? – Меркурий был беспокоен, чересчур подвижен, не мог усидеть на месте. Начальник сыскной смотрел на него и не понимал, что случилось, но задавать вопросы не торопился, пусть сам расскажет, когда захочет.

– Думаю, будет лучше просто проследить за Коломятовым, а он уж нам всё расскажет и покажет, даже не подозревая об этом.

– А если он не знает, кого Сиволапов хотел шантажировать? – спросил Кочкин.

– Зачем же тогда он его убил? – вскинул брови начальник сыскной. – Это со стороны Коломятова глупо. Нет! Он всё знает… Хотя… Есть вероятность, что он убил случайно, сам того не желая…

– Всё может быть! – ухватился за это предположение Кочкин. – Сидели, вначале всё было хорошо, потом заспорили, вон он и тюкнул Сиволапова по голове тем, что под руку подвернулось…

– И первое, что ему попалось под руку, было тяжёлым и мягким? – улыбнулся Фома Фомич.

– Ну…

– Нет! В голове Коломятова точно был готовый план убийства городового, потому-то он и захватил с собой что-то, чем можно оглушить Никодима Прохоровича…

Начальник сыскной не успел закончить, как дежурный доложил, что Фому Фомича хочет видеть один из агентов, следивших за Коломятовым.

Агент сообщил, что Коломятов съехал с квартиры.

– И куда он подался? – спросил начальник.

– Улица Кирпичная, дом вдовы Якушевой, комната на самом чердаке.

– Под каким именем записался?

– Коломятов Иван Пафнутьевич! – чётко ответил агент.

– Вот видишь. – Фома Фомич посмотрел на Кочкина. – Он всё сделал правильно. Пожил несколько дней под чужим именем, даже не подал документы в полицию, съехал. Кто такой? Никто ничего не знает, какой-то Сивирченко… Кинутся искать, не найдут.

– Да, и ещё, у него теперь усы! – добавил агент.

– Усы? – переспросил начальник сыскной.

– Да!

– Значит, он нам решил устроить маскарад? Ну что же, я весьма и весьма рад. Пусть пока полетает голубь сизокрылый, а мы тем временем голубятню ему подыщем!

– Может, всё-таки возьмём его, ведь убежит! – сощурился Кочкин.

– Куда? Резону нету! Не для того он всё это затеял, чтобы взять да и бросить на полдороге! Его отсюда теперь тряпками не выгонишь! Спасибо тебе, братец, за службу! – переведя взгляд на агента, поблагодарил подчинённого фон Шпинне. – Продолжай следить, но делай это крайне осторожно. Человек этот матёрый, не один год в полиции прослужил, знает что к чему. Да и нюх наверняка имеется. Если мы его спугнём, считай, дело – табак!

– А что, если одному из агентов устроиться на службу к вдове Якушевой, коридорным, например. У неё вроде как гостиница, вот и лишние глаза будут, – здраво высказался агент.

– Мы подумаем, а ты ступай пока и помни, что я тебе сказал: для нас главное – не спугнуть… Если будут новости, сразу же ко мне!

– Твоя задача – обеспечить полный надзор, – сказал фон Шпинне Кочкину. – Каждый его шаг должен быть известен. Куда ходит, что делает, с кем встречается. Пусть ничто не пройдёт мимо внимания агентов. Работа, согласен, сложная, но, кроме нас, её не сделает никто, поэтому придётся постараться.

– Может, подключить Сверчкова? – спросил Меркурий.

– Зачем? – удивлённо уставился на своего помощника фон Шпинне.

– Лишние руки нам не помешают…

– Нам нужны не лишние руки, а лишняя голова! – бросил Фома Фомич и заключил, точно обрезал: – Обойдёмся без Сверчкова!

– Вы же сами обещали ему помощь…

– Отдадим ему Зрякина, пусть возится! – сказал начальник сыскной.

– Но ведь Сверчков может его посадить! – воскликнул Меркурий.

– За подглядывание в окна салона? А где, в каком законе написано, что этого делать нельзя? Окна выходят на улицу… Нет, тут зацепиться не за что.

– Он может его арестовать за убийство Сиволапова!

– Да это и вовсе бред! Нет никаких доказательств. Да и в чём состоит мотив Зрякина, за что он убил городового?

– За то, что тот спугнул его, не дав подсматривать в окна салона… – Чиновник особых поручений не договорил, потому что Фома Фомич гневно перебил его.

– Ты сам-то веришь в то, что говоришь? Мелочный торговец Тимофей Зрякин убивает городового за то, что тот не дал ему подсматривать в окно! И не просто на улице! Человек пьяный, завязалась ссора, Зрякин хватает камень и ударяет городового по голове… Так могло быть, не спорю, но случилось ведь по-другому. Сиволапов убит в своей квартире, на втором этаже доходного дома. Думаю, даже Сверчков не способен увязать это убийство с Тимофеем Зрякиным. Будет так: он сначала задержит Зрякина, а потом, спустя какое-то время, отпустит. А мы пока значительно продвинемся в расследовании, и никто нам в этом не будет мешать…

– А когда Сверчкову рассказать о Зрякине?

– Не раньше, чем он сам несколько раз напомнит об этом. Всё должно выглядеть так, как будто бы мы только что нашли этого человека и нам это стоило больших усилий. Пусть следователь будет нам обязан!

– Сверчков? – с некоторым пренебрежением в голосе бросил Кочкин.

– А что, ты думаешь, он нам не сможет понадобиться? – с насмешкой посмотрел начальник в глаза Меркурию.

– Не знаю… – пожал тот плечами.

– Зато я знаю! Запомни, в нашем деле может понадобиться любой человек, даже самый неприглядный и, возможно, глупый!

– Фома Фомич, у меня вопрос, если позволите…

– Задавай!

– Вот мы с вами уже не один год вместе служим, злодеев разных находим, ловим…

– Ну! К чему ты ведёшь? – оборвал долгий подход начальник сыскной.

– Да вот хочу спросить, отчего судебный следователь обязательно дурак?

– Почему ты сделал такой вывод?

– Сами посудите: сколько нам за это время следователей ни попадалось, все они были, мягко говоря, не очень. Вот и Сверчков, только приехал на место, одним глазом глянул – и уже стал говорить ерунду какую-то, сказки всякие рассказывать…

– Следователь, если ты хочешь знать, вообще не должен говорить то, о чём на самом деле думает. Он может нести полную ахинею. Верить его словам – ошибка. Они пусты и ровным счётом ничего не значат. Самое важное – о чём следователь думает. А вот если слова его и мысли совпадают, тогда да, не очень он умный!

– Вы, значит, утверждаете, что все следователи умны?

– Нет! – с ухмылкой мотнул головой начальник. – Я никогда и не думал, что все следователи умны, так же как и не все агенты сыскной полиции, да и не все чиновники особых поручений.

– Всё равно вы меня не убедили. – Кочкин явно не собирался сдаваться. – Вот сколько мы с вами следователей встречали, все они делали не то, что нужно!

– А кто сказал, что мы сами делали что-то нужное?

– Ну, ведь важен результат. Наши с вами действия приводили к поимке преступников. Мы работаем ради справедливости…

– Видишь, ты обозначил очень важную вещь – ради справедливости! Но разве ради этого служит каждый следователь?

– А ради чего?

– Ему нужно, чтобы кто-то ответил за содеянное; проще говоря, ему нужно кого-то привлечь к суду… чтобы все вокруг видели, и в особенности начальство, что он не зря ест свой хлеб. Преступника поймал, вину его доказал и отдал под суд.

– А если тот, кого следователь привлечёт, невиновен?

– Это не имеет никакого значения! – воскликнул фон Шпинне. – Совершено преступление, и за него кто-то наказан. Для большинства это и есть триумф закона и власти…

– Стало быть, следователь служит ради…

– Порядка!

– Какой же это порядок, когда невинные страдают?

– Согласен, но порядок стоит не на справедливости!

– А на чём же тогда? – удивлённо уставился на фон Шпинне Меркурий.

– На страхе, и только на нём, на справедливости порядка не построишь! Совершено преступление, тут же пойманы злодеи и наказаны. И неважно, виноваты или нет. Да и кто узнает правду? Главное, что всё сделано быстро и неотвратимо! И делается это всё для тех людей, которые никакие не злодеи и не преступники, но легко могли бы ими стать, а посмотрят, подумают и отложат в сторону топор… Ведь как быстро и, главное, неотвратимо работает правосудие! Всех найдут и всех накажут!

– Но вы ведь думаете по-другому! – горячо проговорил Кочкин.

– Я тебе сейчас рассказываю не о том, что думаю, а о том, как работает система, а это – не одно и то же.

– И всё-таки вы согласились? – спросил Меркурий.

– С чем я согласился? – насторожился Фома Фомич.

– С моим утверждением, что все следователи – дураки!

– Нет, я с этим категорически не согласен! Вот ты – дурак? Как сам думаешь?

– Мне трудно… – замялся Кочкин.

– Хорошо, я, по-твоему, дурак?

– Нет, вы точно не дурак!

– А если я займусь лечением больных, придёт доктор Викентьев, посмотрит на мою работу и что скажет? Можешь не говорить, я сам… – остановил Кочкина Фома Фомич. – Он скажет, что я – дурак, если ещё какое слово покрепче не использует. Вот и получается, я в одно и то же время умный и дурак! Так и со следователями! Он, может, человек и неглупый, просто работу свою знает плохо или начальство требует от него найти ответ, а он не может. И не потому, что глуп, а потому что злодей умён.

– Может быть, вы и правы, но я всё же останусь при своём мнении… – потёр нос Кочкин.

– Это твоё право, только помни, – никогда нельзя недооценивать противника!

– А разве судебный следователь нам противник? – съязвил Меркурий.

– Нет, он нам не противник, но и не совсем друг! И помни, нам с тобой нужна справедливость, а ему награды, и плевать, за что он их получит.

– Вот вроде и правильно вы говорите, и доказательно, даже заслушаться можно, а всё одно как-то… – Меркурий замолчал, прикусив губу, – шероховато на душе!

– Ну так что же ты хотел, тишь да гладь? Правда всегда такая – шероховатая, как столярный рашпиль. Если пройдёт по человеку, то кожу до мяса обдерёт. За это её никто и не любит. То ли дело ложь, бархатная, усыпляющая, мягкая… Но ложь потому и мягкая, что правда ей развернуться во всю ширь не даёт, а не будь на свете правды, вот тогда бы мы и увидели настоящую личину лжи. И содрогнулись бы. Так что пусть будет истина всегда и во всём, а мы будем за неё держаться. Она не обманет и не подведёт!

В кабинете начальника сыскной наступила тишина, которую нарушали мерное с негромким похрустыванием тиканье часов в ореховом футляре, шарканье ног агентов внизу да далёкий, доносящийся с улицы городской шум.

Кочкин пришёл к начальнику сыскной с докладом об успехах слежки за Коломятовым.

– Уж очень странно он себя ведёт! – сказал, усаживаясь на диван, Меркурий Фролыч.

– Поподробнее, – не отрывая глаз от лежащих на столе бумаг, поинтересовался фон Шпинне.

– Ну вот, например, вчера ходил на живодёрню…

– Зачем? – Фома Фомич, наконец, посмотрел на Кочкина.

– Разговаривал там с приказчиком Горбуновым!

– О чём? Вы его допросили?

– Нет!

– Почему?

– Боимся спугнуть. Мало ли как поведёт себя этот Горбунов. Всякого от необдуманных действий нужно чем-то удерживать, а на Горбунова у нас нет ничего…

– Что, совсем чистый? – спросил начальник сыскной, точно не верил.

– Ну, раньше никогда не попадал в поле зрения сыскной полиции. Сейчас за ним приглядываем, может, и найдётся слабое место. – Последнюю фразу Кочкин проговорил несколько мечтательно.

– Ладно, посещал Коломятов живодёрню, говорил с приказчиком, что он там ещё делал?

– Да вот тоже непонятно. Живодёрня стоит на отшибе, рядом пустырь, они там свалку устроили…

– Что выбрасывают?

– Кости! И вот он там ходил…

Начальник сыскной задумался, потирая рукой лоб, смотрел на Кочкина исподлобья, то опускал глаза, то поднимал, наконец проговорил:

– Действительно, странно. Что его там заинтересовало? Я так понимаю, агент не смог подойти близко?

– Не смог, место открытое. Если бы на агенте ещё одежонка была какая-нибудь нищенская, то подобрался бы, а в чистом… он сразу бы насторожил Коломятова, – пояснил Меркурий.

– А издали что было видно?

– Говорит, ходил Коломятов по этой свалке около получаса и вроде искал там чего-то. Ворошил кости ногами, наклонялся…

– В руки что-нибудь брал?

– Нет…

– Да, нам бы, конечно, поговорить с приказчиком, узнать, о чём его спрашивал Коломятов, но пока, согласен с тобой, делать этого не будем.

– Следим за Горбуновым. Кто знает, может быть, что и выясним. Грешки, они ведь у каждого есть, – правда, не всегда их сразу видно.

– Хорошо! – кивнул Фома Фомич. – Со свалкой более или менее понятно. Что Коломятов ещё вчера делал?

– Посещал парикмахерскую… – ответил Кочкин; хотел ещё что-то добавить, но потом передумал.

– Какую?

– Салон мадам Кулибабы.

– Ты только погляди на него, работу ищет, а стрижётся дорого! – бросил фон Шпинне.

– И что странно, он почти все цирюльни обошёл, а сел только у Кулибабы!

– Вот как? А это уже интересно! Он что-то искал и, похоже, нашёл у Кулибабы. Не могу в голову взять, что именно. Он в парикмахерской с кем-нибудь заговаривал?

– Нет, его стриг еврей Казик, он всё время болтал, а Коломятов молчал и слушал. Это всё, что видел агент через стекло… Потом Коломятов расплатился и ушёл.

– Я надеюсь, агент на свалке и агент возле парикмахерской – это разные люди? – спросил фон Шпинне.

– Как же иначе? Мы стараемся сделать всё, чтобы Коломятов не обратил на нас никакого внимания! – заверил Кочкин начальника сыскной.

– Вначале он был на свалке, а потом ходил по парикмахерским?

– Да, в таком порядке!

– Ну, что ж, продолжайте наблюдение, старайтесь не попасть в поле его зрения. Но уж если попадёте, сделайте всё, чтобы он не понял, кто вы такие! – После наставлений Фома Фомич отпустил Кочкина.

Полицейский агент Демидов, которому было поручено следить за Коломятовым, стоял в переулке, примыкавшем к улице Кирпичной, и не сводил глаз с дома Якушевой. Там, в небольшой чердачной комнатушке, съехав с прежнего места, поселился Коломятов под своим собственным именем. Хозяйке, как смогли выяснить агенты, сказал, что раньше служил в полиции, даже рассказал, где именно и кем, а теперь вот ищет работу.

Светало. Демидов простоял тут почти всю ночь, было зябко, хотелось спать, но он помнил наказ Меркурия Фролыча: глядеть во все глаза. Человек, за которым они следят, очень и очень хитрый, может в одно ухо коню влезть, а из другого выбраться, но уже древним старцем. По словам Кочкина получалось, что это вовсе и не человек из мяса, жил и костей, а какой-то чародей сказочный, а то и вовсе – бес! Потому-то Демидов и стал задаваться вопросами, а что этот Коломятов делает в Татаяре, почему живёт на чердаке? Ведь с его способностями можно жить где угодно, даже в царском дворце, а он нет, здесь поселился. Эти сомнения Демидов напарнику высказал, но тот только отмахнулся, сказав при этом, что в их деле лучше не ставить под сомнение то, что говорит начальство, иначе и до беды недалече.

– Наше дело, – начал он тихо, – выполнять то, что от нас требуют и за что жалованье платят! Сказано следить – значит, будем следить! Всё просто.

Демидов для вида согласился с напарником, но в душе остались сомнения, что человек, за которым они следят, не такой уж и хитрый на самом деле. «Хитрый» в мозгу Демидова выглядел по-особенному, с прищуром, с плутоватыми глазами, которые снуют из стороны в сторону, точно челнок у ткацкого станка.

Если говорить честно, то у Демидова был грешок, вернее слабость: хотелось ему самому быть хитрым, изворотливым, и даже не столько «быть», сколько походить на хитрого, чтобы все вокруг думали – вот он какой, с ним лучше ухо востро держать. И тогда девки на него сразу обратят внимание. Эх, молодость! Всё кружится вокруг одного и того же, что сейчас, что тысячу лет назад – как бы девкам понравиться! Вот и задумался, замечтался агент про девок, про будущее своё и не обратил внимания на то, как вышла из дома Якушевой женщина, высокая, кряжистая. Огляделась, поправила на голове чуть сбившийся платок и быстрым шагом пошла в сторону Савельевской заставы.

Сдавая дежурство, Демидов передал своему напарнику, что человек, за которым они следят, на месте, никуда не выходил. Да и куда идти в такую рань?

Второй агент простоял возле дома больше чем полдня, его сменил третий. Объект из дому не выходил. Так очередь снова вернулась к Демидову. Он поначалу не удивился, – ну, не выходил Коломятов из дому, и что? Спит, небось!

И неизвестно, сколько бы дежурили возле дома вдовы Якушевой агенты, если бы на следующее утро к начальнику сыскной полиции не пришёл Кочкин и не доложил, что Коломятов уже второй день не выходит из квартиры.

– Как не выходит? – встал со стула Фома Фомич. – Это точно?

– Точно!

– Ты откуда это знаешь? – перебил чиновника особых поручений фон Шпинне.

– Со слов агентов, а что?

– Да ничего, упустили вы Коломятова!

– Почему сразу «упустили», может быть, он заболел и лежит …

– Мне не нужно «может быть», мне нужно знать точно. Поэтому сейчас бери двух агентов и гони на Кирпичную, проверь комнату. Но сделай это не нахрапом, мол, полиция, руки вверх. Пусть всё выглядит как проверка паспортов. Возьми с собой околоточного из местной части…

– А куда я их всех посажу? – спросил Кочкин.

– Да, действительно, – согласился фон Шпинне. – Тогда агентов с собой не бери, сам поезжай, возьми только околоточного. У него должен быть список всех, кто проживает в этом доме. Проверь жильцов по этому списку, кого там нет, тех отправляй в часть, пусть они там разбираются. Давай, я тебя здесь буду ждать! И ещё, пока ты не ушёл: кто дежурил возле дома, когда Коломятов туда вошёл и больше не выходил?

– Демидов!

– Пойдёшь за кучером, направь его ко мне, пусть зайдёт, я сам с ним поговорю.

Агент Демидов, осторожно ступая, вошёл в кабинет начальника сыскной и остановился у порога.

– Дверь закрывай! – громко закричал Фома Фомич.

Демидов поспешно вышел в коридор и закрыл за собой дверь.

– Ты что делаешь? – закричал уже фон Шпинне.

– А что? – В дверной щели появилась голова агента.

– Куда ты пошёл?

– Вы же сами сказали, дверь закрыть…

– Давно у нас служишь?

Агент сунул в щель и руки, стал перебирать пальцами.

– Да уже почти полгода…

– Серьёзный срок! – бросил начальник сыскной. – Пора умнеть! Я тебе что велел сделать?

– Дверь закрыть, я её и закрыл!

– А сам почему вышел?

– Так вы же велели… – Демидов так и продолжал стоять, просунув голову в дверную щель.

– Нет! – прокричал фон Шпинне, искры полетели из его глаз, и поднялся со стула. – Я тебе велел не из кабинета не выходить, а просто дверь закрыть, сам ты должен был остаться здесь, внутри!

– А я думал, мне нужно выйти…

– Зря ты так думал… Ну ладно, – махнул рукой Фома Фомич, – заходи, закрывай дверь, садись вот на этот стул, будем беседовать.

Начальник сыскной понял, что этому агенту нужно всё объяснять буквально. Демидов вошёл и несмело направился к стулу. Сел, раболепно согнув шею и зажав руки между коленями. Вид его был жалким, услужливым, это не понравилось Фоме Фомичу, не любил он таких, но относился к ним с терпением: кто знает, что из такого можно выковать? Если, конечно, руки приложить. Может быть, и ничего, а может быть, и что-то получится.

– Как зовут?

– Агент Демидов…

– Мать с отцом как нарекли?

– Кузьмой!

– А по отчеству?

– Да не надо по отчеству, зачем…

– Ты меня ещё поучи! – прикрикнул на агента фон Шпинне. На самом деле отчество агента было начальнику сыскной за ненадобностью, однако дисциплина и порядок с того и начинаются, что подчинённый должен без размышлений и возражений выполнять приказ старшего. – Как по отчеству? – повторил вопрос фон Шпинне.

– Сидорович…

– Кузьма Сидорович, – обратился полковник к агенту по имени-отчеству и про себя усмехнулся, сразу же в голове промелькнула «сидорова коза», – давай, не торопясь, не спотыкаясь, расскажи мне, как ты следил за Коломятовым?

– А что рассказывать?

– Ты слыхал, что он из своей квартиры до сих пор не вышел?

– Слыхал!

– А я слыхал, что он при тебе туда вошёл и больше не выходил. Правильно?

– Да! Правильно! – мотнул головой агент.

– А может, всё-таки вышел, а ты просто не заметил? – спросил, глядя в сторону, начальник сыскной. Казалось, что сейчас его меньше всего на свете интересует ответ агента.

– Ну, как же не заметил, я всё примечаю! Не выходил он, это я вам честно говорю, я всех помню!

– Да неужто всех? – резиново улыбнулся начальник сыскной. Он всегда с опаской относился к таким заверениям, хоть и знал – такие люди бывают и памятливыми, и внимательными.

– Да! – кивнул агент. – Вот, к примеру, в половине пятого утра женщина какая-то выходила…

– В такую рань?

– А что? Некоторым на службу надо к семи, а добираться долго, вот они и выходят пораньше…

– Ты почему на эту женщину внимание обратил? Мало ли всяких ходит…

– Да не знаю, – агент почесал выпуклый лоб, – просто рано… она одна, вот и обратил.

– Может быть, она тебе приглянулась?

– Вот ещё! – неожиданно фыркнул Демидов.

– А что такого? Из дома, за которым ты следишь, выходит женщина в половине пятого утра, одна… Что же тебе не стало интересно, кто она такая, куда может направляться?

– Нет!

– Почему?

– Да она эта, немолодая уже, к тому же сильно здоровая…

– Это как понять?

– Ну, высокая, вот такая! – Агент поднялся со стула и правой рукой отмерил в воздухе, какого роста была женщина.

– Высокая! – бросил начальник сыскной. – Могло тебе показаться?

– Нет, я потом даже специально замерил…

– Как же ты смог? – удивлённо спросил фон Шпинне.

– Там над окнами подвала дома Якушевой белая линия краской проведена, не знаю зачем. Ну, так вот эта линия доходила ей до плеча. Я после сходил, примерился, мне она по ухо…

– Тогда действительно высокая. А может, тебе ещё что в этой женщине показалось странным?

– Ну да, тяжёлая она какая-то…

– Грузная?

– Да, ступает тяжело, как мужик, основательно…

– Как мужик, говоришь? – У начальника сыскной блеснули глаза.

– Да!

– Вот, значит, как вышел из дому Коломятов!

– Какой Коломятов? – не сразу понял агент.

– Тот самый, за которым тебя следить поставили и строго наказали глядеть во все глаза. Забыл? А он вишь как! В женское платье, оборотень, переоделся и обдурил тебя, глазастого…

– То-то я глядел ей вслед, походка знакомая. Откуда знакомая? Понять не мог… Я-то думал, что просто раньше эту женщину видел…

– Ты её видел, только это была не она, а он – Коломятов!

– Но я же не знал, что он может в женское платье облачиться…

– Как же?! – с нажимом задал вопрос начальник сыскной и облокотился на стол. – Когда все вы были самым подробным образом проинструктированы о том, что Коломятов очень хитрый и опасный человек, что следить за ним надо недрёманно, по-собачьи! Один глаз спит, другой бодрствует… Ведь вас предупредили!

– Предупреждать предупреждали, но про переодевание в женское платье не говорили… Откуда я это мог знать? – Эти слова Демидов проговорил даже с каким-то вызовом, это совсем не понравилось Фоме Фомичу. – Вот ежели бы меня кто упредил, что такое может быть, то я бы, конечно, не проморгал, я бы это всё заметил и отметил, а так… Не виноват я, ваше высокоблагородие!

Фон Шпинне только развёл руками.

– Но сейчас ведь ты говоришь, что вроде как узнал походку Коломятова…

– Это потому что вы сказали про переодевание. А тогда, рано утром, я просто смотрю, походка знакомая, вот и всё.

– Почему же ты ничего не заподозрил?

– Виноват!

– Так ты виноват или не виноват? – спросил, ставя на стол локти и с интересом разглядывая агента, Фома Фомич.

– Ну, это как глянуть, – заявил агент, который уже освоился в кабинете начальника, полковник его уже не пугал. Слова он стал проговаривать слегка растягивая, с ленцой, точно делал одолжение. – С одной стороны, виноват, а с другой – нет, потому как меня не упредили…

Рассуждения агента были прерваны стуком в дверь. Вернулся Кочкин. Он быстрым шагом вошёл в кабинет начальника сыскной и уже что-то хотел сказать, но Фома Фомич жестом остановил его и предложил сесть. Чиновник особых поручений кивнул и молча сел. На лице его застыла гримаса досады и даже отчаяния.

– Ты, наверное, думаешь, что сможешь меня удивить? – глядя на Кочкина, спросил полковник. – Увы, не сможешь, потому что я всё знаю! Нет Коломятова на месте. Я так думаю, что и вещей его тоже нет, верно?

– Верно, но откуда…

– Сейчас сам узнаешь! – улыбнулся Фома Фомич. – Ты, видно, пока ехал с Кирпичной, всё думал: «Куда мог деться Коломятов?» И ничего не придумал, а я вот знаю куда…

– Но как?

– Поведай, голубь сизый, Меркурию Фроловичу, куда делся Коломятов! – приказал агенту фон Шпинне.

– Он это, ушёл в половине пятого утра, когда я там дежурил! – повернувшись к Меркурию, сказал агент.

– То есть как ушёл? – Лицо Кочкина в мгновение изменилось, оно стало грубым и злым, от досады и отчаяния не осталось и следа. – А почему ты, сучий сын, ничего никому не сказал? – закричал на Демидова чиновник особых поручений. – Я, значит, еду, беру околоточного, мы с ним мчимся на Кирпичную в дом Якушевой, проверяем там паспорта, делаем ворох ненужной и бестолковой работы, а ты в это время знал, что Коломятова там нет?

– Я не знал, что его там нет! – скороговоркой выпалил агент, к нему снова вернулись робость и раболепие.

– Не понимаю, что он говорит! – воскликнул, глядя на фон Шпинне, Меркурий. Затем встал и подошёл к столу начальника. – Фома Фомич, объясните!

– Спешу тебя успокоить, Меркурий Фролыч, ты не один, его никто не понимает! Дальше спрашивай, спрашивай!

– Если ты не знал, что его там нет, почему ты мне сейчас сказал, что Коломятов ушёл в половине пятого утра, когда ты дежурил?

– Так это, его высокоблагородие мне сказали! – Демидов едва заметно повёл головой в сторону начальника сыскной.

– Фома Фомич, вы-то откуда это взяли? – Прямо на глазах удивление Кочкина превращалось в ошеломление. Как мог полковник, не выходя из своего кабинета – а чиновник особых поручений знал это точно, – быть осведомлённым о пропаже Коломятова? Это было за пределами понимания Меркурия.

– Он мне сказал! – Начальник сыскной ткнул пальцем в сторону Демидова. – Не понимаешь?

– Не понимаю! Ничего не понимаю! – точно балаганный Петрушка вертел головой Кочкин.

– Вот и я понять не могу! – проговорил с сарказмом Фома Фомич. – Скажи мне, Меркурий Фролыч, как к нам в сыскную попадают такие дураки? Не ты ли поручался за этого вот, – начальник грозно глянул на Демидова, – полгода назад? Говорил, что ловкий, смышлёный парень, а что не служил в полиции, так это даже хорошо, зато без вредных привычек. Полюбуйся теперь! Если мы и дальше будем брать к себе подобных людей, то через несколько лет, а может, и раньше, развалим всё. Не будет никакой сыскной полиции! Будет пустое место, пепелище с горсткой идиотов, во главе которой будешь стоять ты!

– Почему я, а не вы? – спросил Кочкин, у него уже дёргался глаз.

– Я не вынесу всего этого – умру! Ну, так что ты скажешь по поводу Демидова?

– Что скажу… – Чиновник особых поручений гневно глядел на притихшего агента. – Их ведь сразу не разберёшь. Пробовать надо, вот и приходится брать…

– Согласен с тобой. Однако этот – уже агент, а должен быть стажёром. Кто ходатайствовал, чтобы его перевести в агенты? Кто говорил, что парень показывает себя с лучшей стороны, всё хватает на лету? Кто это говорил?

– Я! – бросил Меркурий сдавленно.

– Из-за тебя мы раньше срока переводим его в агенты, нарушая все правила, оскорбляя и нанося обиду действительно хорошим агентам, которые отходили положенное в стажёрах. И после этого выясняется, что Демидов – дурак, и не просто дурак, а дурак набитый! И я не верю, что ты всего этого не знал, что это прошло мимо тебя. Поэтому объясни мне, как этот человек оказался на службе в сыскной полиции?

– Да… – Кочкин начал и запнулся.

– Что да?

Сам Демидов в это время сидел, вжавшись в стул, и глядел себе под ноги. Единственное, чего он хотел, так это побыстрее выйти из кабинета и забиться куда-нибудь в недоступное для начальства место. И там тихо, не дыша сидеть, пока не закончится вся эта административная непогода. Громы и молнии из жёстких оскорбительных слов, дождь и снег из холодных и обжигающе ледяных взглядов. Но агента никто не отпускал. И у него появилось желание стать невидимкой. Раз, и нет его! Вот бы он тогда посмеялся над всеми… Ха-ха-ха-ха! И Демидов, вместо того чтобы слушать и принимать к сведению слова начальства, снова, как это бывало уже с ним не раз, размечтался и даже не заметил, что всё вокруг стихло.

Начальник сыскной и Кочкин замолчали и с удивлением уставились на агента, глаза которого затуманились, а на губах играла умалишённая улыбка.

– Квартирная хозяйка моя упросила, это её племянник, он сирота. Говорит, может быть, возьмёте его на службу? Парень смышлёный, подвижный, пригодится вам… – проговорил после паузы Меркурий.

– Вот и пригодился! – с досадой в голосе проговорил Фома Фомич и в отчаянии махнул рукой. – Я ведь не против того, что кто-то приведёт на службу родственника или знакомого, я не вижу в том ничего дурного, это даже хорошо! Такие люди сплочённее и оказывают друг другу поддержку, но они должны быть с головой. Нам здесь нужны те, кто будет находить и ловить преступников. Люди, из которых получатся настоящие сыщики, а не эти… – Взгляд начальника сыскной остановился на Демидове. Фома Фомич снова удивился улыбке агента, и возвращая того в жестокую и несправедливую реальность, бросил зло: – А ты чего здесь сидишь? Уйди с глаз моих! – И указал пальцем на дверь.

Демидов поспешил убраться. Сделал это не очень ловко, но от него никто никакой ловкости и не ожидал, пусть уж так…

– Вы его уволите со службы? – негромко поинтересовался Кочкин после того, как агент, шаркая башмаками, покинул кабинет. Чиновника особых поручений сейчас заботила не судьба Демидова, а его собственные отношения с квартирной хозяйкой, вернее её младшей сестрой, бабой крепкой и ещё вполне съедобной. Когда в минуты досуга Меркурий клал руку на её выдающиеся части тела, у него поднималось настроение, и даже газовый рожок в комнате начинал гореть ярче, игривее. Похоже, теперь рожок будет пылать не так ослепительно. Кочкин скис. Но начальник сыскной, сам того не ведая, взбодрил его, проговорив успокоительно:

– Зачем? Пусть работает, но мы его переведём в другое место. Например, на конюшню. Его, кстати, с самого начала надо было туда определить…

– Да кто же знал…

– Ты знал, – фугасным снарядом взорвался фон Шпинне, – просто перед квартирной хозяйкой решил отличиться. Шуры-муры у тебя с ней, наверное… – Заглядывал в глаза Кочкина, как в волшебное зеркало, и всё там видел.

– Да какие шуры-муры, старая она для этого.

– Значит, где-то поблизости есть молодая! Я прав?

– Правы, – не стал отпираться чиновник особых поручений, – но вы меня уж простите, есть такой грех…

– Про грех надо вспоминать время от времени, а про службу надо помнить всегда! – назидательно сказал фон Шпинне. – Делу время, то есть нашей с тобой службе, а потехе – греху – час! Хорошо! Что-то мы с тобой не о том говорим. Оставим это, вернёмся к Коломятову. Он в половине пятого утра, в дежурство Демидова, протеже твоего, – не удержался полковник, – вышел из дома Якушевой и пропал. Всё это произошло на глазах агента. Ты спросишь, как Коломятову удалось уйти незамеченным? Я тебе скажу: он переоделся в женское платье! И ведь Демидов обратил на него внимание – походка показалась ему знакомой. Он также определил, что она высокого для женщины роста и, кстати, замерил рост очень интересным способом, не буду утверждать, но, может быть, в будущем из него всё же выйдет толковый агент, а пока рано, пусть коням хвосты в косы заплетает. В общем, ушёл от нас Коломятов, и где теперь его искать, ума не приложу!

– Да, дело усложняется, – кивнул Кочкин. – Он ведь теперь в этом платье может и дальше по улицам разгуливать…

– Ты прав! Значит, слушай, что нужно будет сделать. Во-первых, пост возле дома Пядникова, постоянный. Думаю, будет нелишним снять там поблизости какую-нибудь комнату и из неё вести наблюдение. Кто знает, может быть, Коломятов наведается на улицу Красную… Нет, не может быть, а точно наведается…

– Но это только в том случае, если к смерти Пядникова причастны члены семьи. Ну а если кто-то другой, то зачем Коломятову приходить на Красную?

– Верно, однако пост мы там поставим. Это первое. Второе, нужно постоянно держать под присмотром дочь Пядникова, Людмилу. Куда ходит, с кем встречается и так далее… Может быть, Коломятов выйдет на неё.

– Вы полагаете, она может быть причастна к смерти отца?

– А что тебя удивляет? Ты разве никогда не слышал о том, что родственники порой лишают жизни своих близких? Это, увы, дело нередкое. Людмила Пядникова – единственная наследница, это обстоятельство должно сразу же вносить её в список подозреваемых под номером один. Она уже взрослая, ей давно замуж пора, но почему-то не выходит. Возможно, есть человек, с кем она желает связать судьбу, он ей нравится, она от него без ума, а папаша – против. И как тут быть? За Людмилой нужно не только следить, но и установить все её знакомства. Возможно, среди этих людей мы и обнаружим того единственного… И третье: необходимо под каким-нибудь благовидным предлогом проникнуть в дом Пядникова, поговорить с прислугой, может, они что скажут, сами того не понимая. Но сделать это осторожно и аккуратно, не забывая о том, что мы не ведём никакого расследования, чтобы не привлечь к себе внимания со стороны того же Сверчкова.

– А что делать с Коломятовым? – спросил Меркурий.

– Пока мы с ним ничего сделать не можем, остаётся только ждать, когда он сам к нам придёт.

На следующий день, когда часы в кабинете начальника сыскной пробили половину первого, к фон Шпинне явился чиновник особых поручений. Вошёл несколько более развязной походкой, чем обычно. Меркурий старался удерживать на лице маску равнодушия, однако под ней, как успел заметить Фома Фомич, что-то скрывалось, скорее всего новости, о которых Кочкин пока сообщать не хотел. Фон Шпинне принял правила игры.

– Проходи, Меркуша, садись! Посмотрю я на тебя, что-то ты кислый какой-то… – начал полковник вяло.

– Повода веселиться нет! – ответил тихо Кочкин.

– Это верно, но и унынию поддаваться не стоит. Ты с чем пришёл, может, новости какие?

– Да какие новости… Тут, правда, пришёл ко мне один человечек…

– Человечек? – брезгливо переспросил фон Шпинне, – не любил он всего этого уменьшительно-ласкательного, как-то приторно становилось на душе.

– Ну да, иногда он ко мне приходит, сообщает, что видел, что слышал…

– Если не секрет, кто этот… человечек и что он тебе сообщил?

– Он на Глуховском рынке торгует воском… Да я его с собой привёл, если желаете, то он вам всё сам расскажет…

– Что-то интересное?

– Это вы сами будете решать! – проговорил, глядя в сторону, Кочкин.

– Давай его сюда! Послушаю, может, и вправду интересно.

Кочкин ввёл в кабинет мужчину, которого действительно, кроме как «человечек», по-другому никак нельзя было назвать, уж очень он маленького роста. Поначалу Фоме Фомичу и вовсе показалось, что это подросток. Но возраст вошедшего выдал хриплый голос.

– Как зовут? – спросил начальник сыскной, после того как человечек уселся на стул.

– Аверьяном.

– Что расскажешь, Аверьян? Меркурий Фролыч говорит, будто знаешь ты что-то интересное.

– Ну, я это, на Глуховском рынке воском торгую…

– Много вас там таких, кто воском торгует?

– Да почитай, целый ряд, может быть, даже двадцать человек! А может, и больше, воск – это дело ходовое, нужное…

– Дальше! – точно крошки со стола смахнул начальник пустословие.

– Вчера, уже под вечер, я стал сворачиваться; можно было ещё постоять, но торговля шла плохо. Мои соседи уже разошлись, а я надеялся, что кто-нибудь…

– Ближе к делу!

– Смотрю, женщина идёт, крупная такая и в плечах широкая. Думаю: «Вот жена кому-то досталась!» Даже страшно мне стало. А она точно почувствовала, что я о ней подумал, и ко мне идёт. Зашла под навес, глянула по сторонам и спрашивает: «А что это продавцов воска так мало?» Я ей отвечаю: «Поздно уже, все разошлись по домам, а я случайно задержался. Если завтра утром придёте, то увидите, нас здесь много». Она мне говорит, что завтра у неё времени не будет, спросила, не смогу ли я ей сейчас помочь. «Ну, это – объясняю, – смотря в чем, росту я, как видеть изволите, не очень большого…» – «Мне твой рост не надобен, ты вот что скажи, – кто у вас тут таким воском торгует?» – И протягивает мне скатанный в шарик кусок. Я взял, смотрю, а воск-то чудной…

– И что в нём чудного?

– Да я даже поначалу подумал, что это и не воск вовсе, потому как цвет у него другой.

– Почему?

– Да крашеный он. Вроде охры добавили или ещё чего. С розовинкой, но не сильно, так, едва-едва. Я, значит, посмотрел на шарик и говорю ей: «Нет, у нас такого воску никто не продаёт. Это воск крашеный, а у нас воск для свечей, в них краска не нужна, потому как свечи вонять будут».

– А она что? – Фома Фомич провёл рукой по правому плечу.

– Спросила, может быть, я знаю, кто таким воском торгует, или слышал чего. Я ответил, что ничего такого не слышал и не знаю. Те, кто воском торгуют, вряд ли будут его красить! А покрасил его тот, кто купил.

– Ну, а теперь к главному… – Фон Шпинне сделал паузу, чтобы добавить значимости своим словам. – Ты, я вижу, мужик ушлый…

– Да какой я ушлый… – начал Аверьян, но Фома Фомич остановил его.

– Не прибедняйся! Скажи-ка, наверное, смог от шарика отщипнуть?

– Конечно, отщипнул, да я и не хоронился. Сказал: «Вот возьму у вас чуток, покажу одному человеку». Она позволила…

– И заметь, Меркуша… – начальник сыскной повернулся к своему помощнику, – ведь ни слова не соврал. Сказал, возьму у вас кусочек, чтобы одному человеку показать, и показал. Правда, не уточнил, что этот человек – чиновник особых поручений при начальнике сыскной полиции. А говорит – не ушлый! Показывай, что за воск такой? – Полковник снова вернулся к Аверьяну.

– Да он не у меня, а у Меркурия Фролыча…

– Давай его сюда!

Кочкин встал с дивана, подошёл к столу и положил перед начальником сыскной небольшой шарик. Фома Фомич взял его в руки, поднёс к глазам. Дёрнул головой и полез в стол за увеличительным стеклом.

– Ты нам его оставишь, Аверьян? – спросил фон Шпинне у торговца воском, разглядывая шарик через лупу.

– Конечно! Он мне не нужен, я его и взял только для того, чтобы вот Меркурию Фролычу показать…

В кабинете наступила тишина. Фома Фомич разглядывал восковой шарик, Кочкин со скучающим видом сидел на диване, торговец ёрзал на стуле.

– Я так понимаю, это ещё не всё, верно, Аверьян? – Полковник поднял глаза на человечка.

– Да… – замялся тот. – Что-то меня в этой женщине заинтересовало…

– Больших любишь?

– Нет, просто странная она какая-то. Вроде женщина, а вроде…

– Переодетый в женщину мужик?

– Да! – воскликнул Аверьян и удивлённо уставился на Фому Фомича.

– И потом ты решил за ней проследить?

– Ну вы прямо как в воду… Точно, захотел глянуть, откуда такие берутся. Вроде раньше я её не встречал, а то бы заприметил…

– Проследил?

– А то как же! Товар запер, и за ней! Я-то маленький, меня не видно.

– Да, тебе бы с твоим ростом у нас в сыскной служить! – заметил со своего места Кочкин.

– Нет! – отмахнулся почти детской ручкой Аверьян. – Для полиции я не гожусь, трусоват! Вот, значит, пошёл я за ней. Она поплутала по городу, поплутала и привела меня на улицу Аграфены Купальницы…

– А у нас в Татаяре есть такая улица? – удивлённо спросил Фома Фомич.

– Есть! – кивнул торговец.

Ему поддакнул Кочкин.

– Давай дальше, – махнул рукой фон Шпинне.

– А дальше как сквозь землю провалилась, точно и не было её вовсе. Да там улица ещё такая! Сплошь переулки да проулки, туда только и приходить, чтобы от кого-то прятаться…

– Может, она тебя заметила, вот и завела туда? – предположил фон Шпинне.

– Нет, думаю, живёт она там… – проговорил Аверьян.

– В каком месте ты её потерял?

– Да это на словах не расскажешь, показывать надо!

– Хорошо, давай сделаем так: ты сейчас всё одно на рынок идёшь, вот пусть Меркурий Фролыч с тобой пойдёт, ты ему это место и покажешь. Понимаю, что от дел тебя отрываем, но и ты нас тоже пойми, нам эту женщину кровь из носу найти надо!

– Да я понимаю и, конечно, покажу, правда, крюк сделать придётся…

– А это не беда, вы на пролётке поедете…

– Если на пролётке, то мы в полчаса уложимся.

Кочкин вернулся через час. Вошёл в кабинет фон Шпинне и с порога заявил:

– Нашлась, видел я, в котором доме она поселилась. Всё очень хорошо получилось. Мы только на эту улицу приехали, катим потихоньку, смотрим, а она выходит из ворот. Флигелёк там такой стоит аккуратненький. Вот повезло так повезло…

– Она-то вас, надеюсь, не приметила?

– Нет, мы в пролётке сидели под фордеком, нас не видно было… Только вот…

– Что? – насторожился Фома Фомич.

– Как мне показалось, женщина она хоть и крупная, но на мужика не тянет…

– А что говорит Аверьян, он-то её опознал?

– Опознал! Правда, хорошенько её рассмотреть возможности не было, она, как только из калитки вышла, сразу же в проулок завернула, там, рядом с её двором, а проулок узкий, на пролётке не проехать, а тащиться за ней пешком я не решился.

– Хорошо, тогда у этого дома тоже нужно выставить пост. И поскольку это, я так понимаю, улица, где все друг друга знают, сделать всё необходимо крайне незаметно, чтобы никто ничего не заподозрил…

– Если она там стала на постой, значит, сдаются комнаты. Вот и мы сможем там где-нибудь голову приклонить.

– Мне всё равно, как ты это сделаешь, – главное, чтобы никто ничего не заметил. Это важно! И последнее: нужно как-то постараться выяснить, кто эта женщина. Может быть, мы ошибаемся и она не переодетый Коломятов, а просто ей тоже понадобился воск.

– А вы заметили, Фома Фомич, что воск, который принёс Аверьян, похож на тот, что был в руке умершего Пядникова?

– Заметил, но при постороннем человеке не стал говорить. Я даже думаю, это один и тот же воск, а красят его с одной-единственной целью – лепить фигуры для салона…

– Но у нас этим вроде никто не занимается, – возразил Кочкин.

– Да, ты прав; скорее всего, этот воск для ремонта фигур. Царапины там всякие замазывать, трещины, возможно, умышленную порчу…

– У них в салоне наверняка есть такой человек, который занимается ремонтом этих фигур, и у него, скорее всего, есть комната…

– Нет такой комнаты, – оборвал Кочкина начальник сыскной, – а ремонтом занимается приказчик, который следит за салоном и впускает посетителей, зовут его Климом.

– А комнаты почему нет? – удивился чиновник особых поручений. – Должна быть!

– Да не нужна она им, фигуры все к полу привинчены, весь ремонт, если нужен, проходит на месте. Так я тебе уже, по-моему, про это говорил!

– Что-то не припомню, – почесал затылок Кочкин, – хотя, может, и говорили, запамятовал.

– Да, если бы такая комната была, – в задумчивости проговорил начальник сыскной, – то легко можно было бы объяснить, откуда в руке Пядникова оказался воск. Да ещё и брови… Ведь у кого-то он их вырвал… А так наличие воска в руке продолжает оставаться для нас загадкой. Но ладно, теперь же я хочу подвести промежуточный итог. Что мы имеем на сегодняшний день? Да ты не стой, садись! Итак, городовой Сиволапов оказывается свидетелем чего-то…

– Почему чего-то? – садясь на диван, удивился Кочкин. – Он оказывается свидетелем смерти Пядникова.

– Я бы не стал так утверждать! – глядя на чиновника особых поручений, осторожно проговорил фон Шпинне. – Возможно, городовой стал свидетелем чего-то другого, тесно связанного со смертью купца. Сиволапов понял, что именно идёт к нему в руки…

– И решил использовать это в целях личного обогащения!

– Потому-то и начал писать эти записки, которые ты нашёл в его карманах. А вот как быть дальше, он не понимал. Хотя, может, просто страх его сдерживал. Одно дело – заниматься мелким вымогательством, а другое – шантажировать убийцу. Потому и обратился за советом к Коломятову.

– А как вы думаете, Фома Фомич, почему он обратился именно к Коломятову, а не к кому-то другому?

– Возможно, Коломятов уже что-то советовал ему, что-то не совсем законное, а может, и вовсе незаконное… Но это всего лишь предположения. Как там было на самом деле, мы чуть позже спросим у самого Коломятова, если он к тому времени будет жив! Итак, Сиволапов обратился за советом к своему бывшему начальнику, тот его выслушал и сказал, что это замечательное дело, только самому Сиволапову с ним не справиться, понадобится помощник. Такой, о котором в Татаяре никто ничего не знает. Этим самым Коломятов, конечно же, намекал на себя, да у Сиволапова и не было другой кандидатуры. Становой пристав поведал городовому, что с этого дела можно такой куш сорвать, хватит на десятерых, а их всего-то двое. И Сиволапов согласился.

– А когда Коломятов задумал убить Сиволапова? – спросил Кочкин.

– Ты уже решил, кто убил городового? Быстро!

– Больше, на мой взгляд, некому!

– Почему? А те, кто, возможно, виноват в смерти Пядникова? Но несмотря на эту вероятность, я тоже считаю, что убил Сиволапова его прежний начальник, всё сходится! К тому же, как мне стало известно, на месте преступления ничего не было обнаружено…

– Что, например? – спросил Кочкин.

– Письма! Четыре письма, которые ты оставил в кармане городового! Куда они делись?

– Верно! – Чиновник особых поручений пригладил волосы ладонью.

– Мы можем предположить два варианта, – продолжал фон Шпинне. – Коломятов с самого начала решает убить Сиволапова, потому что не хочет ни с кем делиться, и второй – эта мысль приходит ему уже здесь, в Татаяре…

– А какая разница?

– Существенная. Если Коломятов пришёл к мысли убить городового уже в Татаяре, то это означает – Сиволапов сделал то, чего делать не следовало, или допустил какую-то ошибку. Какую? Пока сказать не можем. Однако я уверен в одном: гость из Сомовска не просто болтается по улицам и посещает странные, на наш взгляд, места, – он, скорее всего, ведёт собственное расследование!

Было доподлинно установлено, что женщина, поселившаяся на улице Аграфены Купальницы, не кто иной, как становой пристав Коломятов. Агенты подсмотрели в окно, когда он переодевался. Разгуливал Коломятов по городу только в женском платье. Следили за ним издали. Начальник сыскной запретил агентам подходить близко, сказал, что лучше пристава упустить, чем потерять окончательно, а это произойдёт, если он почувствует слежку.

– Может, он её уже почувствовал? – спросил Кочкин.

– Не хотелось бы. Однако человек, который два раза сменил место жительства и в голову которому пришла мысль переодеться в женское платье, конечно же, что-то подозревает. Но почему мы решили, что он опасается сыскной полиции?

– А кого? – удивился Кочкин. – Общую полицию?

– Ты ещё корпус жандармов сюда приплети! Какая общая полиция? Коломятов должен опасаться тех людей, которые отправили Пядникова на тот свет, и он, похоже, именно их и опасается. Мне даже кажется, пристав и Сиволапова убил, чтобы обрубить все концы. Ведь городовой – это единственная ниточка, связывающая его с этим делом. Шантаж – занятие опасное. Тот, кто за это берётся, очень сильно рискует, и не здоровьем, а жизнью. Если бы Коломятов чувствовал опасность с нашей стороны, поверь мне, его бы уже давным-давно не было в Татаяре.

– Если дело не в полиции, как вы говорите, тогда мне не совсем понятно, почему Коломятов прячется? Ведь о нём, кроме нас, никто ничего не знает, – спросил Кочкин.

– Пока! Это он ещё не начал вымогать деньги… Тут ведь путей немного. Если, к примеру, убийца получит письмо с требованием выкупа, он сразу же догадается, что кто-то ночью подсматривал в окно, это ведь единственная возможность всё увидеть. Слухи о том, что некто Тимофей Зрякин шлялся мимо салона и якобы глядел в окно, более того, видел там привидение, уже ходят по городу. Убийце будет несложно найти Зрякина, от мелочного торговца ниточка потянется к Сиволапову… Мы же тоже так к нему пришли.

– Да, похоже, вы правы! – кивнул Кочкин.

– А Коломятов не дурак, он ведь, и я в этом полностью уверен, обо всём расспросил Сиволапова – о Зрякине тоже.

– Почему же в таком случае он убил Сиволапова, а не лавочника?

– Трудно сказать, может, решил, что так будет лучше. Меня в этом Коломятове другое удивляет!

– Что?

– Переодеться женщиной и так вести свои дела. Это довольно ловко! Согласен?

– Да, ловко! – кивнул из своего угла Кочкин.

– Тогда скажи, среди наших агентов найдутся такие, как Коломятов?

– Пожалуй, что нет! – после непродолжительного раздумья ответил Кочкин.

– Вот, – цыкнул фон Шпинне, – ни одного! А таких у нас должно быть больше половины от общего числа! А у нас – ни одного! – проговорил, вертя в руках серебряный нож для резки бумаги, Фома Фомич.

– Да где таких взять? Их, похоже-то, и в природе не существует! – проговорил Кочкин со вздохом.

– Ну, как же не существует, а Коломятов? – удивлённо взглянул на своего чиновника особых поручений Фома Фомич, – ведь откуда-то же он взялся? И заметь, служит в уездном городе, становой пристав. То есть глубокая провинция, а вишь, нашёлся – самородок!

– Мы же не будем брать его на службу в сыскную? – вкрадчиво спросил Кочкин и пересел с дивана на стул возле стола начальника сыскной, заглянул последнему в глаза, чтобы удостовериться наверняка в правдивости ответа.

– Конечно, не будем, но ведь есть и другие, просто мы не можем их найти и привлечь к работе. Но это наше с тобой упущение, это мы не можем находить людей, подобных Коломятову… – тяжело вздохнул начальник сыскной.

– А нужны ли такие люди в сыскной полиции?

– Ну, здесь очень важно, что мы подразумеваем под словами «подобные Коломятову». Если иметь в виду Коломятова-убийцу, то такие люди нам не нужны, а если Коломятова-ловкача, способного переодеться в женское платье и обвести агента Демидова вокруг пальца, то – да, такие нужны. В наше оправдание, конечно, можно сказать, что преступник – это человек, физические и психические возможности которого мобилизованы полностью. Он живёт в мире опасностей, он осторожен, ждёт подвоха с любой стороны и в любое, даже самое неподходящее время. Преступник понимает, что если не будет держать ухо востро, то через мгновение окажется в силках. А теперь для сравнения возьмём агента сыскной полиции, не выдающегося, а так, средней руки, которых большинство. Их ведь на службу привело не призвание, не желание находить и ловить преступников, а вещи простые, приземлённые – иметь место, получать жалованье, кормить себя и свою семью. А это всё можно получить и не сжигая себя на службе, не кидаясь с головой в опасность. Наш агент рисковать не привык, он впереди не побежит, он отстанет, объясняя это тем, что ногу натёр или дыхания не хватает. На такие оправдания у них хватает и ума, и способностей. Однако нам такие способности не нужны, нам нужны другие, проявляющиеся только в исключительных ситуациях, в которых наши агенты никогда не бывают! Потому что мы с тобой, да ещё пара агентов, всё берём на себя.

– Как армия, которая на протяжении многих лет не воевала.

– Да! – радостно кивнул начальник сыскной и даже выронил из рук нож для резки бумаги, поднял и, от греха подальше, сунул в стол. – Это ты правильно подметил! Армия без сражений теряет боевой дух, способность к риску. Солдата, который ни разу в жизни не видел неприятеля, страшит опасность, он никогда не пойдёт в атаку, его нужно заставлять. На войне это сделать проще. А как это сделать в нашем ремесле?

– Тоже нужно заставлять! – решительно сказал Кочкин.

– Боюсь, из этого ничего не выйдет! Человека можно заставить выбраться из окопа, бежать в сторону противника, стрелять. А как его заставить думать? Это можно человеку только привить, каждый день работая с личным составом, убеждая, рассказывая о знаменитых сыщиках, о том, каких успехов они достигали в своей службе, как находили преступников, когда потеряны все следы…

– И как помогут эти рассказы? – непонимающе уставился на фон Шпинне чиновник особых поручений.

– Вызовут зависть, что кто-то может, а они – нет! Я даже думаю, что рассказывать нужно не только про знаменитых сыщиков, но и про знаменитых преступников, воров, разбойников. Вот, к примеру, о Коломятове, как он в женское переоделся и обманул агента Демидова, и так обманул, что тот даже ничего не заприметил.

– Да они уже знают об этом! – пробурчал Кочкин.

– Слухи да сплетни – это не то! А вот когда при всех, да в полный голос… Пусть Демидову, которого мы оставили в сыскной, станет стыдно, а другим – наука будет.

– Страх, что перед строем опозорят? – предположил Меркурий.

– Нет! Страх в нашем деле может быть только один: сыщик должен страшиться упустить злодея, проворонить его. Страх – он плохой помощник, а нам нужно, чтобы агенты знали – преступник хитёр, изворотлив до такой степени, что может даже переодеться в женское платье. А это значит, что он умеет личины менять, как оборотень, – то он баба, то мужик, а то и вообще какая-то невидаль лохматая. И он, лишенец, живёт не где-то там, как ты говоришь, в недосягаемости, за пределами разумной межи, а рядом с ними, может быть на соседней улице. И может, кому-то из них придётся встретиться с подобным преступником лицом к лицу. Они должны это знать и понимать, что справиться с таким злодеем будет непросто… – Начальник сыскной, наблюдая за Кочкиным, замолчал.

– Ну, вы, Фома Фомич, прямо чёрта какого-то описали, а не преступника. – Меркурий почесал щеку, дёрнул головой, точно типнуло его с левой стороны. По всему было видно, что сомневается он в чём-то.

– Что, не верится в такого разбойника? – спросил его полковник.

– Не верится! – кивнул чиновник особых поручений. – Больно ловкий какой-то он у нас получается, чересчур! – сказал он медленно с большими паузами между словами.

– Вот и мне не верится, – проговорил начальник, и лицо его при этом стало мрачным. – Что-то здесь не то, что-то не то…

– Ну, что у нас там Коломятова? Как себя ведёт? – спросил через несколько дней улыбающийся начальник сыскной у Меркурия. Они между собой стали склонять станового пристава в женском роде.

Чиновник особых поручений и полковник фон Шпинне сидели в кабинете последнего. Было что-то около двух часов пополудни. Яркое летнее солнце било наискось в окна кабинета, и тень от оконного переплёта делила деревянный пол на вытянутые неравные прямоугольники. В воздухе, как мошка на болоте, кружились пылинки.

– Ведёт она себя странно, я бы даже сказал – очень странно!

– Да? – Фон Шпинне вскинул подбородок. – И в чём это выражается?

– Вы не поверите…

– Давай выкладывай, а уж потом решим, верить этому или нет!

– Как докладывают агенты, она вчера ходила в баню!

– В какую баню? – Фома Фомич вопросительно-недоверчиво уставился на Кочкина. В глазах мелькнуло недоумение, он ожидал разного, но в баню…

– В общую, в ту самую, где любил мыться убитый Сиволапов!

– А… – Начальник сыскной, точно сбрасывая с себя наваждение, встряхнул головой. – А в какое отделение?

– В женское!

– В женское? – Недоумение в глазах начальника сыскной вспыхнуло бенгальским огнём, разве что без дыма и без треска. – Но как такое возможно, она ведь – мужчина?

– Вот и получается, что никакой она не мужчина, а самая настоящая баба, раз ходила в баню в женское отделение и там не случилось никакого переполоха! Да и не пошёл бы Коломятов в женское отделение.

– Быть этого не может! Агенты точно видели, что она ходила в баню именно в женское отделение?

– Да! Божатся, что так всё и было! Предлагают спросить у банщика.

– Это мы, конечно же, спросим, – кивнул фон Шпинне, – но что-то здесь не то. Как он это провернул? Может быть, у них там есть какие-то отдельные кабинеты?

– Нет там никаких отдельных кабинетов, только общий зал и парилка!

– Получается, что Коломятов – это женщина? – яростно потёр щеки Фома Фомич.

– Получается! – кивнул чиновник особых поручений.

– Но это ведь невозможно! – воскликнул начальник сыскной и вскочил со своего места. Быстрым шагом прошёлся по кабинету. Остановился у двери и, повернувшись к Меркурию, повторил: – Это невозможно!

– А может быть, мы ошиблись и приняли какую-то женщину за Коломятова? – стал рассуждать Кочкин.

– Что-то здесь не то, что-то не то! – Размахивая указательным пальцем, начальник сыскной подошёл обратно к столу, громко сдвинул стул и сел на место. – Давай вернёмся к тому моменту, когда один из агентов докладывал, что видел Коломятова в коридоре у квартирной хозяйки Кашинцевой, только тот был без усов. С этого момента и начинается наша слежка за Коломятовым. Сначала он съезжает от Кашинцевой и поселяется у вдовы Якушевой на Кирпичной улице, потом мы его теряем из виду. Вместо Коломятова появляется какая-то женщина, которая напоминает станового пристава и ростом, и походкой. Ещё она интересуется воском на рынке и предлагает образец, похожий на воск, который доктор Викентьев извлёк из руки мёртвого Пядникова. После всего этого мы решили, что эта женщина и есть Коломятов. Выходит, ошиблись… – Начальник сыскной молча и медленно повернулся к Меркурию. – Не смотри на меня так! – строго прикрикнул он на чиновника особых поручений. – Да, я ошибся и решил, что Коломятов переоделся в женщину!

– Не только вы ошиблись, я тоже так думал. Но мне сейчас в голову пришла мысль: а что, если мы и на этот раз ошибаемся и это всё-таки Коломятов?

– Хорошо! Как объяснить баню? – скороговоркой выпалил начальник сыскной. – Или он там и не был?

– В том-то и дело, что был, а как объяснить, я не знаю!

– Возможно, ты и прав – мы снова торопимся! – поправил ворот рубахи Фома Фомич. – Нужно точно установить, была эта женщина в помывочном отделении или нет. В бане есть другая дверь?

– Есть! – кивнул Кочкин. Однако взгляд у Меркурия был неуверенный, будто тот думал о каком-то «но».

– Ну, значит, она вышла из этой, второй, двери и ушла!

– А как объяснить, что через какое-то время она вышла из бани через главный вход?

– Вернулась!

– И зачем всё это делать? Кого Коломятов, если это, конечно, он, путает?

– Трудно сказать! – почесал голову фон Шпинне. – Скорее всего, просто чувствует слежку, а кто следит, не знает… А может, и знает! Вернее, думает, что знает. Те, кто, скажем откровенно, убили Пядникова.

– Если это так, – чиновник особых поручений качнулся из стороны в сторону, будто теряя равновесие под тяжестью мыслей, – то, выходит, Коломятов уже приступил к шантажу?

– Думаешь, он уже с кем-то встречался?

– Ну, если он кого-то опасается. Есть ведь какое-то разумное объяснение его поведению. Зачем он усложняет себе жизнь, переодеваясь женщиной? – Меркурий замолчал.

– Я вижу два объяснения. – Фон Шпинне поднял средний и указательный пальцы. – Или Коломятов в очередной раз обманул наших агентов, или эта женщина никакого отношения к нему не имеет, просто так сложились обстоятельства. Мне, конечно, во второе верится меньше, чем в первое.

– А если допустить, что Коломятов всё-таки заметил слежку. Нашим агентам ещё далеко до идеала…

В кабинете наступила тишина. Фома Фомич думал, что сказать, и ничего пока не приходило ему в голову, а Кочкин ждал ответа. Наконец, после раздумья, начальник сыскной шмыгнул носом и сказал:

– Я, Меркуша, знаю одно: в Сомовск нужно было ехать тебе, а мы отправили туда других людей…

– А что всё я да я? Нужно и им когда-то учиться сыску! – возмущённо воскликнул Кочкин и в негодовании отвернулся к двери.

– Нужно, согласен, но кто их будет учить? В Сомовск всё равно должен был ехать ты не один, а с Бобриковым или другим агентом, как его там, – фон Шпинне почесал лоб большим пальцем, – Головнёй, вот и натаскивал бы одного из них…

– Да он всё бы мне там испортил!

– Вот видишь, агент тебе бы всё испортил. И это когда ты рядом, а что говорить о двух агентах без присмотра?

– Вы правы, – поворачиваясь к начальнику, кивнул Кочкин. – Должен был ехать я!

– Хорошо, но мы отклонились от темы. Наша проблема в том, что женщина, которую мы считали переодетым становым приставом Коломятовым, ходила в баню в женское отделение, и нам нужно выяснить…

– Что выяснить?

– За кем мы следим? Кто эта женщина? Ведь мы не знаем ни её имени, ни фамилии.

– Но это ведь Коломятов!

– Нет, нам нужно знать больше! Поэтому мы поступим вот как… – начальник сыскной замолчал, порылся машинально в бумагах на столе и покрутил головой, как человек, что-то обронивший.

– Что ищете? – спросил Кочкин.

– А? Да нет, ничего! Тебе придётся взять околоточного и проверить паспорта в том доме, где сейчас живёт таинственная незнакомка, так сильно смахивающая на станового пристава.

– Мы не вызовем подозрение?

– Почему?

– Потому что это будет уже вторая проверка паспортного режима в тех домах, где селился Коломятов. Улицы эти находятся в разных концах, а человек, который занимается проверкой, то есть я, один и тот же!

– Похоже, ты прав, это может вызвать подозрение. Но что прикажешь делать, как поступить? – Начальник сыскной казался растерянным. Однако Меркурий знал фон Шпинне уже давно и не верил в его растерянность. С виду полковник мог быть каким угодно, но внутри он всегда оставался собранным, циничным и решительно готовым к чему угодно.

– Может быть, нам поговорить с квартирной хозяйкой того дома, где живёт эта женщина?

– Ты уже не веришь в то, что это Коломятов?

– И верю, и не верю… – ответил Меркурий Фролыч.

– Да, похоже, мы в тупике! Но я знаю, что нужно сделать!

– Что?

– Съездить в Сомовск!

– Зачем? – На лице Кочкина отобразилась печаль.

– Узнать о Коломятове всё, что можно…

– А у кого?

– У сомовского исправника, конечно! Больше не у кого. А заодно спросить, по каким таким делам уехал в Татаяр его подчинённый, становой пристав Коломятов. Послушать, что скажет. Возможно, слова исправника что-нибудь прояснят.

– Ехать нужно, конечно же, мне? – Чиновник особых поручений посмотрел на Фому Фомича, но не жалостливо, как обычно, а решительно. Он умел быстро переходить из одного состояния в другое.

Начальник сыскной, не говоря ни слова, кивнул. А потом, чуть подумав, сказал тихим голосом:

– Но в Сомовск ты поедешь инкогнито!

– Это как, чтобы там никто не знал, кто я и откуда? Но тогда в этом нет никакого смысла… – начал Кочкин, но начальник перебил его:

– Нет, по приезде в Сомовск ты заявишь о себе, иначе как тебе встретиться с местным исправником и, более того, расспросить его? Инкогнито ты уедешь из Татаяра, чтобы ни одна живая душа не знала. Для всех ты находишься в Татаяре, а на службу не явился потому… – начальник сыскной замолчал, покривил губами, прикинул, – в общем, скажешься больным, а доктор Викентьев нам в этом подсобит. Но ему тоже не следует знать, куда ты поехал. Об этом будем знать только ты и я.

– Вы не доверяете доктору?

– Доверяю! – проговорил фон Шпинне, однако глаза его говорили об обратном. – Николай Петрович – человек ответственный, и если он нам что-то пообещает, то непременно сделает, однако может невзначай проболтаться, он ведь не на службе, присягу не приносил. И на язык не всегда бывает сдержан.

– А почему такие предосторожности? – спросил Кочкин.

– Да предчувствия у меня дурные, не покидает ощущение, что водит нас кто-то за нос… А кто, понять пока не могу, а значит, что все под подозрением!

– И я?

– Ты нет! Если ещё и тебя подозревать, то как работать?

Уездный город Сомовск, в далёком прошлом пограничная крепость, стоял на самом юге Татаярской губернии. Места лесистые, дремучие. Но лесозаготовки там почему-то не велись. Поговаривали, будто бы местная древесина ни на что не годится: ни на строительство, ни на производство мебели. А всё из-за болот, от них вся сердцевина сомовского леса выгнивала. Жители Мордашевского уезда, вечные противники сомовских на кулачных боях, утверждали, что гниль эта тронула не только лес, но и людей. Ходили слухи, будто бы один нетамошний доктор, проводя вскрытие убитого взбесившимся быком сомовского подпаска, обнаружил у того внутри такую же труху, как и у деревьев. Подобных рассказов было много. Соседи считали всех сомовчан ни на что не годными и даже заведомо предателями. Если уж у подпаска, которому едва тринадцать минуло, гниль внутри, то что говорить о тех, кто постарше. Только колупни, сразу труха-то и посыплется.

Однако всем известно, как у нас порой соседи между собой живут. К супостату относятся добрее, чем друг к другу. Потому разговоры о том, что в Сомовском уезде живут какие-то особенно испорченные люди, будем считать наветами недоброжелателей.

Кочкин, отправляясь в Сомовск, знал, что говорят о его жителях соседи, но особого значения этим словам не придавал. Рассуждал так: приедет на место и сам всё увидит.

Но слухи имеют свою скрытую силу. Поначалу кажется, будто ты-то не поддашься им, а вот чуть позже…

Меркурий Фролыч в половине второго пополудни, выходя на полуразрушенный перрон уездного города Сомовска, поймал себя на мысли, что смотрит на его жителей как-то уж слишком внимательно. Точно желает заглянуть им в самое нутро и увидеть ту гниль, о какой так много слышал. Стал даже думать: а какая она, эта гниль? Чёрная или тёмно-коричневая, как у болотных осин и берёз. И что за наваждение: чем сильнее он гнал от себя подобные мысли, тем крепче они цеплялись за извилины головного мозга.

Дежурный по станции, заприметив растерянно оглядывающегося незнакомца, решил спросить, кто таков и за какими надобностями приехал в Сомовск. Подошёл поближе и доверительно задал совсем безобидный вопрос:

– Вы, извиняюсь, к кому приехали?

Вопрос – самый обычный, но незнакомец так отшатнулся от железнодорожника, будто чёрта увидел.

У дежурного по станции были порченые зубы и попахивало изо рта. Кочкин почувствовал запах и ужаснулся. И если в другом месте он это посчитал бы пусть и ненормальным, но терпимым, то в Сомовске это воспринялось не иначе как внутреннее гниение.

– Простите, я вас, кажется, напугал. Так вы к кому приехали? – Железнодорожник повторил вопрос.

– Да нет, ничего. Я просто задумался, а тут вы, так неожиданно… – начал оправдываться Кочкин, но не перед дежурным, а перед самим собой. Ему стало стыдно за свой испуг. – Вы мне не подскажете, как найти вашего исправника?

– Исправника? – Лицо дежурного подобрело. Ясно, исправник в Сомовске пользуется уважением и почётом, как, впрочем, в любом другом уездном городе. – А вы ему, прошу прощения, кем приходитесь – родня? – Лицо осветилось ещё большей добротой и участливостью.

– Нет, с чего вы взяли?

– Мне показалось, – проговорил дежурный, и лицо его вновь стало провинциально скучным и отстранённым.

– Я ему не родственник, я чиновник особых поручений при начальнике губернской полиции! – веско сказал Меркурий Фролыч. Он намеренно опустил слова «сыскная», потому что нередко оно сбивало с толку и некоторые думали, что сыскная – это какая-то ненастоящая полиция и с её представителем можно вести себя непринуждённо.

– Чиновник особых поручений? – Лицо железнодорожника снова сменило выражение, на этот раз оно стало испуганным. Дежурный так же, как и Кочкин в начале разговора, отшатнулся, но сделал это не резко, а вяло. Со стороны можно было подумать, что он отступил для того, чтобы хорошенько рассмотреть собеседника.

– Верно! Так как мне найти вашего исправника?

– Это нетрудно; если позволите, я сам провожу вас к полицейскому управлению…

– А вам не в тягость? – спросил несколько озадаченный Кочкин.

Дежурный ничего не ответил, только посмотрел, и взгляд его был красноречивее любых слов: «Помилуйте, какие в Сомовске дела, да ещё у железнодорожников!»

Они прошли по узкой аллейке, усыпанной мелкими речными ракушками, между криво постриженными декоративными изгородями. Обошли жёлтое здание вокзала с арочными окнами, затем спустились с высокой насыпи по деревянной лестнице, ступени которой, частью изломанные, а частью подгнившие, давным-давно требовали уже даже не ремонта, а замены.

– Вы тут осторожнее, а то не ровён час… – твердил железнодорожник.

– Почему лестницу не ремонтируете? – Кочкин задал вопрос только для того, чтобы поддержать разговор, но тут же понял, что делать этого не стоило. Да и какое ему, собственно, дело до этой лестницы?

– Вы спрашиваете как просто интересующийся человек или как чиновник особых поручений? – полюбопытствовал спутник.

– А это имеет какое-то значение?

– Конечно! – кивнул дежурный. – От этого будет зависеть, что я вам отвечу. – Дежурный по станции спускался боком, ощупывая левой ногой каждую ступеньку, но делал это быстро.

– В каком случае вы скажете правду? – постарался исхитриться Кочкин.

– В обоих! – сказал провожатый. Он тоже, как оказалось, не лаптем щи хлебает.

– А разве так может быть? – хмыкнул Кочкин.

– Вы меня сейчас как просто интересующийся человек спрашиваете или как чиновник особых поручений?

– Я посмотрю, вы здесь в Сомовске не зря в школе учились? – бросил Меркурий.

– Ну как и везде, – проговорил железнодорожник. – Так вы хотите узнать, почему мы не ремонтируем лестницу?

– А вы меня спрашиваете как просто человека или как чиновника особых поручений?

Дежурный по станции рассмеялся, он понял юмор, и Кочкину было это приятно.

– Скорее всего, вам это и неинтересно. Зачем вам какая-то сломанная лестница в тёмной глухомани, вы ведь сюда не затем приехали, чтобы об этом спрашивать?

– Верно! Я спросил, чтобы поддержать разговор. Меня, если честно, совсем другое интересует…

– Что именно? – Железнодорожник первым спустился с лестницы и быстро повернулся к Кочкину.

– Я много слышал… – Меркурий громко и тяжело вздохнул, но продолжить дежурный ему не дал.

– Вы хотите спросить относительно качества здешних людей, и вам не очень удобно, так?

– Так!

– Ну, я вам отвечу. – Железнодорожник сделал знак – следовать за ним; они прошли в тени высоких тополей и вышли на привокзальную площадь, пыльную и с глубокими колеями от бричек и подвод. – Всё, что вы слышали о сомовчанах, – правда!

– Как? – Чиновник особых поручений резко остановился и удивлённо посмотрел на собеседника.

– А вот так – правда! – подтвердил свои слова энергичным кивком дежурный, а потом, для полной убедительности, ещё и перекрестился.

– Но как вы такое можете говорить о себе самом? – Кочкин пошёл рядом с дежурным, не забывая посматривать на его обрюзгший профиль.

– Сам я не сомовский, – проговорил, понизив голос, железнодорожник, – но поскольку живу здесь уже больше пяти лет, то знаю, что говорю. Я за это время изучил повадки местных и скажу вам как на духу: сомовчане только кажутся людьми, а на самом деле ещё неизвестно, кто они такие…

– Как это неизвестно?

– А вот так! Да что говорить? Вы сейчас сами всё увидите…

– Когда сейчас?

– После знакомства с местным исправником!

Они минули площадь – если, конечно, это неухоженное пространство можно было так называть, – прошли мимо нескольких лавок с маленькими окнами и открытыми дверями, из которых выглядывали приказчики. Но вели они себя не так, как в Татаяре, не выбегали и не зазывали к себе поглядеть на товар, а угрюмо провожали чужака взглядом.

– И что же исправник? – допытывался Кочкин.

– Да сейчас сами всё увидите. – Они прошли по неширокой улице, ещё саженей, может быть, сто. – А вот, кстати, и уездное полицейское управление.

Дежурный указал на приземистое одноэтажное здание, выстроенное на века.

– Это полиция?

– Да! Дальше вы сами, а я побежал, недосуг! – И железнодорожник умчался, мелко перебирая ногами в кирзовых сапогах со стоптанными каблуками.

Какое-то время Кочкин смотрел ему вслед, думал о словах железнодорожника и внутренне готовился увидеть в лице местного исправника всю правду о жителях Сомовска. Забегая вперёд, нужно сказать, что Кочкин ничего такого не узнал. События стали развиваться так, что ему было не до того!

Уже издали, не зная об этом наперёд, можно было догадаться, что именно здесь, в этом похожем на казарму доме, свила себе гнездо уездная власть. Всё было сделано добротно, из дикого необтёсанного камня, на желтоватом известковом растворе.

На высоком крыльце у входа в полицейское управление сидел на лавке человек в гражданском платье и грыз семечки, а шелуху плевал себе под ноги.

– Не заругают? – указывая на гору чёрно-белых чешуек, спросил Кочкин.

– Чего? – не переставая выплёвывать лузгу, повернулся тот к Меркурию.

– Мусор, говорю!

– А-а-а! – протянул человек и снова отвернулся.

Кочкин потерял к нему интерес, толкнул входную дверь и, переступив порог, оказался в небольшом тёмном коридорчике. Ручку следующей двери пришлось искать на ощупь. Отворив вторую дверь, чиновник особых поручений очутился в просторном светлом зальце, с зелёными стенами и белёным потолком. На прибитой к противоположной стене длинной полке стояли две керосиновые лампы с мытыми стёклами. В углу за тумбовым столом сидел человек, одетый в полицейский мундир со шнуром, который висел, как аксельбант, но был слишком тонок. Значение этой отличительной детали Кочкину было не совсем понятным.

Увидев вошедшего, полицейский предупредительно встал и, выйдя из-за стола, двинулся навстречу.

– Слушаю вас! – сказал он громко, точно стоял на другой стороне поля и пытался докричаться. У Кочкина сложилось такое впечатление, что человек говорил не для него, а для кого-то другого.

– Прежде всего, здравствуйте!

– Доброго вам здоровья! – кивнул полицейский и добавил: – Если не ошибаюсь, вы тот самый чиновник особых поручений, что приехал к нам из Татаяра?

– Да, это я! – ответил удивлённый Меркурий, поражаясь тому, как быстро в Сомовске разлетаются новости.

– Очень рады! Давно вас ждём. Никифор Никифорович уже и самовар велел поставить… – с придыханием проговорил дежурный.

– Кто такой Никифор Никифорович?

– Ну, как же, это исправник наш – Никифор Никифорович Бабенко. Тот самый, к которому вы приехали. Или вы к кому-то другому?

– Нет, нет, к нему! – подтвердил слова полицейского Кочкин.

Скажем честно, Меркурий Фролыч и раньше сталкивался с мгновенным распространением новостей в провинции, но никак не мог к этому привыкнуть, не мог понять механизм этого явления: как именно новости разлетаются, кто, какие особые дрессированные мухи их разносят? И почему так нельзя сделать в сыскной полиции?

– Он, наверное, уже и вскипел… – вернул Кочкина к реальности голос дежурного по управлению.

– Кто вскипел? – не понял Меркурий.

– Самовар! А про лестницу, что вы спрашивали, так мы её в этом году обязательно отремонтируем…

– Да это я так, чтобы разговор поддержать… – проговорил Кочкин, не переставая про себя восхищаться уездной оперативностью.

– Да я тоже чтобы разговор поддержать. Мы же с вами незнакомы, говорить не о чем, вот и приходится про лестницу, будь она неладна. Ну да что мы стоим, давайте я вас провожу к Никифору Никифоровичу.

Полицейский толкнул дверь, оббитую коричневой клеёнкой, и они оказались в длинном коридоре. Тонкий нюх чиновника особых поручений уловил едва ощутимый запах тушёного мяса.

– Нам в самый конец, вот туда идите! – указал пальцем вглубь коридора дежурный по управлению.

– А вы меня не проводите?

– Провожу, конечно же, провожу! – закивал полицейский. – Да вы идите, идите, а я за вами…

Нижний чин вёл себя так, будто бы не хотел идти впереди и даже рядом с Меркурием Фролычем. Ему, по всей видимости, удобно было сзади. Кочкин хоть и нашёл это странным, но виду не подал, понимал, это скорее привычка конвойного, и смело шагнул туда, куда указывал короткий палец дежурного. Чем дальше шли по коридору, тем явственней становился запах готовящегося мяса. Когда они подошли к светло-охряной двери без каких-либо надписей, полицейский, чуть оттеснив чиновника особых поручений, постучал. Дверь тотчас же отворилась. В коридор вышел довольно плотный, среднего роста человек с совершенно лысой головой и большими ощетиненными усами. Усы – это первое, что бросалось в глаза. Крепыш был в полицейской форме с отличительными знаками майора.

– Добро пожаловать! – сказал он глухо, переводя испытывающий взгляд серых глаз с дежурного на Кочкина. – А вы знаете, – лицо его сменило выражение с вопросительного на радушное, – я давно хотел, чтобы кто-нибудь к нам приехал и чтобы непременно из губернии. Например, чиновник особых поручений! Да вы проходите, проходите, а ты, – повернулся он к дежурному, – ступай на место. Кто будет спрашивать, всем говори – исправник занят! И не так, как ты обычно говоришь, а строго!

Кабинет был просторным, светлым, с хорошей мебелью и, надо заметить, довольно уютный, что большая редкость для присутственных мест.

– А лестница – это, прошу прощения, такой пустяк. Мы уже в этом году отремонтировали прорву всякого… и ещё отремонтируем!

– Чего именно? – не желая стоять истуканом, спросил Кочкин. Опять же только для того, чтобы поддержать разговор. Но исправник засуетился. Подбежал к столу и принялся рыться в бумагах.

– Вам, наверное, понадобятся документы…

– Нет, меня вообще не интересуют ремонты! – сказал Меркурий громко. – Я к вам, Никифор Никифорович, по другому делу!

– По какому? – Исправник оставил бумаги и поднял глаза, в которых читался целый перечень чувств: непонимание, облегчение и заинтересованность.

– Я к вам за помощью…

– За помощью? – Удивлению исправника не было границ. – Но помилуйте, – он прижал руки к груди, – чем мы, слабые, дурные люди, можем помочь… – Майор запнулся, он не знал имени гостя.

– Меня зовут Меркурий Фролыч Кочкин! – подсказал чиновник особых поручений.

– Чем же мы сможем вам помочь, Меркурий Фролыч?

– Вот об этом я и приехал поговорить!

– Замечательно! А что, если мы этот разговор перенесём в другое место, в менее казённое? – под видом вопроса высказал предложение исправник.

– Да, как вам будет угодно! – мотнул головой Кочкин.

– Тогда прошу вас! – Бабенко толкнул дверь и пригласил Меркурия пройти за ним. В отличие от дежурного, он всё время шёл впереди, предупреждая Кочкина о ступеньках, шатких половицах и прочих препятствиях. – Мы-то знаем, где что, а для вас – всё внове. Можете и споткнуться, а потом будете рассказывать, как плохо в Сомовске…

После всех предостережений они вышли в заднюю дверь и оказались во дворе полицейского управления со всевозможными хозяйственными постройками. Большой хлев, из которого доносился хор свиного хрюканья. И, судя по силе и густоте этого хора, там содержалось никак не меньше десяти голов свиней. Курятник, где неистово кудахтали куры, готовые вот-вот разрешиться от бремени. В глубине двора трубно мычала корова. И, главное, стояла уличная белёная печь с высокой кирпичной трубой, на которой в большом котле что-то булькало, и по всему двору разносился тот самый аромат тушёного мяса. Возле печи возилась босоногая вместительная баба в малороссийской вышиванке и голубой широкой юбке. Заметив исправника и гостя, она мелкозубо улыбнулась и продолжила заниматься своим делом.

– Да у вас здесь целая усадьба! – восхищённо заметил Кочкин, окидывая всё быстрым цепким взглядом.

– Приходится! Времена нынче сами знаете какие. А своё – оно, что бы кто ни говорил, – своё. Вот взять хотя бы ту же свинью – глупое, тупое, вонючее, безрадостное и крикливое животное. Кто может, спрошу я вас, полюбить свинью? И сам же отвечу – никто! А если ту же свинью уже поджарить? Или вот, – он указал обеими руками на булькающий котёл. – Сварить! Совсем другой коленкор получается. Всё выглядит по-другому – весело и вкусно. А запах! Свинья, когда живая, выглядит не так аппетитно, как жареная. Вот так и люди, тоже меняются…

– Это как понимать? – насторожился чиновник особых поручений. Не понравилось ему это сравнение.

– Всё выглядит по-другому, если к этому руки приложить, постараться, вот я о чём. А вы что подумали?

– Ничего! Скажите, уважаемый Никифор Никифорович…

– Да, да!

– А это вот хозяйство, оно вам не мешает?

– В каком смысле? – нахмурил лоб исправник.

– Службе оно не мешает?

– Ах, службе! – воскликнул Бабенко. – Напротив, помогает! Своё – это всегда в помощь. Да и люди тоже помогают, когда дел нет. А что им сидеть в караульном помещении да языки чесать, пусть лучше здесь поработают…

– Значит, привлекаете к работе стражников?

– Конечно! Но не для наживы, как кто-то может подумать, а только ради них самих. Они же мне потом и спасибо говорят, потому что с пользой время провели. Ну и потом, я ведь не за так, не за здорово живёшь, я им плачу…

– Так они у вас здесь не просто с пользой время проводят, а ещё и деньги получают? – Кочкин выпятил нижнюю губу и потряс головой, высказывая тем самое решительное одобрение. По крайней мере, исправник так подумал.

Они пошли дальше. Сразу за хозяйственными постройками начинался большой сад, где во множестве росли и яблоки, и груши, и даже что-то незнакомое – круглое, жёлтое, привлекающее внимание. Заметив, что приезжий чиновник с интересом смотрит на диковинный плод, майор пояснил:

– Это айва! Мне когда-то давно приятель из Бессарабии саженец привёз, вот посадил. Думал, не вырастет. Но старания – это большая сила, выросла. Теперь всегда урожайная. Вкус, правда, туда-сюда, наши яблоки лучше, зато запах… – Исправник втянул воздух обеими ноздрями. – Да вы чувствуете.

– А как насчёт практического применения?

– Должен сказать, почти никак, можно варенье сварить, но мы не варим… Оно никому не нравится.

– Куда же вы её, выбрасываете?

– Нет, нашли применение – свиньям скармливаем…

– И что, едят?

– Да за уши не оттянешь! Но главное – мясо после этого айвой пахнет. Да вы сейчас сами попробуете. Я там распорядился самовар поставить, с дороги, так сказать, чайку попить… А вы, вижу, без ручной клади. Остановились уже где-то? – Вопрос был явно неуместен, потому как весь уездный город знал, что чиновник особых поручений только что приехал и нигде не остановился. Просто исправник играл в вежливость и предупредительность.

– Нет, я только что с поезда.

– Ну, тогда у нас остановитесь, если, конечно, не побрезгуете…

– Мне хотелось бы сегодня и уехать. Дело моё небольшое.

Сомовский исправник расстарался, подал обед в лучших традициях гостеприимства. Нет особой нужды говорить о том, что стояло на прогибающемся от снеди столе. Он ломился и от разнообразия, и от количества. Всего тут было много, а в особенности мяса, той самой, пахнущей бессарабской айвой свинины. О выпивке всё же придётся сказать подробнее. В четырёх квадратных, ещё явно петровских времён, графинах содержались жидкости разного цвета, это Кочкина даже напугало. Один графин был наполнен чем-то зелёным, второй – красным, третий – синим, а в четвёртом находилась ярко-жёлтая жидкость.

– Что это? – спросил, указывая на графины, чиновник особых поручений.

– Наши местные сомовские наливки! – с гордостью ответил исправник.

– Отчего у них цвет такой необычный?

– Настаиваем! Вот красная, к примеру, на барбарисе, жёлтая – на айве, синяя – это один корешок в ход идёт, уж и не припомню, как называется…

– А зелёная?

– Это эстрагон такой цвет даёт. Вам какой плеснуть?

– Да вы уж меня извините, Никифор Никифорович, спасибо вам за внимание, однако мне употреблять алкоголь категорически не рекомендуется…

– Кем? – подбоченясь, строго спросил Бабенко.

– Да врачами, будь они трижды прокляты! – выругался Кочкин.

– Так ведь их здесь нет, врачей! Можно, наверное, по маленькой. От наших наливок вреда никакого, только польза. А если пить много, то и польза большая. Тут к нам приезжал один, весь больной. Вот за что ни возьмись, всё у него болит: колени болят, пятки на ногах болят, голова болит, о животе я уже и не говорю, он у него крутит, на ушах какие-то волдыри, пальцы не сгибаются… А выпил наших настоек и точно помолодел. Всё как рукой сняло! Мы и вашу болезнь в два счета изгоним, вы только половинку лафитного стаканчика примите – и всё!

Однако, как ни настаивал и ни убеждал исправник, Кочкин не поддался. Всё на доктора ссылался, мол, строгий.

– Я, видите ли, человек хоть и невысокого ранга, но дисциплинированный. Мне, если кто, к примеру начальство, что запретит, всё – шабаш, никогда этого делать не буду!

– Хорошее качество! – разочарованно кивнул исправник. В голове его тут забегали мысли. Если прибывший из губернии чиновник отказывается пить, это говорит о двух вещах: или он действительно болен, или не пьёт, потому что хочет отыскать какую-то каверзу, а тут трезвая голова нужна. – Тогда хоть закусите! Хотя какая в том радость – мясо есть, когда выпить ничего нельзя! А может быть, вам и есть врачи запретили?

– Нет! – отрицательно мотнул головой Кочкин. Он проголодался, да и пахнущее бессарабской айвой свиное мясо хотелось попробовать. – Есть мне врачи не запретили, – наверное, чтобы хоть какая-то радость в жизни осталась! – улыбнулся чиновник особых поручений.

– А вот по комплекции вашей можно сказать, что и едите вы не так чтобы много! – заметил Никифор Никифорович.

– Да нет, вот тут вы как раз и не правы! Ем я много, а что тощ, так это природа такая – не обрастаю жиром…

– Мне бы вашу природу! – похлопал себя по вместительному животу исправник. – Ну да что мы всё болтаем, не пора ли и за дело взяться – попробовать, что бог послал.

Во время обеда исправник, наблюдая за тем, как исчезают во рту губернского чиновника свиные котлеты, только диву давался. Так есть и не поправляться, это по всему – дар божий…

– А как насчёт хорошей трубки? – спросил исправник Кочкина, когда они, урча животами, сидели на открытой веранде.

– Вы не поверите, но не курю! – лениво отозвался Меркурий Фролыч.

– Тоже врачи?

– На этот раз не угадали, это мне начальник запретил. Сам не курит, потому его табачный дым раздражает, и всех курильщиков выгнал из полиции…

– Да неужели? – тяжело повернулся к Меркурию исправник, а про себя подумал, что странные у них там, в губернской полиции, дела происходят.

– Точно! И хоть нехорошо начальство обсуждать, но я вам, Никифор Никифорович, скажу, потому что вижу, человек вы надёжный. Так вот, поставил всех нас во дворе и сказал: «Или бросаете курить, или вон из полиции!» Некоторые, конечно, соврали, что курить бросили, а сами втихаря… Ну, да вы понимаете… Так он их всех разоблачил и выгнал. А я решил по-настоящему бросить, подумал, ведь предки наши как-то жили без этого и не умерли. Вот бросил и, должен сказать – спасибо начальнику, кашлять перестал…

– Да что вы говорите? А меня этот самый кашель вот уже который год мучит! Днём ещё ничего, а ночью как навалится, как давай глотку рвать, спасу нету, хоть из дому беги. Я ведь этим своим кашлем спать никому не даю…

– Это у вас от курения! Вот когда бросите, кашель пройдёт. Поверьте мне, это уже не один раз проверено и на себе, и другие тоже говорят!

– Да как тут бросишь, служба нервная…

– Что, много преступлений случается в уезде? – спросил Кочкин равнодушным голосом. Про себя решил – пора к делу малым шагом подбираться.

– Нет, какие тут преступления? Уезд у нас тихий. Порой, конечно, случается, но мы злоумышленника быстро находим, тут у нас всё в порядке и беспокоиться не о чем…

– А почему тогда вы нервничаете?

– Как почему? – тяжко вздохнул исправник. – Вот сидишь и ждёшь, а вдруг кто из губернии пожалует с проверкой или ревизией какой, вдруг что отыщет…

– Если у вас все в исправности, то вам и беспокоиться не о чем! – заметил Кочкин.

– А что такое – в исправности? – задал Бабенко почти философский вопрос. – Я думаю – в исправности, а они приедут, и окажется, что это мне только казалось. Такое сплошь да рядом случается…

– И у вас это бывало?

– У нас – нет, бог миловал! Зато я лично знаю людей, у которых такое было.

– У других исправников? – Меркурий поднял глаза на Бабенко.

– А что, они разве не люди? – удивился Никифор Никифорович.

– Люди! – кивнул Кочкин и тут же добавил: – А вам никогда не приходило в голову, что всё, сказанное другими исправниками, не всегда правда? Вот, к примеру, что говорите вы, когда встречаетесь с коллегами? Что у вас всё тишь да благодать?

– Боже упаси! – взмахнул руками исправник. – Так говорить нельзя! Примета дурная! Если в таком признаваться, обязательно что-нибудь случится. Я даже о таком и подумать страшусь, а не то чтобы говорить, да ещё другим исправникам.

– Вот и получается, что многие говорят неправду, проверки выдумывают, потому что боятся накликать беду.

– Выходит, никаких проверок нет? – Глаза Никифора Никифоровича округлились в медные пятаки.

– Я, если сказать правду, никогда про такое и не слыхал, про ревизии да проверки, а должен был!

– Чего же я тогда боялся? – вопросом возмутился исправник.

– Это слишком глубокая тема, и она требует отдельного разговора. Страхи человеческие – это вообще дело запутанное, тёмное, такое замысловатое и труднопроходимое, что лучше туда вообще не соваться. Многие учёные мужи над этим думали, мозги мехом наружу выворачивали и не смогли ответить, а мы… – Кочкин вяло махнул рукой и замолчал.

– Да где уж нам! – согласился исправник, но тут же выпрямился и хитро глянул на Меркурия. – Но вы-то не просто так приехали, вы-то приехали проверять?

– Я совсем по другому делу… Меня вот это всё, – Кочкин обвёл взглядом и руками двор, хозяйственные постройки, дом и сад, – меня это не интересует. – И понизив голос до шёпота, проговорил: – Вообще!

– Любопытно было бы узнать, что за дело такое. Наверное, очень важное, раз чиновника особых поручений в уезд отправляют?

– Важное или не важное – это другой вопрос, всё равно от него никуда не деться. И потому, вы уж извините, мне придётся задать вам несколько вопросов.

– Ваше право, задавайте! – Исправник напустил на лицо медальную строгость.

– Когда-то давно… – протяжно, словно собирался рассказать какую-то былину, начал Меркурий.

– Если сильно давно, то я могу и не припомнить, – мягко перебил его исправник.

– Нет, не в смысле легендарного давно, а несколько лет назад, – думаю, вы должны помнить. Итак, под вашим началом служил некто Сиволапов Никодим Прохорович, правильно?

– Сиволапов? – хрипло переспросил исправник, поджал губы и даже слегка сморщил нос, точно от дурного запаха.

– Да, Сиволапов Никодим Прохорович! – повторил с нажимом Меркурий.

– Ну… – Бабенко замялся. Кочкину это показалось странным, он пристальнее глянул на исправника, так, как обычно заглядывают в заброшенный колодец, пытаясь рассмотреть, а что там на дне.

– Что «ну»?

– Да, прощения просим, какой он Никодим Прохорович? Так его никто тут не называл! Скажи тому, кто его знает, со смеху умрёт…

– Вы не ответили на мой вопрос…

– Знал я его, знал. Он ведь, как вы правильно сказали, находился под моим началом. А потом его в губернию забрали, на повышение пошёл! – проговорил Бабенко и ехидно рассмеялся.

– Стало быть, он у вас в отличниках ходил? – спросил, чуть подаваясь в сторону собеседника, Меркурий.

– Да уж, в отличниках… – со скрипом в голосе проговорил сомовский исправник.

– Нет?

– Из него, если говорить правду, – Никифор Никифорович наморщил лоб, – стражник не очень был…

– Почему же его в губернию забрали? Я думал, за какие-то заслуги, отличился он у вас тут…

– Да куда там! – в голосе Бабенко слышались нотки возмущения. – Просто пришёл из Татаяра циркуляр – отправить туда одного или двух стражников из числа лучших для дальнейшей службы в губернском городе. Ну, двух у меня тогда не было, потому я отправил только Сиволапова. Вам, получается, отправил…

– Нет, – возразил Кочкин, – не нам…

– То есть как не вам, а кому? – насторожился исправник.

– Я служу в сыскной полиции! – приоткрыл завесу тайны Меркурий.

– В сыскной? – Никифор Никифорович тяжело перевалился с боку на бок, стул ответил долгим скрипом. – И зачем вам понадобились сведения о Сиволапове?

– А вы знаете, его убили! – Кочкин сказал это как бы между прочим, будто дело это у них в Татаяре обычное.

– Убили?! – исправник вскочил на ноги, но тяжёлый живот увлёк его назад, и Бабенко снова сел. – Как убили?

– Пробрались ночью в его квартиру, судя по всему через окно. И не лестницу подставили, а верёвку с крыши спустили. И прямо в постели… убили спящего, утюгом!

– Во сне, значит! Вот какая у него судьба… – промолвил исправник, хотел ещё что-то добавить, но передумал и замолчал.

– Да, нехорошая. Но давайте вернёмся в то время, когда Сиволапов был жив и находился под вашим началом. Так вы говорите, он звёзд с неба не хватал?

– Какие звёзды? Ему бы высморкаться, чтобы сапоги не замарать! Прости, господи, что про покойного так говорить приходится, однако ж это правда! Негодный был для службы в полиции человек.

– Зачем же вы его в губернию отправили, если он такой никудышный?

– А кто же туда хорошего отправит? Хорошие они нам и самим нужны! А непутёвого – пожалуйста! – Исправник говорил, но, судя по глазам, думал о чем-то другом. – За что же его так, неужто провинился перед кем-то? Так-то он безвредный был…

– Непонятно за что, в том-то и дело! – вздохнул Кочкин, и во вздохе этом слышались тоска и даже обречённость. – Вы ведь не вчера родились, понимаете: за просто так никто никого не убивает. Всегда есть какая-нибудь причина…

– А может, его это…

– Что? – навострил ухо Кочкин.

– Может, его случайно?

– Мы думали об этом, но не получается, уж больно сложно всё, чтобы на случай списать. Иное дело, если бы это на улице произошло, но в собственной постели… нет! – категорично заявил Кочкин.

– Тогда, наверное, его ограбить хотели? – подбрасывал исправник предположения, как поленья в печку, неторопливо и экономно.

– Ограбить? Да что у него брать? Исподнее только. Нет, для грабежа Сиволапов не подходит, тут купцы нужны! Да и скажу вам честно, из квартиры ничего не взяли! – Кочкин широко открыл глаза, тем самым показывая необычность дела.

– Только убили… – сказал исправник и сощурился. – Ну, тогда это по злобе! Кто-то на него обиду копил и ждал удобного момента. И этот момент настал…

– Вот и мы так думаем, что по злобе, потому я и приехал к вам… – Кочкин ещё не договорил, а у Никифора Никифоровича уже вытянулось лицо. Чиновник особых поручений поспешил исправить положение. – Нет, такой мысли, что его убил кто-то из сомовских, у нас нет. Однако кто знает, может быть, здесь у Сиволапова были какие-нибудь недоброжелатели?

Исправник задумался:

– Нет, не было у него недоброжелателей! Он хотя и глуповатый, но не злой. Может быть, жадный, да, это за ним водилось, но не злой. Хотя, может быть, за время службы в Татаяре изменился! Я же этого не знаю; вы не знаете, какой он был здесь, за тем и приехали, а я не знаю, каким он стал там, в Татаяре! – философски закончил Бабенко.

– Ну ладно, с Сиволаповым худо-бедно понятно. А что вы мне можете сказать о Коломятове Иване Пафнутьевиче?

– Вот те и раз, а про него-то откуда знаете? – Исправник выпрямился и так подобрался, что даже живот у него стал меньше. Насторожился, напружинился, понял, что дело непростое, раз о Коломятове спрашивают. И где же это ты, Иван Пафнутьевич, проштрафится смог, что прямо из губернии по твою душу прибыли?

– Так ведь он же был непосредственным начальником Сиволапова, справки навели, знал его близко, может, скажет нам что…

– Коломятов у нас молодец! Становой пристав, четыре волости на нём, и все в исправности. Одно слово – молодец!

– А вы не припомните, какие между Коломятовым и Сиволаповым были отношения?

– Да какие… – поджал губы исправник. Вопрос, судя по тусклому блеску в глазах, ему не нравился.—..Как между начальником и подчинённым!

– До вас не доходили слухи, что вражда между ними, или ещё что – неприязнь там какая? Всяко может случиться, что не поделили…

– Нет, господин чиновник особых поручений, до меня таких слухов не доходило! – сказал исправник громко. – Да и потом, какая может быть вражда между становым приставом и стражником? Я подобного терпеть не буду! Я ещё могу глупость простить или даже дурь, но чтобы неповиновение, это никогда! Этого у нас тут и в заводе нету, я сам по себе человек незлой, но здесь могу, если потребуется… – Бабенко сжал правую руку в кулак, тот получился, хоть и по-бабски пухловатый, но внушительный.

– А может, всё-таки имели место какие-нибудь случаи? Не зря же вы, Никифор Никифорович, отправили Сиволапова с глаз долой? Вроде как избавились от него… – Только Кочкин произнёс эти слова, в хлеву трубно замычала корова, – исправник даже вздрогнул и зябко провёл ладонями по плечам. По лицу было видно – злится, но сдерживает себя.

– Я ведь уже говорил, что отправил его туда по причине полной бестолковости. Да, если сказать честно, вот сейчас только припомнил… да. – Бабенко замолчал и, как бы что-то припоминая, поднял глаза горе. – Точно так и было… Иван Пафнутьевич меня об этом просил…

– О чём? – сделал вид, будто ничего не понимает, Кочкин.

– О том, чтобы я Сиволапова в губернию отправил! Потому что не справлялся Сиволапов со своими обязанностями. Ну, вот не справлялся, и всё! А неприязни никакой не было, уж поверьте мне. Коломятов даже первое время благоволил ему, помогал, подсказывал по-отечески, как лучше сделать или как лучше не делать, как в том или ином деле правильнее поступить…

– А можно будет переговорить с Коломятовым? – задал свой главный вопрос Кочкин, тот самый, ради которого он, собственно, и приехал в уездный город Сомовск. И после этого вопроса стал внимательно следить за исправником, но тот не выдал себя никакой нервностью. Вёл себя спокойно.

– Да разве я могу вам запретить? – с шумом выдохнул Никифор Никифорович. – Только Ивана Пафнутьевича сейчас в Сомовске нету.

– А где он? – наивно глядя на Бабенко, спросил Меркурий Фролыч; он-то знал, где в данный момент находится становой пристав, но виду не подавал. Знал, сейчас исправник скажет ему, что Коломятов поехал по каким-то делам в Татаяр. И так был уверен в этом, что ответ Никифора Никифоровича сбил его с толку.

– Где и всегда – по деревням колесит! Он у нас такой неуспокоенный, на месте сидеть не привык…

– И когда обещался вернуться? – медленно и тягуче спросил Кочкин.

– Думаю, если ничего не случится, к вечеру можно ожидать…

Эти слова исправника нельзя сказать что были для Меркурия оглушительной новостью, но он испытал при этом неприятные чувства. Если исправник говорит правду, а зачем ему врать, то Коломятов в данный момент находится в Сомовске, ну или в уезде. Кто же тогда бродит по Татаяру, и за кем сейчас следят агенты?

– Разве? – стараясь быть невозмутимым, слегка удивился чиновник особых поручений.

– Не понимаю вас, господин Кочкин, – проговорил исправник и кольнул Меркурия взглядом.

– Разве Коломятов сейчас не в Татаяре?

– А что ему там делать? – задал вполне резонный вопрос Бабенко.

– До нас, а вы сами понимаете, мы люди не последние, дошли слухи… – Меркурий замолчал, подняв глаза к потолку веранды, пробежал взглядом по нестроганым тесинам и, не глядя на исправника, продолжил: – …Хотя не слухи, не буду водить вас за нос, а оперативная информация, что Коломятов в данный момент находится в Татаяре! – После этих слов Кочкин медленно перевёл взгляд с потолка на Бабенко.

– Это какая-то ошибка! – воскликнул Никифор Никифорович и тяжело поднялся со стула. – Я не далее чем сегодня утром видел его. Скажу больше, разговаривал с ним, вот как сейчас с вами…

– А это точно был Коломятов? – Для Меркурия подобный вопрос был обычным делом, и он должен был его задать.

– Ну… – Исправник в недоумении захлопал глазами, вопрос поставил его в тупик и показался даже оскорбительным. – Конечно же. Кто же ещё? Я пока не выжил из ума и способен узнать станового пристава, который мне подчиняется и которого я знаю не один год!

– Да… – Кочкин тоже встал, ему было неудобно разговаривать с исправником сидя. – Странно получается, очень странно! Кто же в таком случае тот человек, который сейчас находится в Татаяре и которого мы принимаем за Коломятова?

– Если вы приехали только, чтобы я ответил на этот вопрос, то боюсь, мне нечего вам сказать…

– Значит, если я вас правильно понял, пристав в Татаяр не выезжал?

– Помилуйте, – исправник округлил глаза, – да какой Татаяр? У Коломятова хлопот по козырёк фуражки. По губерниям ездить некогда! Да я, если правду говорить, это не приветствую! Коломятов, если мне не изменяет память, но я могу и ошибаться, вообще никогда не был в Татаяре!

Кочкин смотрел на Никифора Никифоровича и не видел в нём ни коварства, ни лукавства. Тот говорил, как искренне возмущённый человек. Не похоже, что он в сговоре с Коломятовым. Да и какой у них может быть сговор? Получается, если становой пристав находится в уезде и в Татаяр не выезжал, то что-то напутали агенты. К кому же тогда приезжал Сиволапов?

– У меня к вам ещё один вопрос, если позволите…

– Задавайте! – обречённо махнул рукой исправник и снова сел на стул. За ним сел и Кочкин. Никифор Никифорович начал понимать, что помощь, за которой якобы приехал чиновник особых поручений из губернской полиции, может оказаться куда как хуже иной ревизии. Ревизора угостил свининкой, цветными наливками – и всё, делай с ним, что хочешь! А этот не пьёт, черт! А когда человек не пьёт – это подозрительно и опасно! Трезвые люди, по мнению исправника, истинная беда! Они ведь себе на уме, лишнего не скажут, сами норовят у тебя всё выведать да разузнать. А ты же нормальный, ты же как все, любишь выпить и потому болтаешь! И бывает так, что лишнее.

– Вы сами-то давно видели Сиволапова?

– Я? – переспросил исправник и оглянулся, точно губернский гость задал вопрос не ему, а кому-то, кто стоит чуть позади. – Да тогда и видел, когда он в губернию уезжал! – ответил Бабенко.

– Это был последний раз?

– Да! Больше я с ним не виделся.

– А у нас есть сведения, что…

– Что мы с ним встречались? – Лицо исправника отвердело в камень.

– Нет, сведения наши другого рода – Сиволапов не так давно приезжал в Сомовск и встречался с Коломятовым! Гостил в доме станового пристава несколько дней, после чего уехал. Это нам сообщили агенты, которые вели Сиволапова.

– Может быть, ваши агенты что-то напутали? Я лично слышу об этом впервые. Да и Иван Пафнутьевич ничего мне не говорил.

– Он мог это утаить.

– Нет, – решительно отмахнулся исправник, – какая в том корысть?

– А вдруг есть корысть, вдруг дело связано с большой суммой?

– С большой суммой? – Широкое лицо Никифора Никифоровича покрылось мелкой, как бисер, испариной, он расстегнул ворот мундира. – Прошу прощения, очень жарко! – вскинул руками.

– Скажите мне, – продолжал гнуть своё Кочкин, – Коломятов, если бы у него появилась возможность быстро обогатиться, как бы он себя повёл?

– Я этого, увы, не знаю, – хрипло отдуваясь, проговорил исправник. – Если честно, не знаю, как и сам бы себя повёл. А что уж о другом человеке говорить? Это и вовсе за семью печатями спрятано. Хотя мне кажется, что пристав достаточно стойкий к порокам и страстям. А там, кто знает? Как говорят на Востоке: «При виде золота и пророк с пути собьётся!»

– Верно сказано! – кивнул Кочкин.

– И вы что же думаете, это Коломятов Никодима порешил?

– Мы просто выясняем, – отмахнулся Меркурий. – Да и как он мог убить Сиволапова, когда, по вашим же словам, Коломятов находится в Сомовске? Если, конечно, вы с ним не заодно и не покрываете своего подчинённого, ведь сумма-то немалая…

Кочкин говорил, а ведь и сам не знал, что за сумма, и спроси у него в этот момент исправник, он не нашёлся бы, что ответить.

– То, что вы говорите, это, по меньшей мере, оскорбительно! – зло бросил исправник. Он многое мог простить полицейскому чиновнику из губернии, да почти что все, но сговор с подчинённым, это… – Это, прошу прощения, выходит за околицу.

– Согласен! Но мои предположения, а это предположения чистой воды, – мера вынужденная. Мы же с вами служим в полиции и знаем, что не всё в жизни просто и не всё так, как нам видится. Вы же мне только что о пророке, который может сбиться с пути при виде золота, рассказали, но ваш подчинённый, он же не пророк, он и пожиже, и поменьше… А золото для всех блестит одинаково!

– Вы правы, всё может быть, может и Коломятов слабину дать…

– Я же, – чиновник особых поручений продолжил, – говорю с вами честно и откровенно, а ведь мог поступить и по-другому… Устроил бы в Сомовске целое расследование, вы хотите этого?

– Нет! – отрицательно мотнул головой Бабенко. – Мне кажется, всё можно разрешить иначе.

– Замечательные слова, хоть сейчас их под стекло да в рамку! Я задаю вам вопросы и высказываю соображения без цели унизить или оскорбить вас, просто делаю свою работу. Ведь, положа руку на сердце, может Коломятов оказаться убийцей? Может! Можете вы состоять с ним в преступной связи? Можете, вы же не святой! Но это, как я вам уже говорил, всего лишь предположения, и больше ничего. А то, что я вам вот так, без обиняков высказываю, это потому что верю – вы человек правильный, верный долгу и государю императору! – Кочкин приплёл царя для того, чтобы придать своим словам особой вескости.

– Пожалуй, соглашусь с вами, но есть ещё на свете такая вещь, как самолюбие. Оно порой задевается, и ничего с этим сделать нельзя. Вот и я слегка оскорбился… и меня можно понять!

– Понимаю, я тоже самолюбив, и мне тоже иногда трудно сдерживаться. Если я вас чем-то оскорбил, приношу извинения…

– Да пустое! – великодушно отмахнулся исправник.

– Ну, к слову, вы правы, Никифор Никифорович, ведь могут и наши агенты напутать – принять одного человека за другого. Потому-то мне и необходимо: во-первых, знать, где сейчас находится становой пристав Коломятов; во-вторых, поговорить с ним.

– Давайте сделаем так: я отправлю всадника с депешей, где напишу, чтобы Коломятов, как только её получит, сразу же возвращался в Сомовск.

– Замечательно! – воскликнул Кочкин. – Думаю, что более умного плана мы не придумаем. Отправляйте всадника.

Сказав всё это, Кочкин задумался. Исправник хочет побыстрее избавиться от него, это понятно. Непонятно другое: куда он собирается отправить всадника, если не знает наверняка, где сейчас находится Коломятов, в какой деревне? Или знает?

Через два с половиной часа всадник вернулся с Коломятовым, оба на взмыленных конях, с серыми от дорожной пыли лицами. Они разом соскочили с лошадей и, отряхиваясь, поспешили к исправнику. Который вместе с Кочкиным дожидался пристава, сидя на крыльце полицейского управления. Курьер доложил, что депешу вручил, и ушёл. А пристав остался.

– Что случилось? – спросил Коломятов, глядя то на исправника, то на Кочкина.

– Ты, Ваня, вот что, – поднимаясь ему навстречу, сказал Никифор Никифорович, – иди умойся, приведи себя в порядок, а после возвращайся. У нас с тобой разговор будет серьёзный. Да, и ещё, пока ты не ушёл… вот, познакомься, это господин Кочкин, он приехал из губернии.

Пристав, глядя на Меркурия, кивнул.

– Ну что? – спросил Кочкина исправник, после того как становой ушёл. – Тот это Коломятов или не тот?

– Не тот, вернее, я сам его не видел, но по описаниям агентов, в Татаяре находится совсем другой человек…

– Так, может, и не стоит его в курс дела вводить, разговаривать с ним? – глядя чуть искоса на Кочкина, спросил Никифор Никифорович.

– Придётся, я для этого и приехал!

– Хозяин – барин! – бросил исправник. – Хотите говорить, говорите, а я вас, уж простите меня, оставлю. Человек я в вашем деле сторонний. Да и Ваньку смущать не хочется, он ведь что-то при мне может и не сказать. Вам как, в моем кабинете будет удобнее?

– Да нет, я с ним здесь поговорю, на крылечке!

– Ну, хорошо! – кивнул Бабенко и ушёл.

Через несколько минут явился Коломятов. Сейчас, когда он умылся, его можно было хорошенько рассмотреть. Выше среднего роста, худощав, сутуловат, ходит по-кавалерийски, широко расставив ноги. Лицом не красавец: нос вздёрнут, волосы на голове уже начали редеть, глаза маленькие. Когда вышел из дверей, спросил:

– А где Никифор Никифорович?

– У него дела!

– Скоро придёт?

– Я не знаю, да и зачем он нам? Я с вами поговорить хочу, без свидетелей. Присаживайтесь вот на лавку, и начнём, пожалуй!

– О чём вы будете со мной говорить? – сметая с лавки шелуху от семечек, спросил пристав и сел рядом с Кочкиным. Несмотря на то что Коломятов умылся и переоделся, от него продолжало густо пахнуть конским потом. Меркурий невольно повёл носом, пристав это заметил и отсел от него, насколько это позволяла скамейка.

– Есть несколько вопросов, на которые мне хотелось бы получить ответы. Я, кстати, не представился. Зовут меня Меркурий Фролыч, я чиновник особых поручений при начальнике губернской сыскной полиции.

Коломятов, не выказывая никакого удивления, кивнул. Словно такие беседы у него случались если не каждый день, то очень часто.

– Спрашивайте! – устало проговорил он.

– Вам знаком некто Сиволапов Никодим Прохорович?

– Знаком! Он когда-то под моим началом состоял, а потом его в губернию перевели… – спокойно произнёс Коломятов, однако в глазах его блеснул огонёк любопытства.

– Вы знаете, что Сиволапов убит? – Кочкин не стал ходить вокруг да около.

– Убит? – Огонёк в мгновение превратился в пламя.

– Да. Вам, наверное, будет интересно узнать, как это произошло? – спросил, не сводя глаз в лица пристава, Кочкин.

– Да, да! – Коломятов даже не пытался скрыть своего интереса.

– Его убили утюгом! Проломили череп во сне. Доктор сказал – смерть была мгновенной… У вас дома есть утюг? – Кочкин спросил это для того, чтобы несколько взволновать собеседника.

– Думаете, это я его убил? – воскликнул пристав и нервно, как-то по-собачьи, почесал щеку.

– С чего вы взяли? – Кочкин был спокоен.

– Ну вы же спросили, есть ли у меня утюг…

– И что? Разве это говорит о том, что вас кто-то подозревает?

– Мне так показалось, – пробормотал Коломятов.

– Так у вас дома есть утюг?

– Есть! У кого его нет?

– Вы когда-нибудь брали его в руки?

– Брал.

– Значит, вы должны знать, как тяжёл этот предмет и как опасен…

– Я это знаю! – кивнул обескураженный пристав.

– Когда вы в последний раз видели Сиволапова?

– Не так давно, может быть недели две назад…

– Зачем вы приезжали в Татаяр?

– Не был я там! – возмутился Коломятов.

– Где же вы в таком случае видели Сиволапова?

– Он сам сюда приезжал!

– Зачем?

– Мне обязательно отвечать на этот вопрос?

– Обязательно!

– Сказал, что проведать…

– Проведать? – Лицо чиновника особых поручений даже не дрогнуло. Если у него и были по этому поводу какие-то мысли, то он их спрятал очень глубоко.

Коломятов молча кивнул.

– Он раньше приезжал к вам?

– Нет!

– Значит, это был первый его приезд после перевода в губернию?

– Первый, – мотнул головой пристав.

– Это вас удивило?

– Конечно. Кто я ему такой, чтобы ко мне приезжать?

– Сиволапов, насколько мне известно, был в Сомовске всего один день. Где он останавливался?

– У меня!

– Вы кому-нибудь говорили об этом?

– А кому я мог сказать?

– Никифору Никифоровичу, например…

– Нет, я ему ничего не говорил!

– Значит, о том, что Сиволапов приехал в Сомовск, исправник ничего не знал?

– Мне кажется, вы спрашиваете одно и то же, только другими словами.

– Это вам только так кажется! Вы же не будете учить меня вести допрос. Одно дело – говорили ли вы исправнику о приезде Сиволапова, и совсем другое – знал ли исправник, что к вам приезжал Сиволапов.

– Мне это неизвестно! – угрюмо глядя на чиновника особых поручений, проговорил Коломятов. – По крайней мере, мы с ним об этом не говорили!

– Скажите, Иван Пафнутьевич, какие могут быть отношения у станового пристава и стражника?

– Служебные!

– А если стражник теперь городовой, служит в другом месте и приставу не подчиняется?

– Тогда никаких! Ну, кроме, может быть, родственных или дружеских…

– У вас с ним, как я понимаю, нет ни тех ни других!

– Да!

– И тем не менее простой городовой Сиволапов приезжает к вам якобы проведать, и вы устраиваете его у себя в доме… – Кочкин замолчал, испытующе глядя на пристава, тот отвёл взгляд в сторону. – Из этого можно сделать вывод, что всё-таки у вас были какие-то отношения!

– Нет! – резко взмахнул рукой Коломятов. – Никаких отношений у нас не было и быть не могло!

– Однако Сиволапов приехал к вам, а не к какому-то другому приставу. Иван Пафнутьевич, это кажется мне странным. Окажись вы на моём месте, тоже бы так подумали, согласны?

– Согласен, что лукавить! – нехотя кивнул пристав.

– Поэтому давайте разберёмся, что заставило Сиволапова приехать к вам и почему вы поселили его у себя? Когда городовой приезжал к вам, вы с ним выпивали?

– Нет!

– А я знаю, что выпивали, – сощурился Кочкин.

– Откуда это вам может быть известно? – ухмыльнулся пристав.

– Нами было установлено негласное наблюдение. Не за вами, вы в ту пору нас не интересовали, да мы даже не знали о вашем существовании. Это и привело наших агентов в Сомовск.

– Ну раз вы следили, то всё знаете и меня можно не спрашивать… – недовольно проворчал Коломятов.

– Наши агенты – такие же люди, как и прочие, могут ошибаться, одного человека принять за другого… Итак, вы с Сиволаповым выпивали?

– Да!

– О чём был разговор во время застолья, помните?

– Помню!

– Расскажите мне, если это не секрет.

– Да так, болтали во хмелю… я уж и не припомню, что-то говорил он, что-то говорил я…

– Сиволапов обращался к вам с какой-нибудь просьбой?

– Нет!

– Это точно, или вы что-то запамятовали? Подумайте, всякое случается, особенно во хмелю.

– Вы так говорите, точно сами всё знаете…

– Может быть, знаю, а, может быть, нет! – фальшиво улыбнулся Кочкин. – Итак, что рассказывал вам Сиволапов?

– Да говорил какую-то ерунду. Я, если сказать правду, принял всё за пьяную болтовню…

– Перескажите, может, удастся извлечь из неё что-нибудь полезное.

Коломятов какое-то время молчал, глядя перед собой пустыми глазами. Потом встрепенулся, махнул рукой, – мол, если это правда и Сиволапов убит, то своим рассказом он вряд ли сможет ему навредить.

– Он рассказывал, будто бы видел, как какой-то человек прятал отрезанную голову… Но я ему не поверил. Сиволапов к этому времени был уже сильно пьян, да и я тоже…

– Он называл этого человека по имени?

– Нет. Да и зачем? Я ведь никого в Татаяре не знаю.

– А где именно Сиволапов видел, как кто-то прячет отрезанную голову?

– И про это он не говорил, сказал только, что голова была женская!

– Женская голова… – кивнул Кочкин и отвёл взгляд в сторону, потом снова посмотрел на собеседника. – Зачем же Сиволапов приезжал к вам, если так ничего и не рассказал?

– Он спрашивал у меня совета…

– Совета? – Глаза чиновника особых поручений блеснули. Значит, то, о чём они говорили с начальником сыскной, оказалось верным предположением, Сиволапов не знал, что делать, и ему нужен был совет. За этим он и отправился в Сомовск.

– Интересовался, как ему поступить.

– Что это значит? Тут может быть только один путь – идти к начальству и всё доложить.

– Да он не этого хотел! – тихо проговорил, точно боялся, что его кто-то может услышать, Коломятов.

– А чего?

– Прижать человека, который прятал отрезанную голову, денег истребовать, просил, чтобы я ему помог!

– Вы, конечно же, не согласились?

– Нет! Я такими делами не занимаюсь!

– Значит, Сиволапов уехал от вас ни с чем?

– Да!

– Может быть, вы ему всё-таки в чём-то помогли?

– Нет! – тряхнул головой пристав. – Я сказал, что мне милее моя нынешняя жизнь, чем каторга.

– А он что?

– Ничего, просто махнул рукой да спать завалился. А на следующее утро мы уже не говорили, он вскорости и уехал.

Кочкин про себя отметил, что за время их беседы со становым приставом из уездного полицейского управления никто не вышел и никто в него не вошёл. Служба тут словно остановилась. Для чиновника особых поручений это было и удивительно, и необычно. Вспоминая особняк на улице Пехотного капитана, где располагалась губернская сыскная полиция, – так дверь там, можно сказать, не закрывалась, люди приходили и уходили. Было нескончаемое движение, которое прекращалось разве что глубокой ночью. А здесь… было такое впечатление, что сидят они не на крыльце полицейского управления, а у входа в мертвецкую.

– Скажите мне, Иван Пафнутьевич, а после того как к вам приезжал Сиволапов, вы сами в Татаяр не ездили? – продолжил задавать вопросы Меркурий. Спрашивая о поездке в столицу губернии, Кочкин даже отвернулся от станового, смотрел на пустынную улицу, на копошащихся в пыли пёстрых кур. Всем своим видом показывал, что ответ его особо-то и не интересует.

– Нет, да и зачем? – вскинул плечами пристав.

– Кто знает, кто знает… – тихо, точно слова не предназначались Коломятову, проговорил чиновник особых поручений. Он продолжал смотреть в сторону. – Тут, видите ли, какая история. Один из агентов сыскной полиции, который следил за Сиволаповым и приезжал сюда в Сомовск, видел вас в Татаяре и это отразил в своём рапорте. Конечно, агент мог ошибиться… Поэтому мне нужны доказательства, что вы в то время, когда убили Сиволапова, находились в Сомовске. – На этот раз Кочкин развернулся к становому, к лицу его прилепилась извиняющаяся улыбка.

– Какие ещё доказательства? – заёрзал на лавке Коломятов.

– Свидетели, которые подтвердят, что вы были здесь или где-нибудь в деревне, это неважно. Главное, что вас не было в Татаяре. Вы сможете отыскать таких свидетелей?

– Смогу! Только мне нужно подумать и вспомнить, где я был… – Становой запустил пятерню в волосы и взъерошил их.

– Вспоминайте и сделайте это как можно быстрее, это в ваших интересах, на кону стоит свобода – ваша свобода!

– Вы хотите меня арестовать?

– Нет! Не хочу, но буду вынужден. Потому как другого выхода у меня нет, – изображая на лице жалость, проговорил чиновник особых поручений.

– Но я ни в чём не виноват! – крикнул Коломятов и схватился за голову. Проходящая мимо полицейского управления баба в белом платочке и с пустой ивовой корзиной в руках вздрогнула и на ходу перекрестилась, затем ускорила шаг. Так люди делают, когда проходят мимо какого-то неприятного или опасного места. – Чёрт, не надо было пускать к себе этого Сиволапова! Я так и знал, чувствовал, что это добром не кончится! – запричитал пристав.

– Охотно вам верю, что вы ни в чём не виноваты, однако к делу это не приложишь. Итак, где вы были… – Чиновник особых поручений полез в карман пиджака и вынул небольшую книжицу, раскрыл её, а потом назвал день, когда убили Сиволапова. – Мне нужно место и, главное, имена людей, которые это смогут подтвердить.

– В это время я был… – Пристав напряг лоб, кожа на нём покраснела. – Я был весь вечер и всю ночь дома, а утром отправился на службу.

– Кто это может подтвердить? Назовите имена.

– Не могу.

– Почему?

– Я живу один, и, стало быть, никто не сможет подтвердить.

– Но у вас ведь есть прислуга!

– Нет.

– А кто вам готовит обеды? – На лице чиновника особых поручений отобразилось искреннее удивление.

– Никто, я сам готовлю, если у меня на то есть время. А обычно питаюсь чем придётся, вроде нищего…

– Значит, никто не может подтвердить, что вы в тот вечер и в ту ночь были дома?

– Никто!

– А на службе?

– Самое смешное, – пристав глупо улыбнулся, – что в тот день и днём раньше я не был на службе…

– Почему? – Губы чиновника особых поручений тронула холодная улыбка.

– Я болел!

– Тогда у вас точно есть свидетель, который может подтвердить, что вы были дома. Это доктор! – изображая радость, проговорил Меркурий.

Он это говорил, сам того не понимая, как далёк от уездной жизни.

– Я не приглашал доктора!

– Почему?

– Да у нас это не принято. Если кто-то заболеет, просто полежит, а когда отпустит, встаёт и идёт на службу…

– Сколько дней вы болели? – В голосе Меркурия появились твёрдые, требовательные нотки.

– Три… или четыре.

– Да, господин пристав, это всё не в вашу пользу! Вы, по удивительному стечению обстоятельств, болели как раз в то время, когда погиб Сиволапов и когда наш агент видел мужчину, похожего на вас, в коридоре дома, где жил городовой. Получается… очень нехорошо получается. В Татаяре вас или кого-то похожего на вас видели, а в Сомовске – не видели ни вас, ни даже человека, на вас похожего. Что это означает?

– Не знаю!

– А должны. Это означает, что вы стоите первым в списке подозреваемых в убийстве городового Никодима Сиволапова.

– Но ведь я никого не убивал! – воскликнул Коломятов и воздел руки к небу, точно призывая в свидетели Бога. Но свидетелей у него не было, небо молчало, улица была пустынна, только в ограде дома напротив возилась по хозяйству какая-то простоволосая женщина. Которой, судя по всему, не было никакого дела до бед станового пристава.

– И я никого не убивал, и много людей может сказать то же самое. Вас же отличает от прочих – отсутствие алиби. И вот какая вырисовывается картина. Городовой Сиволапов что-то видит, понимает – это нечто противозаконное, но не спешит об этом докладывать начальству. Он решает на этом поживиться, а вот как взяться за дело, не знает. Тогда он обращается к вам. Пока мне неизвестно, почему именно к вам. Вы его слушаете, выспрашиваете всё и говорите – это дело не стоит и выеденного яйца. Убеждаете, что лучше выкинуть всё из головы. Однако делаете это только для того, чтобы самому заняться вымогательством…

– Но я ведь даже не знаю человека, о котором говорил Сиволапов! – возмущённо выкрикнул Коломятов.

– А кто это может подтвердить – знаете или не знаете? Молчите, а я вам скажу – никто! Ну да ладно, вернёмся к нашей «картине». Итак, вы сами решили заняться вымогательством. На службе сказались больным и отправились в Татаяр. Там поселились в том же доме, где и Сиволапов. Ночью пробрались в его квартиру и убили спящего. Разве так не может быть? – качнулся в сторону пристава Меркурий.

– Может.

– Вот видите, даже вы сами соглашаетесь.

– Но ведь я никого не убивал. Да и в Татаяре меня не было, это какая-то ошибка! Ваш агент ошибся, принял другого человека за меня…

– Скажите, а вы когда-нибудь носили усы?

– Почему вы об этом спрашиваете? – насторожился Коломятов и, очевидно для верности, коснулся верхней губы.

– Ну, у полицейских это, можно сказать, мода или даже соревнование, у кого усы больше. Вы что же, не подвержены этому?

– Я усы не люблю, мешают они мне.

– Кто может подтвердить, что у вас никогда не было усов?

– Кто угодно, – выгнул рот пристав, – исправник, урядники, у любого спросите…

– Вот здесь я вам верю, в других вопросах как-то теряетесь, что-то недоговариваете… Вы мне всё рассказали?

– Всё, что знал! – кивнул Коломятов и для пущей убедительности даже глаза при этом зажмурил.

– Ну, хорошо! И ещё один вопрос – последний. Всё же неспроста Сиволапов обратился именно к вам, – значит, была у него на это какая-то причина? И почему вы после его рассказа не донесли на своего бывшего подчинённого? Это очень подозрительно…

– Я думал, что это всего лишь выдумки, потому и не отнёсся к ним серьёзно…

– А почему? Разве один человек не может видеть, как другой прячет чью-то отрезанную голову?

– Сиволапов всегда любил приврать, я помню ещё по времени, когда он служил в Сомовске!

– Соглашусь, есть люди, которые могут и даже любят приврать. Однако не вижу смысла, совсем не вижу, чтобы для этого вранья ехать в Сомовск, находить и обманывать вас. Зачем это Сиволапову?

– Ну… – Коломятов водил глазами из стороны в сторону, – я не знаю…

– Вам с самого начала не показалось это всё странным?

– Нет!

– То есть к вам приезжает человек, в прошлом ваш подчинённый, которого вы не видели несколько лет и, мало того, не поддерживали с ним никаких отношений, я имею в виду – не состояли в переписке. Вы ведь не писали ему?

– Нет!

– Так вот, он приезжает, вы его не только не гоните прочь, а предоставляете ему ночлег. Вы с ним выпиваете, он вам рассказывает какую-то дичайшую историю с отрезанной головой, и единственное ваше объяснение – его привычка приврать…

– Ну а что было делать, – он приехал, здорóво, Иван Пафнутьевич! Ну не гнать же его, в самом деле, – принял, посидели, выпили, повспоминали, а потом он мне и рассказал… Но ведь он был пьяный, а спьяну что не сболтнёшь?

– И всё-таки что-то вы мне недоговариваете, господин становой пристав, а что – не могу понять. – Кочкин резко поднялся с лавки и, поднимая пыль, принялся ходить по скрипучим некрашеным половицам крыльца.

– Ну да! – мотнул понурой головой пристав. – Чтобы от него отделаться, я согласился ему помочь и обещался приехать, но только для того, чтобы он отвязался. Только поэтому…

Коломятов махнул рукой.

Кочкин понял, что ничего больше он из станового пристава не вытянет. Но и того, что он узнал, было достаточно, чтобы сдвинуть расследование смерти Пядникова с мёртвой точки.

После разговора с Коломятовым чиновник особых поручений зашёл в кабинет исправника.

– Ну что, побеседовали? – спросил тот, заглядывая в лицо Кочкина.

– Побеседовали! – кивнул Меркурий и, тяжело вздохнув, сел на свободный стул. Ему не хотелось разговаривать с исправником, да он и не видел в том смысла. Если Никифор Никифорович в чём-то и замешан, то правды не скажет. Одно настораживало: ну не мог исправник не знать, что Сиволапов приезжал в Сомовск. Городовой ещё не успел поставить ноги на перрон, а главе уездной полиции это уже стало известно. А врёт, чтобы снять с себя всякую ответственность. Ловчит, старый прохиндей! Пригрелся здесь между пахнущей бессарабской айвой свининой и цветными наливками. На этой должности, как было известно Меркурию, Бабенко сидел вот уже двенадцать лет. Значит, устраивал начальство.

– А вы говорили, будто бы Коломятов в Татаяре! Нет, это вы там обознались.

– Да я уже понял, – кивнул Кочкин, – агенты что-то напутали, но я им, приеду, задам!

Исправник на это ничего не сказал, только одобрительно мотнул головой.

В Сомовске, по мнению Кочкина, делать больше было нечего. Правда, не всё здесь ясно до конца и, по-хорошему, Коломятова нужно было поместить под стражу, но таких полномочий у Меркурия не было, и поэтому он решил возвращаться в губернию.

В Татаяре Меркурия с нетерпением ожидал начальник сыскной. Только чиновник особых поручений переступил порог кабинета фон Шпинне, как тот набросился с вопросами.

– Ну? Я надеюсь, ты не зря съездил в Сомовск?

– Это, Фома Фомич, вам решать, – садясь на своё обычное место – ситцевый диванчик, – вяло ответил Кочкин.

– Туманные ты говоришь слова, Меркуша! Рассказывай!

– Начнём с Коломятова. Он сейчас находится в Сомовске и, как я смог выяснить, никуда не выезжал!

– Значит, он постоянно был в Сомовске?

– Не совсем так. Коломятов, как вам известно, становой пристав, и ему приходится мотаться по волостям… Правда, в те дни, когда убили Сиволапова, Коломятов болел. Доктора не вызывал, прислуги у него нет, живёт один…

– Стало быть, никто не может подтвердить, что он был дома? – спросил фон Шпинне.

– Никто, – кивнул Меркурий. – Однако до Татаяра путь неблизкий… Маловероятно, что пристав приезжал сюда! Мне так показалось, он вообще не имеет к нашему делу никакого отношения.

– Ты так думаешь? – Начальник сыскной провёл ладонью по затылку. Этот вопрос прозвучал даже не как вопрос, а как утверждение.

– Я, конечно же, могу ошибаться, но Коломятов, по моему мнению, не тот человек, который нам нужен.

– А Сиволапов к кому ездил в Сомовск? Разве это был не Коломятов?

– Коломятов! Да он и не отрицает, что Сиволапов гостил у него. Правда, когда я спросил, зачем его бывший подчинённый приезжал, пристав стал юлить, сказал, будто бы только проведать…

– Проведать? – Лицо фон Шпинне растянулось в улыбке.

– Я тоже не поверил, потому пришлось чуть нажать, и он мне, в конце концов, всё рассказал.

– Очень интересно. – Фома Фомич сплёл руки на груди и откинулся на спинку стула.

– Сиволапов, со слов пристава, приезжал за советом…

– Продолжай!

– Он спрашивал у своего бывшего начальника, как поступить в одном крайне щекотливом деле…

Начальник сыскной, блестя глазами, медленно кивнул, сообщая тем самым своему помощнику, что весь внимание. Кочкин продолжил:

– Сиволапов стал свидетелем того, как какой-то человек прятал отрезанную человеческую голову, и будто бы голова эта принадлежала женщине…

– Кто это был, известно?

– Нет! Сиволапов не называл имени, а сам пристав утверждает, что не горел желанием узнавать.

– Где этот человек прятал голову?

– Этого Коломятов не знает, хотя…

– Что? – ухватился за неуверенность Кочкина полковник.

– Возможно, он что-то недоговаривает… Однако утверждать ничего не буду. Вы же сами знаете, что иногда люди молчат не потому, что хотят что-то скрыть, а потому что не желают попасть в ещё больший переплёт.

– Да, да… – пробубнил Фома Фомич и задумался. После непродолжительного молчания полковник сказал:

– Если предположить, что Коломятов не приезжал в Татаяр, то кто тот человек, которого наш агент принял за станового пристава? Кто эта женщина? Ведь мы до сих пор так и не установили, женщина это или всё-таки переодетый мужчина.

– Единственный способ выяснить – задержать, и тогда мы точно сможем сказать, кто есть кто.

– Но мужчина-то пропал. Последним его видел агент Демидов. Человек, которого мы считали становым приставом Коломятовым, вошёл в дом вдовы Якушевой и потом оттуда не выходил, вместо него вышла женщина, похожая на этого мужчину… Но больше всего меня, конечно же, смущает твой рассказ об отрезанной женской голове…

– Почему?

– За последнее время у нас не было убийств женщин. Кроме того, помнишь, удушение, которое мы вначале приняли за убийство, а потом разобрались, что она сама на себя руки наложила. Да и голова-то там была на месте. И слухи никакие не ходили… Поэтому мне эта история кажется странной. Возникают вопросы: откуда она взялась и почему её кто-то прятал?

– Должен с вами не согласиться, – возразил Кочкин. – То, что мы не находили обезглавленного женского трупа, ещё не означает, что его нет! Возможно, какая-то барышня была похищена, убита и обезглавлена…

– Думаешь, нам нужно обратить внимание на всех без вести пропавших?

– Конечно. Может быть, там и спрятан ответ! – кивнул Меркурий.

Начальник сыскной задумался. Он повернулся к окну, уставившись в него тусклым, рассеянным взглядом. О Кочкине Фома Фомич, казалось, забыл. Так прошло несколько минут. Меркурий и не думал напоминать о себе. Затем фон Шпинне встрепенулся, пересел на диван рядом с чиновником особых поручений.

– Знаешь, мне нужно будет поговорить с одним человеком…

– С кем? – заинтересованно вытянул шею Меркурий.

– С пядниковской прислугой, с горничной или кто она там у них, которая утром обнаружила тело купца. И сделать это необходимо как можно быстрее… Правда, мне сказали, что она уехала в деревню к родственникам, но я надеюсь, уже вернулась, столько дней прошло.

Чтобы доставить сенную девку Палашку в сыскную, на Красную отправился сам Кочкин. Фома Фомич решил не доверять это агентам.

Через сорок минут чиновник особых поручений вернулся в сыскную один.

– Что? – торопливо спросил начальник. – Ты её не нашёл?

– Нет! – коротко ответил Меркурий. – У Пядниковых мне сказали, – он медленно направился к дивану, сел, – что она до сих пор не вернулась!

– Как уехала после смерти Пядникова, так и не вернулась! – фон Шпинне вскочил со своего места. Заметался, забегал по кабинету. Остановился возле дивана, на котором сидел Кочкин, и, потирая руки, проговорил: – А вот, похоже, и отыскалась отрезанная женская голова.

– Вы думаете, что Сиволапов на самом деле видел в салоне восковых фигур отрезанную женскую голову и что она принадлежит пядниковской прислуге? – спросил, проводя ладонью по голове, Кочкин.

– А почему нет? – воскликнул начальник сыскной.

– Но ведь Сиволапов если он видел эту голову, то видел её накануне смерти купца, а как мы знаем, тело Пядникова нашла Палашка. Значит, она была жива и эта отрезанная голова никак не может ей принадлежать.

Фома Фомич кивнул, сел рядом с чиновником особых поручений, заглянул ему в глаза:

– Откуда мы знаем, что тело Пядникова обнаружила Палашка?

– Со слов… – Меркурий запнулся на полуслове, забегал глазами из стороны в сторону и озадаченно посмотрел на сидящего рядом с ним Фому Фомича. Тот ожидал ответа. Но Кочкин молчал, он не знал, что сказать. Неожиданно для себя осознал, что они, по сути, ничего не знают о деле Пядникова.

– Так с чьих слов мы это знаем? – настаивал фон Шпинне.

– Ну, как я понял… – Кочкин вскинул голову, выпрямился, придавая себе более уверенный вид, – это мы, вернее вы, Фома Фомич, узнали от доктора Викентьева.

– Нет, нет, – заторопился с отрицанием слов своего чиновника особых поручений начальник сыскной. – Доктор Викентьев ничего подобного не говорил; если он что-то и упомянул, то, скорее всего, это были слова о прислуге. То есть тело обнаружила прислуга, а имени он не упоминал. А что касаемо Палашки, то о ней я узнал, когда посещал салон восковых фигур, на следующий день после визита Викентьева в сыскную. Мне о ней рассказал, вернее упомянул, тамошний приказчик Клим. Сказал, что она уехала навестить родственников в деревню… Так-так… – Фон Шпинне замолчал, прихлопнул ладонью по ситцевой обивке дивана, резко встал и вернулся за стол, сел и, глядя уже издали на Кочкина, продолжил:

– Что получается, есть некая прислуга, зовут её Палашка, в доме Пядникова она занимается тем, что следит за порядком в салоне восковых скульптур, убирает там и, главное, по утрам сметает пыль с фигур. По утрам это логично, как раз перед открытием салона, стало быть она, эта самая Палашка, приходит туда первой. – Начальник сыскной с облегчением откинулся на спинку стула. – Вот и всё объяснение, это просто закономерный вывод: кто нашёл тело, тот, кто первым приходит в салон, – а кто приходит туда первым?

– Палашка! – проговорил Кочкин.

– Вот! – мотнул головой Фома Фомич. – Но на самом деле мы не знаем, кто обнаружил тело, – может быть, сенная девка, а может быть, и кто-то другой. Стало быть отрезанная женская голова, о которой тебе рассказал становой пристав Коломятов, может принадлежать и Палашке. Если это так, то нам просто необходимо отыскать эту голову…

– Тело? – подал голос с дивана Кочкин.

– Ну и тело, конечно! – кивнул полковник. – Меня, правда, одолевают сомнения, и встаёт вопрос – зачем?

– Что зачем? – не понял Меркурий.

– Я понимаю, кто-то убил прислугу, ну бывает. – Фома Фомич развёл руками. – Какая причина, будем разбираться; но зачем отрезать голову и потом таскать её ночью по салону? Какой в этом смысл? И главный вопрос, кто это делал? И зачем прятать отрезанную голову в салоне восковых фигур? Это же улика, и не просто улика, а улика страшная! – Фома Фомич замолчал, приподнявшись развернул стул к столу боком, снова сел и закинул ногу на ногу, щёлкнул пальцами. – Да, эта пропажа прислуги нам на руку. Под предлогом исчезновения Палашки мы сможем допросить всех, кто сейчас находится в доме Пядникова. Эта девка своим исчезновением развязала нам руки. И ещё мы, наконец, сможем побеседовать с убитой горем дочерью купца. Как её зовут, напомни, запамятовал…

– Людмила!

– Вот, поговорим с этой Людмилой! – Начальник сыскной энергично закивал. – Возможно, она нам что-нибудь прояснит в этом тёмном деле.

– Но если всё это окажется правдой, – начал Кочкин и тут же пояснил: – О Палашке, о том, что отрезанная голова принадлежит прислуге, – то получается, что Пядников, скорее всего, умер по естественным причинам, а Сиволапов хотел шантажировать кого-то другого. И не в связи со смертью купца, а в связи со смертью Палашки!

– Да всё может быть, – с тяжёлым вздохом проговорил фон Шпинне, – но даже то, что сенная девка может быть, предположительно конечно, убита, не объясняет воск в руке мёртвого Пядникова.

Начальник сыскной полиции решил сам навестить дочь недавно умершего купца Пядникова. Формальным поводом, как мы помним, была пропажа сенной девки Палашки, родственники которой якобы подали в сыскную прошение о поиске. На самом деле не было никакого прошения, да и о родственниках пропавшей девки никто не слышал. Были даже сомнения в том, что они вообще существуют. Но на что только не пойдёшь ради торжества истины и справедливости!

Встретился Фома Фомич с Пядниковой в доме на улице Красной. Людмила приняла полковника в бывшем кабинете своего отца. Правда, эту комнату с трудом можно было назвать кабинетом, она походила на место для отдыха: два больших кожаных дивана с высокими ясеневыми спинками, четыре массивных, под стать диванам, кресла, шкафы с посудой и напитками, на окнах – тяжёлые тёмно-зелёные шторы. Книги? Об этом здесь даже не слышали!

Людмила оказалась тоненькой, хрупкой молодой женщиной, совсем не похожей на ширококостного отца. Глядя на такую разницу, у людей всегда возникают сомнения – а точно ли эта особа была дочерью своего отца? То, что выяснил фон Шпинне о Людмиле, можно пересказать в двух словах. Мать умерла во время родов. Отец дочкой не занимался, отдал на воспитание в закрытый пансион. На лето отправлял за границу, только бы под ногами не путалась. Когда дочь выросла и вошла в возраст невесты, забрал из пансиона домой. Как утверждала молва, отношения у Людмилы с Иваном Христофоровичем были натянутыми. Обращалась дочь к отцу только по имени-отчеству, но это и понятно, она его совсем не знала. Пядников никогда не навещал её в пансионе. Сам Иван Христофорович держался с дочерью холодно, – поговаривали, не мог простить ей смерти жены. С отцом Людмила прожила год или два – и вот его не стало. Это было для неё настоящей трагедией, и не потому, что отец умер, просто никогда раньше она не сталкивалась с мёртвыми, никогда не была на похоронах. Все эти новые хлопоты были для неё крайне неприятными. Скорбела ли она по отцу? Может быть. Но опять же, по слухам, особой скорби не предавалась, а на восьмой день и вовсе надела белое платье, ну хорошо, почти белое – светло-голубое, но для траурных дней всё равно слишком! Одни это связывали с тем, что ей наплевать на отца и на обычаи, другие в оправдание сказали: «Она просто не знает, что такое траур и сколько его нужно носить». Когда ей всё объяснили, она снова облачилась в чёрное платье, в котором и встретила начальника сыскной.

Фома Фомич вошёл в кабинет и остановился у дверей. Окинув быстрым взглядом убранство комнаты, с лёгким поклоном представился:

– Начальник губернской сыскной полиции полковник фон Шпинне.

– Проходите, господин фон Шпинне, присаживайтесь! – Голос у Людмилы оказался чистым и звонким, как у ребёнка. Фамилию Фомы Фомича она произнесла без малейшего затруднения.

– Извините, что отрываю вас от дел, но служба, она требует… – проговорил начальник сыскной ритуальные слова, мол, мы-то сами не виноваты, нам даже совестно вот так вот приходить и что-то спрашивать, но быть неприятным визитёром – это судьба каждого полицейского.

– Да нет, ничего, я всё понимаю, присаживайтесь! – Людмила указала на обтянутый голубым в тонкую полоску шёлком стул. – Итак, о чём вы хотели поговорить со мной?

После того как начальник сыскной уселся, Пядникова тоже присела на край огромного дивана. Светло-зелёные глаза Людмилы были похожи на чуть вытянутые ядра миндаля, это добавляло ей не только привлекательности, но и какой-то изысканности.

– Да дело пустяшное, – легко взмахнул рукой фон Шпинне, – речь пойдёт о вашей прислуге…

– О какой? – тотчас переспросила Людмила. Эта торопливость не понравилась Фоме Фомичу, он вообще не любил торопыг, но и тех, кто слишком долго запрягает, он тоже не жаловал.

– О сенной девке Палашке или, говоря официально, о Прасковье Курносовой, служившей у вас в доме.

– Что с ней? – Людмила посмотрела на Фому Фомича с наивной простотой. Начальник сыскной прекрасно знал, что подобную наивность могут изображать и хитрые, расчётливые люди. Но он не спешил относить дочь Пядникова к последним, хотя полковника насторожил её вопрос. Или она действительно не знает о пропаже Курносовой, или знает, но притворяется. – Совершила какой-нибудь неблаговидный поступок или, не дай бог, преступление?

– Нет, нет! – успокаивающе поднял руки полковник и улыбнулся. – Дело в другом: понимаете, Прасковья Курносова пропала. А вы разве ничего об этом не знаете? – Взгляд начальника сыскной был ещё наивнее, чем у хозяйки. Людмила даже удивилась тому, что у полицейского может быть такой взгляд. Она знала о служителях закона только то, что они грубы, нахальны и от них разит хромовой кожей, дегтярным мылом и ещё махоркой.

– Пропала?

– Да! А вы, повторюсь, ничего об этом не слышали? – В голосе Фомы Фомича слышалось удивление и сочувствие.

– Слышала что-то, – Людмила подняла руку и перебрала пальцами в воздухе, – но, признаюсь, не придала этому никакого значения. У меня сейчас и без того хлопот много, – пожала плечами она.

– Но почему никто не сообщил о её пропаже в полицию? – Начальник сыскной вопросительно выгнул брови.

– Я же вам говорю, – Людмила наморщила лобик, – у меня было много хлопот…

– О вас сейчас речь не идёт. Почему в полицию не обратился ваш управляющий? Или кто там у вас заведует прислугой?

– Наверное, по той же причине – не до того было! И его можно понять…

– Можно. Однако со дня похорон вашего батюшки прошло уже достаточно времени…

– Вы же откуда-то узнали, значит – кто-то вам это сообщил, кто-то из… – Она замолчала, подняла глаза к потолку. – Управляющий!

– Да в том-то и дело, что никто из ваших нам ничего не сообщал, а пришёл я сюда, потому что родственники Курносовой подали на моё имя прошение о розыске, где, и вам будет это интересно узнать, почему-то в её пропаже обвиняют вас… – Фон Шпинне обеими руками указал на Людмилу.

– Меня? – Глаза Пядниковой округлились, она прижала ладони к груди. – Позвольте, – её глаза беспокойно бегали из стороны в сторону, – но как я могу быть причастна к её пропаже? Это какая-то глупость несусветная.

– Я вас понимаю, однако вашу невиновность нельзя объяснить родственникам. Они заладили одно и то же: «Виновата, и всё!»

– И вы пришли меня арестовать? – со смехом в голосе спросила Людмила, хотя глаза её при этом не смеялись.

– Нет! – отвёл голову назад фон Шпинне. – Я пришёл, чтобы расспросить вас и прочих, кто проживает в этом доме. Возможно, кто-то что-то знает. Возможно, она, перед тем как пропасть, что-нибудь кому-нибудь говорила, делилась планами. Возможно, высказывала какие-то обиды или угрозы. Ведь не могла же она пропасть и ничего никому не сообщить?

– Скажу только за себя, мне она ничего не говорила. Я, если честно, даже лицо её плохо помню, а беседовать с ней мне и вовсе не приходилось…

– А чем она занималась в доме, вы знаете?

– Она следила за порядком в салоне восковых фигур, от которого я, к слову, хочу избавиться… – Людмила замолчала. В глазах её мелькнула догадка. – Может быть, она потому и пропала? Узнала, что вскорости салон будет продан и у неё не будет занятия, обиделась и ушла.

– Это похоже на правду, – согласился фон Шпинне и тут же со вздохом добавил: – Но куда она могла пойти?

– Не знаю, может, к родственникам?

– Да в том-то и дело, что нет её там, ведь родные же и забили тревогу. Подняли всех на ноги, вот нас – полицию, даже писали губернатору! – вскинул руку фон Шпинне.

– Куда же она в таком случае делась? – поинтересовалась Людмила.

– Может, её похитили?

– Похитили? – Пядникова уставилась на фон Шпинне возмущённо-вопросительным взглядом, как бы говорящим: кто и зачем мог похитить сенную девку? Это оскорбительно, когда похищают прислугу и не трогают хозяйку!

– У меня просто нет другого объяснения столь загадочной пропаже. Однако, если подумать, оно не лишено смысла. Может, Палашка что-то знала или видела…

– Да что она могла знать? – отмахнулась от такого предположения Людмила.

– А вы сами что думаете, куда подевалась ваша прислуга?

– Нет, здесь я вам не помощница! Мне трудно сказать. Могу только предположить, но поскольку о жизни мало что знаю, все мои предположения будут похожи на те французские романы, которые я читала в пансионе.

– Однако малое знание жизни не мешает вам утверждать, что прислугу не могли похитить! – кольнул Людмилу взглядом фон Шпинне. – Я хоть и не большой любитель подобного чтения, всё, знаете ли, недосуг, но, мне кажется, во французских романах очень часто похищают девушек.

– Ну, там это связано прежде всего с некоторой романтичностью. Девушку похищает возлюбленный или его доверенные друзья, а не злодеи… Мне трудно представить, что у Палашки был какой-то возлюбленный.

– Почему? Вы полагаете, слуги не способны влюбиться? – со скрытым ехидством в голосе спросил фон Шпинне.

– Вы думаете, будто я чёрствая, ничего не чувствующая особа, но это не так, я хотела сказать совсем другое…

– Что?

– Конечно, Палашка могла влюбиться, – говоря это, Людмила слегка поморщилась, – возможно, в какого-нибудь приказчика из соседней лавки, каретника или ещё кого. А это люди, не способные на похищение. Я, признаться, думала, что это недоразумение вскорости само собой разрешится…

– Вы надеялись, что Курносова просто отыщется?

– Да! Но теперь вижу, дело поворачивается совсем другой стороной.

– Это верно, – кивнул фон Шпинне, – и мне придётся провести расследование!

– А разве нельзя как-то обойтись без него?

– Другими словами, вы хотите меня спросить, нельзя ли не искать Курносову? Отвечу – нет, искать надо, родственники требуют. А они такие, что и до самого министра внутренних дел дойдут! – Фон Шпинне указал пальцем в потолок.

– Какая жалость, что вам придётся этим заниматься! – воскликнула Людмила.

– Почему жалость? Это наша работа, и мы её должны выполнять! – заметил фон Шпинне.

– А что вы подразумеваете под словом «расследование»?

– Прежде всего, опрос тех, кто так или иначе знал Курносову, кто с ней сталкивался, разговаривал, кого она считала своими друзьями…

– А зачем? – наивно спросила Людмила.

– Чтобы выяснить её душевное состояние перед пропажей. Возможно, она что-то кому-то говорила, с кем-то делилась, открывала какие-то тайны…

– И вы надеетесь, что тот, с кем она откровенничала, всё вам расскажет?

– Я не надеюсь, я в этом уверен! – с улыбкой произнёс фон Шпинне. – Когда кто-то пропадает, люди вокруг становятся разговорчивее, их даже не нужно тянуть за язык, уж поверьте мне. А молчать будут лишь те, кто так или иначе повинен или замешан в её пропаже. Поэтому я хочу просить вас о любезности позволить мне опросить ваших слуг и прочих, кто знал Курносову.

– Да, конечно, я не вижу никаких препятствий, – энергично кивнула Людмила. – Я понимаю, моё согласие – это всего лишь формальность. И даже если бы я его вам не дала, вы всё равно найдёте способ поговорить с моей прислугой. Ведь верно, полковник?

– Верно! – подтвердил Фома Фомич.

Бывшая воспитанница пансиона была сообразительна.

– Повторюсь, у меня нет возражений, делайте то, что считаете нужным, меня только удивляет…

– Что?

– Неужели наша полиция с таким же усердием ищет всех пропавших и, более того, в этом принимает участие лично начальник сыскной?

– Вы правы, с таким усердием мы ищем не всех, далеко не всех, а только тех, о ком нас официально просят. Что же касаемо личного участия, так это мои взгляды на службу. Одни начальники считают для себя зазорным пачкать руки в повседневной работе, а я вот – нет! Надо поддерживать форму. Со временем нюх притупляется, особенно когда постоянно сидишь в кабинете и роешься в бумагах. А он необходим в поисках преступников!

– Но разве пропажа прислуги – это преступление?

– Бывает по-разному. Но в любом случае нам нужно разобраться.

– Понятно! – несколько растягивая слово, проговорила Людмила.

– Но прежде чем расспрашивать вашу прислугу, я хочу задать несколько вопросов вам, если позволите?

– Задавайте!

– Курносова во время уборки в салоне могла чего-нибудь испугаться?

– Чего? – вопросительно уставилась на Фому Фомича Пядникова.

– Даже не знаю… В вашем салоне стоит два десятка фигур… – Фон Шпинне взмахнул руками. – И приходить туда по темноте… Тут, пожалуй, и побывавший на войне мужчина может испугаться, а деревенская девка – и подавно. А как она справлялась с работой, не просилась ли на другую службу?

Людмила задумалась:

– Нет, насколько я помню, не просилась. Работу свою знала и выполняла добросовестно, никакой пыли и грязи, а это для нас главное. А что она при этом испытывала, страх или счастье, мне, если говорить правду, было всё равно! Да я и не знала о её возможных на этот счёт терзаниях.

– Кто теперь убирает в салоне?

– Что?

– Я спрашиваю, кто теперь убирает в салоне? Ведь должен же там кто-то наводить порядок. Курносова исчезла, но, несмотря на это, жизнь не остановилась, пыль продолжает оседать…

– Точно не знаю, нужно спросить у нашего управляющего Фёдора Васильевича Уньковского, он всем ведает.

– А вы сами, Людмила Ивановна, когда-нибудь слыхали, что фигуры в вашем салоне по ночам оживают? – спросил не то в шутку, не то всерьёз начальник сыскной.

– Глупости! – резко ответила Людмила, может быть даже очень резко. – Мало ли что тёмные люди говорят? У них язык без костей, вот они и плетут… Где же ещё, как не в салоне восковых фигур, может происходить всякая чертовщина…

Фома Фомич слушал Людмилу и удивлялся, как быстро она из благовоспитанной выпускницы пансиона начала превращаться чуть ли не в базарную торговку.

– Да! – кивнул фон Шпинне. – Наш человек излишне суеверен, вот и мерещится разное. Однако почему я вас об этом спрашиваю. Дело в том, что ко мне приходил один мещанин, не буду называть его имени, и кое-что мне рассказал. С его слов, он возвращался поздно ночью домой, шёл по Красной, остановился прикурить, как раз возле окон вашего салона… И вот этот человек утверждает, что видел, как кто-то ходил по салону, а время, напомню, было позднее, далеко за полночь. Вы не знаете, кто это мог быть?

– Это, по всей видимости, ходил отец, он по ночам прогуливался по дому…

– А зачем?

– Этого я не знаю.

– И вы его никогда об этом не спрашивали?

– Спрашивала, он обычно отшучивался, говорил, что мне это привиделось.

– А вы откуда узнали, что ваш отец по ночам бывает в салоне?

– Я не совсем понимаю вопрос. Как откуда?

– Ну, кто вам сказал об этом?

– Кто-то из прислуги.

– Вы не помните кто?

– Нет!

– И вы вот так сразу поверили и пошли к отцу спрашивать о ночных прогулках? – Начальник сыскной старался говорить мягко, чтобы не спугнуть Пядникову.

– Нет, я не поверила, потому и пошла туда ночью…

– И что вы там увидели?

– Что увидела? – машинально переспросила хозяйка. – Отца или кого-то сильно на него похожего! Я ведь, как и всякая женщина, жуткая трусиха, потому и не подходила слишком близко. Утверждать, что это был именно он, не буду, видела издали… К тому же, напомню вам, это была ночь.

– Вы уж извините меня за настойчивость и любопытство, но как можно было видеть его издали, с улицы?

– Нет, из нашего длинного коридора, который ведёт к стеклянной двери. Вот через эту дверь я его и видела. Думаю, что-нибудь подобное могла видеть и Курносова, потом испугаться и убежать.

– Да дело в том, что она исчезла, или, как вы говорите, убежала, уже после того, как Иван Христофорович умер. Это что же выходит, Курносова видела в салоне мёртвого?

– Нет, я не это хотела сказать! – начала перечить сама себе Пядникова. – Она увидела его в салоне раньше, когда он был ещё жив!

– А испугалась только после его смерти?

– Вы меня совсем запутали. Я не знаю, почему она убежала и куда. Это всё всего лишь мои предположения, и не более того. Не принимайте мои слова всерьёз, я ведь могу и ошибаться.

– Мне не воспринимать всерьёз все, что вы мне сказали в течение нашего с вами разговора, или только ваши последние слова? – спросил фон Шпинне с едва заметной и по этой причине раздражающей улыбкой.

– Только последние! – чуть испугавшись, ответила Людмила.

– Да, мы все можем ошибаться, в том числе и тот человек, который видел, как кто-то ночью ходил по салону…

– Я ведь уже пояснила вам, что это был отец! – с нажимом произнесла Пядникова.

– Вы в этом уверены?

– Да!

– Но ещё несколько мгновений назад вы утверждали, что не можете с большой долей вероятности говорить, что человек, которого вы видели в салоне, – ваш отец!

– Опять вы меня путаете!

– Боюсь, уважаемая Людмила Ивановна, это не я вас путаю…

– Хотите сказать – я сама запуталась?

– Я этого не говорил!

– Но подумали!

– Нет, я думал о другом. Тот человек, свидетель, утверждает, что видел в салоне именно вашего отца…

– Вот… – начала Людмила, но фон Шпинне мягко остановил её.

– Я ещё не закончил. Весь фокус в том, что свидетель видел ещё что-то… – Начальник сыскной демонстративно замолчал.

– Что? – лицо Пядниковой вытянулось, она подалась вперёд и даже приоткрыла рот. – Что он там видел?

– Вас, похоже, это заинтересовало! – бросил фон Шпинне. – Не буду тянуть с ответом и скажу, он видел ещё одного человека. Это была женщина…

– Может быть, это была я? – спросила Людмила.

– Вы? Но свидетель утверждает, что женщина в салоне о чём-то говорила с вашим отцом. Правда, он не смог рассмотреть её лицо…

– Нет, мы не разговаривали, значит, это была какая-то другая женщина…

– Может быть, Палашка?

– Нет, – как от дурного запаха сморщила нос Людмила, – вряд ли отец стал бы говорить ночью с прислугой. Да и потом, что она могла делать там в такое время?

– Я надеялся, что вы мне сможете ответить, а получается, вы тоже ничего не знаете. И всё-таки… Людмила Ивановна, может быть, вам известно о какой-нибудь женщине, с которой ваш отец мог бы разговаривать ночью в салоне?

– Нет! – категорически заявила Пядникова.

– Даже слухи не доходили до вас?

– Я, если говорить честно, вообще слышу об этом впервые.

– А вы можете допустить, что у вашего отца была какая-то женщина?

– Даже не знаю, ничего определённого сказать не могу.

– Мне, поверьте, неприятно об этом спрашивать, но, возможно, у вашего отца были какие-нибудь отношения с Курносовой?

– О каких отношениях вы говорите? – Лицо Людмилы сделалось злым.

– О тех самых, какие бывают между мужчиной и женщиной.

– Даже если бы подобные отношения были, я ничего бы вам не сказала, потому что считаю такие разговоры делом низким! – заключила Пядникова.

– Да, да! – кивнул фон Шпинне. – Мне, признаться, тоже не очень приятно задавать подобные вопросы, но, сами понимаете… – Начальник сыскной снова сослался на службу, присягу, требования начальства и жалобы родственников Курносовой.

– Понимаю! – Людмила решила согласиться с начальником сыскной, надеясь на то, что он в конце концов оставит её в покое.

После беседы с Людмилой начальник сыскной отправился на поиски Уньковского. С подсказки дворового работника нашёл управляющего в каретном сарае, где тот распекал нерадивых конюхов.

– Да куда же вы смотрите, рожи окаянные? Что же вы, убийцы, делаете? Да если у вас кони будут содержаться в таком виде, через полгода тут не будет ни одного, даже самого захудалого коняги… А я вот возьму, да и вычту из вашего жалованья!

– Из жалованья нельзя! – хрипло возразил ему кособородый конюх в синей, неподпоясанной рубахе.

– Это почему же? – с тонкой фальшивой учтивостью в голосе спрашивал управляющий.

– Жалованье – это святое, его не трожь! – ответил конюх.

– А позволь спросить, что у тебя можно взять, кроме жалованья? Ведь у тебя, черта бородатого, ничего другого нет!

– Вот и не бери, а то, не ровён час…

– Что?

– Всякое случается… – вильнул глазами конюх и замолчал.

– Ты мне угрожаешь?

– Нет. Просто говорю, что всё может случиться. Даже с управляющим.

Начальник сыскной, слушая этот разговор, подумал, что слишком вольготно живётся конюхам в доме Пядникова.

– А мне показалось, что угрожаешь!

– Нет, нет! Пророчествую, будущее предсказываю, – то ли юлил, а то ли издевался над начальником работник.

Управляющий уже собрался что-то ответить на слова конюха, но начальник сыскной не дал ему этой возможности, шагнул вперёд и тихо проговорил:

– Прошу прощения…

– Да! – Управляющий повернулся к вошедшему.

– Я ищу Уньковского Фёдора Васильевича и буду вам благодарен, если поможете мне его найти.

– Позвольте спросить, а кто им интересуется?

– Его спрашивает начальник сыскной полиции, барон фон Шпинне.

– Я Уньковский, что вам угодно? – Нельзя сказать, чтобы управляющий сильно удивился приходу полиции.

– Позвольте мне пригласить вас выйти из сарая, на воздухе разговаривать будет намного лучше и приятнее…

– Да, да, конечно! – с готовностью кивнул Уньковский. На его чопорном лице с маленькими подкрученными усиками застыла гримаса тупой учтивости, и было непонятно – удивлён он, напуган или ему всё равно.

Они вышли из каретного сарая под любопытными взглядами конюхов и подсобных рабочих, в глазах которых читалась плохо скрытая радость, что их мучитель – управляющий – получит по заслугам. А то ишь чего задумал, из жалованья вычитать. Где это видано такое!

Управляющий повёл начальника сыскной по хорошо утоптанному двору к скамейке, стоящей в тени тутового дерева.

– Это место вас устроит?

– Вполне! – кивнул Фома Фомич.

Когда они сели, Уньковский сказал:

– Итак, я вас слушаю!

– Вы слышали о пропаже некой Курносовой?

– Как-как? – захлопал глазами управляющий.

– Вам эта фамилия, судя по всему, ни о чём не говорит?

– Признаться – да, столько фамилий, все не упомнишь!

– Это сенная девка Палашка, вы знаете такую?

– Палашку-то, да, кто её не знает…

– Вы слышали о том, что она пропала?

– Как пропала?

– Это вы у меня спрашиваете?

– Ах да, вы тоже не знаете, – мотнул головой управляющий.

– Я, положим, знаю, но мне интересно спросить вас, Фёдор Васильевич. Вы слышали, что Палашка пропала?

– Да никуда она не пропадала! – чуть раздражённо, как человек, многократно отвечающий на один и тот же вопрос, проговорил управляющий.

– Если это так, то почему её нигде нет?

– Просто уехала куда-нибудь к родственникам…

– Это вряд ли! Они-то как раз и озаботились её пропажей. Так вы слышали о том, что она пропала?

Уньковский задумался. Потом перевёл взгляд на фон Шпинне и медленно, точно выбирая из большой кучи слов, сказал:

– Я не знал о пропаже, вернее думал, что она не пропала, а куда-то уехала…

– И никого не поставила в известность?

– Никого.

– Это нормально?

– Не знаю я… – вяло проговорил Уньковский.

– Вы сколько находитесь в этой должности? – холодно спросил фон Шпинне. Управляющий был либо туповат, либо хитроват. Хотя из опыта начальник сыскной знал, что нередко эти два, казалось бы, противоположных качества дружно уживались в одном человеке.

– Скоро будет как пять лет.

– А Курносова сколько занималась наведением порядка в салоне?

– С самого момента, когда этот салон появился…

– То есть?

– Уже три года как.

– Три года – срок приличный, – в задумчивости проговорил начальник сыскной. – И сколько раз за эти годы она позволяла себе вот так без спросу уехать?

– Ни разу; если ей куда нужно было, то она всегда спрашивалась. Палашка трусоватая, чтобы самоуправствовать, да и место боялась потерять…

– Почему же вас не насторожило то, что она исчезла?

– Да насторожило, – прошептал, оглядываясь, управляющий, – и я сразу же кинулся, да только… – Он замолчал.

– Что? – выдохнул фон Шпинне.

– Не велено было в полицию заявлять!

– Кем? – глаза начальника сыскной открылись шире.

– Этого я вам сказать не могу, – пробормотал Уньковский.

– Почему?

– Да потому что места своего лишусь!

– А вас, Фёдор Васильевич, не пугает то, что вы, не ответив на мой вопрос, можете лишиться свободы? – с тихой злобой в голосе спросил начальник сыскной. – Не думали, что можете быть привлечены к суду за недоносительство?

– Ну и что же мне делать? – растерянно завертел головой управляющий.

– Думайте сами, что для вас важнее – свобода или место?

– Конечно же, для меня свобода важнее! Но кто мог предположить, что Палашкой заинтересуется полиция? Ведь мы как думали – пропал маленький человек, да и не человек вовсе, а так – девка сенная, кому она нужна, кто про неё спросит?

– Итак, кто вам велел не заявлять в полицию?

– Ну, кто? Людмила Ивановна! – Управляющий говорил, отворотив лицо, точно стыдился запаха изо рта.

– Чем она это объяснила?

– Да тем и объяснила, что не до того полиции сейчас, чтобы ещё какую-то девку искать. Да я особо и не спрашивал – почему? Сказали – не надо в полицию, я и не пошёл… Моё дело меньше малого, что приказали, то и делай!

– А вы что думаете по поводу этой пропажи?

– Да мы люди простые, нам думать в тягость, от дум, как от щекотки, пользы нету! – сказал Уньковский, упираясь ладонями в лавку. – Вы, ваше высокоблагородие, не говорите хозяйке, что это я вам рассказал, а то осерчает и погонит меня в три шеи… Не выдавайте! – просительным тоном, как пономарь, пропел управляющий.

– Ладно! Но у меня к вам есть ещё вопросы, и вы должны на них ответить. В противном случае я не уверен, что смогу удержаться и не нарушить данное вам слово… – Кривая, бесовская, как показалось управляющему, улыбка коснулась губ начальника сыскной, и Уньковский понял, что попал в силки.

– Задавайте! – обречённо мотнул головой Фёдор Васильевич.

– У нас есть свидетель, который видел, как кто-то ночью ходил по салону. Это произошло, когда купец Пядников был ещё жив. Вы что-нибудь знаете об этом?

– Да! – с готовностью кивнул управляющий. – Это сам купец ночами в салон приходил и бродил среди фигур…

– Зачем?

– Кто его знает? Может, голос его туда звал…

– Какой голос?

– Люди говорят, будто бы иногда из салона голос слышали…

– Ночью?

– Да.

– Так, может быть, это сам Пядников разговаривал?

– Может быть, – согласился управляющий. – Я, признаться, побаиваюсь всего этого, потому меня в салон ночью не заманишь…

– А кто-то туда ходил?

– Да есть тут у нас один, Поликарпом зовут, дворовый человек, вот тот, по слухам, ходил ночью к окнам салона на спор, чтобы послушать голос…

– И что же?

– Говорят, слышал!

– А чей голос, мужской или женский? – понимая особенность момента, тихо спросил фон Шпинне.

– Не знаю.

– Поликарп этот не пропал, как Палашка?

– Нет, здесь он. Я потом, ежели пожелаете, могу вас к нему сводить, он вам всё и расскажет.

– Про голос в салоне мы поговорим, но чуть позже. А пока, Фёдор Васильевич, вот что мне скажите… Очевидец утверждает, что в салоне, кроме Пядникова, была ещё какая-то женщина. Вы что-нибудь слышали про это?

– Слышал, говорили люди. Иван Христофорович, покойный, зазнобу имел и вроде встречался с ней в этом салоне по ночам…

– А почему именно в салоне?

– Даже не знаю, говорить вам или не говорить? – в тревожном сомнении скосил глаза на Фому Фомича управляющий.

– Говорите!

– Слышал я, будто бы она неживая…

– Как это? – Полковник провёл кончиками пальцев по лбу.

– Сказывают, будто бы она – фигура!

– Купец Пядников влюбился в восковую фигуру?

– Да!

– Но это же явное сумасшествие! – воскликнул Фома Фомич, а сам почему-то вспомнил миф о Пигмалионе. Жизнь – очень странная штука.

– Да кто его знает, что это… Однако так говорят… Вот потому он, дескать, и ходил туда по ночам.

– А как же объяснить голос, который некоторые слышали?

– Да это вроде фигура и говорила! – сделал большие глаза управляющий.

– Фигура? – переспросил фон Шпинне и рассмеялся. – Да разве подобное возможно?

– А кто его знает, что возможно, а что нет? – вопросом на вопрос ответил Уньковский.

– Но ведь это мистика! Вы что же часто в своей жизни сталкивались с чем-то необъяснимым?

– Я не сталкивался, – признался управляющий, – а вот другие – да!

– А можно ли им верить?

– Ну, это дело каждого, – ответил Уньковский.

– А вы сами верите в то, что с Пядниковым разговаривала фигура?

– Бывает, верю, а бывает, что и нет! Когда как. – Управляющий задумался и чуть погодя добавил: – Но чаще, конечно, верю!

После разговора с управляющим Фома Фомич направился в сыскную. Пролётку отпустил, а сам решил прогуляться по городу, день, наудачу, выдался замечательный, солнечный и не очень жаркий, дул несильный северо-восточный ветер, сбивая зной и принося прохладу с Уральских гор. По дороге он размышлял над услышанным: о голосе в салоне восковых фигур, о влюблённости купца, потом решил это всё пока отринуть и вернуться к Коломятову.

Придя на улицу Пехотного капитана, первое, что сделал начальник сыскной, – это через дежурного вызвал к себе агента, который первым заявил, что видел станового пристава Коломятова в коридоре возле квартиры Сиволапова. Фома Фомич знал, что начинать распутывать свалявшийся клубок шерсти, который они называют делом Пядникова, надо именно с беседы с этим агентом.

Агент Бобриков уже через несколько минут сидел перед фон Шпинне на свидетельском стуле и разглядывал сбитые носки своих ботинок, точно это было сейчас самым важным для него делом. С виду он казался спокойным, вернее волновался, но не более других агентов, вызванных к начальнику. Фон Шпинне не торопился начинать беседу, он даже не смотрел на подчинённого, занимаясь тем, что перекладывал бумаги. Брал из большой кипы и сортировал: один лист отправлялся в стопку, которая находилась слева, а другой – в стопку справа. После того как прошло минут пять, а может быть и больше, начальник сыскной заговорил.

– Ну, здравствуй, Бобриков, как тебя зовут, напомни! – оторвался он от бумаг.

– Здравствуйте! – вздрогнул от неожиданности агент. – А зовут меня Дмитрием, но можно и просто – Митька…

– Позвал я тебя, Дмитрий, вот по какому поводу… – Начальник сыскной замолчал, раздумывая, как быть с бумагами, затем взял со стола левую стопку и положил её на правую, и всё это водрузил на большую кипу, после чего, облокотившись на стол, уставился на удивлённого агента. – Это ведь ты ездил в Сомовск, когда следил за Сиволаповым?

– Но я ездил туда не один, а с Тимофеем Головнёй, и он был старшим.

– С Головнёй? – Начальник сыскной пристально посмотрел на агента. – А вы с ним, часом, не родственники, что-то обличия у вас похожие? – Надо заметить, что Бобриков даже близко не был похож на Головню.

– Нет! – заулыбался Бобриков. – Мы не родня, я с другим агентом в родственниках хожу…

– И с кем же это?

– С Демидовым!

– Так он вроде сирота! – сказал тихо фон Шпинне.

– Ага, – согласился Бобриков, – у него ни отца, ни матери, но другие-то родственники имеются. А вот Головня…

– О Головне потом поговорим, – перебил агента начальник сыскной, – сейчас речь о тебе. Ведь это же ты опознал станового пристава Коломятова в коридоре доходного дома, где жил Сиволапов, помнишь его?

– Кого? – не понял агент.

– Коломятова!

– Я лица не забываю! У меня память на это хваткая, как кого увижу, так и запоминаю…

– Не торопись хвалиться! – остановил его Фома Фомич. – Итак, вернёмся к тому моменту, когда ты увидел человека в коридоре дома, где жил Сиволапов, и сразу же понял, что это становой пристав Коломятов из Сомовска? Так?

– Да! – уверенно кивнул Бобриков и через мгновение добавил: – Только этот был без усов!

– Я тебя правильно понял, тот Коломятов, которого ты видел в Сомовске, был с усами, а этот Коломятов – в Татаяре – без усов? – задавая этот вопрос, начальник сыскной кидал указательным пальцем из стороны в сторону.

– Да, тот в уезде был с усами, а этот без усов, но в остальном как две капли воды… Да нет, что я такое говорю, это один и тот же человек.

– Ага! – кивнул Фома Фомич. – А скажи мне, братец, какие усы были у Коломятова, когда ты видел его в Сомовске?

– Как какие? – непонимающе дёрнул головой Бобриков.

– Ну, по форме какие были усы у Коломятова, – скажем, на малороссийский манер, обвислые и унылые, или же такие гвардейские, бравые – концы вверх?

Бобриков задумался, занервничал, принялся то расстёгивать, то застёгивать верхнюю пуговицу пиджака.

– Ну, ты что же, не помнишь, какие у Коломятова были усы, а только что хвалился тут, мол, памятливый, только раз глянул, и шабаш, на всю жизнь запомнил!

– Так это я про лица, а усы… – Он замолчал и опустил взгляд.

– Лица ты помнишь, а усы нет? Правильно?

– Да! А усы, я вспомнил, были такие, концы вверх…

– Гвардейские! – улыбаясь, сказал полковник.

– Да!

– А ты уверен, что в коридоре встретил именно Коломятова?

– Уверен! – проговорил агент, но начальник сыскной услышал в голосе Бобрикова какое-то сомнение.

– Видишь ли, Дмитрий, дело обстоит следующим образом. – Он внимательно взглянул на агента. – Меркурий Фролыч Кочкин, ты его знаешь, недавно ездил в Сомовск. После того как там побывали вы с Головнёй, который был у вас старшим. Нашёл там станового пристава Коломятова и выяснил, что пристав не покидал уездный город! Иными словами, он не приезжал в Татаяр…

– А может, пристав врёт? – испуганно глядя на полковника, стал предлагать свои объяснения Бобриков.

– Были такие сомнения. Но есть свидетели, что Коломятов в то время, когда ты видел его возле квартиры Сиволапова, находился в Сомовске. Да, тут может быть путаница: одни говорят – Коломятов в Сомовске, другие, – начальник сыскной повёл головой в сторону агента, – утверждают, что видели Коломятова в Татаяре, однако… Есть одна странность.

– Какая? – размашисто вытер нос агент.

– Усы! Ты говорил, когда видел Коломятова здесь у нас в Татаяре, у него не было усов, верно?

– Да, не было, но ведь он мог их сбрить…

– Верно! – кивнул начальник сыскной. – Но у настоящего Коломятова, которого Меркурий Фролыч отыскал в Сомовске, усы на месте! Кочкин проверил – настоящие! – соврал фон Шпинне.

– Но я видел его в коридоре…

– Здесь остановись, – кого ты видел в коридоре?

– Коломятова!

– Почему ты решил, что это и есть Коломятов?

– Похож, сильно похож!

– А вот Кочкин, который видел и того, которого ты принял за Коломятова, и самого Коломятова, утверждает, что они мало похожи друг на друга, а без усов и вовсе сходства нет. Ну, может быть, рост одинаковый да походка чем-то сходная, и это всё! – Фон Шпинне знал, что Кочкин не видел человека, которого принимали за Коломятова, но намеренно вводил Бобрикова в заблуждение.

– Я не мог ошибиться! – уверенно заявил агент.

– Почему это ты не мог? Другие могут, а ты – нет! Ты это что же у нас – непогрешимый?

– Я точно помню этого Коломятова, – стоял на своём агент, – и я уверен, что человек, которого я видел у квартиры Сиволапова, и есть становой пристав Коломятов!

– А с кем тогда виделся в Сомовске и даже разговаривал с ним Кочкин? – спросил начальник сыскной. Ответ агента удивил его.

– С кем-то другим!

– Меркурий Фролыч, получается, врёт?

– Ну…

– Что «ну»? Кочкин говорит неправду?

– Получается, что так!

– Странно, все врут, и только ты один, заметь, говоришь правду!

– А кто это – все?

– Например, сомовский исправник Никифор Никифорович Бабенко, который познакомил Кочкина со становым приставом Коломятовым. Он тоже тогда врёт?

– Я не знаю… Может, он правду говорит…

– Э, нет, Дмитрий, получается, ты говоришь правду, и сомовский исправник тоже говорит правду. Но ты утверждаешь, становой пристав здесь в Татаяре, а исправник говорит, что становой в Сомовске. И выходит у нас с тобой – две правды, но двух правд быть не может, правда только одна. Из двух правд одна всегда ложь, и нам с тобой нужно разобраться, которая.

– А вы спросите у Головни, мы ведь с ним вместе в Сомовск ездили, он тоже Коломятова видел…

– Мы спросим, мы, конечно же, спросим. Если не забудем. А сейчас я спрашиваю у тебя: ты точно уверен, что человек, которого ты видел в доходном доме, где жил Сиволапов, становой пристав Коломятов?

– Уверен, точно! – Бобриков слегка раскраснелся, глаза слезились, но упорно стоял на своём.

Начальник сыскной тяжело вздохнул, он решил пока не дожимать агента.

– Хорошо, на сегодня это всё, можешь пока быть свободным, позже мы ещё поговорим.

Отпустив Бобрикова, Фома Фомич пригласил к себе чиновника особых поручений.

– Какая-то путаница получается, Меркуша, ничего не могу понять… Как мог Коломятов оказаться в двух местах одновременно?

– Его не было в двух местах. Пристав, как я вам уже докладывал, всё время находился в Сомовске, в Татаяр не выезжал!

– Да-да, я помню твой доклад. Но тогда возникает вопрос – кто тот мужчина, которого Бобриков принял за Коломятова?

– Случайный человек…

– Нет! – замотал головой начальник сыскной. – Это неслучайный человек. В противном случае мы не сможем объяснить его появление в доме, где жил Сиволапов, как раз в тот момент, когда последнего убивают, его интерес к дому Пядникова, смену квартир, запись в одной из них под фамилией Коломятов, посещение каких-то странных мест, например – живодёрни…

– Я не вижу связи между делом об убийстве Сиволапова и появлением человека, которого мы приняли за Коломятова, на живодёрне.

– Ты прав, видимой связи нет. Ещё и непонятно, куда он делся. Ведь мы думали, он переоделся в женское платье и поселился в другом месте. Однако выяснилось, что там живёт не мужчина, а самая настоящая женщина, которая посещает баню, и все свидетельницы утверждают, что это действительно женщина. Как нам быть, что думать и, главное, что делать?

– А может быть, эта женщина всегда была женщиной?

– Это понятно, что она всегда была женщиной!

– Я не об этом говорю!

– А о чём, Меркуша?

– Может быть, когда Бобриков увидел человека, похожего на Коломятова, это был не мужчина, а женщина?

– Странно, конечно, всё, но твоё предположение можно принять за основу, – кивнул, чуть подумав, фон Шпинне. – Итак, в коридоре была женщина, переодетая мужчиной, но почему Бобриков принял её за Коломятова? Хотя «почему» – сейчас не главный вопрос. Если это была переодетая в мужчину женщина, то она должна знать всё о деле, которое задумал Сиволапов.

– Но откуда она могла это узнать? – спросил, оторопело глядя на Фому Фомича, Кочкин.

– Вот это вопрос вопросов, – бросил начальник сыскной и, с шумом отодвигая стул, поднялся из-за стола. Его длинная тень упала на дощатый пол. Он сделал несколько шагов и встал в центре кабинета. – Ей это кто-то рассказал!

– Кто? Ведь о том, что задумал Сиволапов, не знал никто, кроме самого Сиволапова и нас. Да и то мы скорее догадывались, чем были уверены.

– Может, Сиволапов и рассказал?

– Что будем делать?

– Как всегда, мы будем работать, мы будем стараться! Следить за домом Пядникова, за Людмилой, за её управляющим, за женщиной на улице Аграфены Купальницы. Но ещё мы поговорим с квартирной хозяйкой Кашинцевой и зададим ей правильные вопросы.

– Это какие же? – проворчал Меркурий.

– Пусть вспомнит всех, кто когда-либо приходил к Сиволапову в гости, включая женщин, – начальник сыскной поднял указательный палец, – мы ведь этим не интересовались!

– Да кто думал, что здесь может быть замешана женщина?

– Женщина, Меркурий Фролыч, чтобы ты знал, замешана везде и всегда. Уж так сложилось, без женщины не обходится ни одно преступление, и я удивлён, что ты до сих пор этого не понял.

Когда Кочкин явился к Кашинцевой, его ждал неприятный сюрприз – из её комнаты выходил Сверчков. Увидев Меркурия, следователь удивлённо вскинул брови. Чиновник особых поручений попал в неловкое положение: выйди следователь чуть раньше, Кочкин смог бы вывернуться, но тут, когда он уже занёс руку для того чтобы постучать в дверь, у него не осталось никакой лазейки, Сверчков понял, что Меркурий пришёл именно к Кашинцевой.

– Какими судьбами, Меркурий Фролыч? Что заставило вас прийти в этот дом? – елейно, точно дьякон с амвона, пропел следователь и воткнул в сыщика свой подозрительный взгляд.

– Хочу поговорить с мещанкой Кашинцевой! – ответил чиновник особых поручений, это была правда.

– С Кашинцевой? – Сверчков подошёл к Кочкину и, взяв его под руку, увлёк за собой. Тот не противился.

– Да, а что?

– Ничего, – мотнул головой следователь, – просто интересно. А зачем вам говорить с квартирной хозяйкой, по какому делу?

– Ах, ну да, я же совсем забыл, что вы расследуете убийство Сиволапова, – начал издали заводить Меркурий, лихорадочно придумывая более или менее правдоподобное объяснение своего присутствия. – Вы, наверное, решили, что мы тоже ищем убийцу городового, но это не так. Мещанка Кашинцева нужна мне по другому делу…

– И по какому же? – Сверчков был вежлив, но настойчив.

– Да дело в том – вы наверняка об этом ещё не слышали, – что в городе появился жулик… Личность его пока не установлена, известно только, что он переодевается то мужчиной, то женщиной. – Кочкин замолчал, ожидая, как отреагирует следователь на его слова.

– А при чём здесь Кашинцева? – склонял голову то направо, то налево следователь.

– По нашим сведениям, он останавливался у неё, она сдавала ему комнату!

– Вот как?

– Да! – кивнул, важно выпячивая губы, Меркурий.

– А чем этот жулик промышляет?

– Я разве вам ничего об этом не сказал?

– Нет!

– Операции с ценными бумагами! – выпалил Кочкин первое, что пришло в голову.

– Вот как! Тогда его нужно обязательно найти, ценные бумаги – это очень и очень серьёзно. – Следователь сдвинул брови, подозрительность в его глазах исчезла, они стали мутными и безразличными. – Ну, не буду отрывать вас от дел, разрешите откланяться! – Сверчков сделал лёгкий кивок головой и ушёл торопливой, чуть шаркающей походкой. Едва заметно улыбнувшись ему вслед, Кочкин постучал в комнату квартирной хозяйки Кашинцевой.

– У меня сегодня прямо день свиданий! – увидев чиновника особых поручений, заявила она.

– Почему? – спросил Меркурий, делая вид, что ничего не знает о визите Сверчкова.

– Да только вот перед вами от меня ушёл судебный следователь Сверчков, вы должны были столкнуться с ним на пороге!

– Никого не видел, – простодушно глядя на Кашинцеву, сказал Кочкин.

– Вот он – из дверей, а вы – в двери, потому я так и сказала – день свиданий…

– А что, Сверчков часто к вам ходит?

– Да, частенько, уж и надоедать начинает. – Хозяйка взяла стул и поставила перед Меркурием, жестом приглашая садиться. – Как придёт, так давай одно и то же спрашивать. А что я могу сказать нового? Ничего! Вот и говорю, что в прошлый раз, а он нервничает, порой даже кричит…

Кашинцева взяла другой стул и, подождав, пока Кочкин усядется, села сама.

– Кричит?

– Ну да. Мол, я не хочу вспоминать. Вот если напрягу память, то обязательно вспомню то, что его интересует…

– А что его интересует?

– Ясно что, – вяло бросила вперёд руки Кашинцева, – кто приходил к Сиволапову в день перед убийством! Я ему говорю: «Господин Сверчков, никто не приходил!» А он: «Нет, Мария Севостьяновна, не может такого быть, кто-то должен был приходить, вспоминайте!» А что вспоминать-то? – тяжело вздохнула квартирная хозяйка и дёрнула, точно в нервном тике, ртом. – Надоел, сил нету! Вот думаю, уехать, что ли, куда-нибудь, пока дело не утрясётся, а то ведь не даст жизни окаянный… А вы зачем ко мне?

– Да, собственно, по тому же делу. – Кочкин виновато улыбнулся и сокрушённо потряс головой. – Вы уж извините, служба такая, начальство, будь оно неладно, требует…

– Да говорю же – никто не приходил! Вот не сойти мне с этого места, никто!

– Понимаю вас. Я своему начальству то же самое говорю, что никто не приходил, зачем женщину, ну, то есть вас, тиранить, пусть живёт спокойно. А они, начальство, нет, ты сходи, ты спроси, может быть, не в тот день, а раньше, за день или за два… вот такие вот у них речи, и ведь не ослушаешься.

– И за день никто не приходил, и за два! Сиволапов вообще жил бобылём. Кто к нему ходить будет?

– Так к нему что, вообще ни одна живая душа не приходила?

– Ну, почему же. – Квартирная хозяйка потёрла указательным пальцем под носом. – Что-то нос последнее время свербит, к чему бы это? Ну почему же, сослуживцы наведывались… Эти почти каждый день тут паслись, только тогда их и не было, когда Сиволапов на дежурстве! Он ведь одинокий, женщины нет, вот и можно здесь всякое устраивать. Я была против этих визитов, но что сделаешь, он же полицейский!

– А в день перед убийством были у него сослуживцы?

– Нет, в тот день никого не было. Я ещё удивилась, что это, думаю, никаких разговоров и шума не слышно из квартиры Сиволапова?

– Вы ничего не упустили? – вкрадчиво спросил Кочкин.

– Нет… хотя, – глаза квартирной хозяйки сощурились, она в задумчивости приложила морщинистые пальцы к губам, – может, и упустила; вот вы намекнули, и я вспомнила, кажется, кто-то приходил. Но ведь я тоже не сторож возле жильцов… – стала оправдываться Кашинцева, но Меркурий остановил её.

– А Сверчкову вы об этом говорили?

– О чём? – не поняла хозяйка.

– О том, что кто-то приходил.

– Нет, не говорила! – мотнула головой Кашинцева и, скрестив руки на груди, выпрямилась.

– Почему? – улыбнулся Кочкин. Это была хорошая новость, чем меньше знает следователь, тем лучше.

– Да больно важный он, – мундир, фуражка, галуны. И что ни слово, то приказ. Вы должны, вы обязаны! А чего это я ему должна? – Повысив голос, хозяйка подалась вперёд. – За мной отродясь никаких долгов не водилось, а тут приходит… Вы должны! А вот вам! – И Кашинцева, расцепив руки, свернула фигу и направила её в сторону окна. – Вот вы, судя по виду, человек хотя и с полномочиями, но простой, с вами и поговорить приятно, не то что с некоторыми…

– Так кто приходил? – решил вернуть хозяйку на нужную тропинку разговора Кочкин.

– Городовой!

– Это точно?

– Точно! – обиженно прижала подбородок к шее хозяйка. – Я же его видела! Только вот с днями путаюсь, в тот день это было или в другой… – Вспоминая, она закатила, как при падучей, глаза.

– А что это был за городовой, вы его раньше видели?

– Да вроде видела, только вот не припомню где!

– Может быть, он раньше приходил к Сиволапову?

– Нет, к Никодиму Прохоровичу всегда одни и те же приходили, их морды чесночные у меня навсегда в глазах застряли. Этот раньше не приходил!

– И что этот городовой, пришёл и ушёл?

– Нет, он у Сиволапова задержался, потом ушёл, а может, и не ушёл…

– То есть как не ушёл?

– Я не видела, чтобы он уходил…

– А вы не интересуетесь у постояльцев, кто к ним приходит?

– Зачем? – непонимающе глянула на Кочкина хозяйка и медленно моргнула. – Какое моё дело, кто к ним приходит? У меня, скажу вам правду, любопытства, как у других баб, нету!

– Вот вы говорите: Сиволапов жил бобылём, никакие люди к нему не ходили, а как же сослуживцы, городовые?

– Да эти рази люди, это ведь так… – Хозяйка замолчала, подыскивая нужное слово и, не найдя, просто сухо, как при чурании, плюнула в сторону.

– Я вас понимаю, – доверительно глядя в глаза квартирной хозяйке, сказал Кочкин. – Но давайте вернёмся к этому городовому. Вы говорили, что где-то видели его, но не можете припомнить где?

– Не-а!

– А узнать его сможете, если вдруг встретите на улице?

– Смогу!

Кочкин какое-то время сидел в задумчивости, глядя мимо хозяйки. Та изредка тоже поворачивалась в сторону, куда смотрел гость – чего это он там увидел? Меркурий наконец перевёл взгляд на Кашинцеву и попросил описать городового, который приходил к Сиволапову в день перед убийством. Хозяйка этого сделать не смогла. Она говорила о форме, о коротких сапогах, о том, как громко цокали подковки, припомнила, что городовой был без шашки, а вот какое у него было лицо, сказать не могла, повторяла только:

– Ну вот, как у всех …

– Может, какая-нибудь особая примета? – старался помочь ей Кочкин.

– Какая? – Кашинцева рассеянно глядела на чиновника.

– Ну, не знаю, родинка, типун на губе…

– Да разве может быть типун на губе, он только на языке бывает! – заметила хозяйка.

– Это я так, к слову, чтобы вы поняли, что такое особая примета, – оправдывался Кочкин.

– Нет, могу сказать точно, ничего такого у него не было! Мне бы это непременно в глаза бросилось! – Кашинцева уверяла Кочкина с усердием торговки.

– Вы уж извините меня, Мария Севостьяновна, за назойливость, но придётся задать вам ещё несколько вопросов.

– Да задавайте, куды от вас денешься. Видать, судьба моя такая, на вопросы отвечать, хоть признаться, неграмотная я. Отец покойный в школу-то отдавать – отдал, приговаривал ещё, мол, учись, Машка. Я походила-походила, а толку… Что-то учитель мне там говорил, всё пальцем в книжку тыкал. Я гляжу и ничего там, кроме жёлтого пальца, не вижу. Он меня всё пытает: «Что это, а это что?» А я возьми да и брякни: палец ваш… Вот и попёрли меня со школы, как неспособную.

– Так вы читать не умеете?

– Ну как же – умею! Не только читать, ещё писать и считать могу! Только я всем этим премудростям сама обучилась, без школы. Так какие вопросы вы мне задать хотели?

– Этот городовой, которого вы накануне убийства видели, разговаривал с вами?

– Нет! – ответила хозяйка. – Прошмыгнул мимо, и всё. Да и зачем нам разговаривать?

– Например, спросить, в какой квартире живёт Сиволапов… Но он, выходит, знал, как пройти к Никодиму Прохоровичу. Значит, он и раньше бывал у вашего постояльца в гостях. Вы же его видели, только вспомнить, где, не получается. Может, вы его здесь и видели, когда он к Сиволапову приходил?

– А вы знаете, может быть… – Квартирная хозяйка задумалась, прижав кулак к подбородку.

– Может, он одет был как-то иначе, не в форму? – предположил Меркурий.

– Вот, вот! – закивала Кашинцева и вскинула указательный палец. – Он был по-другому одет! Я-то думаю, что в нём не так – одет по-другому. Это же надо, как человек меняется…

– Значит, вы его вспомнили и можете сказать, кто это?

– Вспомнить я, конечно, вспомнила, а вот сказать, кто он, не могу, потому что не знаю. А видела я его совсем недавно.

– Где?

– Да здесь, у себя в коридоре! По-моему… – Кашинцева рассеянно смотрела себе под ноги, что-то вспоминала и вдруг выдала: – К Сиволапову женщина какая-то приходила!

– Женщина? Это, наверное, какая-нибудь знакомая или зазноба… – начал Кочкин, но квартирная хозяйка перебила его:

– Да какая зазноба? Не было у него никого, женщины к нему не ходили. А тут такое дело – пришла…

– Вы говорили об этой женщине Сверчкову?

– Нет, а что, нужно было? Я думала, его только мужчины интересуют…

– Но мне же вы про неё рассказали!

– В следующий раз, когда следователь придёт, я и ему расскажу…

Кочкин сначала хотел отсоветовать квартирной хозяйке сообщать Сверчкову что-либо о гостье Сиволапова, но потом передумал. Ведь Кашинцева после такого совета могла в любую минуту выдать Меркурия следователю. И не по злобе, а просто так. Мол, вот приходили ко мне из сыскной и сказали ничего судебному следователю про женщину не говорить…

– Конечно, расскажите. А сейчас опишите мне эту женщину, как она выглядела. Или вы не помните?

– Отчего же не помню, помню! – оскорбилась Кашинцева.

Хозяйка принялась описывать незнакомку, и чем больше она о ней говорила, тем яснее чиновник особых поручений видел перед глазами мужеподобную женщину, которую они приняли за переодетого Коломятова.

– Когда она приходила, вы не припомните? – спросил Кочкин после того, как хозяйка закончила в подробностях описывать посетительницу городового.

Закусив нижнюю губу, Кашинцева сощурилась:

– Помню. За два или три дня до того, как его убили.

– А долго она у него находилась?

– Если вам интересно узнать, было у них что-то или нет, то могу сразу сказать – не было! – неодобрительно глядя на чиновника особых поручений, заметила Мария Севостьяновна.

– Почему вы в этом так уверены?

– Да потому что не успела она к нему войти, тут же и вышла…

– Тут же?

– Ну, может, через пять минут, может, через десять, но не больше!

– Она что-нибудь при этом говорила?

– Да, показывала газету и просила извинения за беспокойство. Я так поняла, она пришла по объявлению, но ошиблась адресом. А может, в газете что-то напутали…

– А что это была за газета?

– «Губернский листок»!

– Точно «Губернский листок»? – переспросил Кочкин.

– Точно! – мотнула головой квартирная хозяйка.

– А может, вы ещё что про городового вспомнили? – Меркурий просительно посмотрел на Кашинцеву.

Та задумалась, затеребила платье на груди, поводила взглядом из стороны в сторону. И вдруг глаза её зажглись, рот растянулся в беззубой улыбке:

– Да! – почти выкрикнула хозяйка. – Вспомнила я про городового!

Кочкин обрадовался этим словам и уже приготовился слушать то, что поможет ему отыскать городового. Но Кашинцева разочаровала его.

– Этот городовой, я спутала, приходил не к Сиволапову…

– А к кому? – разочарованно и с нотками уныния в голосе спросил Меркурий.

– Да живёт тут у меня одна, вдовая, вот он к ней и шастает, а сам, между прочим, с супружницей проживает, там, в конце улицы, а сюда набегами…

– А почему вы сказали, что он приходил к Сиволапову?

– Да… – Кашинцева опустила глаза, – надоел он мне, шляется тут, и ведь не прогонишь, а вы при власти… – Она исподлобья глянула на чиновника особых поручений.

– Э, так нельзя, – строго заявил Кочкин, – ведь так можно невиновного человека под монастырь подвести…

– А чего это он вдруг невиновный? – пошла в атаку квартирная хозяйка. – У самого жена дома, сидит бедствуется, а он тут по чужим углам лакомится… А может, это он Сиволапова убил! Вы его проверьте, я вам и фамилию скажу…

Кочкин смотрел на Кашинцеву без осуждения, но и без понимания. На его веку это был не первый случай, когда кто-то пытался навести полицию на своего обидчика.

– А вот женщина, о которой вы говорили, точно приходила к Сиволапову? Или вы всё придумали?

– Точно! Да и рази такое придумаешь: газета, объявление… Я просто раньше как-то не сообразила, что про неё тоже нужно сказать. А за городового вы меня, дуру старую, простите, попутал меня враг, вы уж простите. Да он и не городовой, а стражник железнодорожный, вы уж меня простите!

– Бывает, – только и сказал Кочкин. Встал и, не прощаясь, вышел из квартиры Кашинцевой.

К новостям, которые принёс Кочкин, начальник сыскной отнёсся без восторга, напротив, что-то его насторожило, и он задумался. Уставился остановившимся взглядом в пространство перед собой.

– Вы считаете, хозяйка врёт? – спросил озадаченный реакцией Фомы Фомича Меркурий и беспокойно заёрзал на диване.

– Что? – полковник перевёл взгляд на своего чиновника особых поручений. – А, нет, я так не думаю, мне кажется, она говорит правду!

– Мне показалось, моё сообщение вас не воодушевило…

– Оно меня озадачило и даже заставило опасаться… – негромко, точно для самого себя, проговорил начальник сыскной.

– Чего?

– Боюсь, если мы не предпримем никаких действий, то с квартирной хозяйкой может произойти какой-нибудь «несчастный случай». Хорошо, что о твоём визите к ней никто не знает!

– Ну-у-у-у-у, – смущённо протянул Кочкин. – Дело в том, что знает.

– Ты кому-то уже успел рассказать? – быстро спросил полковник.

– Никому!

– Тогда не понимаю… – начальник сыскной запнулся, – тебя что, кто-то там видел?

– Сверчков. Я с ним столкнулся прямо в дверях квартиры Кашинцевой, поэтому врать ему, будто бы я пришёл к кому-то другому, не было никакого смысла, и я сказал правду…

– Какую правду? – резко дёрнул головой фон Шпинне.

– А их разве две?

– Ладно к словам цепляться, что ты ему сказал?

– Что пришёл к Кашинцевой.

– Объяснил, зачем?

– Тут я дал маху, но поздно понял. Сказал следователю, что пришёл расспросить квартирную хозяйку о появившемся в городе жулике, которого видели в её доме…

– Ну, это, вообще-то, неплохо придумано. В чём же твоя ошибка?

– Я сказал Сверчкову, что это странный жулик. Никто не знает, кто он на самом деле, потому как постоянно переодевается то в мужское платье, то в женское… Но я ведь тогда не знал, что к Сиволапову приходила женщина.

– Да, если Сверчков узнает о гостье, то начнёт задавать вопросы, а они нам не нужны. Значит, нужно как можно быстрее отыскать эту женщину. Но вначале необходимо взять под наблюдение квартиру Кашинцевой, мало ли что… Об этом я распоряжусь, а ты прямо сейчас лети в «Губернский листок» и постарайся выяснить, какое объявление было у них в газете.

– А как я это смогу выяснить?

– Очень просто, дату приблизительно ты знаешь, плюс-минус два дня. Посмотри все номера за неделю. Ищи объявления о продаже чего-нибудь женского… И ещё, городовой, о котором говорила Кашинцева, – может быть, его проверить, ну на всякий случай?

– Я думаю, это лишнее, но если вы считаете, что это нужно сделать, то проверим.

Начальник сыскной, что-то прикидывая в уме, потёр подбородок:

– Ладно, – махнул он рукой, – оставим этого городового или кто он там, но будем о нём помнить. А ты давай, не теряй время, поезжай в «Губернский листок».

Когда Меркурий явился в «Губернский листок», редактор Соломон Яковлевич Щёчкин встретил чиновника особых поручений очень шумно и как-то непривычно радостно. Кочкин столкнулся с редактором в коридоре; за стеной, с паузой в несколько секунд, стучал печатный станок, пахло типографской краской и калошей, в воздухе висела бумажная пыль.

– Уж кого-кого, но представителя губернской сыскной полиции я не ждал! Это для меня полная неожиданность! – почти выкрикнул он и хитро уставился на Кочкина глазами-терновинками, такими же маленькими и такими же темными, как ягоды дикого кустарника. Редактор был широк в плечах, с большой блестящей лысиной, которая начиналась у лба и, простираясь через весь череп, заканчивалась на затылке. Волосы, те, что остались расти над ушами, были с виду густыми и жёсткими. Чёрными всклокоченными пучками они торчали в стороны и придавали Щёчкину вид водевильного беса. Надо сказать, что не только внешность роднила редактора с нечистой силой, но и его повадки, манера говорить: быстрые фразы, отсутствие пауз, резкие отрывистые движения, пугающие своей внезапностью и непредсказуемостью. Было не всегда понятно, что Соломон Яковлевич хочет сделать в следующий момент. Кочкин видел редактора впервые и был удивлён, даже несколько напуган. Редактор Щёчкин был человеческим воплощением броуновского движения.

– У меня к вам просьба, – проговорил Кочкин, не отводя глаз от лица Щёчкина.

– У вас ко мне? – Казалось, Соломон Яковлевич от этого был несказанно счастлив. – Или, может быть, это не ваша личная просьба, а сыскной полиции? Вы скажите честно.

– Вы правильно заметили, это просьба сыскной полиции. И я говорю вам честно, потому что мне тоже важно, чтобы вы знали правду… – подражая манере Щёчкина, ответил Меркурий.

– О, да я вижу, вы весельчак! Люблю весельчаков! Правда, надо заметить, в жизни их встречается всё меньше и меньше, с каждым годом… Весельчаки, это моё наблюдение, вымирают! Да, это никакое не предположение, а уже проверенный факт!

– И кем он проверен?

– Лично мною! Я пришёл к такому неутешительному заключению после многолетних наблюдений. Весельчаки вымирают, и тут, увы, ничего сделать невозможно. И знаете, это обидно. Можно, если приложить усилия, спасти кого угодно, например вымирающих сумчатых волков или какое-нибудь каннибальское племя в Полинезии… Вы знаете, где находится Полинезия?

– Знаю!

– Вот, всё и всех можно спасти, кроме весельчаков. Их спасти нельзя!

– Но, может быть, не всё так печально, может быть, впереди нас ждёт ренессанс весельчаков?

– Ваш оптимизм подкупает, но я уверен, нам не удастся повернуть процесс вспять! Итак, я отвлёкся. Ну а что мы здесь, в коридоре, милости прошу в мой кабинет!

Увлекая за собой Кочкина, Соломон Яковлевич подвёл его к лакированной двери, на которой висела табличка под стеклом – «Редактор», распахнул её и пригласил гостя войти.

Кабинет редактора, надо заметить, удивил и даже поразил чиновника особых поручений. Ему казалось, что рабочее место столь импульсивного и непоседливого человека должно выглядеть как корзинка для рукоделия какой-нибудь барышни-гимназистки, где всё свалено навалом и в полном хаосе. Где никто, даже сама хозяйка, не знает, что лежит на дне. С этим убеждением Кочкин и перешагнул порог. И как будто бы очутился в другом мире: сумбур, неразбериха и сумятица остались там, за пределами, здесь же царил военный порядок, всё на местах, ничего лишнего. Огромный стол поражал своей арктической пустотой, на нём, кроме чернильного прибора, ничего не было. Ни книги, ни записного блокнота, папки или даже одиноко лежащего листка бумаги. Вдоль стен шкафы с аккуратно выставленными книгами, разумеется – всё это за стеклом. Паркетный пол сверкал, блестел и этим отпугивал – просил, нет, требовал разуться, вымыть ноги и только потом…

– Ну, что же вы? – проговорил за спиной остолбенелого сыщика Щёчкин. – Проходите, присаживайтесь вот на этот стул и рассказывайте, какая помощь вам нужна. – Редактор резво, ничуть не заботясь о паркете, оббежал стол и сел на высокий резной стул с кожаной вставкой на спинке. Кочкин, осторожно ступая, тоже сел туда, куда ему указал редактор. – Пока вы ещё ничего не сказали, хочу вас заверить: всё, что от нас зависит, мы сделаем!

– Мне нужны все выпуски газеты за последние полгода, – проговорил Меркурий, всё ещё осматривая кабинет.

– Нет ничего проще! – обрадованно воскликнул редактор и указал на стопку лежащих на приставном столе газет. – Здесь вы найдёте всё, что вам нужно. Пока смотрите, а я ненадолго вас оставлю, газета – это такой сложный механизм, где столько пружин, шестерёнок, винтиков и болтиков… Нужен постоянный контроль, постоянное наблюдение, иначе – катастрофа!

Редактор умчался, оставив Кочкина одного в своём кабинете. Чиновник особых поручений не стал зря терять время и тотчас же приступил к просмотру газет. Нужное объявление он нашёл быстрее, чем ожидал. Оно было размещено в четверговом номере двухнедельной давности. В объявлении было сказано: «Продаётся ненадёванная женская ротонда, лисья, задёшево». Внизу указан адрес. На первый взгляд, это был адрес Сиволапова, однако номер дома другой.

Вернулся редактор.

– Вы нашли что искали? – поинтересовался он, поправляя волосы над ушами.

– Да!

– И что это, если не секрет? – заглянул Кочкину через плечо Соломон Яковлевич.

– Нет, это не секрет. Вот, объявление о продаже лисьей ротонды. – Меркурий ткнул пальцем в нужную колонку.

– Объявление о пропаже? – Редактор почти выхватил газету из рук Кочкина.

– Не о пропаже, а о продаже! – поправил его Кочкин.

– И что эта ротонда? – близоруко глядя в газету, спросил Щёчкин.

– У одной знатной дамы была похищена похожая… – проговорил, лениво двигая нижней челюстью, Кочкин, – и вдруг у вас в газете появляется объявление о продаже точно такой же меховой накидки, и что самое подозрительное, задёшево. Вот мне и стало интересно, кто же дал это объявление?

– Вы думаете, это был преступник?

– Всё может быть!

– Это крайне интересно! Значит, наша газета попала в переплёт?

– Да нет, какой переплёт? Вы же не можете знать, кто и зачем даёт объявления. Просто я хочу выяснить, по возможности конечно, кто через вашу газету пытался продать лисью ротонду?

– Это мы сейчас организуем, я на минутку… – Редактор снова умчался и буквально тут же вернулся, толкая впереди себя испуганного молодого человека в мятом пиджаке. – Вот, Семён Квашнин, это он принимает у нас объявления. Он нам сейчас всё расскажет. Верно, Семён?

Кочкину молодой человек показался знакомым, он где-то его уже видел, но вот где, припомнить не мог, да и была ли нужда ломать себе голову? Как вскорости выяснится – была.

– Что рассказывать-то? – спросил, глядя себе под ноги, Семён.

– Кто подавал вот это объявление? – Редактор взял в руки газету и показал молодому человеку. – Только не ври! Этот мужчина из полиции. Возможно, ротонда, о которой мы напечатали объявление, ворованная! Итак, ты помнишь подателя?

– Какого подателя?

– Объявления о продаже лисьей ротонды. Я надеюсь, вы помните его? – Кочкин поднялся со стула и встал как раз перед молодым человеком. Соломон Яковлевич чуть в стороне беспокойно топтался на месте, то поднимал, то опускал руки. Возмущённо дышал, хмыкал и сурово глядел на Квашнина.

– Кого?

– Не кого, а что! Это объявление вы помните? – Кочкин был корректен и терпелив. К тактике, которая имела незамысловатое, но точное название «Сразу в морду!», он решил не прибегать. Да, по правде говоря, он к ней прибегал очень редко, для этого нужны были особые условия, а в данный момент, как мы понимаем, таковых не было.

– Помню!

– Замечательно. – Меркурий бросил взгляд на Соломона Яковлевича и тут же вернул его Квашнину. – Если вы помните объявление, то, я делаю вывод, помните и подателя его. – Заглядывая в глаза Семёна, Меркурий Фролыч вопросительно вздёрнул подбородок.

Семён молчал. Редактор несколько раз порывался вмешаться в разговор, делал шаг, но чиновник особых поручений останавливал редактора взглядом, отчего тот тут же возвращался на место.

– Вам нужно было подумать, вы подумали. Итак, кто подал объявление?

– Я не могу вам этого сказать! – заявил, выпрямив спину и подняв голову, Квашнин.

– Почему же? – недоумевал чиновник особых поручений и бросал вопросительные взгляды на Щёчкина. Тот только пожимал плечами.

– Потому что я не предатель! – гордо и громко заявил Квашнин.

Редактор при этом закрыл руками лицо. По всей видимости, ему было совестно за своего сотрудника.

– Этот человек – ваш хороший друг?

– Нет, я с ним не знаком! Просто для меня и моих товарищей нет большей низости и большего нравственного падения, чем сотрудничать с полицией!

– Так вы у нас социалист? – с облегчением в голосе спросил Кочкин, но вопрос прозвучал скорее как утверждение.

– Нет! – отмахнулся Квашнин. – Я не социалист, но разделяю некоторые их взгляды. Не все, с чем-то я не согласен…

– Да не слушайте вы его, ваше благородие! – всё-таки вмешался в разговор Щёчкин. – Книжек ихних начитался, да и дурит, а так он парень неплохой, я бы даже сказал, хороший. Работает исправно, жалоб на него нету, на столе у него всегда порядок…

– На столе порядок? – неожиданно для всех Кочкин повысил голос. – И вы считаете это достаточным оправданием тому, что он сейчас сказал?

– Ну нет, конечно же нет! Просто молод ещё, не знает, что говорит, голова пустая! – продолжал заступаться за своего работника Соломон Яковлевич, делая при этом мелкие шажки вперёд и тут же назад.

– Я знаю, что говорю, потому что это моё жизненное кредо! – воскликнул Квашнин, и казалось, что после этих слов, настолько решительно они были сказаны, он начнёт петь «Марсельезу».

– Это замечательно, когда у человека ваших лет есть жизненное кредо, – похвалил Семёна Кочкин и снова задумался, где же он мог видеть этот взгляд, одновременно робкий и вызывающий? Вспомнил! Надо же, как кстати! И тут же спросил: – Вы, случайно, не знакомы с полковником Трауэршваном?

– С каким ещё полковником, ни с какими полковниками я не знаком!

– Ну как же, а я вас как-то видел в губернском жандармском управлении! – чуть двинул бровями чиновник особых поручений.

– Семён, ты бываешь в жандармском управлении? – Щёчкин повысил голос и выпрямился в полный рост.

– Нет, нигде я не бываю, – оторопело проговорил молодой человек.

– С твоих слов получается – его благородие врёт?

– Нет, просто ошибся, спутал меня с кем-нибудь, с кем-то похожим… – стал неумело оправдываться Квашнин.

– Не ошибся! – мотнул головой Кочкин. – Я точно помню, вы были в губернском жандармском управлении, более того, выходили из кабинета его начальника, мной уже упомянутого полковника Трауэршвана…

– Так ты водишься с жандармами? – У Соломона Яковлевича вытянулось лицо.

И это не случайно, тогда сотрудничество с полицией было делом низким, но в какой-то мере простительным, и в каких-то случаях даже полезным, а вот водиться с жандармами – не прощалось. Особенно в среде интеллигенции, к которой относил себя Соломон Яковлевич Щёчкин. И это несмотря на то, что он возглавлял «Губернский листок» – газету, всегда и во всём поддерживающую исполнительную власть, – был ярым противником тех, кто подтачивал и разрушал государственные устои. Да, Соломон Яковлевич, будучи явным монархистом, тем не менее полностью отрицал возможность сотрудничать с жандармами. Эти противоречия нисколько его не смущали.

– Да враки это всё! – пробурчал Квашнин.

– Как враки, когда тебя там видели! – вспыхнул Щёчкин и, уже не обращая никакого внимания на Кочкина, буквально подскочил к молодому человеку, но руки при этом спрятал за спину.

– Ну, был я там. И что? Что это доказывает?

– Ровным счётом ничего! – успокоительным голосом проговорил Меркурий, глядя по очереди то на редактора, то на заведующего столом объявлений. – По крайней мере, для меня, – тихо продолжил Кочкин, – это могла быть случайность или злокозненное совпадение. Мы ведь с вами, Соломон Яковлевич, это понимаем и не осуждаем нашего молодого друга, правда? – Чиновник особых поручений пристально посмотрел на редактора. Тот не мог сообразить, куда клонит полицейский, но всё же кивнул в знак согласия. А Меркурий тем временем продолжил:

– Это понимаем мы, но смогут ли это понять ваши товарищи, с которыми вы в одном строю, так сказать – плечом к плечу, когда узнают, что их соратник просто так, без всякого умысла, прогуливался возле губернского жандармского управления и по ошибке зашёл в кабинет его начальника – полковника Трауэршвана?

– А откуда они узнают? – В душе Квашнина, как понял чиновник особых поручений, совершенно спокойно уживались горячие революционные порывы и тонкие, зелёные ростки наивности.

– Ну… – вскинул головой Кочкин и неприятно, по-мефистофельски, рассмеялся, в глазах его прыгали весёлые мячики озорства. – Земля, как вы, наверное, знаете, слухами полнится. Кто-нибудь, где-нибудь, – Меркурий говорил и вяло махал руками то в одну то в другую сторону, – что-то видел или слышал, и всё, пошли слухи множиться… И в конце концов уже не понять, что правда, а что ложь. Подчас бывает так, что они меняются местами или, того хуже, смешиваются в одну грязно-коричневую массу и не отделить одно от другого… Так кто, вы говорите, дал объявление о продаже лисьей ротонды?

– Да не знаю я её…

– Это была женщина?

– Женщина! – кивнул социалист Квашнин, переступил с ноги на ногу и уронил голову.

– Ну, так что же ты молчал? – зашипел редактор.

– Да с полицией сотрудничать…

– Оставим это, – примирительно проговорил Кочкин и перевёл взгляд на Квашнина. – Вы сможете её описать?

– Смогу. Женщина как женщина.

– В ваши годы, молодой человек, вы должны, прямо-таки обязаны, женщин тщательнее разглядывать. Итак, как она выглядела?

– Да, такая… – Квашнин чуть сморщился, показывая, что эти воспоминания ему неприятны.

– Какая?

– Некрасивая!

– Это уже что-то, по таким приметам мы её сразу же и отыщем… – сыронизировал Кочкин.

– Да и голос у неё какой-то странный…

– И что же в нём странного?

– Грубоватый, на мужской похож. Да и вообще она на мужика была похожа! Я ещё подумал, ну надо же, какие женщины бывают.

– Что вы ещё подумали?

– Что она наверняка чья-то жена или…

– Или?

– Или любовница… – сказал, опустив глаза, Квашнин, смущаясь даже не столько перед Кочкиным, сколько перед редактором.

– Должен вам сказать, Семён, что вы – большой фантазёр, такое придумать… Соломон Яковлевич, – Кочкин глянул на притихшего редактора, – вы не находите, что ваш сотрудник – фантазёр? Может быть, ему поручить писать какие-нибудь заметки?

– Об этом мы подумаем! – проворчал Щёчкин, и тон его был таким, что мы тут сами решим, кому и что писать.

– И последний вопрос. Молодой человек, скажите, вы эту женщину когда-нибудь раньше видели?

– Нет. Хотя… Может, и видел, точно сказать не могу. Женщин много, всех не упомнишь…

– Но это ведь была необычная женщина, вы сами сказали, что она походила на мужчину.

– Верно, походила, но всё равно не могу припомнить, – наверное, не видел!

– Вам не показалось, что, может, это и не женщина?

– А кто? – спросил удивлённый молодой человек, а вслед за ним повторил вопрос Щёчкин. Четыре газетных глаза смотрели на Кочкина непонимающе и в то же время осуждающе.

– Переодетый мужчина…

– Честно говоря, я об этом как-то не думал. – Квашнин оторопело уставился на чиновника особых поручений.

– У вас появилась такая возможность, сейчас подумайте.

– Да всё может быть, я только одного не понимаю… – Квашнин замолчал, как бы раздумывая, говорить о своих сомнениях или нет.

– Чего? – потянул его за язык Кочкин.

– Зачем какому-то мужчине переодеваться в женщину?

– Вы считаете, это глупо?

– Не знаю, просто не понимаю.

– Да и я не понимаю, если честно! – сказал до того молчавший Соломон Яковлевич.

– Причин может быть и не одна, и не две, а десятки. Например, он не хотел, чтобы его узнали, а женское платье – это ведь довольно надёжное средство изменить себя до неузнаваемости. Или вы со мной не согласны? – Кочкин взглянул на редактора, затем на Семёна.

– Да, вы правы! – согласился Щёчкин.

– А вы что думаете по этому поводу, молодой человек? – Чиновник особых поручений слегка подался в сторону Квашнина.

– Я бы, наверно, даже своего хорошего приятеля, приди он сюда в женском наряде, не сразу признал.

– Так, может, он потому и переоделся в женское, что не хотел быть узнанным? – сказал Кочкин.

– Вы хотите сказать, что в нашей редакции есть люди, которые знают этого человека? – всполошился Щёчкин.

– Необязательно, хотя этого нельзя снимать со счетов. А может быть, он… он работает в вашей газете?

– Но этого не может быть! – воскликнул Щёчкин.

– Почему? – повернулся к редактору чиновник особых поручений.

– Просто мне так кажется, – тихо ответил Соломон Яковлевич.

– Кажется – это не аргумент, но тоже будет принят к сведению. Однако вернёмся к женщине. Семён, вы смогли бы её узнать, если бы где-нибудь увидели?

Квашнин, уставившись себе под ноги, задумался.

– Ну! – поторопил его Кочкин.

– Да, наверное, узнал бы. Хотя кто знает…

– Словом, вы не уверены?

– Нет! – мотнул головой Семён.

– Ну что же, в таком случае не буду больше вас отрывать от дел. Всё, что мне нужно было выяснить, – выяснил, на этом спешу откланяться. Ах да, хотел предупредить, возможно, нам понадобится ещё с вами встретиться…

– Зачем? – спросил Соломон Яковлевич и даже отступил.

– Да мало ли… Появятся какие-нибудь вопросы, а может, вы захотите со мной поговорить… – Кочкин улыбнулся. – Или женщина, которая давала объявление о продаже лисьей ротонды, придёт к вам снова. Так что, если вы, – чиновник особых поручений перевёл взгляд с редактора на Квашнина, давая тем самым понять, что его слова относятся к обоим, – вдруг получите повестку, не пугайтесь, это будет из сыскной полиции.

– Ну, что ты узнал? – спросил Фома Фомич, когда чиновник особых поручений переступил порог его кабинета.

– Может быть, вначале позволите мне сесть?

– Да, конечно. Упустил из виду вежливость и предупредительность. Итак, теперь рассказывай, или тебя ещё нужно накормить, напоить и спать уложить? А после всего этого ты мне скажешь, что ничего не узнал? – с иронией проговорил начальник сыскной.

– Не мешает и поесть, и попить, и поспать, но я человек простой, скажу и без этого, тем более что говорить особо нечего!

– Так уж и нечего? – прокряхтел начальник сыскной и недоверчиво уставился на Кочкина.

– Да, кроме незначительных пустяков и того, что в редакции «Губернского листка» служит социалист…

– Настоящий? – наморщил лоб фон Шпинне.

– Да. Отказался отвечать на мои вопросы, сказал, что сотрудничество с полицией – это самое низкое на свете дело…

– Но ты ведь смог его разговорить?

– Смог.

– И что он тебе поведал?

Кочкин, не торопясь, но и не впадая в излишние подробности, сообщил начальнику сыскной о том, что узнал в редакции газеты «Губернский листок». Полковник небрежно кивал и едва заметно улыбался, как бы показывая, что он всё это знал ещё до поездки чиновника особых поручений в редакцию.

– Вот такие новости! – закончил Меркурий.

Фон Шпинне помолчал, а затем, прокашлявшись, сказал:

– Об этом можно было догадаться…

– Как?

– Всё довольно просто. Что мы имели со слов Кашинцевой? К Сиволапову за несколько дней до его убийства приходила какая-то женщина. Она держала в руках «Губернский листок», постоянно с ним сверялась и интересовалась комнатой городового. После того как квартирная хозяйка указала на нужную комнату, гостья вошла туда и вскорости вышла, при этом извиняясь. До этого мы предполагали, что убийца хоть один раз, но был в комнате городового. И кто же это? Со слов хозяйки получалось, что к Сиволапову, кроме сослуживцев, никто не приходил. Потом становится известным, что к Сиволапову приходила какая-то незнакомая женщина. Вот тут я и прикинул: а что, если она сама дала это объявление в газету и, таким образом, попала в квартиру Сиволапова…

– Вы думаете, она может быть причастна к убийству?

– А почему нет? Нам нужно съездить по адресу, который указан в объявлении…

– Но это, скорее всего, выдуманный адрес!

– Почему ты так решил?

– Ну, ведь женщина, которая давала объявление, и женщина, которая приходила к Сиволапову, одно и то же лицо!

– Необязательно, они могут быть совершенно разными людьми, ты что, об этом не думал? – криво улыбнулся начальник сыскной.

– Признаться – нет! – вскинул плечами Кочкин.

– Вот видишь, ты об этом не подумал, а следовало бы! В жизни редко бывает так, что преступник придумывает всё – от начала до конца – сам, довольно часто он пользуется тем, что придумано до него. Возможно, по указанному в объявлении адресу действительно живёт какая-то женщина.

– Но ведь Квашнин упоминал, что женщина, которая приходила в редакцию, была похожа на мужика… Это что, совпадение?

– А почему нет? У нас что, мало таких? А может, для Квашнина она похожа на мужика, для других – нет, тут на эту женщину смотреть надо.

– Вы считаете, объявление в газете настоящее и кто-то действительно продаёт лисью ротонду?

– Я предполагаю! Нам нужно проверить адрес, и, возможно, мы там отыщем и лисью ротонду, и женщину, похожую на мужчину.

– Ну а как тогда женщина, которая приходила к Сиволапову, узнала об этом?

– О чём?

– Об объявлении!

– Ну, это совсем просто: взяла газету и прочла. И тут у нас два варианта: первый – к Сиволапову приходила женщина, которая действительно хотела купить лисью накидку; второй – она хотела попасть именно в квартиру Сиволапова, а для прикрытия использовала газетное объявление.

– Что мы будем делать?

– Навестим хозяйку лисьей ротонды, – думаю, ты не против…

– Прямо сейчас?

– А что тянуть… К тому же засела у меня в голове эта ротонда! – бросил начальник сыскной, когда они с Кочкиным сели в полицейскую пролётку. – Я тут вспомнил, в прошлом году купца Степанкина обворовали. Так вот, если мне не изменяет память, в списке похищенного была и лисья накидка. Помнишь?

– Да, что-то припоминаю… – кивнул, удобнее усаживаясь на скрипучем кожаном сиденье, Меркурий.

– Мы воров нашли и всё украденное купцу вернули, всё, за исключением этот самой ротонды. Тогда ещё слухи по городу кто-то распустил, что сыскная полиция эту меховую накидку присвоила… Вспомнил?

– А обворовали его братья Лаптевы, Егор и Кузьма. Да? – медленно проговорил Кочкин.

– Точно! – мотнул головой фон Шпинне. – А может, это та самая ротонда, которая пропала у Степанкина?

– Может быть!

– Вот бы нам узнать, куда они её дели… – мечтательно проговорил начальник сыскной. – Но братья сейчас на каторге, спросить не у кого…

– До меня слухи доходили, что один из них – Кузьма, сбежал! – вставил чиновник особых поручений.

– Сбежал с каторги? Но где его искать, Россия большая, он может быть где угодно.

– В Татаяре он, видели его недавно!

– Тогда всё проще, чем мне казалось. – Фома Фомич кинул быстрый взгляд на Меркурия. – Нам нужно отыскать этого Кузьму и расспросить о ротонде. Но сначала поговорим с теми, кто эту одёжу продаёт.

Дом, номер которого был указан в объявлении, стоял рядом с домом Кашинцевой. Нужную комнату нашли быстро. Кочкин подошёл к двери и постучал. Фома Фомич остановился чуть в стороне. Вначале в комнате было тихо, потом послышалась какая-то возня, шаркающие неспешные шаги, дверь открыла древняя старуха.

– Чего? – спросила она тихо и прикрыла глаза, как бы устав глядеть на незнакомцев.

– Мы по объявлению…

– Какому ещё объявлению? – не поняла старуха.

– О продаже лисьей ротонды, – сказал Кочкин и показал загодя приготовленную газету.

– Продали уже, опоздали вы. Вчера продали! Вам нужно было раньше приходить, хорошая была ротонда…

– Продали, значит… – Кочкин оглянулся на фон Шпинне, тот стоял и безучастным взглядом блуждал по убогому коридору и как бы даже не слышал слов старухи. – Скажите, бабушка, а может быть, у вас есть ещё одна ротонда?

– Нет, милок, нету! Если бы была, то мы бы ого-го как жили! А так только одна! – грустно ответила старуха.

– А ротонда, которую вы продали, откуда у вас появилась, вещь-то дорогая? – включился в разговор фон Шпинне, заглядывая в бедную комнату.

– Откуда? – Старуха подняла мутные глаза и посмотрела Фоме Фомичу в лицо. – Да чудесным образом…

– Как это?

– А вот так! Добрый человек оставил. Пришёл и говорит: «Бедно вы живете». «Да, – отвечаем, – бедно». А он достаёт из мешка лисью ротонду, даёт нам и говорит: «Вот, продайте, и деньги будут…» Так она у нас и появилась.

– Что же это за человек такой добрый, интересно узнать, как его зовут? – улыбнулся фон Шпинне.

– Кого? – старуха, казалось, не поняла вопроса.

– Того, кто вам эту лисью ротонду подарил? – пояснил Кочкин.

– Не знаю. Он не представился. Помог нам со стариком, и всё. Хороший человек, это всё, что я могу сказать! – заключила старуха.

– А купил у вас ротонду кто? – продолжил задавать вопросы Фома Фомич.

– Женщина…

– А откуда она узнала, что вы ротонду продаёте? – Этот вопрос, похоже, поставил старуху в тупик. Она молчала и, водя мутными глазами из стороны в сторону, ничего не могла ответить. Очевидно, ей это раньше в голову не приходило.

– А ведь действительно, откуда она узнала про ротонду, я ведь даже соседям не успела рассказать, а она тут как тут – у вас ротонда продаётся? И кто ей сказал-то? – Старуха недоумевала.

– Значит, было так, – начал возвращать собеседницу в реальность Кочкин. – К вам пришёл мужчина, оставил меховую накидку, велел продать, чтобы были деньги… Так?

– Так!

– А женщина когда пришла?

– Да сразу же за мужчиной, он из дверей, и тут она…

– Красавица, небось?

– Да нет. Я бы даже сказала… мужественности у неё многовато, но ротонда ей к лицу, в этом уж будьте уверены. Правда, мне показалось, но, может быть, это у меня сослепу, глаза уж не так видят, как в молодости…

– Так что вам показалось?

– Показалось, вроде бы женщина, которая ротонду-то купила, лицом на мужчину походила…

– На какого мужчину?

– На того, – старуха выглянул в коридор и заговорила шёпотом, – что ротонду нам оставил. Но этого ведь не может быть?

– Да, – кивнул фон Шпинне, – это вам, бабушка, скорее всего, показалось.

– А может, они брат с сестрой? – не унималась старуха.

– Брат, значит, имущество раздаёт, а сестра за ним ходит и выкупает?

– Ну да!

– Согласен, всякое может быть. Ну ладно, спасибо вам, извините, что потревожили. Думали вот ротонду купить, а не получилось, жаль… – протянул фон Шпинне.

– Ничего, молодые ещё, купите… А та ротонда, которую купите, будет краше этой! – сказала старуха.

Фон Шпинне и Кочкин простились с хозяйкой и ушли.

Кочкин немедленно приступил к розыску одного из братьев Лаптевых. Понадобилось на это полдня; к вечеру, уставший и хмурый, он вернулся в сыскную.

– Ну, что скажешь? – спросил начальник сыскной, едва Меркурий переступил порог кабинета.

– Дело – дрянь, Фома Фомич!

– Совсем дрянь или можно что-то выбрать?

– Совсем! Когда вы сегодня вспомнили, дескать, слухи в прошлом году ходили про лисью ротонду…

– Будто мы её себе взяли?

– Да. Так вот я только что получил сведения от своего агента-доносчика, он случайно подслушал разговор в трактире, что эти слухи могут быть верны!

– То есть? – нахмурился фон Шпинне.

– А то и есть, что лисью ротонду мог взять кто-то из наших!

– Ты думаешь, это правда?

– Хотелось бы думать, что нет. Однако сегодня шепнул мне человек один, и я ему верю, что эту ротонду кто-то в сыскной полиции получил от Лаптевых, в качестве оплаты…

– За что?

– За сведения. Он навёл братьев на купца Степанкина, и за это они расплатились лисьей ротондой.

– Это очень и очень неприятные известия, – нахмурился фон Шпинне. – Ты выяснил, где может прятаться беглый Лаптев?

– Выяснил, но думаю, что он нам пока не нужен…

– Почему? Поймаем, припрём, и он нам всё как на блюдечке выложит: кто, что, за сколько и кому отдал лисью ротонду.

– Это вряд ли. Кузьма – меньший из братьев, он, скорее всего, ничего не знает. Всем старший, Егор, заправлял. Мы сейчас начнём вокруг Кузьмы кольца вить, а тот червь, который тут у нас в сыскной обосновался, забеспокоится, насторожится, и кто знает, что может сделать…

– Да, ты, похоже, прав. Нам сейчас суета не нужна, чтобы главную рыбу не спугнуть. Хорошо! – Начальник сыскной почесал голову. – Значит, если верить сведениям, добытым тобой сегодня, выходит… – Фома Фомич замолчал и медленно перевёл взгляд на Кочкина. – Что выходит?

– Мужчина, который оставил ротонду, это… – Меркурий округлил глаза, – это человек из сыскной полиции! Но как он может быть связан с убийством Сиволапова и со смертью Пядникова?

– Хороший вопрос! – рассмеялся начальник сыскной. – Беда в том, что мы с тобой не знаем на него ответа.

– Что будем делать?

– Извечный для всякого русского человека вопрос – что делать? Нужно ещё раз всё хорошенько обдумать. Обычно помогает выстроить все события в правильном хронологическом порядке. Итак, в самом начале ко мне пришёл доктор Викентьев и принёс то, что он вынул из руки умершего Пядникова. Это был восковой шарик с подмешанными в него волосками. Как объяснил сам доктор, волоски эти не что иное, как вырванные человеческие брови. Какой из этого можно было сделать вывод?

– Ну…

– Купец Пядников, по какой-то нам непонятной причине, совершал по своему салону ночные прогулки. И вот в одну из таких прогулок его хватает удар. Купец падает. Во время падения пытается за что-нибудь ухватиться. За что? Поблизости только восковые фигуры. Вот за одну из этих фигур он и хватается… Это подтверждает воск в его руке. Но осмотр фигур не выявляет никакой порчи или неисправности. Что это значит? Что воск в руку купца попал каким-то другим способом, каким – неясно. И ещё, в его руке не чистый воск, а с бровями, вырванными у живого человека. Это ещё одна загадка. Как эти волоски могли попасть в его руку?

– А если предположить, что Викентьев вынул воск не из руки Пядникова?

– Не из руки Пядникова? – нахмурился начальник сыскной.

– Да! – яростно кивнул Кочкин.

– Признаться, мне это как-то совсем не приходило в голову… Может быть, я не так испорчен, как ты? – Фома Фомич на мгновение задумался, потом махнул рукой. – А зачем это доктору?

– Не знаю!

– И я не знаю! Нет, ты шагнул куда-то в сторону. Давай вернёмся на тропинку и будем исходить из того, что Викентьев вынул воск из руки Пядникова. Доктору становится интересно, он ведь у нас полицейский доктор. Он, предполагая, что Пядников во время падения мог схватиться за одну из фигур, осматривает салон и не находит никаких следов, где купец мог испачкаться…

– Он мог испачкаться в каком-нибудь другом месте, – заметил Кочкин.

– Где? – вопросительно уставился на своего помощника фон Шпинне.

– Может быть… – Чиновник особых поручений задумался и после непродолжительной паузы виновато улыбнулся. – Не знаю.

– И никто не знает… – Фома Фомич запнулся, – ну, кроме того, кто причастен к его смерти, но мы его в расчёт пока не берём. Какой мы можем сделать вывод?

– Какой?

– Пядников умер в другом месте, не в салоне! Ну, по крайней мере, я пока так могу объяснить наличие этого воска с человеческими бровями.

– А если он испачкался в одном месте, а затем пришёл в салон и там умер?

– Ты в это веришь?

– Не то чтобы верю, однако почему нет?

– А я думаю, что Пядников, испачкав руку, скорее всего, вытер бы её и выбросил воск, а не ходил с грязной! Вот ты бы стал ходить с грязными руками?

– Нет!

– Вот…

– Значит, вы считаете, он умер в другом месте?

– Нет, я так пока не считаю, это просто одно из предположений. Но если исходить из него, то не совсем понятно, что видел Сиволапов?

– Может, как кто-то, кого он узнал, вносил тело Пядникова в салон, – неуверенно предположил Кочкин.

– Отпадает! Он не мог этого видеть! – решительно взмахнул рукой фон Шпинне.

– Почему?

– В ночь, когда купец умер, Сиволапов не дежурил, стало быть, не видел ничего, что происходило в салоне. Конечно, он мог прийти туда, так сказать, в частном порядке и понаблюдать за происходящим, но это ничем не оправданный риск, ведь его там мог увидеть сменщик и узнать. А это наш осторожный городовой допустить не мог.

– Значит, он видел что-то другое!

– Именно! Но вот что? Это для нас главный, даже не так, главнейший вопрос. Однако мы отвлеклись. Итак, Сиволапов что-то видит и понимает – это счастливый случай, который бывает один раз в жизни, и его нужно использовать. – Начальник сыскной замолчал, раздумывая, потёр подбородок. – Нет, всё было иначе! Сиволапов что-то видит в салоне, но не придаёт этому значения, – возможно, это было что-то странное, однако он не счёл увиденное важным. А вот уже после смерти купца он понял истинное значение произошедшего. Нам нужно будет установить, посещал ли городовой салон восковых фигур уже после смерти Пядникова. Так Сиволапов получает в руки рычаг, с помощью которого он может значительно улучшить своё финансовое положение. Но не знает, с какой стороны подойти к делу. Раздумывает, мечется, пишет письма с вымогательствами. Но отправить не решается. Едет в Сомовск. За Сиволаповым едут наши агенты, от них-то нам и становится известно, что городовой там встречался с неким Коломятовым. Зачем пристав понадобился нашему Никодиму Прохоровичу? Мы не уверены, но можем предположить: городовой не знает, как ему поступить… Ему нужен советчик и помощник. Почему Коломятов? Возможно, потому, что в прошлом пристав что-то советовал или подсказывал Сиволапову. И это было не совсем законно… Однако, как ты смог сам выяснить, Коломятов, хотя и встречался со своим бывшим подчинённым, советовал ему бросить это дело. Но это, опять же, сообщает лицо заинтересованное. Стоит ли ему верить? Думаю, стоит, но с оглядкой, в жизни всякое бывает. Однако самое интересное заключается в том, что наш агент, после возвращения из Сомовска и убийства Сиволапова, вдруг сталкивается с Коломятовым в коридоре дома, где жил убитый городовой. И заметь, то, что Коломятов находится в Татаяре, мы опять же узнаём от нашего агента. За Коломятовым устанавливается наблюдение, он ведёт себя странно – ну, достаточно странно для приехавшего в губернию станового пристава, который, по нашим соображениям, должен шляться по кабакам и по девкам, а не лазить по живодёрням. Потом Коломятов исчезает. После расспроса агентов мы приходим к мысли, что становой пристав переоделся в женское платье. Находим эту женщину, предположительно Коломятова, и следим за ней или за ним, тут я уже начинаю сбиваться, а последующие события совсем нас запутывают. Потому что человек, за которым мы следим и думаем, что это переодетый в женское платье Коломятов, посещает женскую баню. И мы понимаем, что это, скорее всего, настоящая женщина. Тогда и возникает вопрос, а куда же подевался Коломятов? Ты отправляешься в Сомовск, чтобы выяснить, не вернулся ли пристав в уезд. Там тебе становится известным, что Коломятов уезд не покидал, разве что колесил по волостям. Если Коломятов не приезжал в Татаяр, то кого в таком случае наш агент принял за станового пристава? Кто этот человек?

– Может быть, я сейчас скажу глупость, но я её всё равно скажу. А может статься так, что наш агент не видел никакого Коломятова! – Говоря это, Кочкин уже ждал, что начальник сыскной отмахнётся от его предположения, но ошибся. Фома Фомич, казалось, ждал именно этих слов.

– Вот, вот! Ты, похоже, думаешь так же, как и я. А что, если агент не видел Коломятова, взял и выдумал его, как и всё остальное… Но тут возникает вопрос, зачем ему это нужно?

– А что, если это он решил заняться шантажом вместо Сиволапова?

– Получается, наш агент причастен к его убийству. Не слишком ли мы фантазируем?

– А почему слишком, ведь вы забываете про лисью ротонду! – заметил Кочкин.

– Нет, я как раз помню про неё, продажа этой ротонды мне очень интересна. И разговоры о том, что кто-то из сыскной полиции получил её как платёж за сведения, очень сильно занимает меня. Но вернёмся к Коломятову. Всё, что мы знаем о нём, нам рассказали агенты. И заметь, если мы начнём их сейчас опрашивать, получится, что никто из них Коломятова не видел, за исключением тех, кто ездил в Сомовск. Как фамилия того агента, который первым заметил Коломятова в доме убитого городового?

– Бобриков, а зовут его Дмитрием…

– А второго агента Тимофей Головня, верно? – спросил Шпинне.

– Верно!

– Итак, Бобриков и Головня. Это те самые агенты, которые ездили в Сомовск, видели там Коломятова и которые доложили о том, что становой пристав в Татаяре. И, заметь, за Сиволаповым следили только эти два агента, это было сделано для того, чтобы никто другой не узнал, что сыскная полиция ведёт негласное наблюдение за городовым. Потом, после убийства Сиволапова, мы их же поставили следить за Коломятовым здесь, в Татаяре. И всё, что нам известно, основывается на их докладах! – Начальник сыскной постучал двумя пальцами по лежащей перед ним на столе папке, в которой у него хранились донесения агентов.

– Но по-другому и не должно быть! – воскликнул Кочкин.

– Твоя правда… – Начальник тяжело вздохнул. – Ладно! Мы на этот момент имеем два свидетельства: одно – наших агентов, а другое – самого Коломятова, и эти свидетельства противоречат друг другу. Наши агенты утверждают, что видели Коломятова в Татаяре. Более того, они доносят, что он постоянно меняет места жительства, переодевается женщиной, посещает странные места, нас это удивляет и озадачивает, – почему становой пристав так делает? А потом выясняется, что Коломятов посещает женскую баню. Значит, мы следим за настоящей женщиной, а не за переодетым в женщину Коломятовым! А куда же, в таком случае, подевался сам пристав? И был ли Коломятов вообще?

– Коломятов был и есть, он просто не приезжал в Татаяр, – сказал Кочкин.

– Да, – кивнул фон Шпинне. – Мы с тобой поначалу думали, что врёт становой пристав. Но женская баня всё спутала. А почему мы узнали, что женщина, за которой следит сыскная, пошла в баню? Да потому что за ней в тот раз наблюдали другие агенты, которые были уверены, что это переодетый в женское платье мужчина. И что у нас получается? – Начальник сыскной вопросительно уставился на Кочкина.

– Получается, – начал, немного подумав, Кочкин, – что, скорее всего, эта женщина не имеет к нашему делу совсем никакого отношения. Сыскная следит за настоящей сторонней женщиной, и если бы не баня, то все бы думали, что это Коломятов.

– Получается, что так! – невесело улыбнулся фон Шпинне. – И какой вывод мы можем сделать из всего этого?

– Агенты Бобриков и Головня состоят в преступном сговоре.

– Может быть, но пока мы это утверждать не будем, однако то, что они говорят неправду, это доказывать не надо – это очевидно!

– Что будем делать? Пригласим сюда и поговорим? – Кочкин демонстративно постучал кулаком правой руки по ладони левой, давая тем самым понять, что беседа может получиться душевной.

– Нет, это было бы глупо с нашей стороны, мы же с тобой не дураки! Потому сделаем по-умному…

– Это как?

– Слушай… – Фон Шпинне поманил к себе Меркурия.

Вначале женщину, живущую на улице Аграфены Купальницы, показали торговцу воском.

– Она? – тихо спросил его сидящий рядом в пролётке Кочкин.

– Нет! – так же тихо ответил Аверьян.

– Ну как же? Ты ведь говорил, что именно в этот дом она вошла, а теперь говоришь – не она! – возмущённо прошипел Кочкин.

– Это другая женщина! Та на неё совсем не похожа. Я разве вам когда врал? Я вообще уверен в том, что всегда нужно говорить правду!

– Как же ты торгуешь? – спросил раздражённо Кочкин.

– Торговля – это другое: одно дело, когда ты говоришь неправду, и другое дело, когда ты не говоришь правду. Это ведь не одно и то же, это разное…

– Ты, значит, предпочитаешь второе?

– Да, но только тогда, когда это касается торговли. Вам я никогда не лгу.

Следующим свидетелем, которому показали интересующую полицию женщину, был Квашнин, заведующий столом объявлений в газете «Губернский листок». Он поначалу ехать никуда не хотел, всё твердил, что это низко, что это не согласуется с его взглядами. Но после упоминания чиновником особых поручений шефа жандармов и опасности слухов Квашнин сразу же согласился. Также, как и торговец воском, Квашнин не опознал женщину, которая давала объявление.

– Точно? – сидя рядом с Квашниным в пролётке и не поворачиваясь в его сторону, спросил Меркурий. У него, и это понятно, были сомнения в правдивости свидетеля-социалиста.

– Да! – коротко ответил газетчик.

– Но они хоть похожи?

– Ничего общего. Которая давала объявление, была какая-то, ну, я уже об этом вам говорил…

– Да ничего страшного, если повторите. Повторение – мать учения!

– Та была мужеподобная, а эта – нет, эта похожа на женщину.

Следующий свидетель – старушка, которой добрый человек оставил лисью ротонду. Старуху пришлось долго уговаривать съездить посмотреть на женщину.

– А зачем это я куда-то поеду, это мне не нужно. Я могу и здесь на кого хочешь смотреть, вот выйду на порог и смотрю. Тут у нас на улице не только женщины ходят, а ещё и мужчины, на них смотреть веселее.

Меркурий хотел было пошутить о том, а не поздновато ли ей на мужчин смотреть, но передумал, решил, что это будет лишним.

В общем, упёрлась старушка, и никак. Правда, Кочкин смог уговорить, помогла смекалка. Он сказал старухе, что отвезёт её к тому доброму человеку, который оставил ей лисью ротонду, и будто бы он даст ещё одну, если она заявит о себе и о своей крайней бедности.

Старуха думала недолго, возможность заполучить ещё одну накидку показалась ей заманчивой. Во время поездки Кочкин всё подбадривал её разговорами, врал, что у доброго человека ротонд этих видимо-невидимо, полон дом и ещё на чердаке, – они там, правда, слегка молью траченные, однако носить можно.

– А зачем ему столько? – спрашивала восхищённая старуха.

– Наследство получил от недавно почившего дяди, пушного фабриканта из Сибири. Хорошо бы деньгами, а то нет – ротондами. Вот теперь и мучается, не знает, куда девать, ходит, нуждающимся раздаёт. Я думаю, если его хорошенько попросить, то он вам даст не одну ротонду, а две!

– Две? – Старуха блеснула глазами и от предстоящей радости плотно стиснула губы, которые тут же, выдавая её, растянулись в улыбку. Потом улыбка пропала, в глазах появился расчёт. – Вот вы говорите, что у него этих ротонд видимо-невидимо, и даже на чердаке…

– Верно! – мотнул головой, как жеребец на привязи, Кочкин. Ну, а что? Врать так врать!

– И девать ему их некуда? – выпытывала старуха.

– А куда денешь такую прорву?

– А что, если он мне не две ротонды отдаст, а четыре? – спросила старуха, кося глаза в сторону. И сказала не «даст», а «отдаст», и это могло значить то, что она уже считала эти ротонды своими, более того – взятыми добрым человеком у неё в долг.

Кочкин решил подлить масла в огонь. Да и как не подлить, когда под рукой оказались и огонь, и масло.

– Да что там четыре, ни туда ни сюда, он вам может больше дать!

– Сколько? – взгляд старухи был серьёзен и внимателен, как у генерала, требующего контрибуции.

Чиновник особых поручений не стал мелочиться, ротонды-то не свои.

– Сто! – Кочкин думал, что она сейчас просто сойдёт с ума от радости, но ошибся.

– Сто? – старуха переспросила таким разочарованным тоном, словно рассчитывала на количество в два раза большее.

– А может, и все двести! – поправился Кочкин и, чтобы окончательно добить старую любительницу лёгкой наживы, присовокупил: – А может быть, он вам все свои ротонды отдаст! – И снова ошибся Меркурий, который ожидал ажитации, а она не произошла. Старуха повела себя по-другому и задала вполне практичный вопрос:

– А как же я их домой довезу?

– Да вот на нашей пролётке…

– Нет, сюда, – она критично осмотрела вместимость коляски, – ротонды не войдут, тут надобен целый воз. И чтобы непременно был запряжён двумя воронежскими битюгами, потому как другие лошади не вывезут, это я точно знаю…

Когда старуха была всецело занята планами на будущее, Кочкин упомянул, что перед тем, как навестить доброго человека, они заедут ещё в одно место кое-что глянуть…

– Но за ротондами-то успеем? А то мало ли ещё какие старушки-побирушки понаедут, я этого не хочу! Я этого не люблю!

– Да успеем, успеем! – успокоил её чиновник особых поручений, подумав при этом, как будет расстроена старуха, когда узнает, что нет никакого доброго человека. Вернее, он есть, но недобрый. Надо будет отойти от неё подальше и только после этого сообщить. Дело, конечно, неприятное, однако грела мысль, что это будет после опознания.

На улице Аграфены Купальницы произошла заминка: в прошлые разы опознания с участием и торговца воском, и Квашнина прошли без сучка и задоринки, потому как женщина возилась во дворе, носила туда-сюда какие-то ушаты, дёргала сорняки на грядках в небольшом палисаднике, а когда на этот раз пролётка с Кочкиным и старухой остановилась напротив её дома, во дворе никого не было. Чиновнику особых поручений пришлось привлечь слоняющегося без дела мальчонку, за две копейки он согласился бросить камень во двор.

– А ежели в окно камень угодит? – спросил пацан, глядя на Кочкина исподлобья.

– Да не беда, – махнул рукой Меркурий, – в одно попадёт, другие будут целые. Только ты это, бросишь, когда я вон в ту пролётку сяду, понял?

– Понял! – кивнул малолетний озорник по найму.

Камень в окно не угодил, а попал в дверь, оббитую жестью, и она гулко загремела. И тотчас же во двор выбежала всполошённая женщина. Простоволосая, в серой домотканой рубахе. Метнулась к калитке. Но пацан успел спрятаться за растущей у забора ветлой.

– Поглядите внимательно, эта женщина покупала у вас лисью ротонду? – спросил Кочкин у сидящей рядом старухи.

Женщину старушка не опознала, сказала, что они с той, которая лисью ротонду купила, совсем не похожи.

– Та была, как битюг, а эта обычная!

Кочкин недовольно кивнул. После того как женщина, осмотрев улицу, исчезла в доме, Меркурий поманил пацана и дал ему обещанную плату. Тот вприпрыжку убежал.

– Ну, когда мы поедем к доброму человеку? – ворчливо спросила старуха.

– Уже едем, – сказал уверенным голосом Кочкин и хлопнул по спине кучера. – Несколько улиц, поворотов, и мы на месте!

Пролётка остановилась возле дома свидетельницы.

– Так это же мой дом! – воскликнула она, увидев знакомую дверь. – Он что же, в моем доме живёт?

– Да, на чердаке. Сейчас поднимитесь и увидите его, только ступайте тихо, а то спугнёте, он осторожный, как голубь…

Кочкин говорил, а сам кулаком пихал кучера: «давай!» Тот что-то медлил, но потом словно очнулся, стеганул лошадь кнутом, и пролётка рванула с места.

Старуха осталась стоять на улице с разведёнными в стороны руками.

Кашинцева, как и прочие, не признала в женщине, живущей на улице Аграфены Купальницы, ту, что приходила к Сиволапову.

– Нет, та была другая, коренастая и более походила на мужчину, чем на женщину…

– А вы не думали, что это был переодетый мужчина? – спросил Кочкин.

– Но как такое может быть? – У Кашинцевой округлились глаза. – Зачем, позвольте вас спросить, какому-то мужчине переодеваться женщиной?

– Да мало ли зачем? Например, чтобы проникнуть в квартиру вашего жильца Сиволапова и убить его! – спокойно сказал Кочкин.

– Ну, вы прямо такие страсти говорите, неужели подобное случается?

– Случается! – кивнул чиновник особых поручений. – И даже чаще, чем вы думаете!

– Итак, подведём итог нашей, пусть утомительной, но такой нужной работы. Ни один из свидетелей не опознал в женщине, живущей на улице Аграфены Купальницы, ту, которая к ним приходила. Что это значит? Это значит, мы всё время следили не за тем человеком. Это тяжело осознавать, но это так! – сказал начальник сыскной после того, как Кочкин доложил о результатах опознания.

В дверь кабинета начальника сыскной осторожно постучали. Так обычно стучал дежурный. Фома Фомич оторвался от бумаг и, собирая их в стопку, громко произнёс:

– Да! Войдите!

Дверь приоткрылась, в неё просунулась голова дежурного.

– Пришли Бобриков и Головня, – доложил он глухим голосом. Фома Фомич внимательно посмотрел на дежурного, на его выражение лица. Оно было унылым и скучным, это могло означать только одно – никакие тревожные разговоры среди агентов не ведутся. Значит, ни Бобриков, ни Головня ни о чём не подозревают.

– Пусть входят! – Начальник сыскной сделал зазывающий жест.

Агенты вошли по очереди, первым – Головня, за ним – Бобриков. Только они вошли, дежурный быстро закрыл дверь и, судя по стуку кованых каблуков, сбежал вниз по лестнице. Он не знал, зачем начальник вызвал к себе агентов, но спиной чуял – не пряниками угощать. Поэтому решил, чем раньше окажется на своём месте, тем лучше.

Агенты остановились у порога.

– Проходите, вот здесь стулья, берите, присаживайтесь! – Тон Фомы Фомича был спокойный, взгляд рассеянный. Агенты не спеша расселись и внимательно уставились на фон Шпинне. Им, конечно же, было интересно узнать, зачем их пригласили, – может, награду какую вручить… Так ведь бывает, служит кто-то, служит, а потом вызывает его начальник и бумагу показывает, что вот, мол, прислали сверху, знак тебе полагается, за многолетнюю и беспорочную службу. А человек ведь и не чаял, и не гадал, и не мечтал.

Некоторое время начальник сыскной молча рассматривал агентов. Вначале Бобрикова, потому что он сидел ближе к столу, а потом и Головню. Головня был коренастее напарника и шире в плечах, носил усы, рыжие, задиристо торчащие в стороны. Настоящие полицейские усы.

– Вам усы не мешают? – спросил агента Фома Фомич и, судя по всему, поставил его этим вопросом в тупик.

– Усы? – Головня испуганно смотрел на фон Шпинне и осторожно трогал, словно прощался, жёсткую растительность под своим носом. – Нет, не мешают! Да я их, почитай, с юности ношу, уже привык, без усов себя не представляю…

– А если придётся сбрить? – колол фон Шпинне агента взглядом.

– Ну, не знаю…

– Вдруг этого потребует дело или будет такой приказ? – Голос начальника сыскной приобретал металлические отливы, а от глаз начинало веять холодком.

– Приказ? Но зачем? Нельзя с усами? Я всегда ношу усы, они мне нравятся, да и что это за мужик, у которого усов нет…

Бобриков, который, по всей видимости, был немного умнее и осторожнее, толкнул Головню ногой. Однако толкнул слишком поздно, лишнее уже было сказано. Фома Фомич улыбнулся, но сделал это вынужденно, с натяжкой. Он даже не старался быть вежливым и улыбчивым, напротив, сейчас ему хотелось быть злым и грубым, как просмолённая парусина. Эти двое сильно раздражали его, особенно Головня, – он, как теперь выяснилось, не обладал ни гибкостью, ни понятливостью.

– По вашим словам, ни я, ни Бобриков, ни многие другие не являются полноценными мужчинами?

– Какими? – не понял Головня, по всей видимости, слово «полноценный» он слышал впервые.

– Полноценными, ну, то бишь настоящими! – пояснил начальник сыскной.

– Ну, наверное! – кивнул Головня.

– А вы с усами, значит, настоящий мужчина?

– Да!

– А если вам усы сбрить, то вы перестанете быть настоящим мужчиной? Я правильно понимаю ваше представление о мужественности?

– Ну да, наверное! – снова кивнул агент.

Фома Фомич краем глаза заметил, как лицо Бобрикова искривила досада, – он-то понимал, что его напарник говорит глупости. И такие глупости, которые неизвестно к чему приведут.

– То есть вся ваша мужественность от усов? В них сила, в них стать, боевой дух и мужской ум, всё в них? Получается, усы – это в мужчине главное! Или я ошибаюсь?

– Это главное! – кивнул Головня.

– Ну что же, я вас прекрасно понял, можете идти!

– Можно уходить? – удивлённо переспросил агент.

– Да, да, уходите; всё, что мне нужно было узнать, я узнал, вы свободны!

– Я тоже могу идти? – спросил вкрадчивым голосом Бобриков.

– А вы останьтесь, с вами я ещё поговорю.

– Так, может быть, и мне тоже можно здесь посидеть, пока вы с Митькой беседу вести будете? – Решаясь на подобный вопрос в кабинете начальника сыскной, агент был или непроходимо глупым, или же наглым и напористым.

Глядя на Головню, Фома Фомич всё же склонялся к первому. Хотя во время службы полковника случалось многое и он старался не быть категоричным, иногда происходило так, что кажущаяся человеческая тупость в нужный момент превращалась в изощрённую хитрость. Он это помнил, потому что просчёт, который совершил ещё в молодости, едва не стоил ему жизни.

– Нет, Головня, вы должны выйти отсюда, потому что мне с вашим напарником нужно будет поговорить с глазу на глаз! – спокойно сказал фон Шпинне.

– А о чём вы с ним будете говорить?

– Вы хотите это знать?

– Да!

– Ну что же, я вам отвечу. Моя беседа с вашим напарником будет о вас, я расспрошу его, как он к вам относится, насколько вы знаете и умеете делать свою работу, как исполняете приказы, и самым последним будет вопрос о вашем соответствии занимаемому месту! Вижу, вы не понимаете. Поясню, стоит вопрос о вашем увольнении из сыскной полиции.

– Меня? – Головня громко вскочил со стула и ударил себя в грудь кулаком. – Но за что? Чего я такого сделал, чтобы меня увольнять?

– Вы полагаете, я должен давать вам отчёт? – с лёгкой иронией в голосе спросил Фома Фомич и поднял брови. Надо сказать правду, так с начальником сыскной ещё ни один агент не разговаривал, и это его несколько обескураживало.

– Да! – нисколько не задумываясь, ответил Головня.

– Вас нужно увольнять из сыскной полиции уже потому, что вы не понимаете, кто перед вами сидит! Вы не понимаете, кто есть кто! У вас нет ни служебного такта, ни понятия субординации! – Голос фон Шпинне загремел, как первый майский гром – неожиданно, точно небо раскололось над головами агентов. Они даже пригнулись.

– Так у меня только четыре класса, потому я и не понимаю, но всё это поправимо, вы мне только объясните… – тут же пошёл на попятную Головня.

– Думаю, в вашем случае – нет, не поправимо! Однако вы сможете остаться служить в сыскной полиции, и это будет зависеть вот от него! – Начальник взял со стола карандаш и указал на Бобрикова.

– Почему от него? – таращил глаза агент, вертел головой, брызгал слюной.

– Во-первых, он более дисциплинирован, во-вторых, он справляется со своими служебными обязанностями намного лучше, и, в-третьих, он сообразительнее вас. Словом, он лучше вас! А поскольку вы напарники, то у него я и спрошу, стоит вас оставить в полиции или же немедленно уволить. Как он скажет, так и будет! Вы сейчас полностью зависите от его слова…

Начальник сыскной врал, блефовал, говорил заведомо раздражающие и вызывающие зависть вещи, и делал это только для того, чтобы разозлить Головню. И у Фомы Фомича это получилось. Правильно говорили древние: «Разделяй и властвуй!»

– Он лучше меня справляется с обязанностями? – Агент почти ревел.

– Да! – был короткий с обидным смешком ответ.

– Вы просто не знаете, что он сделал!

– Действительно, – кивнул начальник сыскной и перевёл взгляд на съёжившегося Бобрикова, – я не знаю, что он сделал, но надеюсь, вы мне расскажете!

После этих слов Бобриков вскочил с места и вмешался в разговор.

– Ваше высокоблагородие, да не слушайте вы его, он малость не в себе, у него сестра вчерась померла, вот он и сам не свой. Давайте я его сейчас уведу, а потом вернусь, чтобы поговорить…

– Какая ещё сестра? – громко выкрикивал, тараща глаза на Бобрикова, Головня.

– Да заговаривается он, ваше высокоблагородие, его к врачу отвести нужно, чтобы он ему порошки какие прописал, а то сами видите… ещё, чего доброго, умом тронется!

– Не надо меня к врачу, я здоровый, а вот Бобриков, он, он… – Головня запнулся, лицо налилось, надулось темной с синим оттенком кровью, точно не хватало ему воздуха. – Он человека убил! – просипел он натужно.

– Да не слушайте вы его. – Повторяя одно и то же, Бобриков вскочил со стула и принялся оттаскивать Головню к двери. Однако сделать это ему не удалось, напарник был и больше, и крепче. Стоило только Головне взмахнуть руками, Бобриков полетел на пол.

– Кого он убил? – спросил, стараясь сохранять спокойствие, хоть это и было непросто, начальник сыскной.

– Какого человека? Да Сиволапова! Сиволапова он убил, вот какого человека! А я ещё и плохой, с обязанностями своими не справляюсь, а он, убивец, справляется! Хороши обязанности!

– Ты что такое несёшь, Тимоха? – сидя на полу, спрашивал у Головни Бобриков. – Ты что же это, меня под монастырь подвесть хочешь? О каком убийстве ты говоришь?

– Об убийстве Сиволапова! Я же уже сказал, это ведь ты его убил!

– Не верьте ему, ваше высокоблагородие, это он в бреду, в горячке, сестра у него умерла…

– Вот, он снова про сестру какую-то, а я ведь говорил, нету у меня сестры, один я у родителей! Один, потому как померла мать моя, мной разрешилась и померла, а батя после этого так и не женился.

– И от сестры отказался! – твердил, сидя на полу, Бобриков. Даже не твердил, а бормотал. Но это бормотание показалось начальнику сыскной подозрительным, уж больно убаюкивающим оно было. Фома Фомич не вмешивался в перебранку, внимательно следил за Бобриковым, который лениво спорил с Головнёй. И вот картина: он медленно поднимается, вначале на одно колено, затем на другое, вот он опирается на пол, потом эту же руку сует в карман пиджака, меняет ноги – это подготовка к прыжку! Начальник сыскной вовремя заметил это, быстро выбежал из-за стола и успел перехватить кинувшегося на Головню Бобрикова. Резкий удар кулаком в корень носа. Рука Фомы Фомича, как паровой молот, сбила агента с ног, он летит назад на ситцевый диванчик. У дивана тут же сломались передние ножки. На пол упал нож.

– Так это ты меня зарезать хотел? – зло выкрикнул Головня и кинулся к упавшему на спину Бобрикову, начал топтать его. Однако начальник сыскной начеку, схватил Головню за шиворот и отбросил к двери, тот запнулся о стул и тоже упал на спину…

Такого не смог предвидеть ни фон Шпинне, ни сидящий в маленькой каморке и наблюдавший за происходящим Кочкин. Это произошло настолько быстро и неожиданно, что, когда Меркурий вбежал в кабинет, всё уже закончилось. Он лишь увидел лежащего на полу с окровавленным лицом Бобрикова, который был в беспамятстве, и пытающегося подняться на ноги Головню. Последнее показалось чиновнику особых поручений недопустимым, и он нанёс агенту удар кулаком по голове, Головня упал.

– Да не надо было, Меркуша, этот как раз и не опасен! – вяло потряхивая ушибленной рукой, проговорил Фома Фомич.

– Кто его знает, опасен или нет, лучше подстраховаться, чем как кур в ощип попасть! – сказал, переводя дух, Кочкин.

Поскольку Бобриков после полученного удара оставался в беспамятстве, Фоме Фомичу пришлось вызвать врача. Викентьев, осмотрев пострадавшего, если его можно было так назвать, сказал, что у того сломан нос и, скорее всего, сотрясение мозга.

– Чем его ударили? – щёлкая замком саквояжа, поинтересовался доктор у начальника сыскной.

– Кулаком! – ответил тот.

– Никогда не поверю, чтобы кулаком можно было нанести подобные увечья! – засомневался Викентьев.

– И тем не менее, – сказал, пряча правую руку за спину, Фома Фомич.

– А что это у вас с рукой? – Викентьев, как и всякий доктор, был настойчив и бесцеремонен.

Фома Фомич показал руку. Доктор внимательно осмотрел её.

– Всё в порядке? – улыбнулся полковник.

– В порядке, – мотнул головой доктор, – вот только мне не совсем понятно, я этого раньше не замечал, откуда у вас мозоли, да ещё в таком странном месте – на костяшках?

– Это я занимаюсь английским боксом, – проговорил начальник сыскной. Конечно же, это был никакой не бокс, но рассказывать, что это на самом деле, фон Шпинне даже не думал, он хранил тайну, потому что, ещё будучи подростком, дал слово проживающему у них в имении в Вологодской губернии слуге-филиппинцу, которого отец привёз откуда-то из-за границы, что никогда и ни при каких условиях не расскажет никому про секретное боевое искусство – пекити-тирсия. И это было не просто слово, а целый ритуал, который Хуан Третий, так звали слугу, провёл над подростком Фомой, прежде чем, после настоятельных просьб последнего, приступил к его обучению.

– Ну не знаю, Фома Фомич, не знаю, – с сомнением поджимая губы, проговорил Викентьев, – я тут лечил одного, тоже боксом увлекается, у него на руках нет таких мозолей!

– Наверное, он не так упорен в этом занятии, как я! – пожал плечами начальник сыскной.

– Возможно, возможно… Что касается пострадавшего. Его нужно перевести в больницу, здесь оставлять нельзя!

– Думаете, это так серьёзно?

– А что вы хотели? Его будто кувалдой ударило. – Викентьев замолчал, внимательно глядя в глаза фон Шпинне, но тот смотрел невинно, точно на первом причастии. – А вот с этим, – доктор перевёл взгляд с начальника сыскной на Головню, – с этим всё нормально, никаких повреждений.

– У меня, господин доктор, сомнения относительно перемещения Бобрикова в больницу…

– Почему?

– Как бы не сбежал!

– О чём вы говорите, какое там – «сбежал»? Я боюсь, он может и не выжить после такого удара. А потом, вы ведь можете поставить возле него охрану… – Доктор запнулся. – Ну а если не в больницу, то куда?

– Да, наверное, вы правы, отправим в больницу, – махнул рукой Фома Фомич, – и поставим охрану.

Когда Бобрикова забрала карета «Скорой помощи», а доктор Викентьев покинул сыскную, Фома Фомич всё своё внимание направил на Головню. Агент первое время вёл себя как пришибленный: тряс головой, морщил лоб и закатывал глаза.

– Ладно-ладно, – обратился к нему начальник сыскной, – хватит дурака валять! Поднимайся с пола, садись вот на этот стул, говорить будем. А ты, Меркуша, – полковник глянул на чиновника особых поручений, – тоже найди себе место. Видишь, как нехорошо получилось, сломался твой диван, но я обещаю обязательно починить. – Фон Шпинне сказал это так, словно сам собирался прибить ножки к дивану. Чиновник особых поручений, слушая начальника, кивал и то и дело с уважением и страхом поглядывал на его руки. Фома Фомич оказался на самом деле человеком намного более опасным, чем он думал о нём раньше.

Когда все расселись, Фома Фомич приступил к допросу.

– Головня Тимофей Иванович, правильно?

– Да, всё верно! – кивнул тот и так же, как Кочкин, испуганно смотрел на правую руку начальника сыскной.

– Ну что, Тимофей Иванович, давай рассказывай, а мы с господином Кочкиным тебя послушаем.

– А чего рассказывать-то?

– Да всё, что знаешь.

– Да я много чего знаю, и дня не хватит всё рассказать. – Агент, похоже, видя, что ему ничего не угрожает, пришёл в себя и начал отпираться.

– Фома Фомич спрашивает об убийстве Сиволапова! – вмешался в разговор Кочкин.

– А я ничего такого не знаю! – замотал головой, точно в хомуте, агент.

– Вот тебе и раз! – удивился фон Шпинне и даже хлопнул при этом в ладоши. – Но ты ведь ещё недавно говорил, даже утверждал, что Сиволапова убил Бобриков. Получается, ты нам соврал?

– Получается! – глядя в сторону, кивнул агент.

– Значит, Бобриков никого не убивал?

– Может, и убивал, мне почём знать? Мне вообще ничего не известно! Я человек маленький – утром проснулся, а вечером лёг спать…

– Но ведь кто-то убил Сиволапова.

– Вы у того, кто это сделал, и спрашивайте, а я ничего не знаю. Ничего!

– Раз Бобриков не убивал, значит, его убил ты! – проговорил начальник сыскной.

– А почему я?

– А кто, старица Серафима?

– Да людей вон сколько кругом, – дёрнул головой агент, – кто-то и убил…

– Почему же ты сказал, что это сделал Бобриков?

– Да по злобе, он всё врёт, будто у меня сестра померла! А у меня сестры нету, и брата нету, у меня никого нету, одинокий я!

– Так ведь он специально соврал, чтобы тебя от глупостей спасти!

– А не надо меня спасать, я и сам спасусь!

– Ну, хорошо, – кивнул начальник сыскной, – раз так – спасайся! – И, повернувшись к Кочкину, спросил: – Что, Меркурий Фролович, свидетели готовы?

– Так точно, готовы! Уже ждать устали.

– Тогда давай сюда старуху.

Через несколько минут в кабинет начальника вошла старушка, получившая от незнакомца лисью ротонду, которую потом с успехом продала. Скажем честно, заманить старуху в сыскную для Кочкина, после всех его художеств, казалось делом сложным и почти что невыполнимым, но она, как только услышала о том, что ей нужно будет опознать хозяина лисьей ротонды, сразу же согласилась: «На этого я вам укажу, пусть знает, как честных людей обманом обманывать. Я ведь поднималась на чердак, хоть и ноги больные, а его там нет – убег!» «Святая простота!» – промелькнуло в голове чиновника особых поручений. И ему даже стало совестно.

– Входите, бабушка, входите! – пригласил Фома Фомич. – Чтобы не тратить время, скажите мне, уважаемая, вы знаете этого человека? – Фон Шпинне указал на агента Головню.

Старуха посмотрела, но с ответом не торопилась. Обошла сидящего на стуле Головню с одной стороны, затем с другой, заглянула в глаза и только после этого сказала:

– Это тот самый, что ротонду мне оставил, меховую!

– Посмотрите внимательнее, может быть, вы всё-таки ошибаетесь?

– Да что мне смотреть, он это! Я его хорошо запомнила, тут уж будьте уверены – не ошибусь! Только вот незадача…

– Что? – подался вперёд начальник сыскной.

– Да у того, который с ротондой, у того усов не было! А у этого есть! Чудно! Брат его, что ли?

– Про усы это точно?

– Да!

– Спасибо, можете идти!

Начальник сыскной взглядом проводил старуху до порога и, как только за ней закрылась дверь, перевёл его на агента, а потом выразительно глянул на Кочкина. Тот всё понял и, поскольку сидел чуть позади Головни, тихо, чтобы не скрипнули половицы, встал и так же без шума подошёл к агенту сзади. Быстрое, ловкое движение – и рыжие воинственные усы Головни оказались в руке чиновника особых поручений. Агент не ожидал этого, он не вскрикнул, не вскочил, только стыдливо прикрыл рукой то место, где у него мгновение назад были усы.

– Ух ты! – не смог сдержать возглас удивления фон Шпинне. – А ну-ка, подай мне их сюда.

Кочкин положил рыжие усы на стол перед начальником сыскной, тот взял их в руки и, рассматривая, повертел перед глазами.

– А ты у нас, оказывается, как и мы, тоже не мужчина! – Фон Шпинне посмотрел на униженного агента, который продолжал сидеть, приложив руку к носу. – А как распевался тут про мужское достоинство, а оказывается – его и у тебя нет!

Агент молчал, он был унижен и раздавлен, только в глазах плескалась ярая ненависть и к фон Шпинне, и к чиновнику особых поручений, и к целому миру вообще… А барон тем временем продолжал:

– Ну и зачем эта, скажи на милость, бутафория? От кого ты прятался?

– Ни от кого… – проворчал Головня. – Свои плохо растут, жидкие, позорные, как у маньчжуров на Амуре… А мне всегда такие хотелось!

После этого признания в кабинете начальника сыскной наступила тишина. Фома Фомич не знал, что по этому поводу можно сказать, да и нужно ли. Он решил вернуть разговор в прежнее русло.

– Ладно, это всё лирика, нам вот с Меркурием Фролычем всё равно, какие у кого усы, а вот что ты скажешь по поводу ротонды?

– Ничего не скажу, врёт старуха! Ни про какую ротонду ничего не знаю. Откуда у меня меховая ротонда? Да ещё чтобы я её какой-то старой карге подарил, это ведь ещё придумать надо… – не отнимая руку от лица, зло проговорил агент.

– Если надо, то почему не придумать! – расплылся в злой улыбке начальник сыскной. – А что касаемо ротонды, то мы знаем, откуда она у тебя. Уж будь уверен!

– Откуда? – Головня опустил наконец руку, а лицо у него без усов походило на бабье.

– От братьев Лаптевых, вот откуда! Ты думал, что никто не узнает, а мы узнали! И, к слову сказать, один из них сейчас у нас в подвале сидит. Ты, наверное, слыхал, что он с каторги убежал, но неудачно. Поймали мы его! И он нам всё, всё рассказал и про тебя, и про ротонду, и ещё очень много всяких подробностей…

– Да кто ему поверит, каторжнику, что он мне лисью ротонду дал?

– А откуда тебе известно, что ротонда лисья, а не бобровая, например? – спросил тихо начальник сыскной и растянулся в ехидной улыбке. Он лично предупредил старуху, чтобы ни словом, ни полусловом не проболталась о том, что за ротонда.

– Так вы сказали только что, мол, лисья… – стал отпираться Головня.

– Я такое говорил? – повернулся к Меркурию полковник.

– Нет, про лисью не было сказано ни слова! – заверил Кочкин.

– Вот видишь, промахнулся ты, выдал себя. Братья Лаптевы поднесли тебе лисью ротонду за то, что навёл ты их на купца Степанкина!

– Неправда, никого я никуда не наводил, это поклёп! И про ротонду тоже ничего не знаю, а что сказал, будто бы она лисья, так это я случайно, болтнул и вот, поглядите – угадал!

– Хорошо, это поклёп, пусть будет так, – согласился фон Шпинне и попросил чиновника особых поручений: – Меркуша, давай следующего свидетеля!

– Кого?

– Думаю, что Кашинцеву.

В кабинет начальника сыскной вошла квартирная хозяйка.

– Посмотрите на этого человека. Вы его узнаёте? – без предисловий и лишней болтовни спросил фон Шпинне.

– Так это… Хотя погодите… – Она удивлённо, непонимающим взглядом уставилась на Головню, потом глянула на Кочкина. – Так это… он на женщину, ну которая с газетой к Сиволапову приходила, похож.

– Точно похож? – недоверчиво переспросил Меркурий.

– Точно, точно. Так это что же выходит, то была не женщина?

– Выходит, не женщина, – кивнул чиновник особых поручений и бросил быстрый взгляд на Головню, после чего снова вернулся к Кашинцевой. – А в виде мужчины он к Сиволапову не приходил?

Женщина задумалась:

– Нет, не было такого! Хотя, может, и приходил, я просто ведь могла и не видеть.

– Спасибо вам, Мария Севостьяновна, можете идти! – сказал начальник сыскной.

– Что, всё? – Кашинцева, по всей видимости, рассчитывала на более обстоятельную беседу и поэтому была разочарована. «Не умеют нонешние люди со старшими разговаривать, то-то в прежние времена», – хотела она сказать, но не успела, – ей вежливо, но настойчиво предложили покинуть кабинет.

После того как квартирная хозяйка, хмыкая и недовольно бормоча, ушла, Фома Фомич глянул на агента.

– Ну, расскажи нам, голубь, что это у тебя за женская одежда такая и почему ты в ней ходишь?

– Да врёт она всё, нет у меня никакой женской одежды!

Начальник сыскной сделал знак Кочкину. Тот вышел из кабинета и через несколько минут вернулся, но уже держа в руках внушительный бельевой узел, бросил его на пол и развязал. Там оказалось женское платье, кофта, шаль и даже грязно-рыжий парик.

– А это что? – указывая на женское платье, спросил фон Шпинне.

– А что это? – повторил за ним агент.

– Это женская одежда, но она сама по себе нам неинтересна, а интересно то место, где мы её нашли. Сказать где?

– Где?

– У тебя дома!

– Это неправда!

– Правда! Всё было изъято в присутствии понятых, законно и не вызовет у суда никаких дополнительных вопросов. Откуда у тебя это платье, я спрашивать не буду, а вот зачем ты его надевал, когда приходил к Сиволапову, зачем выдавал себя за женщину? Это всё я хочу знать. И не пытайся отрицать, это тебе не поможет, а даже усугубит твоё незавидное положение. Тебе выгодно сейчас рассказать всю правду, или её расскажет Бобриков, когда придёт в себя.

– Да уж, придёт, после того как вы его огрели…

– Ты должен быть мне за это благодарен, ведь я, по сути, спас тебе жизнь.

– А для чего, чтобы посадить?

– Ну, брат, ты хватил! Сидеть оно всяко лучше, чем в гробу лежать! И потом, ты ведь, как ни крути, виноват. Другое дело, в чём ты виноват? Это может быть просто пособничество, а может быть и убийство…

– Я никого не убивал!

– А я тебе верю, понимаешь, верю! А кто в таком случае убил, кто, если не ты и не Бобриков?

– Да кто, Бобриков и убил!

– Ну вот, наконец-то мы добрались до откровений! Не могу тебя, Тимофей, не спросить, а зачем Бобриков убил городового? Они что, поспорили, или какая другая причина была?

– Поспорили…

– Из-за чего?

– Я не знаю, это без меня было!

– Нет, – замотал головой фон Шпинне, – когда убивают во время спора, это всегда убийство спонтанное. Сиволапова же убили тайно, пробрались к нему в квартиру и спящего порешили. Ещё и с накидкой свистопляски устроили… Я, кстати, ещё не получил от тебя ответы: откуда у тебя эта ротонда и зачем ты отдал её старухе?

– Мне Бобриков велел!

– А ты пошёл и отдал?

– Да, а что?

– Ничего, просто интересно, Бобриков велел тебе отдать ротонду любой старухе или именно этой?

– Зачем же любой, этой!

– А почему? – заинтересованно вытянул шею полковник.

– Живёт она рядом с Сиволаповым.

– Это важно?

– Конечно. Ведь как к нему попасть в квартиру? А если ты пришёл по объявлению, это сделать – раз плюнуть.

– И всё равно, не понимаю я, зачем был нужен весь этот театр, что – нельзя было сделать проще?

– Проще нельзя, – серьёзно заявил Головня.

– Почему? – удивился Фома Фомич.

– Так ведь чтобы следствие запутать…

– А ты хитёр, Головня, очень хитёр, и должен сказать, что тебе это почти удалось… следствие запутать!

– Да не я это! Всё придумал Бобриков! Это он главный, а я так, на посылках у него служил…

– Верю тебе, верю! – кивнул с серьёзным лицом фон Шпинне. – А для чего нужно был попасть в квартиру?

– Чтобы посмотреть, что к чему, и потом не путаться…

– Значит, ты переоделся в женщину, пришёл к Сиволапову, посмотрел там, чтобы не путаться, а потом всё рассказал Бобрикову, так?

– Так, – кивнул агент.

– А почему Бобриков не переоделся в женщину и сам не пришёл глянуть?

– Не знаю. Он мне велел так сделать, а я не спрашивал почему…

– Так почему всё-таки Бобриков велел тебе переодеваться женщиной?

– Ну… – Головня замялся, – я уже говорил, чтобы следствие запутать…

– Ну почему ты, ведь если на вас двоих глянуть, то Бобриков больше, чем ты, на женщину походит?

– Так ведь у меня усы прилепные…

– А Бобриков знал об этом?

– Знал, – нехотя проговорил Головня. – Он благодаря этим усам и крутил мной, как сам хотел, пугал, что всем расскажет, а это как ни глянуть – позор, вот я и ходил у него на поводу. А что в женское платье переодевался, меня, если усы отцепить, узнать трудно.

Фома Фомич какое-то время молчал, раздумывал, потом задал ещё один вопрос:

– Вернёмся к самому важному: скажи мне, зачем Бобриков убил Сиволапова?

– Не знаю я, зачем он его убил, не знаю, и всё!

– А должен знать. Потому что, когда Бобриков тебя в это дело впутывал, он тебе всё объяснил, обязан был. А если ты влез в это дерьмо без каких-либо объяснений, то ты большой дурак!

– Получается, что я большой дурак! – выдохнул агент и в отчаянии уронил голову.

– Видишь, Меркурий Фролович, с какими людьми нам приходится работать! Как он может быть сыщиком, если его так просто обвести вокруг пальца? Но я почему-то думаю, он нам что-то недоговаривает. А что, сейчас постараемся узнать. – Начальник снова обратился к Головне: – Ну, Тимофей, даю тебе последний шанс исправить положение и рассказать правду. Зачем Бобриков убил Сиволапова? Воспользуйся уникальной возможностью, ведь Бобриков ничего пока сказать не может, а когда сможет, всё свалит на тебя.

– Да как он свалит?

– Очень просто: скажет, это ты убил Сиволапова!

– Но я ведь его не убивал!

– Об этом никто не знает, поэтому, чтобы получить себе таких защитников, как мы с Меркурием Фролычем, ты должен нам всё рассказать. Зачем вам нужно было в квартиру Сиволапова?

– Да я и сам не знаю зачем.

– Может быть, для того, чтобы убить его?

– Нет, у нас сначала и мыслей таких не было…

– А когда они появились?

– Да вообще их не было. Сиволапова убили так, по случайности…

– По какой ещё случайности? – насторожился фон Шпинне. – Ты хочешь сказать, что у Бобрикова не было умысла?

– Не было! Да и зачем его убивать? Нам просто у него нужна была одна вещь!

– И что же это за вещь такая, что вам понадобилась настолько, что из-за неё пришлось убить человека? – Начальник сыскной, не сводя глаз с агента, подался вперёд и поставил локти на стол.

– Я этого не знаю, – отрицательно замотал головой агент, и по его пустым глазам было понятно, что он, скорее всего, не врёт.

– Как же так? Ты залез в это дело уже по самые уши и не знаешь, что за вещь. А если бы с Бобриковым что-нибудь случилось, ты бы просто остался у разбитого корыта и не знал, чего искать…

– Я ничего и не искал!

– Выходит, ты этим занялся за компанию. Не хватало в твоей жизни горчичной остроты, хрена не хватало, и ты решил помочь Бобрикову, даже сам не зная, в каком деле…

– Почему? Я знал, в каком деле ему помогаю!

– Ну, так и нам расскажи, мы тоже знать хотим. Что за дело такое?

– Да всё просто. Бобриков сказал, у Сиволапова есть какая-то вещь, я не знаю, что это такое, но она очень нужна одному человеку…

– Постой, постой! – прервал Головню начальник сыскной. – А кому? Это хоть знаешь?

– Да в том-то и дело, что я и про человека ничего не знаю. Мне только известно, что он очень богатый и будто бы сулил Бобрикову десять тысяч серебром, если тот ему эту вещь раздобудет…

– И эта вещь была у Сиволапова?

– Да! – устало кивнул агент.

– А откуда она у Сиволапова, ты знаешь?

– Вроде он её украл.

– А почему в таком случае потерпевший сам не обратился в полицию?

– Наверное, не хотел! Да и потом, Сиволапов, он ведь сам из полиции, и неизвестно, кто его там покрывает…

– Ну что же, разумно. – Начальник сыскной посмотрел на Кочкина, тот кивком выразил своё согласие. – Опасения этого человека мне понятны. А как он, назовём его заказчиком, узнал, что нужная ему вещь находится именно у Сиволапова?

– Сиволапов сам к нему приходил и угрожал, что эту самую вещь отнесёт в полицию. – Агент хмыкнул, что-то напоминающее улыбку появилось на его грубом лице.

– Вот как! – Начальник сыскной встрепенулся, Кочкин, до того сидящий истуканом, зашевелился. – Значит, это не просто вещь, а какая-то изобличающая улика! – заметил фон Шпинне, глядя на чиновника особых поручений.

– Похоже на то! – согласился Меркурий.

– А почему Сиволапов не отнёс эту вещь в полицию? – спросил Фома Фомич у Головни.

– Да он и не собирался, он хотел за неё деньги получить…

– И, судя по всему, сумму просил много больше, чем десять тысяч серебром… – проговорил, ни к кому не обращаясь, начальник сыскной. – А вы, значит, собирались эту вещь у Сиволапова просто-напросто – украсть?

– Получается, – кивнул агент, – только это уже не воровство! Воровство – это когда ты берёшь чужое, а когда ты берёшь что-то тебе принадлежащее, это уже не воровство!

– Но ведь эта вещь вам не принадлежала!

– Она принадлежала тому человеку, который нас подрядил её взять.

– С тобой можно было бы подискутировать на эту тему, но совсем нет времени. Давай лучше по делу. В результате вашей не совсем удачной вылазки Сиволапов был убит. А вещь-то вы нашли?

– Нет!

– А вы хотя бы знали, где её нужно искать?

– Нет!

Начальник сыскной откинулся на спинку стула, как бы желая чуть издали рассмотреть агента, и с улыбкой продолжил допрос:

– Скажи мне, Головня, а ты не думал, что вещь, за которой вы пришли к Сиволапову, могла и найтись?

– Как это? – не понял агент.

– А вот так. Твой напарник Бобриков сам её нашёл, а тебе об этом ничего не сказал!

– С чего бы? – удивлённо уставился на Фому Фомича агент. В его серых туманных глазах плавали непонимание и вопрос.

– А с того, братец, что десять тысяч серебром, которые вы должны были получить от неизвестного, пока неизвестного нам человека, можно поделить на два, а можно ведь и не делить. – Начальник сыскной двинул бровями. – Так эта сумма выглядит значительнее, я бы даже сказал – внушительнее. Пять тысяч серебром много, но десять-то больше! – рассмеялся начальник сыскной и с издёвкой в голосе повторил: десять тысяч, как ни крути, а больше…

– Бобриков меня обманул, говорите? – каменея, спросил Тимофей. В глазах его появилось осознание.

– Я всего лишь предполагаю, что так могло быть. Да мало того, что обманул, он ещё и под монастырь мог подвести, свалить на тебя всё. Ведь ты, наверное, не думал о такой возможности…

– Не думал… – медленно, с зарождающимся раздражением в голосе проговорил Головня.

– Но самое странное в этом деле – это убийство Сиволапова…

– Почему? – спросил агент.

– А подумай, зачем его убивать? Если вы ещё не узнали, где находится та самая вещь? Убийство – это большая глупость, и я думаю, Бобриков не такой простак, чтобы сдуру взять и убить нужного человека.

– Значит, он знал, где находится эта вещь?

– Сам решай…

– А почему он мне ничего не сказал? – Головня демонстрировал поистине несокрушимую веру в своего напарника. А может, только делал вид, что верит Бобрикову, но делал это, надо сказать честно, весьма убедительно.

– Больше всего меня умиляет, что ты нас об этом спрашиваешь! – весело проговорил начальник сыскной, бросая быстрый взгляд на Кочкина, который тоже улыбался. – Я не знаю, почему он тебе ничего не сказал, могу только высказать догадки. Одно из двух: или ты нам что-то недоговариваешь, или мы сами чего-то не можем понять. И мне, как человеку в этих делах опытному, кажется, что это ты нам недоговариваешь. Я прав?

– Нет, я вам всё рассказал, всё, что знал!

– Однако говоришь это неуверенно! Может быть, всё же что-то есть, что мы должны знать? Ты пораскинь мозгами, поприкидывай.

Головня задумался. Думал он, угрюмо уставившись в пол. Шло время, начальник сыскной не торопил агента, потому что сам устал задавать одни и те же вопросы.

– Мы ведь как с ним планировали… – внезапно, не поднимая головы, начал говорить Тимофей, отчего и Фома Фомич и Кочкин вздрогнули.

– Ты погоди, – остановил агента полковник, – с кем вы планировали?

– Ну, с кем? Известно с кем, с Бобриковым! Больше не с кем! – поднял голову Тимофей.

– И что вы с ним планировали?

– Он говорил, что когда мы эту вещь отыщем, то не станем отдавать хозяину…

– Не станете? Почему? – Фон Шпинне спросил, но уже знал ответ на этот вопрос.

– Потому что десять тысяч мало, так говорил Бобриков…

– Он хотел больше?

– Нет! – мотнул головой агент и криво улыбнулся, правда, улыбка эта больше походила на гримасу балаганного злодея.

– Что же он тогда хотел? – с деланым непониманием спросил фон Шпинне.

– Всё! Он хотел всё! Правда, я его отговаривал, что, мол, и десяти тысяч хватит… Это же какие деньжищи!

– А он что тебе на это ответил?

– Что это мне десять тысяч хватит, а ему только на один зубок…

– И как он собирался заполучить всё, и главное, что это – всё?

– Что всё? Не знаю. А как хотел заполучить? Да просто! Думал вынудить того человека написать ему дарственную или завещание, как получится…

– Значит, судьба этого человека тоже уже была решена?

– Да!

– Думаю, и твоя судьба тоже была решена!

– Это как?

– В самом конце этого дела он бы тебя убил!

– Почему?

– Ты мог в любой момент продать его…

– Я не собирался его продавать! – выпалил агент.

– Ты в этом кабинете его и продал!

– Это я в горячке сделал, – оправдывался агент.

– Да какая разница! А ведь Бобриков – калач тёртый, он это знал заранее. Знал, что ты проболтаешься. Поэтому повторюсь, тебя ждала судьба Сиволапова!

– Что-то я в это не верю, мне кажется, вы просто хотите меня против него настроить! – сказал агент.

– Да ты сам его уже против себя настроил, – сказал устало начальник сыскной, – ну, а там можешь думать, что тебе заблагорассудится. А пока мы беседу эту закончим…

– А что со мной будет, я ведь почти ни в чём не виноват?

– Слово «почти» меня смущает, поэтому пока посидишь в подвале, а мы соберёмся с мыслями, подумаем, что с тобой делать.

– Но что меня ждёт? – с надеждой в голосе ещё раз спросил Головня.

– Этого я сказать не могу, потому как не пророк. И последнее, пока ты не ушёл. Кто всё придумал, тоже Бобриков?

– Бобриков, кто же ещё, у меня на такое мозгов не хватит!

– А вот агент, как его бишь, Демидов, он ведь тоже вам помогал?

– Помогал… – с расстановкой проговорил Головня. – А вы откуда знаете?

– Это уже дело третье, а вот почему ты нам об этом ничего не сказал? Почему сокрыл?

– Я думал, это неважно… – пробубнил Головня.

– Ладно! – прихлопнул ладонью по столу начальник сыскной. Затем взгляд его упал на лежащие перед ним усы. – Ты вот что, Тимофей, усы приклей на место, чтобы в сыскной не устраивать переполох. – Есть у тебя, чем?

– Есть! – кивнул Головня и тут же вынул из кармана небольшой пузырёк с прозрачной жидкостью. – Клей! – пояснил он Фоме Фомичу и Кочкину.

– Должен сказать, непрост этот Головня, очень непрост! – заметил начальник сыскной, когда агента увели и они с Кочкиным остались в кабинете одни. Часы у стены мерно отсчитывали время, за окнами шумела жизнь, цокот подков, возгласы извозчиков, детский смех, крики приказчика из зеленной лавки.

– А мне показалось, что непрост как раз тот, второй… – высказал своё мнение Кочкин.

– Бобриков?

– Да!

– Тебе это только показалось. Здесь, в кабинете, всё перевернулось, смешалось и поменялось местами…

– Это как?

– А вот так. Я с самого начала не поверил Головне, уж слишком большим дураком он здесь представился, таким, что и не вспомнить, видел ли ты раньше нечто подобное. Но когда он объявил Бобрикова убийцей… Потом ещё объяснил, что сделал это исключительно из обиды, он, видите ли, обиделся, то мне это всё и вовсе странным показалось…

– Но ведь Бобриков кинулся на Головню с ножом! – напомнил чиновник особых поручений.

– Это не совсем так. Не было ножа у него… – тихо сказал фон Шпинне и коварно ухмыльнулся.

– Откуда же тогда… – Кочкин не договорил, Фома Фомич перебил его:

– Я подбросил!

– Зачем?

– Не знаю, – полковник пожал плечами, – но получилось, по-моему, эффектно. Головня думает, что он всех обманул, но это не так!

– Это что, Головня всё организовал?

– Только сейчас об этом догадался? – с укором глядя на чиновника особых поручений, спросил фон Шпинне.

– Да!

– Если честно сказать, Меркуша, я ведь тоже не сразу всё понял. Понимание, это, как ни крути, результат долгих раздумий… – Начальник сыскной на несколько секунд замолчал, потом добавил: – Пока Головня у нас в подвале, мы вот что сделаем – поедем к нему домой и устроим там обыск… Всё там перевернём, всё обследуем и изучим…

– Что будем искать? – спросил готовый ко всему Кочкин.

– Ту самую вещь, которая стоит намного дороже десяти тысяч серебром… И мне кажется, что она спрятана именно в квартире Головни, а может, даже и не спрятана, ведь он уверен в том, что никто о ней не знает…

– Но как мы её найдём, не зная, что это такое?

– Думаю, когда она окажется у нас в руках, мы сразу догадаемся, что это – та самая вещь!

– Вы решили начать обыск с квартиры Головни?

– Да! А что тебя смущает?

– А может быть, начать с Бобрикова?

– Мы обыщем и его квартиру, если ничего не найдём в первой. Но начинать надо именно с Головни, потому как он у нас главный.

– А мне вот не верится в это. Недалёкий, на службе звёзд с неба не хватал…

– Нет! Головня неглупый, он просто понял, что выглядеть и жить дураком легче и удобнее, чем умным. И в этом его опасность! Потому начнём с Головни. И не спорь, не надо!

Агент сыскной полиции Тимофей Головня жил на улице Дегтярной, в доме Колбасова, на втором этаже в комнате номер двадцать один. Сыщиков вёл по коридору сам хозяин – Гаврила Фёдорович Колбасов, человек низкого роста, с приплюснутой головой и большим мясистым носом, которым всю дорого шмыгал. Оборачиваясь, беспрестанно спрашивал:

– А что случилось-то?

– Да ничего не случилось! – спокойно отвечал Кочкин.

– Э-э-э, нет, – не унимался Колбасов. – Полиция, она ведь просто так не приезжает, она всегда приезжает, когда что-то случилось! – не останавливаясь, озирался на идущего сзади Кочкина хозяин.

– А я погляжу, вы человек опытный, много общались с полицией. Небось и прошлое имеете уголовное? – спросил Меркурий.

– Нет, я никогда, я всецело… – Колбасов остановился и развернулся к сыщикам, которые тоже остановились.

– Что всецело? – не понял Кочкин, но, взглянув на перекошенное страхом лицо Колбасова, смягчился и пояснил перепуганному хозяину: – На этот раз всё будет по-другому: мы приехали для того, чтобы ничего не случилось. Упредительный манёвр, так сказать.

Колбасов в ответ закивал, но по хлопающим глазам было видно: ничего не понял.

– Ну, тогда что же, тогда это хорошо, это замечательно, что вы вот так вот загодя приехали, а не после того, как оно… – вытирая нос рукавом, повторял Колбасов, но его никто не слушал. Пошли дальше. Кочкин подталкивал в спину, чтобы хозяин не останавливался.

Когда уже подошли к комнате Головни, Колбасов вдруг кинулся искать ключ.

– А где же ключ-то? – Стал хлопать себя по ляжкам, мять карманы, выворачивать их.

– Потеряли? – мягко, с пониманием, что такое иногда случается, спросил фон Шпинне.

– Да не должен был. Я ведь запасные ключи храню на всякий случай. Если что произойдёт, вот как сейчас, а так ими не пользуюсь, они у меня спрятаны, от греха подальше. А вот вы пришли, я их и достал…

– Где ключ? Давай ищи живо! – прикрикнул на хозяина Кочкин.

Фон Шпинне и Меркурий применяли старый допросный приём – злой и добрый полицейский, только несколько его усовершенствовав. У них один полицейский был сочувствующий, понимающий, входящий в положение допрашиваемого и готовый вот-вот расплакаться, а другой был несочувствующий. Кочкин как раз сейчас играл второго. И надо заметить, что они никогда об этом не договаривались, загодя не разрабатывали тактику, не распределяли роли, всё получалось как-то само собой. Кочкину для несочувствия обычно доставались люди попроще, а Фоме Фомичу всякие вихлявые да суемудрые.

– Я его просто взять забыл! Я схожу?

– Идите! – вяло махнул рукой Фома Фомич. – Мы подождём.

Колбасов нельзя сказать, что побежал, но пошёл очень быстро, приговаривая при этом:

– Сейчас, сейчас, сейчас…

– Нам, наверное, понадобятся понятые, может сходить поискать? – спросил у начальника Кочкин.

– С каких пор тебе нужны понятые? – уставился на него фон Шпинне.

– Ну, как же? Ведь мы должны будем доказать…

– Ничего мы не должны никому доказывать. Головню нужно ловить на убийстве, и сделать это, пока он не понял, что мы всё знаем. – Начальник сыскной замолчал, потому что вернулся Колбасов.

– Вот, нашёл! – радостно заявил он запыхавшимся голосом. – Я его приготовил, хотел взять, да не взял. Ну так бывает, потом кинешься, а его нету, вот и думаешь, что потерял. Ан нет, не потерял, лежит там, где оставил, и только того и ждёт, чтобы ты его взял…

– Очень хорошо! – радуясь вместе с хозяином находке, кивнул начальник сыскной. – Открывайте!

– А мы это…

– Что? – посмотрел на Колбасова Меркурий.

– Нам это… по загривку не дадут, что мы без спросу?

– Дадут, конечно дадут! И думаю, дадут немедленно, вот прямо сейчас! – громко сказал Кочкин.

– Понял, это я так – спросить… А то мало ли…

– Открывай! – не в силах больше ждать, крикнул Меркурий.

– Сейчас-сейчас, я быстро, у меня тут ключ не подходит, – засуетился возле темной двери Колбасов. – А нет, подошёл…

Когда открыли дверь, хозяин вслед за сыщиками тоже попытался переступить порог, но чиновник особых поручений остановил его.

– Спасибо, теперь мы тут сами! Нужен будешь, позовём!

– А вы ничего не украдёте, а то мне потом…

– Ты что, мать твою, совсем, что ли, не понимаешь, кто к тебе пришёл? – уже не закричал, а заорал на него Кочкин. – Иди к себе и жди нас там, мы ещё поговорим, есть к тебе вопросы.

Колбасов, пятясь, ушёл, а начальник сыскной отметил его поведение как похвальное.

– И что же в этом похвального? – спросил удивлённый Кочкин.

– Он стоит за своих жильцов, за их имущество, это – его первейшая задача, и он ею не пренебрегает, потому что неравнодушный. Нам таких людей в стране побольше надо.

Кочкин, слушая Фому Фомича, только хмыкнул, думая при этом – как усложнится работа полиции, если таких людей, как Колбасов, будет больше. Однако спорить с начальником не стал, только проговорил:

– Наверное, вы правы…

– Что значит – наверное? Я прав! Потому как неравнодушие есть основа любой положительной деятельности, будь то сыск, или сдача комнат внаём, или выпечка хлеба… – Начальник сыскной замолчал, потому что время для рассуждений и философствований было неподходящим. Нужно приниматься за работу.

Комната, в которой оказались сыщики, была типичным жилищем холостого мужчины. Везде пыль, пол неизвестно когда последний раз мели, окно закрывала давно не стиранная, заскорузлая занавеска, цвет её можно было определить как «разнообразный». И которой, по всей видимости, пользовались в качестве утиральника. Похоже, женщина никогда не переступала порог этой комнаты. А если даже и переступала, то тут же в ужасе убегала.

– Да! Плохонько живут наши с тобой агенты! – сказал, оглядываясь, начальник сыскной.

– Так ведь на их жалованье разве будешь жить в каменных палатах? – заметил Кочкин.

– А разве всё на свете зависит от жалованья? Дело в другом – всё запущено, не убрано, не прибрано! Пыль, Меркуша, в любом случае нужно вытирать, сколько бы ты ни получал жалованья, потому что человек должен жить в относительной чистоте, а чистоту он создаёт себе сам. Я знавал богатых людей, которые жили, как ты говоришь, в палатах каменных, но были такими ужасными грязнулями, что подобного даже в ночлежках не встретишь.

– Но Головня на службе аккуратный, – проговорил Кочкин.

– Вот это и настораживает…

– Что, приступим к обыску?

– Погоди! – остановил чиновника особых поручений фон Шпинне.

– Что?

– А ну, давай сюда Колбасова, мы кое-что упустили…

– Прямо сейчас привести?

– Прямо сейчас!

Когда Колбасов, подталкиваемый чиновником особых поручений, вошёл в жилище Головни, начальник сыскной тут же задал вопрос:

– Послушайте, уважаемый, мы в спешке забыли у вас спросить…

– Да! – с готовностью подался вперёд хозяин.

– А что, ваш квартирант – Головня, – он в этой комнате часто бывает?

– Ну, один раз в месяц бывает, когда за комнату вносит…

– А где он в таком случае живёт?

– Этого я не знаю! Слыхал, правда, есть у него зазноба какая-то, вот вроде у неё и живёт…

– А как нам её найти?

– Не знаю! Это уж вы… – Колбасов запнулся, потому что понял, советовать господам из полиции не стоит, правильным будет промолчать. – Не знаю!

– А может быть, вы знаете того, кто это знает?

– Нет!

– Хорошо! – кивнул фон Шпинне. – Можете идти.

Это, конечно, было нарушением паспортного режима, но не об этом сейчас думал начальник сыскной. Он думал, где искать настоящее жилище Головни. А ведь хитрюга оказался!

– Так мы будем здесь делать обыск или нет? – спросил у задумавшегося начальника Кочкин.

– Нет! – ответил тот.

– Почему?

– В этом нет смысла. Головня знал, что рано или поздно мы сюда наведаемся, он и держал для таких случаев эту квартиру. Поэтому вряд ли что-то здесь хранил. Всё, что нам нужно, находится в другом месте – у зазнобы. Но что это за женщина и как нам её отыскать? А может быть, у Головни есть ещё одна квартира.

– А если спросить у других агентов?

– Не думаю, что он кому-то рассказывал. Головня очень осторожный, и если приводил товарищей, то наверняка сюда. Единственный человек, который может знать, где настоящее жилище Головни, это Бобриков. Нужно его навестить…

После визита на Дегтярную сыщики отправились в земскую больницу навестить Бобрикова. Однако тамошний доктор запретил.

– Да вы что, господа, да вы что, он сейчас находится в полуобморочном состоянии! Какие могут быть разговоры? Может быть, через несколько дней, не раньше! – Доктор говорил торопливо, сбивчиво, может быть, от волнения – нечасто к нему приходили из полиции, – а может быть, он так разговаривал по жизни. На докторе был белоснежный, иначе и не скажешь, халат. В то время это было необязательным в пределах империи, но он только что вернулся из-за границы, и там это начинало входить в моду. А поскольку доктор был человеком передовых – как тогда говаривали, прогрессивных – взглядов, то с удовольствием перенял это нововведение. А другие доктора, глядя не него, тоже принялись шить себе белые халаты.

– И что, он не сможет ответить всего лишь на один, совсем маленький вопрос? – Начальник сыскной сдвинул большой и указательный палец, оставив между ними крошечный промежуток.

Доктор помотал головой. Это должно было означать сожаление и досаду, которые посещали его всякий раз, когда ему приходилось что-то объяснять людям, далёким от медицины.

– Да вы сами взгляните на него, и всё поймёте! Он имени своего не помнит, а вы хотите, чтобы он ответил на какой-то там вопрос! Нет, нет! Исключено! Сами посмотрите…

– Нет, мы вам верим, потому настаивать не будем, – закивал начальник сыскной. – Нельзя, значит, нельзя! А когда с ним можно будет поговорить?

– Когда? – Доктор задумался. – Как я уже сказал, через несколько дней. У него сильно повреждено лицо… Да и психическое состояние тоже, я бы сказал, шаткое.

– Хорошо, не будем отрывать вас от дел, придём через три дня. Ещё раз извините, до свидания! – проговорил фон Шпинне и, увлекая за собой Кочкина, вышел из земской больницы.

– Да… – оказавшись на избитом пороге, выдохнул Меркурий.

– Что «да»? – посмотрел на него Фома Фомич.

– Не получается у нас что-то…

– Получится, – энергично кивнул фон Шпинне. – Мы сейчас вот что сделаем: приедем в сыскную и отпустим Головню…

– Как? Но ведь вы говорили, что он и есть самый главный. Вы что же, больше так не думаете?

– Напротив, Меркуша. – Начальник сыскной замолчал. Мимо них, держась одной рукой за криво прибитый поручень, а другой за бок, по ступени поднялась какая-то баба, и когда за ней закрылась дверь, продолжил: – Напротив, я сейчас как никогда уверен в этом!

– Но почему тогда вы решили его отпустить, ведь он может сбежать – и где нам его потом искать?

– Потому что это единственный способ выяснить, где он живёт. Выйдя из подвала, Головня пойдёт именно туда, где у него спрятана вещь, которую мы ищем…

– А вдруг он пойдёт в квартиру на Дегтярной? Колбасов расскажет, что к нему приходили из полиции, опишет нас, и Головня будет сидеть там безвылазно, – предположил Кочкин.

– Да, похоже, ты прав, – согласился полковник. – Тогда нам нужно разделиться: я сейчас пойду в сыскную, а ты бери пролётку и гони на Дегтярную. Поговори с Колбасовым, предупреди, чтобы молчал, в противном случае… Ну, да ты и сам знаешь, что сказать! Хотя мы, конечно же, сильно рискуем… Колбасов, как я понял, такой, что вода у него не удержится.

– Не проболтается, я на него такого ужаса наведу, что рыбой молчать будет! – заверил начальника Кочкин.

– Это и подозрительно! Если Головня решит наведаться на Дегтярную и его встретит молчаливый Колбасов, тот самый, который всегда болтал без умолку, это может насторожить нашего ловкача… Давай сделаем иначе, чтобы нам было спокойно: ты поезжай сейчас на Дегтярную и вези Колбасова в сыскную. Заведи его с чёрного хода, пусть пока посидит у нас в караульном помещении под присмотром. А я тем временем отпущу Головню.

– А под каким предлогом? – спросил Кочкин.

– Ну, скажешь, что под протоколом нужно будет расписаться! Привезёшь, дашь какую-нибудь бумагу, или сам напишешь… да что я тебе объясняю, ты сам всё это знаешь.

Известие о своём освобождении Головня встретил спокойно, даже слишком, не выказывая ни радости, ни удивления, принял всё как должное. Усы вновь красовались на его лице.

– От службы на время разбирательства вы отстраняетесь. Вы не должны покидать Татаяр без особого на то разрешения, в остальном вы совершенно свободны!

Следили за Тимофеем внештатные агенты, о которых в сыскной никто, кроме начальника и чиновника особых поручений, не знал. Эти агенты делом должны были показать, что они способны служить в сыскной полиции.

Как и следовало ожидать, Головня, выйдя из сыскной, повёл себя осторожно. Вместо того чтобы быстро бежать домой, он принялся не спеша расхаживать по городу. Постоянно озирался, останавливался, сворачивал в переулки, иногда переходил на бег, разворачивался посреди улицы и шёл в обратном направлении. Словом, проверял, нет ли за ним слежки. Убедившись, что за ним никто не следует, он наконец пошёл домой. Но, к разочарованию Фомы Фомича и Кочкина, которые знали обо всех его перемещениях, пошёл на Дегтярную. По всей видимости, Головня, не обнаружив слежки, всё же чувствовал, что фон Шпинне не просто так отпустил его, поэтому, наверное, и решил не рисковать. В квартире на Дегтярной он пробыл недолго. В комнату Колбасова не стучался, прошёл мимо. После этого снова вышел на улицу и ещё некоторое время плутал по городу, петляя по всяким малопривлекательным местам. Наконец, убедившись, что к нему никого не приставили, отправился, как вскорости стало понятно, на свою настоящую квартиру. Она находилась в Тенищевском переулке, в доме Ключникова, на втором этаже трёхэтажного особняка. Но перед тем как войти в дом, он купил в лавке напротив две бутылки водки вдовы Поповой, которая именовалась в просторечии «вдовьей слезой», бутылку десертного вина и ещё конфеты. Сладкое вино указывало на то, что агент собирается встретиться с женщиной – то ли с любовницей, то ли с проституткой.

– Дадим ему эту возможность? – спросил у начальника сыскной Кочкин.

– Какую возможность? – не понял тот.

– Провести время с зазнобой, расслабиться, или прямо сейчас нагрянем, чтобы застать врасплох?

– Нет, мы сделаем ещё коварнее…

Головня не спеша вошёл в дом и вскорости снова вышел на улицу, но уже с пустыми руками. Вёл себя спокойно, не озирался, кликнул извозчика и велел ехать на Запрудную, тихую тенистую улицу. Остановились возле небольшого дома, сложенного из серого с белыми прожилками камня, крытого осиновым тёсом. Головня из коляски не выходил. Через некоторое время из калитки дома вышла и села в пролётку пышнотелая молодка, одетая в атласную красного цвета блузу и широкую зелёную юбку; на голове шаль, лица не разглядеть, она его стыдливо прикрывала концом платка. Вернулись в Тенищевский переулок. Головня расплатился с извозчиком и помог спутнице выбраться из пролётки. Когда поднимались по лестнице на второй этаж, женщина споткнулась и чуть не упала, но Головня вовремя подхватил её под руки. Она только и успела, что ахнуть. Но это был не последний «ах» на сегодня. Подойдя к квартире, Тимофей достал ключ, открыл и пропустил женщину вперёд, сам же задержался в коридоре. Его привлёк доносящийся снизу шум, но тут спутница ахнула второй раз, даже вскрикнула.

– Что случилось? – Головня метнулся в комнату и тоже чуть было не ахнул. За накрытым столом сидел начальник сыскной полиции фон Шпинне и внимательнейшим образом изучал винную этикетку.

– А вино не очень! – постучал ногтем по бутылке. – Что глаза таращишь, удивлён?

– Но как вы здесь оказались? – Головня хоть и старался держать себя в руках, но его заметно потряхивало: выдавал голос, и ладони дрожали.

– Хм… Да вот не поверишь, совершенно случайно. Заблудился, стал двери дёргать, а тут открыто, вошёл, никого нет, – смотрю, стол накрыт. Ну, думаю, угощусь, пока хозяин отсутствует, а потом сбегу. Но видишь, незадача какая, не успел. Застал ты меня, так сказать, на месте преступления. Но вы, господа хорошие, не стесняйтесь, проходите, садитесь, вы же у себя дома.

Женщина, которую привёл Головня, молча стояла и боязливо поглядывала то на своего спутника, то на незнакомца, вольготно рассевшегося за столом.

– Что-то лицо мне твоё знакомо! – глядя на женщину, сказал начальник сыскной.

– Так это Палашка, сенная девка купца Пядникова! – раздался из парадного голос Кочкина, и Головня с Палашкой одновременно обернулись.

– И вы здесь, ваше благородие? – спросил агент у чиновника особых поручений.

– Да, вот, забыл у тебя кое-что уточнить…

– Так эта… – начал Головня.

– Что? – перебил его Меркурий.

– Может, отпустим женщину, пусть себе идёт. Она здесь ни при чём, у нас с ней просто любовь. Зачем её втягивать?

– Да она уже втянутая по самую макушку! – бросил из-за стола Фома Фомич. – Пусть остаётся, к ней тоже вопросы есть. Меркурий Фролыч, закройте, пожалуйста, дверь. А ты, Тимофей, садись, разговор у нас будет серьёзный. Ты тоже, Прасковья, ноги не труди, присаживайся. Мы-то думали, убили тебя, голову отрезали, а ты вот оказывается – живая! Лишний повод для радости.

– Я не понимаю, что случилось, вы же меня отпустили, – проговорил Головня. Голос был тихим, и вёл агент себя совсем не так, как в сыскной на допросе, было видно – чего-то боится. И не внезапности появления в его доме начальника и его помощника, а чего-то другого, глубоко спрятанного.

– Да мы тоже это не сразу поняли. Но прежде чем тебе объяснить, задам вопрос: что это ты приглашаешь в гости женщину, а бутылка с вином уже откупорена? Ты что же это, как в дешёвых трактовых кабаках, водой его разбавляешь?

– Нет, зачем… я просто так открыл, чтобы потом не возиться, – засуетился Головня, и глаза его при этом нехорошо блеснули, как-то виновато. – У меня и в мыслях не было – вино разбавлять! Я что, кусошник какой?

– Я тебе почти верю, но окончательно поверю после того, как ты выпьешь из этой бутылки. – Начальник сыскной с тихим хлопком вынул до половины вставленную в горлышко пробку и, налив в лафитную рюмку вина, подвинул её Головне. – Вот, возьми и выпей.

– Да не буду я пить! – отказался тот.

– Почему? – вскинул брови начальник сыскной и заговорщицки глянул на Кочкина, тот ответил таким же взглядом.

– Не люблю вино, я лучше водки выпью, а вино вон Палашка пусть пьёт, это для неё покупалось!

– Не пьёшь, потому что не любишь или потому что вино отравлено? – улыбнулся Фома Фомич, хотя глаза его не смеялись, а только холодно поблёскивали.

– Что? – вздрогнул Головня; губы его сжались, он зло и затравленно посмотрел на Фому Фомича.

– Что? – закричала Палашка. – Ты меня отравить хотел? Ты меня, проклятый, отравить хотел? Я для тебя всё это сделала, а ты меня угробить планировал? – Шаль с головы упала на покатые плечи, светло-русые волосы растрепались, щеки стали пунцовыми.

– Да врут они всё, не отравлено вино, я ведь тебя люблю! Зачем же мне тебя травить? – стараясь говорить убедительно, обратился к ней Головня.

– А зачем ты тогда бутылку открыл? Раньше никогда заранее так не делал!

– Да говорю же, чтобы потом не открывать!

– Послушай меня, Тимофей! – вмешался в перепалку фон Шпинне. – Мы верим, что вино не отравлено. Однако ты должен это доказать: взять и сделать из этой рюмки несколько глотков.

– Да не люблю я вино!

– Сейчас речь не о любви к вину, а о твоей судьбе, давай пей!

Конечно же, начальник сыскной рисковал, заставляя Головню пить вино, ведь агент мог решить, что пора сводить счёты с жизнью. Однако Фома Фомич знал почти наверняка: Головня этого не сделает, он слишком любит жизнь, чтобы вот так взять и умереть. К тому же было ещё кое-что, что держало его на этом свете.

– А и вправду, Тимоша, чего ты не выпьешь? Я же знаю, что ты вино любишь, ты мне сам про это рассказывал… – неожиданно ласково заговорила Палашка. – Зачем же ты теперь хороших людей обманываешь?

– Да не буду я пить, понимаете вы все, не буду! Вот хоть режьте меня здесь – не буду!

– Почему? – на этот раз спросила Палашка и презрительно поглядела на Головню.

– Просто не хочу, и всё!

– Видать, правы вот они! – Сенная девка кивнула в сторону фон Шпинне. – Хотел ты, сукин сын, отравить меня. Потому что не любил меня никогда!

Разговор этот мог перейти в ненужную перебранку, и потому Фома Фомич решил его прервать.

– Дело, Прасковья, не в любви, а в том, что ты ненужный свидетель. Ведь так?

– Не понимаю, о чём вы говорите, – не сказал, прошипел агент.

– А вот об этом! – Фома Фомич откуда-то из-под стола достал небольшого размера рогожный мешок и, отодвинув в сторону бутылки, поставил его на стол.

– Что это такое? – спросил Головня.

– То, что ты искал, а найти не мог. То, что у тебя украл Сиволапов, а ты его за это убил, потому что не смог допытаться, где он это спрятал. А вот мы нашли… – С этими словами начальник сыскной развязал мешок. То, что там находилось, могло повергнуть в шок кого угодно, но потом, когда человек присматривался, он понимал – эта вещь не такая уж и страшная, как кажется вначале…

И всё же, действительно, вначале то, что находилось в мешке, привело в ужас. Там находилась человеческая голова! Но рассмотрев её повнимательнее, можно было догадаться, она не настоящая, а из воска. Голова была женская и, похоже, принадлежала той самой турчанке Гюль, возле фигуры которой останавливался Фома Фомич, когда посещал салон. Правда, эта голова отличалась щетиной на лице, большими торчащими изо рта клыками и ещё следами от пальцев на левой щеке.

– Вот! – указал на них Фома Фомич, обращаясь к Кочкину, для которого появление этой головы было полной неожиданностью. Он, конечно же, задавался вопросом, когда они проникали в квартиру Головни, а что это фон Шпинне несёт в мешке, но спрашивать не стал. – Это и есть следы от пальцев Пядникова. Вот откуда у него в руке взялся воск с волосками. Мы-то думали, что он кому-то брови выдрал! А оказалось, мастера по восковым скульптурам используют брови для того, чтобы изобразить небритость. И взяты они в парикмахерской мадам Кулибабы… Потому они и живые. Вернее так, часть живые, а часть – мёртвые. – Начальник сыскной перевёл взгляд на Палашку. – Потому что первоначально на той голове, которую привёз приказчик бывшего хозяина фигур немца Шульца, волос было мало, и потому вы решили добавить турчанке небритости. Да ещё вставили собачьи зубы. Чтобы эта голова сработала наверняка. И она сработала: при её виде хватил твоего бывшего хозяина Пядникова удар. Ну что, Палашка, поможешь нам восстановить события? – повернулся к сенной девке фон Шпинне. – По глазам вижу – поможешь. Давай сделаем так: я начну, а ты продолжишь. Если я буду говорить что-то не так, не стесняйся, поправляй меня. Итак, как дело было. Купец Пядников являлся человеком жадным, можно даже сказать скупым, но он свято верил в то, что именно эта самая скупость и позволила ему разбогатеть. Однако купец был ещё и крайне подозрительным и недоверчивым. Не доверял он никому, даже собственной дочери. Мы думали, что купец чудил, когда по ночам в салон спускался, а это не так. Пядников не просто так там слонялся, у него был тайник. Верно, Прасковья?

– Да мне-то почём знать? – напуская на себя равнодушие, фыркнула сенная девка.

– Вот она не знает, а нам приходится. Ну, да ладно. Итак, у Пядникова был тайник, в котором хранились деньги и драгоценности на приличную, а для простого, неизбалованного человека, так и вовсе сказочную сумму. Об этом тайнике никто или почти никто, – начальник сыскной улыбнулся сенной девке, – не знал. Палашка, которая сейчас сидит, точно степная каменная баба, нашла этот тайник. Может, случайно, во время уборки. То ли Пядников плохо стеночку придвинул, то ли ещё что… А может быть, сам Пядников ей об этом тайнике рассказал. Долго ходила – может, месяц, а может, и все два, нам это неизвестно, – приглядывалась, присматривалась, всё думала, как бы ей денежки эти, да ещё и драгоценности, присвоить, руки чесались, даже липкие становились. Вот с ним, с полюбовником своим Головнёй, делилась, совета спрашивала, и непонятно, чем бы это всё закончилось, может быть, украли бы вы деньги и убежали. Но тут произошло то, что кроме как счастливым случаем назвать нельзя. В один из дней на пороге салона появился человек, назвался приказчиком Егоровым. Явился рано утром, по этой поре в салоне была одна Палашка, она-то гостя и встречала. Ему было недосуг хозяина дожидаться, спешил куда-то, потому он и передал всё, что привёз, сенной девке. И рассказал, что это и для чего. Они когда упаковывали фигуры, забыли вторую голову турчанки Гуль. Да-да, у турчанки было две головы. Ведь для лучших сборов в салоне разыгрывали целое представление. Приказчик тамошний вёл посетителей и рассказывал о фигурах, останавливался возле турчанки и говорил о её преступных наклонностях, мол, так и так, по ночам превращалась в мужчину и поедала младенцев. Ну никто, понятное дело, не верил, все смеялись. Потом приказчик отвлекал клиентов, уводил их в другой конец салона, а в это время двое рабочих закрывали Гюль ширмой и меняли голову. Ширму убирали, давали знак приказчику, и тот снова вёл публику мимо турчанки Гюль. Если никто не обращал на фигуру внимания, специальный человек, который следил за всем этим – женщина, говорила испуганно: «поглядите на Гюль!» Ну, и тут начиналось… В общем, весело у них было. И вот всё это приказчик Егоров рассказал сенной девке Палашке. Он даже и не думал, что его исполнительность приведёт к смертям двух человек. Палашка слово в слово передала это своему полюбовнику – Головне. Вот и составили они план, и всё у них получилось. И купца со свету сжили, да так, что комар носу не подточит, доктор Викентьев сделал заключение – сердечный приступ! И денежки к рукам прибрали. А если бы они ещё догадались руки Пядникова проверить! Может быть, и не было бы никакого следствия. Только другое – о загадочной смерти городового Сиволапова. Но кто бы эту смерть связал со смертью Пядникова? Но это ведь не конец истории, всё у них, – начальник сыскной указал обеими руками на притихших Головню и Палашку, – получилось бы, но тут, на беду, появился Сиволапов. Вот он и увидел, как накануне смерти Пядникова Палашка с Головнёй прятали в шкафу для уборки эту голову. Так, Прасковья? – спросил, глядя на сенную девку, фон Шпинне.

– Не знаю я!

– А я знаю, именно так! И ещё я знаю о том, о чём он не знает, – Фома Фомич ткнул пальцем в агента, – полюбовничек твой – Головня.

– О чём это он не знает? – зло, по-змеиному прошипела Палашка.

– О том, что благоволил к тебе хозяин твой покойный – Пядников, да и ты ему отвечала взаимностью. Да и как по-другому, хозяин всё-таки. И что устраивали вы с ним по ночам в салоне промеж фигур непотребства да баловство всякое. Он тебе велел платья разные примерять да ходить в них перед ним. Сиволапов это всё видел, да и Зрякин тоже наблюдал. Но ты-то баба хитрая, дурой только прикидывающаяся, старалась чуть поодаль от свечи держаться, понимала, что кто-нибудь, да и подсматривает. Но боялась ты не городового со Зрякиным, а вот его, Головню.

– Это что, всё правда? – сверкая глазами, глянул на Палашку агент.

– Правда! – бросила девка и отвернулась от Тимофея.

– Так вот, – продолжил начальник сыскной, – на чём я остановился? Да! Городовой вначале ничего не понял или понял, но только частично, когда вы накануне головы примеряли да потом прятали. Он и отказался от ночного дежурства, чтобы не попасть под подозрение, потому что видел в салоне тебя, Тимофей, и знал, что ты из сыскной полиции. И, скорее всего, пришёл той ночью к салону уже в гражданском платье и видел, как Палашка перед приходом туда купца заменила голову турчанки вот на эту. Потом, когда с Пядниковым случился удар, она снова поменяла головы. И она же погасила свечку, а не надо было. Городовой всё это видел, восковую голову следующей ночью выкрал, благо знал, где Палашка её спрятала. В салон пробраться было несложно, я сам туда инкогнито ходил.

– А как они, – Кочкин кивнул в сторону Головни и Палашки, – узнали, что голову выкрал Сиволапов?

– А тут уже надо спрашивать у нашего агента. Ты, Тимофей, как узнал, что вторая голова Гюль со следами пальцев находится у Сиволапова?

– Ничего я не знаю, всё напраслина, вы нас, господин полковник, подложно обвиняете, ничего этого мы не делали! – проговорил агент, буйно мотая головой.

– Не делали, всё неправда! – стала подпевать ему Палашка.

– Вы тут ни при чём, да? – кивнул Фома Фомич и рассмеялся. Потом, повернувшись к Кочкину, сказал: – А узнал Головня о том, кто у них утащил вторую голову турчанки, в Сомовске, когда они с Бобриковым следили за Сиволаповым и подслушали разговор, где городовой рассказывал Коломятову об отрезанной голове. Правда, становой пристав посчитал это пьяными выдумками. Тогда-то, наверное, и родился у Головни план, как пробраться в квартиру Сиволапова. Как следствие запутать, как станового пристава приплести… Напридумывал он всякого. И бабой переодевался, и Коломятова в доходный дом поселил, а потом пустил его по всему Татаяру квартиры менять, а он там в Сомовском уезде по деревням мотается и ни слухом ни духом. А уж в донесениях о слежке какую фантастику писал, любо-дорого, то Коломятов пошёл туда, то Коломятов пошёл сюда. Палашку в баню посылал, чтобы совсем нас с толку сбить. Но допустил ты, друг ситный, – начальник сыскной повернулся к Головне, – несколько ошибок. Первое: тебе не нужно было упоминать ни живодёрню, ни парикмахерскую Кулибабы. Ты же там был, и тебя люди запомнили и рассказали, что человек, похожий на Коломятова, туда не приходил, а вот другой, похожий по описанию на тебя, был. И вторая ошибка заключается в том, что пошёл ты на рынок к торговцу воском, и именно к тому самому, что иногда Меркурию Фролычу кое-что сообщает, и ты знал об этом, потому и пошёл именно к нему, переодевшись бабой, чтобы торговец рассказал об этом Кочкину. Хотел, наверное, нас совсем запутать. Женщину с улицы Аграфены Купальницы чуть под монастырь не подвёл. И третья ошибка заключается в том, что ты лишенец и, сукин сын, решил нас с Меркурием Фроловичем перехитрить. И вот тут ты, Тимофей, оступился, и случилось это на краю пропасти, и ты в неё свалился, но до дна ещё не долетел, ты ещё падаешь. А вот когда дна достигнешь, тогда и расшибёшься!

– А как Головня перетащил на свою сторону Бобрикова? – спросил Кочкин.

– Да как – наверное, денег посулил. А Бобриков ещё одного агента привлёк – Демидова, да ещё Палашка, вот вчетвером и дурили они нам голову. Но Бобриков (я уж про Демидова и не говорю), скорее всего, был не в курсе замыслов. И если бы не жадность и желание быстро обогатиться… Ты ему сколько пообещал? – глянул на Головню полковник.

– Не понимаю, про что вы! – ответил тот.

– Не понимает! Ну да ладно. А Бобриков, конечно же, нарушил устав и будет наказан, но он ни при чём. А Головня – человек хитрый, когда припёрло, решил на него всё свалить.

– Как это Бобриков ни при чём? Это он Сиволапова убил, это не я! – выкрикнул Головня. И так громко и пронзительно, что Палашка от неожиданности втянула голову в плечи и глаза прикрыла.

– Ну, это следствие будет разбираться, кто кого убил. Анисим Фёдорович Сверчков, дай ему Бог здоровья, уже, наверное, устал версии строить. Оголодал, озлился, сейчас он вас, невинных, как мослы обгрызёт и обглодает, ничего не останется. Но я знаю, что Сиволапова убил ты; доказательств, правда, мало, но, думаю, следователь добудет, – чего-чего, а землю носом рыть он умеет. Да и Бобриков, если говорить правду, жидковат для убийства… И он, Бобриков, да и Демидов тоже, будут, вот увидишь, на суде свидетельствовать против тебя и подельницы твоей – Палашки…

– А я не виноватая! – перебивая фон Шпинне, заявила пришедшая в себя сенная девка и принялась тянуть одеяло на себя. – Я ничегошеньки не знаю, никакого места потайного не видала, на голову эту вообще в первый раз гляжу, я её и в руки бы не взяла, мерзость этакую, всё напраслина!

– Опять же, повторюсь специально для тебя, красна девица, во всём этом будет разбираться судебный следователь Сверчков. А наше дело закончилось. И ты нам вообще должна спасибо сказать да в пояс поклониться, что жива осталась, ведь Головня на самом деле хотел отравить тебя, чтобы все денежки и ценности присвоить. Делить всегда плохо, а складывать и умножать – хорошо! Вот он и решил сложить твою долю да свою… В школе учился, может быть, и не очень хорошо, однако эту премудрость понял и запомнил.

– Да что вы такое говорите? Как же он мог сложить, когда даже не знает, где я деньги прячу! – возмущённо выпалила Палашка и тем самым выдала себя с потрохами.

«Баба – дура!» – мелькнуло одновременно и в голове чиновника особых поручений, и уже бывшего агента Тимофея Головни.

– Какие деньги? – удивлённо уставился на неё фон Шпинне.

– Мои деньги, мои, и ничьи больше! Я за них столько претерпела, столько претерпела…

– Те, что ты украла у купца Пядникова? Никакие они не твои, их придётся вернуть наследнице – Людмиле Ивановне Пядниковой.

– Людка ничего не получит! Я их вам не отдам! А вы их не найдёте! Я так спрятала, что никто не найдёт! – жарко, с придыханием говорила Палашка, слюна мелкими брызгами летела из её рта.

– Дура ты! – устало сказал фон Шпинне. – Мы и искать ничего не будем, была охота, сама всё расскажешь, а если нужно будет, то и покажешь. Пугать нас решила! Мы, знаешь что, завязка ты хомутная – пуганые. Тебя сейчас в съезжую отправят, посидишь там под замком в халате каторжном, вонючем и липком, день да ночь, да ещё день и ещё ночь, сразу язык развяжется и станешь ты им без устали болтать, и всё ради того, чтобы не угодить на каторгу на долгие, долгие годы. Правда, от каторги тебя это не спасёт, но говорить будешь, для того чтобы время пребывания в месте страшном и жутком себе сократить.

Фома Фомич и чиновник особых поручений, как уже стало доброй традицией после успешно завершённого дела, обедали в трактире Дудина. Меркурий Фролыч ел вяло, без аппетита. Он был недоволен и обижен на Фому Фомича. Как оказалось, полковник не поставил его в известность относительно некоторых деталей расследования смерти Пядникова, и Кочкин всем своим видом показывал эту обиду.

Начальник сыскной, уплетая за обе щеки владимирскую поджарку, бросал весёлые взгляды на своего подчинённого. Когда закончил трапезу, сложил приборы на пустую тарелку и вытер салфеткой губы, сказал:

– Ну не дуйся, не дуйся! Согласен, поступил с тобой не очень честно, но ты же меня простишь?

Меркурий Фролыч, отложив вилку и нож, сдвинул полупустую тарелку в сторону. Откуда ни возьмись вынырнул юркий половой, взял пустую тарелку Фомы Фомича и вопросительно уставился на Меркурия – будет доедать, нет?

– Забирай! – махнул рукой Кочкин и, подождав, пока половой уйдёт, спросил у начальника сыскной: – И всё-таки я не могу понять, как вы узнали про эту вторую голову и как её нашли?

– Когда я в первый раз посетил салон восковых фигур, то обратил внимание на стоящую там в углу ширму с вышитыми на ней розами. – Фома Фомич важно, по-барски, откинулся на спинку стула, положил салфетку на стол.

– И что? – не понял Кочкин.

– Гюль – по-турецки «роза», и это мне показалось заслуживающим внимания. Я решил, что турчанка как-то связана с этой ширмой, но как – не понимал. Потом, когда я опрашивал Людмилу, домочадцев и прислугу, кто-то из дворовых как бы в шутку сказал мне, что ходили слухи, будто бы Пядников прячет деньги в салоне и потому ходит туда ночью и проверяет их сохранность. И сразу же сам усомнился в этих слухах, мол, не дурак же был хозяин, чтобы прятать деньги в салоне. Однако я за это зацепился, ещё раз обследовал салон и, ты не поверишь, нашёл там тайник. А в нём пусто. Сделан очень хорошо, никогда не догадаешься, однако если дверцу не прижать, остаётся щель, вот по этой щели кто-то и нашёл купеческую схоронку. Кто? Первое, что приходит в голову…

– Палашка! – не смог сдержаться от высказывания догадки Меркурий.

– Верно! А больше ведь и некому. Она там убирается, полы моет, на коленях лазает… Ей сама судьба велела этот тайник найти. Однако повторюсь, этот тайник мог показать ей и сам Пядников. Но деньги брать не стала, опасалась хозяина, он ведь на неё на первую и подумает. Стала кумекать, как бы ей купца извести. Думала она не одна, а, как ты уже знаешь, с Головнёй. У них любовь ещё прошлогодняя.

– Но про вторую голову-то вы как догадались? Это я, убей, не понимаю!

– Тут моей заслуги нет! Когда беседовал с Людмилой, она упоминала приезд приказчика Егорова; вернее, она сказала, что приезжал человек от Шульца – бывшего хозяина фигур, но поскольку время было раннее, то прислуга спросонья отправила его в салон к Палашке, дескать, иди туда, барин ещё спит, да и нужды у него в том, что вы там забыли передать, нету. Я это запомнил до поры до времени, а потом, когда ты ездил в Сомовск, я тоже решил не застаиваться и смотался в соседнюю губернию. Там нашёл приказчика Егорова, вот он мне всё и рассказал, про вторую голову, про ширму, про представление…

– А где вы голову нашли? – Кочкин, восхищённый рассказом Фомы Фомича, уже забыл обиду.

– Ну, как я понял, наша преступная парочка голову найти не могла, потому Головня и кружил вокруг Сиволапова. Был у них, по всей видимости, разговор, Тимофей требовал вернуть голову. Но Сиволапов не поддался, потому и поплатился жизнью. Потом я задался вопросом, а где городовой мог прятать голову турчанки. Сначала ничего на ум не приходило. Но, не знаю почему, вспомнилось мне, как ты обследовал карманы Сиволапова в бане.

– И что? Он голову прятал в бане?

– Да нет! – отмахнулся фон Шпинне. – Не в бане, у них в части, у каждого стражника есть свой деревянный ларь, они там хранят пожитки…

– Всё так просто? – не поверил Кочкин.

– Да! Всё так просто. На место Сиволапова после его убийства ещё никого не нашли и потому ларь его не осматривали, – это, кстати, и наше с тобой упущение, если бы мы вовремя догадались… Ну так вот, я съездил в часть, осмотрел вещи городового и там, на самом дне, отыскал эту злосчастную голову… Меня она, конечно, не поразила, как тебя, я ведь знал, что ищу!

– И вот ещё что мне непонятно, – продолжал интересоваться Кочкин, – как Палашка прознала про то, что у купца сердце слабое?

– Это тоже несложно. Доктор Викентьев говорил мне, что выписывал Пядникову лекарства. Это к доктору можно явиться хоть ночью, хоть ни свет ни заря, а в аптеку только в урочное время, поэтому сам купец туда не ходил, чтобы слухи про хвори по городу не пошли. Посылал с рецептом кого? Правильно – Палашку, он ведь выбрал из челяди своей, как он думал, якобы самую глупую, которая ни о чём спрашивать не будет. Да ещё и наказал – помалкивать. А она – девка, как оказалось, не такая простая и совсем не глупая. Расспросила у аптекаря, что за микстуры такие, тот ей по простоте душевной и рассказал, что сердечные и что лекарства сильные, – видать, у того, кому их прописали, совсем всё плохо с сердцем.

– А как же дочь Пядникова Людмила, она разве ничего не знала о тайнике в салоне? – спросил Меркурий.

– Не знала! Если бы знала, то наверняка подняла бы шум после пропажи денег.

– А как вы, Фома Фомич, узнали о том, что Пядников с Палашкой в салоне забавам срамным по ночам предавались?

– Ну… – Начальник сыскной вздохнул, взял в руку стакан с компотом, отхлебнул, поставил на место. – Доктора Викентьева разбеседовать пришлось. Мне ведь сразу его визит в сыскную показался странным. Доктор, он хоть и выглядит румяно, однако человек циничный, жалости в нём ни на грош, я это знаю, и вдруг такая участливость. Вначале я этому большого значения не придал, а потом, когда дело закрутилось в локоны, понял – Викентьев мне что-то недоговаривает. Вот и решил я с ним поговорить по душам. Он мне всё и рассказал. Поначалу, правда, отнекивался, но потом согласился, – ну а что, Пядников помер, слово, когда-то данное купцу, можно и нарушить. Оказалось, у Пядникова после смерти жены по части мужской силы недомогания начались, он и обратился к Викентьеву, мол, так и так, жениться хочу, а не получается. Доктор его осмотрел и ничего не нашёл, сказал, что всё это психическое, мужская сила – это такое дело, может вернуться, а может и нет. Вот и жил Пядников с такой хворью, с годами свыкся. А потом, опять же со слов доктора, поехал наш купец в соседнюю губернию, к немцу Шульцу, по своим каменным делам. А у того салон восковых фигур, вот он и затащил туда Пядникова, показать, какие на свете злодеи бывали. И вот в этом салоне Пядников, это он по возвращении в Татаяр рассказал доктору, ощутил прилив силы. Говорил, будто бы одна из фигур, а именно турчанка Гюль, похожа на его покойную жену. Доктор ему посоветовал ещё раз туда съездить. Купец съездил, и всё опять повторилось. Тогда-то он и решил, по совету опять же доктора, выкупить у Шульца фигуру турчанки, но тот ни в какую, – продам, если купишь все фигуры. Делать нечего, выкупил все, а дело с женщинами никак не ладилось, никто из них не хотел туда идти, да ещё там срамными делами заниматься, ведь в другом месте у купца, как и раньше, ничего не выходило. Он уже эту Гюль и в спальню к себе ставил, но не получалось. Только в салоне, на полу, кровать ведь туда не принесёшь. Вот и привлёк он к этому занятию сенную девку Палашку, той такая забава оказалась по плечу. Да и посулил, наверное, что-то… Но это опять же со слов доктора, а как было на самом деле, мы, наверное, уже не узнаем. Да и нужно ли нам это узнавать?

– Бывает же!– восхищённо проговорил Кочкин и тоже отхлебнул из своего стакана мутноватого грушевого компота.