Советская ведомственность представляет собой явление всем известное, но трудно поддающееся комплексному исследовательскому описанию. Несмотря на многочисленные отсылки в статьях и монографиях к данной проблематике, сегодня в историографии отсутствуют работы, содержащие систематический разбор различных точек зрения на исторический феномен ведомственности. Более того, в англоязычной литературе артикуляция понятий vedomstvennost’ и vedomstvo не так очевидна по причине сложности перевода их с русского языка.

Ученые чаще используют вариант departmentalism, что в английском языке может отражать несколько иные, скорее юридические и бюрократические значения, как, например, чрезмерную приверженность правилам собственного подразделения, приоритизацию работы одного офиса над общей эффективностью предприятия, равные права учреждений при толковании законов или стремление к функциональному разделению отделов. Именно административное содержание вкладывали в этот термин исследователи, впервые разбиравшие данную проблему на страницах научных журналов 1930‑х годов[13]. В то время как в советском контексте понятие ведомственности в большинстве случаев фиксировало противопоставление ведомственных интересов государственным, главным образом в сфере экономики и производства. Хотя, как будет показано во второй главе, так было не всегда.

Этот перекос в сторону бюрократического прочтения в зарубежной историографии особенно заметен при переводе на английский язык предиката «ведомственный». Иногда исследователи его переводят просто как bureaucratic, что, конечно, не раскрывает всю семантику этого понятия. Такое во многом канцелярское понимание привело к рассмотрению «ведомственности» преимущественно с позиции бюрократической структуры, административного аппарата или официальных отношений. Одновременно с этим, как указывал политолог Карл Рявец, западная советология вообще мало интересовалась проблемами администрирования и бюрократизма в СССР[14]. По этой причине многие историки не обращали внимания на «ведомственность», а при анализе неформальных практик в советской политике она зачастую выпадала из поля зрения ученых. То есть эти трудности перевода в значительной степени предопределили историографические направления в смысловых трактовках и аналитическом использовании этого понятия.

В данной главе анализ отечественной и зарубежной историографии основывается на хронологическом нарративе, демонстрирующем эволюцию восприятия феномена ведомственности в исследовательских текстах. Мы выделяем семь подходов, которые либо прямо артикулировали явление ведомственности, либо посредством разной терминологии и концептуализации объясняли институциональные и административные процессы в советской истории: 1) бюрократизм, 2) группы интересов, 3) экономические подходы, 4) патрон-клиентизм, 5) неотрадиционализм, 6) ведомственное направление, 7) постревизионизм. Как правило, эти интеллектуальные направления развивались в конкретные исторические периоды. Но не стоит рассматривать их как замкнутые. Они были генетически связанными, вытекали одно из другого, полемизировали и нередко соединялись в своих тезисах и интерпретациях.

За исключением экономистов и ведомственного направления в историографии, ученые никогда не рассматривали вопрос о ведомственности как ключевой в изучении советской истории. Вместе с тем подробный разбор исследований, проблематизирующих это явление, показывает, что объяснение ведомственности через различные концепты играло серьезную роль в представлениях ученых о советской экономике и политической системе в целом. По большому счету изменения в интерпретации и описании советской ведомственности были индикаторами трансформации основных историографических нарративов об экономическом и политическом развитии СССР.

Историография проблемы советской ведомственности уходит корнями во времена противостояния концепций «общественных сил» (сторонники взглядов Троцкого) и «одностороннего организационного подхода» (тоталитарная школа) в конце 1940‑х – начале 1950‑х годов. В основе концепции Троцкого и его приверженцев лежал тезис о том, что именно партаппарат искусственно на волне термидорианской бюрократизации привел Сталина к власти. Еще в начале 1920‑х годов Троцкий напрямую увязывал проблему ведомственности с неизбежной специализацией и бюрократическим перерождением партии[15]. Эта модель отражала движение общественных (партийно-советских) сил снизу вверх и проповедовала восхождение Сталина благодаря действиям окружавших его переродившихся элит[16]. Тоталитарная школа, наоборот, оценивала становление советской государственной системы сверху вниз. В основе этого «одностороннего организационного подхода» была идея полной зависимости бюрократических элит от воли поставивших их вождя.

Одной из ключевых работ тоталитарной школы стала монография Баррингтона Мура-младшего. По его мнению, несмотря на большевистскую идею уничтожения бюрократии, именно деятельность централизованного бюрократического аппарата была залогом существования нового государства[17]. Посредством веберовской идеальной модели бюрократии Мур-младший выстраивал простые линейные top-down схемы экономической (главк/министерство – фабрика, директор – рабочий), партийной (ЦК – региональные комитеты партии) и советской (ВЦИК/Верховный Совет – региональные исполкомы) иерархий управления. Следуя веберовской модели, Мур-младший наделял каждый субъект статусом и рациональностью в этих иерархиях[18]. При этом он исходил из монолитности правящих кругов и не видел внутренних противоречий элит. Впоследствии в ходе многолетней дискуссии о функционале правящего класса на эти тезисы Мура-младшего о вертикальных рациональных взаимоотношениях будут ссылаться советологи, напрямую интересовавшиеся дисфункциями в управлении СССР.

Вместе с тем как раз в полемике между сторонниками концепции «общественных сил» и представителями тоталитарной школы впервые последовала проблематизация роли конкретных предприятий в экономической системе. Ученые усматривали ее при анализе советской бюрократии и связывали с низовой инициативой. Так на эту задачу посмотрел экономист Дэвид Граник, который изучал имплементацию решений центра на уровне отдельных организаций. Он считал, что во многом рациональная «инициатива персонала предприятий», несмотря на нарушения закона и давление сверху, в реальности определяла силу советской экономической модели[19]. Хоть данная инициатива и не описывалась Граником как ведомственность, выводы экономиста заложили фундамент для понимания масштабов влияния партикулярных интересов в Советском Союзе.

В дальнейшем этот вопрос был разработан Джозефом Берлинером. На основе интервью с советскими эмигрантами-управленцами Берлинер выявил существование в СССР трех неформальных режимов поведения руководителей предприятий (фактора безопасности/страховки; симуляции/очковтирательства; блата/знакомства и связей), идущих вразрез с «государственными интересами». В отличие от Граника Берлинер негативно оценивал эти явления. Они свидетельствовали о «значительной степени рыхлости и немонолитной гибкости» советской экономики. Для Берлинера они означали симуляцию производительного труда, в то время как Граник видел в них «переговоры» и «рационализацию»[20]. Тем не менее оба исследователя сходились во мнении, что неформальные связи распространялись повсеместно и обуславливались самой советской системой.

Работы Граника и Берлинера еще напрямую не артикулировали понятие ведомственности в СССР. Первым это сделал американский историк Александр Блок в статье о жилищном строительстве в СССР, опубликованной в 1951 году на страницах журнала Soviet Studies[21]. Согласно Блоку, основной причиной хаотичной застройки советских городов было отсутствие координации между различными отраслями промышленности, строившими дома для своих ведомственных нужд (departmental needs). Спустя несколько лет редакторы Soviet Studies определили текст Блока как основное исследование, раскрывающее понятие «departmentalism (vedomstvennost’)» в Советском Союзе. Тогда же редакция журнала отнесла ведомственность к проблемам исключительно советской истории[22].

Однако эта работа Блока не вписалась в общую дискуссию о лимитах тоталитарной модели, которая развернулась среди советологов в 1950‑х годах. Осознание важности управленцев и структур среднего звена в функционировании советской системы превращало их в очень популярный предмет для изучения. Например, Мур-младший, помимо абстрактных Сталина и Политбюро, ввел в свою исследовательскую пирамиду власти фигуру министра, который обеспечивал «свободу маневра» для «своего» министерства и добивался наилучшего снабжения сырьем «своих» предприятий[23]. Против веберовской модели Мура-младшего выступал Граник. Анализируя отдельное предприятие тяжелой промышленности, он выделил категории «независимости» и «автономии» управленцев, «мощной инициативы» снизу, «нарушения правил» сверхцентрализованной системы, «вспомогательных функций» и даже «вынужденности»[24]. По его мнению, директора были обязаны принимать на себя несвойственный им функционал под страхом ухода рабочей силы и невыполнения плана. Таким образом, советские управленцы не действовали как веберовские бюрократы. Инициатива управленца относилась к «полезным элементам», служа одним из условий гибкости и жизнеспособности советской экономической системы[25].

Этот спор продолжал Берлинер, который в 1957 году выпустил монографию «Фабрика и управляющий в СССР». Задействовав материалы интервью более тридцати советских граждан, имевших отношение к управленческой деятельности в советской промышленности, ученый представил полноценный взгляд «снизу» на формальные и неформальные отношения между работниками предприятий и министерствами. Берлинер не проговаривал понятие «ведомственность», но использовал предикат «ведомственные» (departmentalistic)[26], помещая его, а также описываемые и соотносимые с ним явления («ведомственные стандарты», «блат», «нарушение ассортиментного плана») в разряд неформальных отношений[27]. Берлинер определял данные явления как способствующие падению производительности труда и замедлению экономики. «Вспомогательные функции» директора на благо плана у Граника оборачивались «получением материалов, противоречащих замыслу плана» в работе Берлинера[28].

В 1957 году исследователи впервые артикулировали понятие ведомственности в этом споре о советских практиках управления. Причиной послужило открытое обсуждение экономической реформы 1957 года на страницах центральной советской прессы. В июле 1957 года в журнале Soviet Studies были опубликованы важные документы: пересказы постановления пленумов ЦК КПСС, январская записка Хрущева с выдержками из материалов газеты «Правда» о публичной дискуссии по поводу реформы[29]. Комментатор документов Джон Миллер был поражен фактом признания советскими властями трудностей в управлении промышленностью. Он отдельно отмечал, что в постановлении от 14 февраля «главным злом нынешней системы назван „департаментализм“ (vedomstvennost’)»[30].

Через несколько месяцев историк экономики Алек Ноув посвятил анализу этого феномена целый параграф «Департаментализм – фундаментальный дефект» в своей статье в журнале Problems of Communism. Ученый указывал, что ведомственность являлась пороком централизации и несбалансированности системы, «доставшейся от Сталина»[31]. В плановой системе министерства, находящиеся под «различными видами давления», начинали «по понятным причинам» «заботиться о своих предприятиях», а «разумное сотрудничество между предприятиями, принадлежащими разным министерствам, было затруднено». Тем не менее, по словам автора, «грехи ведомственности» были преувеличены советской прессой в целях подготовки к реформе управления промышленностью[32].

Однако признание ведомственности в качестве порока советской системы не привело к быстрому укоренению понятия в лексиконе историков или развитию представлений о нем как самодостаточном явлении. Олег Хоффдинг высказывал сомнения, можно ли вообще говорить о влиянии «промышленного департаментализма», когда так мало известно о процессе принятия решений в Совете министров[33]. Роберт Дэвис соглашался с выводами Ноува, но называл реализуемую реформу «бюрократической хрущевщиной», игнорируя понятие «ведомственность»[34]. Полемика о рациональном характере советских управленцев только набирала обороты. Казалось, исследователям был нужен новый подход, который смог бы описать эту вдруг публично признанную советской властью проблему.

Американский историк и политолог Мерл Файнсод во введении к своей известной книге «Смоленск при Советской власти» (1958) рассматривал ведомственность лишь как термин официального советского языка. По его мнению, реальные проблемы лежали в неформальных отношениях в региональных организациях, квинтэссенцией которых были понятия «семейный круг» и «семейная порука». Путем частой ротации кадров центральная власть стремилась разбить поруку, создаваемую семейными узами и местными кликами. Руководство областной/районной парторганизации, напротив, пыталось уйти из-под эффективного контроля Москвы/Смоленска, то есть «замкнуть круг» путем включения в него только доверенных людей[35]. Файнсод заявлял, что система «патронажа и руководства» со стороны областного Бюро и первого секретаря обкома ВКП(б) пронизывала все уровни. Но он же уточнил, что с этим было покончено в 1937 году[36].

Работа Файнсода впервые четко разграничила элементы нормированных иерархий, к которым он приписывал ведомственность, и неформальные отношения, выстраивавшие группы интересов в советской бюрократической элите. Групповой подход, или теория групп интересов, набирал популярность в политической науке в 1950‑х годах и первоначально применялся исключительно к капиталистическому опыту. Ситуация стала меняться к концу десятилетия, когда группизм был апробирован в изучении некапиталистической страны – Югославии[37]. На советских материалах идея группности начинала пробивать себе путь в работах, написанных в рамках веберовской модели бюрократии. Примером служила монография Джона Армстронга «Советская бюрократическая элита: кейс украинского партийного аппарата»[38]. Следуя по стопам Б. Мура-младшего, Армстронг исследовал советскую элиту «среднего уровня» и раскрыл формирование отдельных групп интересов в монолитной структуре партии. Согласно его выводам, Хрущев распространил на весь Советский Союз «украинскую модель» олигархического контроля, в которой обкомовские отделы кадров являлись не оплотом власти секретариата ЦК, а были послушным инструментом в руках местных партийных боссов[39]. В этой модели личные связи, а не официальный статус определяли положение в партаппарате. В результате власть создавала «автономные центры власти», где региональные руководители «могли рассматривать область как свою собственность»[40].

Исследования советской бюрократической системы пошатнули позиции тоталитарной школы. Это стало очевидным во время дискуссии в журнале Slavic Review между Збигневом Бжезинским, известным адептом тоталитарной школы, и историком Альфредом Меером, выступавшим с позиций группового подхода. В интерпретации Бжезинского эксперты в лице технократов, госплановцев или управленцев-бюрократов были безвольными лоялистами, подчиненными «генерализаторам» (аппаратчикам, определяющим генеральную линию партии). В итоге контроль над центральным партаппаратом предопределял исход любой межведомственной битвы[41]. Неформальные связи на уровне ведомств или регионов не играли существенной роли в функционировании Советского государства.

Меер же предлагал выйти за пределы элитологии. Он описывал все советское общество как «гигантскую промышленную бюрократию», связанную вместе «принципом карьеризма», пронизывающим общественную ткань насквозь. Это общество делилось на два уровня. На первом находились верхние эшелоны власти, где советское руководство сохраняло баланс между группами интересов (экспертами и идеологическими догматиками). Во втором общегражданском уровне действовали «люди организации» (the organization men), то есть большая часть советских людей, которые обладали «другой» – организационной – лояльностью, поддерживаемой множеством организаций и бюрократических структур. Советские граждане были вынуждены работать в рамках общесоюзной инфраструктуры одной корпорации, так как «нет никакой возможности избежать самой системы. Вы не бросаете свою работу в „СССР Инкорпорейтед“»[42]. Таким образом, модель А. Меера презентовала «другую» внепартийную лояльность, предвосхитившую артикуляцию тотальной «ведомственной идентичности» в будущих постревизионистских исследованиях.

В первой половине 1960‑х годов историография усиливала интерес к изучению неформальных связей в советской системе. Мерл Файнсод точно так же видел в департаментализме одно из многочисленных проявлений проблемы формально-бюрократического контроля[43]. Он обозначал ее как «реальную линию власти», которая последовательно отделялась от неформальных «автономных узлов власти», создаваемых «семейными кругами». После реформы 1957 года ученые также связывали эту тему с вопросом о пределах авторитарной власти Кремля и лично Хрущева. Карл Линден указывал на слабую позицию партийного лидера, который сталкивался с консервативными «конфликтующими элементами внутри партии»[44]. Историк Томас Ригби, наоборот, считал Хрущева сильным лидером с неоспоримой властью, в сравнении даже со Сталиным до 1937 года[45].

Одновременно с этим Ригби выделял противоречивую природу постсталинского общества, где существовало двенадцать видов конфликтов. Среди них были не только столкновения между крупными подразделениями советской бюрократии (партией, государственным управлением, армией и т. д.), но и отдельными учреждениями (units) (в том числе Госпланом и совнархозами), которые действовали согласно «ведомственному подходу» (vedomstvennyi podkhod), и регионами (местничество). Вдобавок историк выделял разногласия неформальных групп, завязанных на взаимодействии патрона и клиента. В этой типологии конфликтов Ригби четко отнес ведомственность к формализованным структурам бюрократии. В неформальных патрон-клиентских отношениях эти формальные подразделения и иерархии не играли существенной роли, а выступали лишь местом концентрации патрон-клиентских связей, которые могли эти формальные структуры легко пересекать[46].

Взгляды сторонников группового подхода существенно повлияли на точку зрения представителей тоталитарной школы. Так, Бжезинский и Сэмюэл Хантингтон отказались от использования термина «тоталитаризм». Они также признали существование в советском обществе трех групп интересов: 1) «аморфные социальные силы» – рабочие, крестьяне, белые воротнички; 2) «особые группы интересов» – интеллектуалы, ученые, этнические меньшинства; 3) «группы политики» (the policy groups) – военные, управленцы промышленными предприятиями и сельским хозяйством, государственные бюрократы. Эти силы отстаивали свои интересы, доводя их до руководства страны. Однако партаппарат сохранял всю полноту власти, а эксперты были только подносчиками снарядов[47].

С точки зрения первых теоретиков группизма, советский государственный аппарат был более разветвленной совокупностью групповых интересов, основанных на неформальных связях. Меер описывал советскую политическую систему как «сложную структуру, состоящую из множества различных властных иерархий»[48]. Разноголосица команд, раздаваемая подчиненным ведомствам (agencies), исходила из одного бюрократического источника – Коммунистической партии, обладающей абсолютным суверенитетом. Но именно партия вызывала к жизни «семейственность» (family relations, semeistvennost), то есть «чрезмерно тесные отношения с бюрократами, которых они должны были контролировать и консультировать». По словам автора, данное явление являлось «защитным союзом» между территориальными органами партии и ведомствами. Тем самым «семейственность» превращалась в «сильные и жизнеспособные модели неформальной организации, которые пересекали хорошо выстроенные схемы управления и контроля советской бюрократической структуры», позволяющие нарушать правила, законы и не подчиняться директивам[49].

Меер также заявил о существовании в СССР «народного бюрократизма» (people’s bureaucratism), когда советское общество само являлось «бюрократической системой», сочетающей командный принцип единоначалия с максимальным участием всех граждан в управлении предприятиями и организациями в качестве активистов. Рост числа наркоматов с конца 1930‑х годов приводил к превращению каждого бюрократического агентства (bureaucratic agency) в самодостаточную группу интересов. Такая агентность была «группой давления, занимающейся бюрократическим империализмом, рассматривающей другие министерства как своих соперников и во многом работающей против общего для всех интереса, общественного интереса, определяемого партией». Конкуренция между людьми всегда означала конкуренцию между группами[50]. Советское государство боролось с этой ситуацией путем создания суперкабинетов (inner cabinet or supercabinet), таких как ГКО или Президиум Совета министров, либо путем сокращения числа министерств или в ходе реформы 1957 года.

Итак, работы середины 1960‑х годов рассматривали ведомственность как часть процесса группирования элит, формирования и отстаивания их автономии. Групповой подход более обстоятельно выделял значимость советских бюрократических институтов, поскольку советская система представляла собой олигархический «плюрализм элит», где партия была более могущественная, чем все остальные, но не всемогущей[51]. Группы, которые были институционализированы и являлись частью административного механизма (министры, плановики, руководители промышленных предприятий), имели реальное влияние на советскую политику. Во времена Хрущева эти элиты получили возможность доносить свою волю до руководства и влиять на процесс принятия решений[52]. Советская власть позволяла существовать формам «подчиненной автаркии»[53] – бюрократические институты и организации могли быть в той или иной степени автономными и самодостаточными в процессе администрирования.

Милтон Лодж обозначил это явление термином «групповщина» (gruppovshchina)[54]. Ученый считал, что различные группы (экономические бюрократы, военные, интеллигенция, юристы) обладали отличными от партийных аппаратчиков самосознанием, заданным групповым статусом и общими ценностями. В таком случае партия выступала политической ареной для конкуренции между разными группами[55]. Вместе с тем партийное руководство противодействовало автаркическим процессам. Джерри Хаф выдвинул оригинальную гипотезу происхождения партийных управленцев регионального уровня (секретарей обкомов и райкомов). По его мнению, они являлись фигурами, чьи должности были «сознательно учреждены, чтобы пересекать ведомственные линии подчинения»[56]. Региональные партийные органы выступали своеобразным «министерством координации». Они устанавливали «общие правила» для разрешения межведомственных споров (inter-departmental disputes)[57]. Одновременно с этим партийный комитет был «сторожевым псом региональных интересов», готовым указать высшим должностным лицам, «когда совокупность ведомственных решений приведет в их регионе к ситуации, наносящей ущерб экономике»[58].

В начале 1970‑х годов вышла в свет коллективная монография «Группы интересов в советской политике», которая подводила итоги дискуссии о групповых элитах и предлагала свой перечень политических коллективных субъектов. К ним относились партийные аппаратчики, военные, сотрудники госбезопасности, промышленные управленцы, экономисты, юристы и писатели. Редактор книги Гордон Скиллинг подчеркивал, что это были скорее неструктурированные группы, но они могли быть описаны через поведенческие практики и модели действий, характерные для целой профессиональной группы или группы мнений в какой-то профессиональной отрасли[59]. Так, анализируя партийных аппаратчиков, Хаф показал медиационную функцию этой группы через понятие «локализма» (местничества), впервые обозначенную экономистами в работах 1960‑х годов. Локальные альянсы, создаваемые таким стилем управления, ученый назвал «впрягаться в одну команду» (harnessing in one team)[60]. В первую очередь они формировались в процессе распределения ассигнований из центра. Способность «проталкивания» конкретных проектов с мест определяла реальную роль аппаратчиков в принятии политических решений[61]. В такой интерпретации партия занимала положение арбитра в межведомственных спорах и обеспечивала плюрализацию советской системы.

Таким образом, проблематизация советской ведомственности в научной литературе последовала в начале 1950‑х годов. В историографии наиболее отчетливо рецепция этого понятия из советского дискурса проявилась в период обсуждения реформы 1957 года, когда советское правительство открыто признало трудности в экономическом развитии. Однако если в 1950‑х годах советологи описывали единую советскую бюрократическую элиту и спор ученых касался вопроса о ее рациональном поведении, то последующие исследования стремились показать децентрализацию советского управления и организацию групповых элит, которая в некоторых интерпретациях охватывала все советское общество. Часть исследователей отнесли феномен ведомственных интересов к категории менее значимых формальных отношений. Во второй половине 1960‑х годов большинство специалистов уже оценивало ведомственность в качестве признака групповой идентификации советских элит.

Между тем групповой подход оставлял открытым вопрос о причинах неудачи советских экономических реформ. Оценка эффективности централизованного планирования, которое напрямую связывалось с внедрением инноваций в экономическую систему и производство, заставляла экономистов задуматься о препятствиях такой технологической интеграции. Как было сказано, в конце 1950‑х годов экономист Алек Ноув одним из первых определил департаментализм в качестве источника, тормозящего реализацию реформ. Вскоре исследователи плановой экономики попытались детализировать этот феномен через территоризацию советского управления.

В начале 1960‑х годов Ноув определил ведомственность с помощью понятия «локализм» (mestnichestvo), обозначающего приоритет потребностей региона над внешними нуждами[62]. Экономист и политолог Георгий Гроссман помещал «местничество и ведомственность» (localism and departmentalism) в седьмую группу выделенных им проблем советской экономики. Для него эти явления стояли в одном ряду с пренебрежением и хищением социалистической собственности, корыстными действиями и повсеместным обманом начальства[63]. Они зависели от «различной степени» просвещенности (то есть уровня квалификации) и эгоизма[64], а также препятствовали мобильности ресурсов, что служило рациональным основанием для централизации процесса принятия экономических решений[65]. Например, реформа 1957 года была направлена именно «на ликвидацию министерской автаркии („департаментализма“)», а также на «приближение администраторов среднего звена к предприятиям и рациональную организацию производства и снабжения на региональной основе»[66].

К середине 1960‑х годов экономисты были солидарны в том, что ведомственность была причиной неудач экономических реформ. Морис Добб отмечал, что с 1920‑х годов ведомственный сепаратизм препятствовал обновлению системы планирования и разработке единого хозяйственного плана[67]. Согласно экономисту Мечковскому, возобладание «ведомственных соображений» вело к проблемам в экономическом и политическом районировании страны[68]. Мечковский совершенно по-новому посмотрел на реформу 1957 года. В отличие от Гроссмана, который акцентировал внимание на антиведомственном характере реформы, Мечковский заявил, что реформа дала противоположный эффект: «автаркия министерств („ведомственности“)» переросла в «региональную автаркию („местничество“)». Прежде министерства руководствовались исключительно собственными интересами, игнорируя интересы других отраслей хозяйства. Теперь же созданные совнархозы, под предлогом комплексного развития экономических районов, начали формировать самодостаточные «империи» не только в ущерб «чужакам», но и экономике страны в целом. Мечковский рассматривал местничество как худшую версию ведомственности[69].

Реагируя на концепцию групп интересов, экономисты также признали зависимость научно-технологического потенциала СССР от формирования элиты советских специалистов. Эти группы ученых, экспертов и технократов могли бы стать проводниками демократических преобразований[70]. Джереми Азраил указывал, что с периода нэпа Советское государство шло на поощрение специализации и группирования, то есть объединения в профессиональные ассоциации[71]. По его мнению, в позднем сталинизме управленческая элита уже разделялась на «иерархические, ведомственные и фракционные линии». При этом она состояла не из «красных директоров», а из специалистов. Однако эти специалисты были несамостоятельными, поскольку являлись участниками межведомственных конфликтов и как клиенты-управленцы искали патрона и были ему верны за пределами родного ведомства[72].

Точно так же экономист Рональд Аманн увидел в «ведомственных барьерах» и «раздробленной ведомственной структуре» исследовательских учреждений основной фактор, препятствующий внедрению инноваций в советскую экономику. Эти структурные барьеры, ограничивавшие свободный обмен информацией, приводили к разрывам между научными исследованиями и производством[73]. С этим соглашался экономист Дэвид Граник, который раньше писал о значимости низовой инициативы предприятий[74]. Похожие мысли развивал историк экономики Джордж Фейвел. Он определял департаментализм как тенденцию различных министерств к самодостаточности и следованию собственным интересам. Чтобы достичь желаемой самообеспеченности, предприятия производили дорогостоящие «вспомогательные операции», которые не давали необходимый результат[75]. С точки зрения Фейвела, реформа 1957 года усугубила проблемы министерской системы, так как не вела к децентрализации, а лишь создавала параллельные структуры с неясной субординацией[76].

Таким образом, в начале 1970‑х годов экономисты все больше склонялись к мнению, что ведомственность была порождением советского бюрократизма. В частности, Алек Ноув, изучая возможности построения социалистической рыночной экономики, указывал на бюрократическое поведение и бюрократический субъективизм, мешавшие формированию рынка при социализме[77]. Экономист Элис Горлин в равной степени отмечала, что неудачи обновления советской экономики были связаны с нараставшей бюрократией. «Узкая ведомственность» была частным проявлением процесса бюрократизации министерств и главков в форме избыточного вмешательства в дела хозрасчетных объединений[78].

Несколько иную точку зрения имел историк советской экономики Моше Левин. В своей монографии 1974 года он высказался о позитивной роли партии в преодолении проблемы ведомственности. Согласно Левину, партийные структуры выступали «особой администрацией», созданной для координации различных бюрократий. Партия противостояла бюрократической рутине и ориентации на «узкие личные интересы (ведомственность)» [narrow self-interest orientation (vedomstvennost’)][79]. Историк указывал, что департаментализм – это «тенденция чиновников бороться за интересы своего ведомства [department] в ущерб более общим интересам»[80]. В его понимании она не была системной проблемой. Так, Левин не включал ее в перечень симптомов, указывающих на кризисные явления в партии. С другой стороны, он признавал, что государственная система в СССР состояла из разрозненных бюрократических аппаратов, лишь верхние слои которых составляли класс начальства (nachal’stvo). Эти начальники имели скрытые привилегии, но из‑за сталинского террора так и не смогли кристаллизоваться в «правящий класс»[81]. Тем не менее сталинская «бюрократизация» обеспечивала полную зависимость различных социальных групп в СССР от административного аппарата[82].

Итак, экономисты описывали феномен ведомственности преимущественно через терминологию локализма и бюрократизма. Например, Джоэл Моузес укоренял ведомственность в понятии регионализма, то есть тенденции провинциальных лидеров формулировать политику автономно от предписаний Москвы[83]. Горлин продолжала писать о департаментализме с точки зрения нарастающей бюрократизации системы[84]. Наиболее четко взгляд экономистов на проблему ведомственности отражали новые работы Ноува. В отличие от Левина он диагностировал «болезни локализма (mestnichestvo)» как системного явления. Так, боязнь локализма в формате сговора местных партийных работников побудила Хрущева провести реорганизацию партии по производственно-отраслевому признаку в 1962 году[85]. Неэффективное использование ресурсов, порожденное департаментализмом, вело в конечном итоге к серьезному замедлению промышленного роста[86]. Ноув предсказывал скорый «кардинальный пересмотр» всей экономической системы в СССР. Неизбежность реформы определялась необходимостью решения фундаментальных проблем, таких как «ведомственное разделение контроля» и межведомственное соперничество за ресурсы, приводящие к широкому распространению дефицита[87].

В середине 1980‑х годов стало очевидным еще одно поле советской экономики, где весьма широко проявлялась ведомственность. Чарльз Зиглер актуализировал значение экологии в социалистической системе: партия «сваливала экологические катастрофы» на «бюрократический феномен „департаментализма“»[88]. В его трактовке ведомственность означала «узкие, сегментарные интересы, преследуемые различными министерствами и институтами в Советском Союзе в ущерб общему благосостоянию». Зиглер указывал, что наличие собственных организационных норм и приоритетов у отдельных министерств объясняло их нежелание учитывать эффект экстерналий, то есть внешних по отношению к их основой деятельности экологических факторов. Именно проблема экстерналий, описанная Зиглером в международном масштабе, была еще одним экономическим следствием ведомственности. Зиглер выделил две парадигмы в ведомственной политике по отношению к окружающей среде в СССР. «Доминирующая» парадигма сохраняла иерархическую структуру министерств и ведомств, но стремилась нивелировать фактор департаментализма, приводивший к экологическим кризисам. «Экологическая» парадигма выражалась в создании централизованного агентства по охране окружающей среды для уменьшения негативных последствий департаментализма. Ученый критиковал «экологическую» парадигму за риторику прогрессистского дискурса, абсолютизировавшего экономический рост, а не защиту окружающей среды. Зиглер считал, что хоть обе парадигмы осмысливали проблему ведомственности, но в то же время они были частью официального дискурса и не могли предложить действенные пути выхода из назревшего кризиса[89].

К 1980‑м годам ученые, изучавшие советское экономическое планирование, сделали ведомственность одной из базовых категорий, описывающих неудачи системного реформирования, и по большому счету поставили ее в ряд с ключевыми проблемами социалистической экономики. С точки зрения некоторых экономистов, хрущевские преобразования усугубили ведомственную проблему явлениями локализма. В то же время, придерживаясь общих тезисов развивавшейся ревизионистской историографии, экономические историки также определили департаментализм как формализованное следствие бюрократизации, которое создавало издержки не только в сфере автономного регионализма, но и в практиках внедрения технологических инноваций, допустимого социалистического рынка и защиты окружающей среды. Эти экономические исследования, артикулировавшие понятие ведомственности, во многом стали предпосылкой для появления историков, которые попытались разобраться в этом феномене на материалах сталинизма.

В начале 1970‑х годов в изучении советской бюрократии наметился поворот от концепции группизма к анализу поведенческих практик чиновников. Еще в 1960‑х годах часть исследователей (Файнсод, Армстронг, Ригби, Азраил) оценивали деятельность бюрократов в СССР в том числе через призму неформальных отношений. Наиболее полно эту точку зрения отражали работы Томаса Ригби, который заявил, что «даже наилучшим образом организованная бюрократия не полностью свободна от патронажа»[90].

Согласно Ригби, бюрократические отношения между патроном и клиентом являлись определяющими для советской политии[91]. Одновременно с этим патронаж обозначал инструмент неограниченного правления и аккумуляции власти диктатора. Так, Сталин и Хрущев выступали патронами, подавляющими олигархическую систему. Они наполняли собственными клиентами ключевые государственные структуры[92]. При этом внутри ЦК создавались неформальные объединения на основе принципов местничества и трайбализма[93].

Рассуждения Ригби выглядели по-настоящему дерзко, поскольку прежде система патронажа связывалась преимущественно с домодерными обществами. Большую роль в апроприации патронажа к советским реалиям сыграла статья политологов Кейт Легг и Рене Лемаршан, указавшая на возможность использования всего инструментария патрон-клиентской модели к недемократическим индустриальным системам[94]. Следующей значимой работой в этом фокусе стал текст Джеймса Оливера, который развивал концепт «семейных кругов» М. Файнсода. Он выдвинул гипотезу о «неразрушительной текучести кадров». По его мнению, созданные на основе семейных кругов клики патронов и протеже могли разрушить только географические и/или отраслевые перемещения партийно-советских чиновников за пределы их «родной» территории/отрасли. Это означало, что клиентела была глубоко укоренена в партийно-советских органах среднего и низового уровня[95]. К похожим выводам пришел Грей Ходнетт. Он считал, что в патронаже был залог стабилизации системы, строившейся вокруг «отношений обмена» между покровителем и подопечными. За счет этого осуществлялось продвижение интересов по секторальной (партия, правительство), организационной (департамент, министерство) или географической (провинция, республика, регион) линиям[96].

Основная исследовательская задача в новой концепции как раз состояла в том, чтобы определить масштаб патрон-клиентских отношений в СССР. Под влиянием работ А. Меера Ригби задался вопросом: «Не могли ли все советские учреждения рассматриваться как различные линейные и штатные подразделения единой иерархической пирамидальной структуры?» Он отвечал, что в СССР существовал «органический» тип бюрократии, который, в отличие от «классического механистического» (веберовского), формировался не в нормальных, а в экстраординарных условиях «на ходу» или даже «по ходу». В стабильный период, пока достаточно было механистических процессов, государственный аппарат мог быть в значительной степени «предоставлен самому себе», а партия выходила на первый план тогда, когда обстоятельства требовали «действовать более органично». Ригби называл эту систему «криптополитикой», которая означала скрытую деятельность, маскирующую добросовестное выполнение назначенных организационных ролей. Она включала в себя нелегальные взаимодействия и скрытую конкуренцию между организациями, неформальные сети или клики, злоупотребление служебным положением[97].

Во второй половине 1970‑х годов среди сторонников концепта патрон-клиентизма стали раздаваться голоса об ограниченности этого подхода[98]. Своеобразным ответом на эту критику была публикация летом 1979 года материалов симпозиума по проблемам сравнительного анализа коммунистических обществ. Одно из направлений данного мероприятия концентрировалось на теме патронажа в обществах стран реального социализма (СССР и Китай). На этом форуме Ригби приветствовал достижения выработанной политическими антропологами сетевой теории, акцентировавшей внимание на проблемах горизонтального взаимодействия и координации[99]. В центре обсуждения находилась статья Джона Виллертона-младшего «Клиентизм в Советском Союзе: первичный анализ». На основе количественных методов Виллертон-младший показал важность патронажа в мобильности советской партийной элиты 1960–1970‑х годов. Исследователь говорил о личном характере и реципрокности патрон-клиентских отношений в СССР. Каждый участник таких связей получал выгоду от действий другого посредством определенных сделок, в которых все являлись соучастниками, в то время как влияние и власть каждого в некотором роде зависели от влияния другого[100].

Ряд ученых представили комментарии к этой статье и свое видение тематики клиентизма в целом. В данной дискуссии оставался ключевым вопрос о тотальном проникновении патронажа вовнутрь советского общества. Социолог Зигмунт Бауман, указав на традиционные корни советского клиентизма, назвал любое коммунистическое общество, возникшее на основе общества крестьянского, «обществом клиентов в поисках патрона». Согласно социологу, патрон-клиентский паттерн охватывал все советское общество, «доминировал во всех человеческих отношениях, кроме чисто личных, интимных»[101]. В свою очередь, Кейт Легг находила корни клиентизма в бюрократизации, приводящей к несоответствию формальных и неформальных ролей. Одни приписывались организацией, а другие реально исполнялись индивидами[102]. Ригби еще раз указывал, что устойчивость к драматическим событиям советской истории доказывала прочность неформальных клиентских связей, распространенных в местных партийных организациях[103]. При этом представители ревизионистского направления понимали патронаж достаточно узко – как средство защиты, недоступное простым советским людям.

Патрон-клиентская концептуализация упускала из анализа формальные явления, которые в теории групповых интересов и экономистами-советологами описывались понятиями «департаментализм» и «локализм». Патронаж вроде бы пронизывал всю советскую систему, но при этом не замечал различные нормативные детали или контексты в неформальных отношениях. Соединить два подхода попытались Джерри Хаф и Мерл Файнсод в совместной монографии «Как управляется Советский Союз». Размышляя над ролью институциональных акторов (министерств и ведомств) в советской политике, авторы отметили хронический характер конфликтов на почве отстаивания «ведомственных интересов» (departmental interests) в брежневском СССР[104]. В этой работе Файнсод поменял концепт «семейных кругов» на понятие «патронаж». В интерпретации исследователей патронаж был «помощью» (assistance), за которой местные учреждения обращались к крупным министерствам. Либо он мог проявляться в виде продвижений или «ухода со сцены» местного начальства вслед за патроном[105]. Ученые ассоциировали явление ведомственности с отстаиванием интересов и конфликтом между равными институциональными акторами всесоюзного уровня, в то время как патронаж был региональным фасадом этого институционального плюрализма.

Однако корифеи патрон-клиентской теории отказывались вводить ведомственную переменную в свой аналитический инструментарий. Последовательно расширяя проблематику патронажа в изучении сталинской диктатуры, Ригби описывал эти аспекты через понятия «бюрократической политики»[106] и «бюрократизации» партаппарата[107]. В обновленном подходе ученого политический клиентизм уже был больше, чем неформальным взаимодействием, и становился «функциональной» частью советской системы. Теперь эта система соединяла «первую» и «вторую» экономики, формальные и неформальные стороны номенклатуры, а также обеспечивала взращивание региональных элит[108]. Сторонники патрон-клиентской теории лишь косвенно затрагивали ведомственную проблему при упоминании формализованных процессов бюрократизации[109] или карьерной специализации[110]. В частности, теория патронажа позволяла переосмыслить процесс разрастания советского правительства. Прежде это расширение связывалось с превращением бюрократических структур в группы интересов. Но историк Джеффри Хоскинг взглянул на рост наркоматов как на возможность расширения клиентелы, особенно среди новых «красных специалистов». То есть номенклатурные назначения представляли собой мощный механизм патронажа[111]. Подход Хоскинга нашел свое развитие в известной статье Ригби «Был ли Сталин нелояльным патроном?». Ригби приходил к выводу, что Сталин проявлял высокий уровень «объективной лояльности» по отношению к своим подчиненным и «ближайшим товарищам по оружию», поскольку вел себя как босс мафии, предлагавший своему окружению постоянную благосклонность и защиту в обмен на верную службу[112].

В 1980‑х годах появилось несколько исследований, которые все же попытались вписать феномены департаментализма и локализма в патрон-клиентскую теорию. В первую очередь стоит сказать о статье Джона Миллера «Номенклатура: проверка на локализм?». Если четверть века назад ученый описал ведомственность языком советского официального дискурса, то в начале 1980‑х годов он попытался ответить на вызовы концепции патронажа. При этом он следовал работам Ноува, Гроссмана и Мечковского, которые описывали ведомственность в значительной степени как проблему локализма. Базовым тезисом Миллера было утверждение, что «у всесоюзного центра нет стратегии борьбы с регионализмом путем максимального рассредоточения персонала по всему Союзу»[113]. Он интерпретировал борьбу центра с регионализмом/локализмом как отношения недоверия. Для успеха реализации своих программ центр вынужден был опираться на местный доверенный персонал («региональные лобби»), обладающий соответствующим уровнем экспертизы и информацией, необходимой для реализации проектов в конкретных условиях. По этой причине возможности ротации региональных кадров («номенклатурного процесса») со стороны Москвы были ограниченны, и она вряд ли могла бы добиться победы над регионализмом[114].

Оригинально к этому вопросу подошел Майкл Урбан, который скрестил патрон-клиентскую модель с теорией двойного сигнала Грегори Бейтсона. Он отмечал, что советская власть стремилась максимизировать эффективный контроль над подчиненными, посылая им двойной коммуникативный сигнал (double bind)[115]. С одной стороны, они должны были достигать плановых показателей, но, с другой, эти задания изначально устанавливались как невыполнимые. Сигнал власти встраивался в логику патрон-клиентских сетей, «упорядоченных, многосторонних (multi-party) систем вертикального и горизонтального обмена»[116]. Люди и организации, попадавшие в подобную ситуацию «двойной зависимости», пытались выбраться из нее через межличностные узы (interpersonal bond) и неформальные паттерны взаимопомощи, существовавшие в условиях слабых формальных структур[117]. Ответами на двойной сигнал также выступали явления формализма, локализма и департаментализма. Формализм был способом вовлечения других в принятие решений с целью распыления собственной ответственности. Локализм и департаментализм наблюдались в нижних уровнях общественной иерархии, где был силен эффект сообщества (the communal effect). В таком случае локализм – это горизонтальные обмены взаимопомощи и защиты местных элит, а департаментализм проявлялся при вертикальном обмене в различных иерархиях[118]. В интерпретации Урбана ведомственность была ограниченной, так как исходила не от элит, а от нижних уровней номенклатуры. В целом эффект этих паттернов заключался в том, чтобы оградить субъекты, присваивающие как можно больше государственной собственности для реализации конкретных проектов, от невыполнимых требований центральных властей.

Таким образом, лишь к середине 1980‑х годов проблематика ведомственности нашла отражение в патрон-клиентской теории. Она понималась в первую очередь как проблема вертикального (департаментализм и локализм) бюрократического взаимодействия и обмена (Д. Миллер, М. Урбан). Либо же она могла описываться через конфликт между всесоюзными акторами (Д. Хаф и М. Файнсод). Но во всех случаях эта артикуляция осуществлялась авторами, которые прежде работали в рамках концептуализации бюрократической элиты или группы интересов. Сторонники же патронажа вряд ли видели в ведомственности что-то большее, чем просто незначительный элемент формальной бюрократизации. Они трактовали клиентизм гораздо шире, вписывая в него не только вертикальные транзакции различных типов, но и все разнообразие горизонтальных взаимодействий, направленных на появление неформальных «региональных когорт», «клик», «альянсов» и «связок»[119]. Бауман усматривал основание клиентизма в «крестьянских корнях», превращавших патронаж в механизм регулирования коммунистического общества[120]. В силу такой тотализации патронажа, объясняющего преимущественно неформальные отношения, проговаривание ведомственных интересов в этой концепции было затруднительно.

Патрон-клиентская теория хоть и попыталась проблематизировать феномен ведомственности, тем не менее не придавала ему особого значения в функционировании советской системы. Вместе с тем в середине 1980‑х годов в исследованиях клиентизма фокус постепенно смещался на описание советской модернизации через терминологию «архаизации» и укоренения «неформальных практик». Все больше ученых оценивали сталинскую политику как модерное обращение к традиции[121]. В итоге концептуализация патронажа стала основой для новой интеллектуальной траектории в историографии сталинизма. К 1990‑м годам этот подход репрезентировал советскую историю как серию сменяющих друг друга неотрадиционалистских правлений[122]. Историки-неотрадиционалисты оценивали Советское государство как альтернативную модерность с множеством практик из традиционных обществ[123]. Чтобы доказать это утверждение, сторонники данной интерпретации, в отличие от патрон-клиентской концепции, больше уделяли внимание соотношению неформальных практик с нормативными бюрократизированными структурами, которые как раз определялись как типичные свойства модерности.

Ключевой задачей этого направления было выявление роли харизматической власти в институциональном развитии в СССР. Так, Кен Джовитт считал, что советская хозяйственная модель находилась в подчиненном положении по отношению к «харизматически-традиционным чертам ленинистских институтов»[124]. По мнению ученого, организация и этос советских учреждений отражали тип харизматического лидерства. Больше всего он проявлялся в блате – реципрокных неформальных социальных транзакциях по линии «советские кадры / советские граждане»[125]. Ватро Мурвар, напротив, полагал, что в Советском Союзе сложился псевдохаризматический образ правителя, сформированный многочисленными контролирующими организациями и средствами коммуникации[126]. Ученый назвал этот тип правления модерным патримониализмом (modern patrimonialism). С этой точки зрения большевистские вожди не отвечали требованиям харизматического лидерства, а пропаганда и институты искусственно создавали вокруг них культы, служившие выражением «патримониального правления в модерном облачении»[127].

Наиболее глубоко эту проблему обозначил историк Джереми Джилл, который утверждал, что партия и советская политическая система являлись патримонией (вотчиной) Сталина. Это сказывалось на слабости организационных/институциональных норм и правил партийной жизни. В теоретической схеме Джилла Сталин исполнял роль политического ментора, выделявшего бенефиции представителям советско-партийных элит/групп взамен на их лояльность и поддержку[128]. Реальные акторы политического процесса на всех уровнях (партаппаратчики и «семейные группы») использовали формальные институты лишь как инструмент для прикрытия и достижения своих целей. Джилл уделял серьезное значение фактору идеологии культа, который как раз и связывал всю эту властную структуру и позволял преодолеть формальные «бюрократические барьеры»[129].

Таким образом, неотрадиционалисты поставили под сомнение значимость советских формальных институтов в политических отношениях. В новой книге корифей патрон-клиентской теории Джон Виллертон указывал, что патронаж процветал на всех уровнях и неформальные механизмы, а не идеология помогали лидеру реализовывать политическую программу. По его мнению, именно «карьерные связи, а не принадлежность к организации» определяли положение человека в обществе[130]. Однако система действовала «более эффективно», когда неформальные сети «объединяли интересы отдельных лиц, групп, учреждений и секторов»[131]. В то же время большинство исследователей не считали институты серьезными механизмами в функционировании Советского государства. Ученица Ригби, известный историк Шейла Фицпатрик указывала на то, что даже «бюрократические одолжения» (bureaucratic favors) давались по линии межличностных отношений и частных обязательств[132]. Йорам Горлицкий приходил к выводу, что в основе сталинской патримониальной системы лежал принцип «строгой личной преданности: представление о том, что чиновник предан правителю, а не своей должности»[133]. То есть официальные лица просто обходили формальные иерархии путем прямого обращения к вождю.

Следовательно, точно так же, как и в патрон-клиентской модели, неотрадиционалисты не придавали значимости явлениям советской экономики, относившимся к административным отношениям. Этим можно объяснить практически полное игнорирование ими понятий «ведомственность» и «местничество», воспринимавшихся как очевидные формальные бюрократические практики. Основным объектом исследования выступал блат, который рассматривался в качестве определяющего в формировании политического и экономического устройства. На первое место выходили феномены, находившиеся за пределами институциональных рамок, например такие, как «толкачи»[134]. Джилл давал следующую характеристику патримониализма: «система, в которой исчезает различие между частной собственностью и государственной собственностью, когда лица, занимающие руководящие должности, используют общественные ресурсы, как если бы они были их собственными, и где власть и идентичность учреждения определяются с точки зрения власти и идентичности их руководителя»[135]. Осознавая необходимость соотношения неформальных и формальных структур, таким определением Джилл полностью нивелировал институциональный фактор в советской системе, заменяя его принципом персонализма.

Однако историки-неотрадиционалисты хоть серьезно упрощали властные отношения в Советском государстве до неформальных связей и практик, тем не менее пытались прояснить взаимосвязанности патронажа и административно-бюрократических иерархий в СССР. Они также обратили внимание на социальные ограничения блата. Так, Мэтью Лено указывал, что обмен взятками и одолжениями имел значение только на уровне особой статусной группы – советской общественности, которая включала бюрократов, активистов, научную и техническую элиту[136]. Согласно Джеральду Истеру, неформальные личные сетевые связи в сталинском государстве пересекались с «формальными бюрократическими линиями командования»[137]. Чтобы построить «бюрократическое абсолютистское государство», Сталин должен был через процесс «регионализации» сделать «бюрократической» уже сложившуюся патримониальную «инфраструктурную власть»[138]. В недавней работе Джилл также признавал, что советские олигархи укоренялись в различные бюрократические иерархии, поскольку это давало им институциональную базу и через нее, собственно, набор интересов[139].

То есть для неотрадиционалистов советская политическая система представляла собой неопатримониальный режим с домодерными чертами. Он состоял из ведомственных кланов и клик, отчужденных от масс и воспроизводивших квазирыночные отношения. Верховная политическая власть подчиняла все эти клики, сохраняя за ними лишь право зависимой собственности[140]. Ярким примером такой неотрадиционалистской собственности выступал ГУЛАГ. Согласно историку Уилсону Беллу, с одной стороны, ГУЛАГ был частью стремления Советского государства к модернизации, но во многих отношениях он укреплял традиционные практики управления. На бумаге ГУЛАГ казался «модерной», высокобюрократизированной организацией, но в реальности в силу нехватки кадров, коррупции и проблем со снабжением администрация и заключенные подстраивали под себя действовавшие нормированные правила. Гулаговская модель воспроизводила спектр домодерных властных отношений: черный рынок, фальсификацию данных, «обмен услугами» (exchanging favours), патронаж и прошения. Ученый считал, что только опора на неформальные сети и личные связи позволяла ГУЛАГу функционировать на низовом уровне день за днем[141].

Контекст институциональных изменений в анализе неформальных отношений был особенно учтен в совместных исследованиях Йорама Горлицкого и Олега Хлевнюка. В книге «Холодный мир» авторы также определяли сталинизм как неопатримониальный режим, который воспроизводился в качестве «надведомственной системы принятия решений» (system of supraministerial decision making)[142]. В недавней своей работе Й. Горлицкий и О. Хлевнюк выявили практики осознанного и вынужденного делегирования власти центром на региональный уровень. Анализируя клиентские политические сети, историки также касались сюжета о ведомствах, которые благодаря хозяйственному значению своих предприятий в выполнении плановых заданий и/или «прямой линии» со Сталиным или Берией становились «хозяевами» отдельных городов и регионов. Такие влиятельные ведомства могли эффективно оспаривать власть «слабых» секретарей (contested autocrat) партийных комитетов в регионах. С одной стороны, в исследовании Горлицкого и Хлевнюка политическая система в СССР была совокупностью сетевых структур. Но, с другой стороны, ученые показали прямую зависимость сетевых взаимодействий партийной элиты от институциональных изменений и союзов – партии, прокуратуры, советских органов власти, силовых и производственных ведомств[143].

Таким образом, концептуализация советской политической системы через модель патрон-клиентизма и неотрадиционалистскую интерпретацию реконструировала сплошную архаичную иерархию неформальных отношений. Как правило, анализ практик блата, взяток, кумовства, связей и личной преданности не оставлял места институциональным факторам. В 2000‑х годах такое редуцирование Советского государства к разным вариантам патримониализма начало прерываться попытками исследователей выделить формальные институты в качестве условий и ограничений патрон-клиентских отношений (Джилл, Лено, Истер, Горлицкий, Хлевнюк, Белл). Однако эта группа исследователей в своей аналитике не выходила за пределы архаических черт советской элиты, продолжая смотреть на институциональные механизмы и идентификации как на вторичные и фиктивные элементы советской бюрократии. Исключение составил историк О. Хлевнюк, который еще в середине 1990‑х годов отметил формирование еще одного нового направления в историографии сталинизма.

Исследовательская позиция, относившая бюрократизм и его аспекты к формальным структурам, имела следствием достаточно долгое восприятие историками-ревизионистами ведомственных отношений в общей рамке вертикальной бюрократизации. Как выше было описано, ситуация стала меняться только к середине 1980‑х годов, когда некоторые ученые посмотрели на советскую систему через призму институционализма. Показательной в этом отношении была статья Шейлы Фицпатрик, проанализировавшая отношение Сталина и Политбюро к советской бюрократии. Доработав концепт своего учителя Ригби о «бюрократической политике», она указывала, что сталинская «система также породила могущественные бюрократические институты с определенным видом корпоративной идентичности и/или уверенного руководства». «Партийные бароны» были аффилированы с государственно-бюрократическими структурами и часто защищали свои «институциональные интересы». Правда, сам «Сталин от них ждал именно этого», поощряя бюрократические конфликты и действуя как арбитр. Тем не менее «коммунистические руководители всегда подвергались жесткой критике за защиту своих „бюрократических интересов“ (vedomstvennye interesy) вместо того, чтобы ставить универсальные интересы партии на первое место»[144].

Работа Фицпатрик отразила важный поворот в изучении советского режима. Проблематизируя «корпоративную идентичность», она уловила смещение интереса ряда ученых от больших моделей бюрократизма, групп интересов или патронажа к конкретным связям и отношениям между отдельными институциями и высшими органами государственного управления / вождем / коллективным руководством. Наркомат/ведомство могли рассматриваться как самодостаточные институты, действующие в реалиях советской «бюрократической политики». Этот институционализирующий подход обуславливал прямую артикуляцию феномена ведомственности. С одной стороны, он осмысливал, придерживаясь рамок бюрократизма, советскую историю с позиций отдельных ведомств, а с другой – описывал этот феномен в максимально широкой трактовке. В данной интерпретации департаментализм включал весь спектр горизонтальных и вертикальных взаимодействий партийно-советских и хозяйственно-производственных акторов[145].

В 1987 году вышла в свет книга британского историка Эдварда Риса, в которой с позиции такого институционального взгляда разбиралась деятельность Наркомата Рабоче-крестьянской инспекции (НКРКИ, Рабкрин) в 1920–1930‑х годах. Рис писал, что Рабкрин превратился в ключевое надзорное ведомство, выступающее «единственным органом государственного контроля» и созданное как раз с целью преодоления «ужасной ведомственности» (awful departmentalism)[146]. Для Риса ведомства – это властные ресурсы, а департаментализм в таком случае являлся способностью отдельных наркоматов устанавливать и отстаивать свои собственные внутренние правила в обход государственного контроля в лице Рабкрина. Историк также противопоставлял государственный контроль и противоположный ему внутриведомственный контроль, позволявший реализовывать ведомственные интересы[147]. С точки зрения Риса, в этой конкретно-исторической реальности государственный интерес приравнивался к интересу одного контрольного ведомства.

Аналогичную аналитику советской ведомственной системы предложил экономический историк Пол Грегори. Опираясь на данные опросов полусотни советских эмигрантов – работников советских министерств, ведомств и производственных предприятий предперестроечного десятилетия, он показал, что бюрократы от экономики не составляли единую группу интересов. По его мнению, советская экономическая бюрократия могла сводиться к обобщенной категории «единоначальники» (edinonachal’niki). Однако она делилась на два типа. Хозяйственники (khozyaistvenniki) распределяли ресурсы и несли ответственность за достижение плановых показателей. К ним относились сотрудники «линейных» министерств и ведомств – директора предприятий и главков, руководители промышленных министерств и их заместители. Аппаратчики (apparatchiki) издавали инструкции и правила для хозяйственников. Это были работники «функциональных» министерств и ведомств – Госплана, Госснаба, Минфина и др., но они всегда находились в слабой позиции, поскольку создаваемые ими нормы не несли высоких транзакционных рисков для бюрократов от производства. То есть, в отличие от патрон-клиентской теории, Грегори наделял хозяйственника большей агентностью в организации неформальных сетей. Хороший гибкий хозяйственник добивался результатов путем нарушения правил и законов, но одновременно избегал разоблачения. В интерпретации Грегори он не был связан с линией партии. Он искал ресурсы, предлагал инновационные решения, обладал связями и проникал за пределы профильного министерства, «заручаясь поддержкой могущественных патронов». Однако такая активность вела к «транзакционным издержкам» в форме «автаркических тенденций предприятий и министерств», например при организации самоснабжения[148].

Тем не менее, развивая свою теорию, вскоре Грегори пришел к выводу, что в советской экономической системе все же существовало главное ведомство – Госплан, который «сверху» определял реструктурирование и контроль советской бюрократии. Перед плановиками стояли задачи примирения интересов аппаратчиков и хозяйственников и превращения «функциональных» ведомств в сильные институты. Таким образом, Госплан должен был бороться с ведомственностью как «местническими тенденциями»[149]. Ведомственность проявлялась в двух измерениях: 1) партикуляризме министерств, то есть нежелании работать с другими министерствами и игнорировании региональных потребностей в пользу профильных предприятий; 2) чрезмерной интеграции промышленных министерств, что означало автономную организацию производства, транспорта, добычи сырья, ремонта и строительства[150]. В работах Пола Грегори был впервые представлен комплексный взгляд на феномен ведомственности: «сверху» – со стороны планового суперведомства и «снизу» – через агентность отдельных хозяйственников.

Австралийский политолог Стивен Фортескью предложил оригинальный подход к изучению ведомственности. Объясняя это явление, ученый выдвинул понятие «секционализма» (sectionalism (vedomstvennost)). По его мнению, советские руководители (начиная с Ленина) были привязаны к «секционным интересам» (sectional interests), которые легитимизировались и сохранялись за счет административных механизмов согласования (soglasovanie/vizirovanie). На практике это приводило к доминированию ведомственных (секционных) интересов над региональными, что позволило Фортескью говорить о советской системе как модели «секционного общества» (the sectional society). Однако без «руководящей роли» партаппарата «секционное общество» было не способно к выживанию, поскольку не имело связующих сил, таких как рынок и верховенство права. Вместе с тем тотальная национализация в экономике способствовала очень высокому контролю со стороны «советских бюрократических структур» (soviet bureaucratic agencies) над промышленностью и их узкой специализации[151]. Важным фактором таких управленческих взаимоотношений политолог считал «подмену» (podmena), означающую привычку советских учреждений, особенно партийных организаций, чрезмерно вовлекаться в оперативную деятельность других структур. Но при этом региональные парторганы «оказывались на побегушках у министерств и предприятий», принимали роль толкачей, помогая производственным акторам в обеспечении снабжения и сокращении плановых заданий[152].

Итак, согласно Фортескью, ведомственность породила «общество», где «не имеющая выбора» слабеющая партия продолжала играть роль арбитра, которому министерские бюрократии навязывали свои правила[153]. «Ведомственное общество» сочеталось с «руководящей ролью партии» и «командной экономикой». В этой ситуации именно «секционная», а не территориальная дезинтеграция являлась главной угрозой для СССР эпохи Горбачева. Если прежние исследования Д. Хафа и Т. Ригби подчеркивали «ограничение политической деятельности бюрократических учреждений, получавших „лицензию“ от политического руководства», то работа Фортескью показала, что для центральных министерств эта «лицензия» также «включала определенную степень свободы от контроля со стороны регионального партаппарата». По мнению Фортескью, «секционное общество» не было случайным феноменом, а скорее явлением, сознательно лежащим в основе механизмов политического, экономического и социального контроля, безжалостно управляемых политическим руководством[154]. Вскоре Мэри МакАули подтвердила «находки» Фортескью, заявив о проблеме контроля над полномочиями министерств как главном факторе партийной реформы времен перестройки[155].

Актуализация институционального подхода в работах ученых 1980‑х годов, вероятно, подтолкнула известного историка Моше Левина отнестись серьезнее к проблеме департаментализма. Изучая команду реформаторов в книге «Феномен Горбачева» Левин назвал «ловушку ведомственности», в которую попала партия, главным вызовом для нового руководителя страны. Он определил ее как «болезнь департаментализма», лежавшую в основе сбоев экономики и политики и поразившую механизм управления в национальном масштабе[156]. Детализируя поломки системы, ученый во многом повторял оценки советских газет. Например, Левин фиксировал пагубное воздействие ведомственности в городах, расположенных на территориях нового промышленного освоения (таких, как Братск). В этих районах деятельность различных ведомств вела к разделению населенных пунктов на «разобщенные и плохо управляемые „микрогорода“» (microcities). Журналисты называли их «производственными поселками» (manufacturing villages), в то время как научная литература именовала «ведомственными пятнами» (departmental blurs). В ответ на такую «рассогласованность» (rassoglasovannost’) советские граждане голосовали ногами и уезжали из новых промышленных районов[157]. Одновременно с этим историк видел в ведомственности причину экологических проблем и катастроф. В конечном итоге он давал неутешительные рекомендации: «Весь механизм экономического надзора неисправен и должен быть заменен», поскольку «проблема не ограничивается экономической системой»[158].

После распада Советского Союза многим исследователям стало очевидно, что система советских индустриальных ведомств пережила крах государства и его командной экономики. Этот факт еще больше актуализировал проблематику ведомственности в советской истории. В 1993 году в свет вышла монография английского политолога Стивена Уайтфилда «Промышленная власть и Советское государство», в которой было показано, что Фортескью и другие ученые недооценили силу промышленных министерств в национальном масштабе[159]. В этой книге Уайтфилд превратил «ведомственность» в полноценную аналитическую категорию. При этом исследователь описывал vedomstvennost’ как сложное явление, которое артикулировалось через понятия департаментализма, министериализма, технократизма и локализма (местничества). Сама ведомственность представляла собой «реальное поведение министерств» и их способность (используя систему госконтроля) переступать через государственные интересы в ходе преследования «реальных» интенций «своего» министерства. Так, ведомственность превращалась в действительную власть / инструмент доминирования ведомств в советской системе[160].

Уайтфилд выделил четыре разновидности ведомственности. Организационная (organizational) ведомственность означала полномочия министерств в определении юрисдикции своих собственных предприятий, приводившей к доминированию организационных критериев над рационально-экономическими (экономические реформы 1965 и 1973 годов). Производительная (productive) ведомственность интегрировала сложный комплекс отношений при разделении административных функций министерств и реальных производств. В таком случае она была стремлением к расширению непрофильных производств, монополии на знания о фактической работе филиалов и обретению собственной сети поставок (автаркические тенденции). Технологическая (technological) ведомственность являлась попыткой справиться с усложнением научно-технических процессов путем создания новых министерств, а также противодействием инновациям, ввиду дороговизны внедрения новых технологий. Межминистерская (inter-ministerial) ведомственность проявлялась в условиях неспособности профильного министерства обеспечить контроль за формально подведомственными ему ресурсами и продукцией другого ведомства[161]. Все это ведомственное разнообразие позволяло министерствам максимизировать свои преимущества, минимизировав возможность доминирования иных (в том числе государственных) интересов. Промышленные субъекты контролировали ключевые ресурсы, а министериализм как практика отстаивания «реальных интересов» ведомств укоренился «в сердце» советской системы[162].

Таким образом, в схеме Уайтфилда советские промышленные министерства представляли собой самостоятельные политические институты / акторов-гегемонов (hegemonic actors), определявшие лицо советской политики. По его мнению, доминирование в советской политической «игре» определялось возможностью контроля над министерским аппаратом на уровне министров и их заместителей. При этом критерием их успеха выступала степень реализации ведомственных интересов. В результате была сформирована амбивалентная ситуация. С одной стороны, министерская власть была главным источником стабильности государства, поскольку предоставляла механизм инкорпорации общественных элементов в советскую систему, но с другой – перманентный конфликт министерств со «слабыми» политиками, сдерживающими их деятельность, вел к неустойчивости[163].

Уайтфилд описал историю этого противостояния в Советском Союзе. Изначально промышленные министерства были созданы «политиками» как агентства, которые действовали в качестве их инструментов. Однако в ходе «переходного периода» 1921–1938 годов министерства приобрели полномочия самостоятельных политических субъектов. Советские руководители от Сталина до Горбачева организовывали антиминистерские кампании (anti-ministerialism), но последовательно терпели неудачи в своих усилиях подавить ведомственность. Примечательно, что первым поражение в этой борьбе потерпел Сталин, который не смог искоренить ее даже посредством Большого террора и в итоге увеличил число министерств к концу 1930‑х годов. Поражение Сталина привело к установлению «министерского социализма» (ministerial socialism), или «министерского режима» (ministerial regime), существовавшего до конца истории СССР[164]. В позднесоветский период партийные руководители выработали три основные стратегии в противостоянии власти министерств. Во-первых, упразднение ограничивавших действия политиков институтов в целях получения прямого экономического контроля (Хрущев). Во-вторых, расширение регулятивных полномочий в рамках «игры „принципал-агент“» (Брежнев). В-третьих, поиск новых форм легитимации и новых институтов (Горбачев)[165]. Таким образом, роль патрон-клиентизма в концепции «министерского режима» была сведена к одной из защитных стратегий находящейся в «слабой» позиции политической элиты. Напротив, Уайтфилд показал феномен ведомственности как фундаментальный фактор создания и распада советской государственности: «Однако, как министериализм скреплял старую политическую и социальную систему, так и следующий виток антиминистериализма разделил перестройку и Советский Союз на части»[166].

Наиболее последовательная критика подхода Уайтфилда была высказана английским историком Йорамом Горлицким. Он считал, что практика делегирования власти министерствам не была ключевым основанием системы, а скорее выступала одним из «источников слабости» политической элиты, наряду с отсутствием «общественного пространства». Горлицкий разглядел в «антиминистериализме» комплексную единую стратегию политиков «по решению повторяющейся проблемы узурпации власти министрами»[167]. Принципиальная разница позиций ученых заключалась в дескрипции истоков этой ведомственной «узурпации». По мнению Горлицкого, подобная активность исходила не от глав ведомств и их заместителей, а от «низших партийных и министерских чиновников, которые считали, что министерская система стала безнадежно сверхцентрализованной при позднем сталинизме»[168]. В реалиях реформы 1957 года бюрократы среднего и низшего звена представляли самостоятельную самоорганизующуюся силу, обеспечивавшую поддержку политикам (Хрущеву), неспособным найти ее в «общественном пространстве». Трактовка Й. Горлицкого продолжала давний советологический поиск «реальных линий» власти в советской политико-экономической реальности, последовательно уводя его от надзорных суперведомств (Э. Рис, П. Грегори) и массы «индустриальных министерств» (С. Уайтфилд) в недра отдельных ведомственных субъектов. Побочным эффектом такой критики выступало падение роли ведомственности как институционализированного «сверху» явления/инструмента власти в пользу инициатив «снизу» – со стороны «маленьких» бюрократов отдельных ведомств.

Однако в середине 1990‑х годов ведомственное направление получило наибольшее распространение и влияние в историографии. Одним из главных авторов, изучающих советскую историю через ведомственный фокус, оставался Эдвард Рис. В 1995 году ученый опубликовал монографию «Сталинизм и советский железнодорожный транспорт», в которой представил новый институциональный кейс. В этот раз на примере Народного комиссариата путей сообщения (НКПС СССР) историк продолжил анализировать развитие ведомств в разветвленной структуре советской бюрократии. Он указывал, что после 1928 года в СССР сложилась политическая система из «множества внутриведомственных и надведомственных (intra-departmental and extra-departmental) контрольных органов для надзора за государственной бюрократией и обеспечения реализации политики»[169]. То есть Рис считал, что именно ведомства осуществляли контроль над советскими бюрократами, а не наоборот, следствием чего был повышенный бюрократизм. Тем не менее, по сравнению с прошлым анализом Рабоче-крестьянской инспекции, в новой книге Рис уже не распознавал в ведомствах самодостаточных игроков, хотя у них и сложилась «особая организационная идентичность» (distinct organisational identity).

Теперь историку казалось, что ведомства обладали только некоторой «институциональной автономией», ограниченной государственными задачами в экономической и оборонной сфере. Например, статус НКПС зависел от текущего положения наркома в Политбюро. Это проявилось в Большом терроре, направленном в первую очередь против ведомственного своеволия (так же, как у Уайтфилда), а не на кланы, как считала прежде ревизионистская историография. В такой конфигурации репрессивной машины успешность наркома определялась способностью подавлять существовавшее внутри ведомств противодействие воле Сталина, ограничивавшего «автономию» ведомств, а не умением отстаивать свои ведомственные интересы[170]. Ведомственность, как способность отдельных хозяйственно-производственных субъектов придерживаться собственных внутренних правил и норм в обход государственному давлению сверху, превращалась в обоснованную «автономию» ведомств, подпитывающую организационную идентичность. В обновленном подходе Риса такая «автономия» инициировала расширение горизонтальных связей. В формате top-down иерархии и отношений клиентелы ведомства взаимодействовали и конфликтовали на равных, чаще всего посредством «межведомственных комиссий». Таким образом, Рис показал, что ведомства выступали организаторами патрон-клиентских сетей, обеспечивая их бюрократической инфраструктурой.

В 1997 году под редакцией Риса вышла коллективная монография «Принятие решений в сталинской командной экономике». Эта книга лучше всего отражала сложившийся институциональный подход ведомственного направления в историографии, поскольку каждая статья в ней была посвящена основным комиссариатам, Политбюро, Совнаркому и Госплану в период второй пятилетки. Авторами книги выступили Роберт Дэвис, Олег Хлевнюк, Винсент Барнетт, Марк Таугер, Дерек Уотсон и Сергей Цакунов, которые в своих работах показали значительную роль ведомственных интересов в определении экономической политики. Во введении книги Рис специально выделил небольшой раздел о феномене ведомственности, обозначая его как идентичность и философию управленческих структур (Departmentalism: agency identity and agency philosophy)[171]. Эта идентичность и философия ведомств зависели от функций, организации, личного состава и отношений друг с другом, а также с партией и правительством. По мнению ученого, департаментализм был следствием централизованного планирования, установившегося с эпохи сталинской индустриализации. В итоге комиссариаты, отвечавшие за свой сектор экономики, превращались «в крупные централизованные бюрократические учреждения со своими собственными корыстными интересами». Они постоянно спорили между собой за ресурсы и политическое влияние. Однако укоренение департаментализма происходило в условиях стабильности. Но всегда власть стремилась обуздать независимость ведомств посредством проведения чисток, осуществления контрольного надзора, проведения мобилизационных мероприятий и назначения партийных людей на руководство этими органами. В условиях непрерывного давления, «слабости профессиональной этики среди чиновников» и малочисленности «слоя специалистов» внутри ведомств получили «широкое развитие механизмы самозащиты, семейных кругов и клиентских сетей»[172]. Именно к этому времени можно отнести пик интереса к «ведомственному подходу» в историографии.

Выводы Риса были, правда, впечатляющими. Известный российский историк Олег Хлевнюк определил исследования Риса как пример «перспективности „ведомственного“ направления изучения советской истории»[173]. Для Хлевнюка принципиальное значение имели описание влияния и контроля вождя и его соратников за деятельностью ведомств и идентификация Рисом их «главной проблемы» – степени участия в разделе «государственного пирога» капиталовложений[174]. По мнению ученого, вклад Риса в историографию сталинизма заключался в определении понятных критериев оценки автономии ведомств и, следовательно, возможности определения «веса» их руководителей в ближнем кругу Сталина. Таким образом, Хлевнюк точно выделил еще один аспект в «ведомственном направлении» историографии – интерес к личностному фактору в феномене ведомственности. Ярким примером такого фактора была деятельность Орджоникидзе, демонстрировавшего прямо противоположные модели поведения в зависимости от занимаемых им ведомственных руководящих должностей[175]. В середине 1990‑х годов из-под пера О. Хлевнюка, Ф. Бенвенути и Д. Уотсона вышла серия таких «биографических» работ о ведомственной активности Орджоникидзе, Кагановича и Молотова[176]. Эти труды показали, что Сталину приходилось считаться с наличием «вотчин», а члены Политбюро настойчиво отстаивали интересы своих ведомств. Развивая идеи Риса про ведомства как властный ресурс и тезисы Фицпатрик о Сталине как арбитре, историки раскрывали конкретные сюжеты поощрения вождем соперничества между ведомствами и учета интересов друг друга[177]. Это был иной вариант «ведомственного» анализа, который сосредоточивался преимущественно на выявлении персонального фактора в ближнем круге вождя и роли самого Сталина.

Несмотря на дрейф ведомственного направления в сторону просопографического метода, интерес этих историков оставался в реконструкции вертикальных связей и конфликтов. Ученые понимали ведомственность как иерархическую систему, которая пронизывала все уровни экономики и политики. Например, такая аналитика top-down отношений была характерна для работ Пола Грегори и Андрея Маркевича. Они высказали тезис о «гнездовой диктатуре» (nested dictatorship), в которой акторы административно-хозяйственной вертикали всех уровней воспроизводили вышестоящие структуры. В этой системе департаментализм представлял собой «отраслевой патриотизм», подталкивающий межведомственные (между наркоматами) и внутриведомственные (между главками) конфликты. Однако система тактически поощряла горизонтальные неформальные сделки наркоматов и главков, обозначаемые авторами как «оппортунизм» и «игра» ведомств[178]. В такой конфликтной среде Сталин и Политбюро опасались появления влиятельного суперведомства. Поэтому власть инициировала дробление наркоматов, которые затем испытывали проблемы со снабжением, и ведомствам не оставалось ничего иного, как стремиться к автаркии и к независимости от других ведомств[179].

Эта трактовка выделяла особое лоббистское положение промежуточных структур, таких как главки или регионы. По мнению Маркевича, руководители наркоматов всегда считались с позицией главков, поскольку именно от них зависело выполнение плановых показателей всей отраслевой вертикали[180]. Исследования Грегори и Маркевича заполняли «недостающее звено» в дискуссии о «реальных линиях» власти в СССР. Во главу ведомственной административно-командной цепи были поставлены не надзорные суперведомства (Э. Рис), руководство министерств (С. Уайтфилд) или отдельные предприятия (Д. Граник), а советские главки. С точки зрения Джеймса Харриса, такими лоббистскими возможностями обладали регионы. В союзе с бюрократическими институтами, которые имели глубокое чувство идентичности и собственные интересы, они создавали влиятельный советский регионализм, противопоставлявший себя центральному бюрократическому аппарату. По его мнению, теория патрон-клиентизма преувеличивала потребность региональных лидеров иметь покровителя в центре. Коалиции руководителей регионального уровня как от промышленности, так и от партийно-советских органов играли решающую роль в балансе политических сил между центром и периферией[181]. Траектория исследовательского поиска демонстрировала волатильность позиций в рамках ведомственного подхода. В то же время в начале 2000‑х годов этот взгляд, раскрывающий потенциал региональных и промышленных институтов, оставался вторичным в исследованиях сталинизма, которые попали под возрастающее влияние неотрадиционалистских трактовок.

Вскоре Эдвард Рис также скорректировал исследовательский фокус, обратив внимание на ведомственных руководителей, которые окружали Сталина. С точки зрения историка, ведомственные начальники обладали существенной властью в пределах своих вотчин, но при этом они все же находились под постоянным контролем Сталина[182]. Вероятно, именно эти выводы о высокой контролирующей роли вождя привели к смене исследовательского ракурса у историков, которые прежде смотрели на советскую экономику через призму институционального подхода. Хотя они и продолжали считать, что разногласия на основе ведомственных интересов приводили к различиям в политике, а не наоборот[183], ведомственный фактор уже не казался им определяющим в анализе экономической системы. Историки видели в Сталине арбитра, но уже не столько между ведомствами, сколько среди конкретных соратников, обладающих министерскими портфелями[184]. Диктатор нуждался в помощниках, которые управляли бы огромными институтами[185]. Итак, произошло смещение фокуса с ведомства как института на руководителей ведомств и их роли в ближнем кругу Сталина.

Этот новый исследовательский подход к Сталину и конкретным ведомственным управленцам ярко проявился в работах Олега Хлевнюка. По сравнению с другими учеными историк наиболее продуктивно использовал «ведомственность» в качестве аналитического понятия, под которым понимал централизованную и иерархичную систему управления в СССР. Высшие партийные руководители одновременно управляли государственными и хозяйственными структурами, получая тем самым рычаги политико-административного влияния[186]. По мнению Хлевнюка, Сталин в значительной мере был составной частью этой «системы советской ведомственности». Однако ведомственность советской властной иерархии позволяла сохранить остатки коллективного руководства при диктатуре. Как писал историк: «Ведомственность, опиравшаяся на позиции членов Политбюро – руководителей ведомств, оставалась последним препятствием на пути единоличной диктатуры»[187]. В этой системе Сталин являлся особым центром власти, ответственным за соблюдение «общегосударственных интересов» и сдерживание ведомственных влияний. Но вождь не был ярым противником ведомственности, скорее для него было главное, чтобы все решения согласовывались с ним. Поэтому, с точки зрения Хлевнюка, феномен ведомственности правильнее рассматривать как инструмент обеспечения безоговорочной власти вождя. Как отмечал историк: «Борьба с бюрократизмом и ведомственностью оказалась для Сталина удобным методом воздействия на членов Политбюро»[188].

В 2011 году вышло серьезно переработанное русское издание книги «Холодный мир», написанной совместно с Йорамом Горлицким. В новой версии монографии Хлевнюк также добавил ведомственную переменную в анализ неопатримониального режима Сталина. Теперь в основе сталинизма лежали «олигархические» тенденции[189]. Согласно историкам, «ведомственный эгоизм» (ministerial egoism) и нежелание следовать «государственному интересу» со стороны соратников Сталина становились поводами в послевоенных репрессивных кампаниях. Однако относительная стабильность в верхах в этот период вела к «олигархизации» и обеспечивала возвращение к практикам «коллективного руководства». Соратники вождя хоть и утратили политическую самостоятельность, но в то же время наращивали определенную ведомственную автономность при решении оперативных вопросов[190]. Эта автономность порождала формирование клиентских сетей членов высшего руководства[191]. После смерти Сталина режим трансформировался, и ведомственное влияние членов Политбюро переросло в политическое, поскольку олигархическая система могла спокойно функционировать без диктаторской составляющей[192].

Сегодня в историографии фактически отсутствуют исследования, которые можно отнести к ведомственному направлению. Хлевнюк переключился на изучение неформальных практик преодоления забюрократизированных институциональных ограничений в реалиях теневой экономики[193]. Редкие исключения составляют исследования «ведомственного лоббизма». Так, А. В. Захарченко показал, что для помощи своим предприятиям министерства требовали получения дополнительного финансирования, перераспределения бюджетов, пересмотра плановых обязательств и давления на другие ведомства. Это вертикальное лоббирование играло существенную роль в функционировании советской экономики и являлось обязательным инструментом корректировки правительственных директив[194]. Историки В. Л. Некрасов и А. А. Хромов описали противостояние «традиционных» и «новых» отраслевых лобби в эпоху Хрущева[195]. Согласно Некрасову, противодействуя «ведомственному эгоизму и местничеству», центральные партийные, правительственные и плановые органы власти так и не смогли предложить новую модель развития советской экономики[196]. Раскрывая конфликтную природу советской ведомственной экономики, тем не менее такие исследования не шли дальше самой советской (само)критики управления и нередко просто копировали государственную риторику середины XX века.

Наиболее заметной в этой области можно считать фундаментальную работу Н. Митрохина. Он также указывал на значительное давление на систему советского планирования со стороны регионов и ведомств. Однако эти группы влияния были производными от ключевых политических фигур Политбюро[197]. Как показало исследование, советские бюрократы использовали понятие «ведомственные „системы“», обозначавшее «корпоративные структуры, распространяющие свое влияние на значительную часть территории страны (если не на всю страну)». Они были готовы обеспечить пожизненную занятость, постоянный рост статуса и доходов, обладали корпоративной моралью, символами успеха и культурными приоритетами. Партийно-государственные чиновники шли на «взлом» этих структур методами административного «волюнтаризма», в частности наделяли «системы» несвойственными им функциями. Тем не менее этим «системам» удавалось обзаводиться лоббистами и накапливать ресурсы. Митрохин оценивал ведомственные «системы» позитивно, поскольку, превращаясь в многофункциональные корпорации и обеспечивая «широкий спектр услуг», они придавали «гибкость советской системе»[198].

Таким образом, в 1990–2000‑х годах в историографии сформировалось ведомственное направление, которое выделило проблематику ведомственности как самодостаточную в изучении советской экономики и политики. Этот новый фокус объединил в первую очередь представителей исторической науки, которые изучали эпоху сталинизма. Исследовательская оптика этих ученых включала выделение институциональной самоорганизации и идентификации в условиях диктатуры. Ведомства обладали значительной автаркией в принятии административных решений и определении тактических действий. Одновременно историки понимали ведомственность как устоявшуюся иерархическую систему. Поэтому при институциональном анализе ученые обращали внимание преимущественно на вертикальные взаимодействия, в то время как горизонтальные неформальные связи оценивались исключительно в качестве механизмов поддержки своего субординационного положения. Однако выводы о том, что Сталин был арбитром в бесчисленных ведомственных конфликтах и таким образом сам являлся частью этой системной ведомственности, привели к серьезному смещению исследовательского фокуса в сторону учета персонального фактора. Историки стали концентрироваться на изучении, как метко выразился Николя Верт, «героев ведомственности»[199]. Изменчивость исследовательских практик в рамках ведомственного направления приводила к смещению фокуса научного поиска. Исследователи начали предполагать, что ведомственность и связанные с ней административные взаимоотношения напрямую зависели не от экономических и бюрократических институтов, а от возглавлявших их личностей. Прежние исследовательские сценарии об институциональных идентификациях конца 1980‑х – 1990‑х годов оказались под влиянием смежных концепций, актуализировавших неформальные личные связи, а ведомственное направление несколько затерялось в историографии.

Масштабное фукианское наследие кардинально изменило образ социальных и гуманитарных наук. В середине 1990‑х годов русистика также начала переосмысливать языки описания истории Советского государства и населяющих его людей. Новый подход основывался на смещении фокуса от истории политики конкретных личностей, групп или институтов к изучению отношений власти/знания и практик управления. Этот постревизионистский взгляд сосредоточился на проблематизации нового человека и советских дискурсов, которые воспроизводились не столько через пропаганду и идеологию, сколько посредством политики экспертного знания, индивидуальной адаптации к социальной реальности и дозволенных субъективностей. Одновременно с этим такая постановка вопроса выводила на размышления о государственных практиках насилия, контроля и надзора над разнообразным населением СССР. Сравнивая по этим параметрам Советский Союз и европейские страны, историки однозначно относили социалистическую систему к явлению модерности, хоть и отмечая ее экстремальный вариант.

В знаменитой книге «Магнитная гора» Стивен Коткин раскрыл, что основу советской политической системы составляли многочисленные дискурсивные практики говорения «по-большевистски». В этой теоретической модели политические и экономические институты выступали инструментами «практического колониального управления», которые поддерживали дискурсивную репрезентацию Советского государства. Пример «сталинской цивилизации» – города Магнитогорска – показал, что в новых индустриальных центрах Советы и партия делегировали свои властные функции ведомствам (commissariats), которые от имени государства «владели и управляли» и осуществляли «колониальное господство»[200]. Тем самым отраслевые ведомства в первую очередь являлись структурами, определяющими границы проявления советских субъектов и обеспечивающими сталинский дискурсивный порядок.

Однако эти тезисы Коткина о советском дискурсе нашли развитие в иной теоретической траектории. Продолжая работать с дискурсивным анализом, часть историков проявили больший интерес к артикуляции советскими гражданами своей субъектности в условиях тотальной большевистской идеологии. Как и в случае с другими историографическими направлениями, ученые дрейфовали в сторону изучения индивидуальных практик и персоналий, что, соответственно, приводило к недооценке значимости институциональных или бюрократических рамок. Однако исследователи советской субъективности подчеркивали, что граждане выступали агентами и продуктами постоянно меняющегося официального дискурса. Наряду с этим правовые и административные нормы отходили на второй план при соперничестве между разными моральными «я» советского гражданина[201]. Этот эффект стал еще более заметен в послесталинскую эпоху, когда усиливающееся давление государственных институтов на население одновременно сопровождалось расширением дискурсивного поля советской субъективности[202].

Согласно постревизионистам, конструирование нового социального порядка в СССР обеспечивалось за счет научной экспертизы, которая становилась инструментом социалистической рационализации и унификации разнообразных культур и сообществ. Опираясь на труды социолога Зигмунта Баумана, историк Питер Холквист описывал такую советскую модерную систему насилия, учета и контроля с помощью концепта «политика населения». Используя науку, Советское государство осуществляло статистико-бюрократическую репрезентацию населения и делало его лояльным с целью построения социалистического общества[203]. Подобная исследовательская модель выстраивала тотальное институциональное поле советской политической системы, которое поддерживалось дискурсивно государственными агентами. Так, в своей ключевой монографии историк указывал на вызванное Первой мировой войной укрепление духа «государственной сознательности» (state consciousness), то есть стремления объединить под эгидой государства всех граждан путем преодоления партикуляристских интересов (particular interests)[204].

Такого рода политика населения в значительной степени реализовывалась по ведомственным линиям. В частности, Даниэл Орловски описал становление советской традиционной бюрократии через профессиональный корпоративизм. По его мнению, даже демократические возможности, которые открывались перед российским населением в эпоху революции 1917 года, были ограничены исполнительной бюрократией и ее потенциалом создавать культы. Он считал, что ведомственность была порождением Первой мировой войны, когда были созданы новые институциональные механизмы и осуществилось перераспределение власти в пользу модерных корпоративных форм управления населением. В нестабильных условиях войны и революции новые экономические и общественные институты, профессиональные ассоциации и социальные группы вели торг за власть и скудные ресурсы внутри традиционной российской министерской бюрократии и за ее пределами. Появление корпоративизма было продиктовано этими новыми профессиональными и экономическими интересами, как правило связанными с низшими средними слоями и бюрократией в областях здравоохранения, науки, инженерного дела и образования. Со временем они рассматривали большевиков как своих покровителей, и административное влияние профессионалов сопровождало упадок демократии. Эти тенденции определяли политику Временного правительства, а после октября 1917 года корпоративизм окончательно стал основой постреволюционной и поствоенной власти большевиков[205].

Эту мысль подробно развил Дэвид Хоффманн. Он указал, что если после 1918 года воевавшие державы отказались от методов управления в эпоху тотальной войны, то советское правительство, наоборот, через сохранение различных государственных ведомств – от здравоохранения до госбезопасности – положило их в основу государственной системы. Процесс бюрократической консолидации в новых «социальных» наркоматах преследовал цель укрепить советскую власть. Усиление Советов основывалось на типичном для модерных государств союзе со специалистами и профессионалами, которые в этих государственных ведомствах занимали посты чиновников[206]. Однако Хоффманн отдельно не выделял значимость советских институтов и корпораций. Он считал, что советская идеология технократизма воспроизводилась не институтами, администраторами и бюрократами, а группами специалистов – экономистами, инженерами, статистиками, врачами и т. д.[207]

Итак, подход постревизионистов фокусировался преимущественно на управленческих практиках насилия, учета и надзора, которые осуществлялись с помощью специалистов. Поэтому историки придавали существенное значение советским ведомствам, в которых работали такие профессионалы, обеспечивавшие функционирование практик управления населением. Если Холквист сосредоточился на изучении статистиков военного ведомства, то исследование Алена Блюма и Марианы Меспуле было посвящено «главному ведомству, где осуществлялись подсчеты» – Центральному статистическому управлению СССР[208]. Одновременно с этим авторы отмечали, что статистика различных ведомств была наиболее действенным средством государственных интервенций в социальную среду. Так, Дэвид Ширер доказал, что статистическое описание советских граждан «носило ведомственный характер» и осуществлялось в первую очередь разными структурами госбезопасности. В результате этой «ведомственности и компанейского стиля» в полицейской системе издавались противоречащие друг другу отчеты о преступности, основанные на разных узковедомственных статистиках[209]. На материалах ведомственной милиции (ведмилиции) (vedmilitsiia or enterprise police) Ширер раскрыл иерархическую основу политики населения, в которой головное ведомство опасалось роста собственных периферийных структур, осуществляющих контроль над населением[210].

Помимо статистического учета особое место в анализе практик управления занимало градостроительство. Историк архитектуры Марк Меерович, будучи никак не связанным с постревизионистским направлением, тем не менее описывал Советский Союз как государство, формирующее лояльное общество посредством жилищной политики ведомств. По его мнению, центральным инструментом в управлении населением и принуждении его к труду было «ведомственное жилище» и «государственно-ведомственная» форма владения и распоряжения жильем[211]. С конца 1920‑х годов в основе государственной градостроительной политики лежала доктрина «ведомственного рабочего поселка». Поселение представляло собой «самостоятельный жилищно-производственный комплекс», структура которого должна была обеспечить формирование территориально-административной организации, способствовать управлению населением как в трудовом, так и в бытовом отношении. Таким образом, ведомственный рабочий поселок осуществлял социальную фильтрацию и трудовую мобилизацию населения[212].

Антрополог Стивен Колье переработал идеи Мееровича в контексте биополитики Мишеля Фуко. Описывая историю металлургического завода в городе Белая Калитва, автор выделил явление «предприятие-центризма» (enterprise-centrism) в послевоенные годы[213]. Ученый обозначал ведомственность понятием «министериализм» (ministerialism), при котором отраслевые министерства через свои местные филиалы становились центральными игроками в городском развитии. По мнению Колье, главным негативным следствием ведомственности был уход градостроительной политики из-под контроля экспертного сообщества. Антрополог указывал, что к 1970‑м годам в СССР сформировались «промышленные сюзеренитеты» (industrial suzerainties), замещавшие безличную бюрократическую систему и определявшие нормы и формы городского строительства. Ведомства превращались в «хозяев городов», чья деятельность разрушала модерные практики управления посредством градостроительного планирования[214].

Социальный аспект в изучении ведомственности был особенно характерен для российской историографии, которая преимущественно связывала его со становлением территориально-производственных комплексов в Сибири. В новых промышленных районах всесильные главки и комбинаты проводили политику территориального освоения – не только определяли хозяйственную жизнь в регионе, добывая природные ресурсы и организовывая новые обрабатывающие производства, но и создавали системы расселения, города, социальную и культурную инфраструктуру. По большей части российские ученые не концептуализировали эти факты в постревизионистской терминологии. Однако они реконструировали социальные процессы, определяемые ведомственностью, – урбанизацию[215], принудительные миграции[216], формирование культурного ландшафта[217], повседневные практики рабочих[218] и патернализм крупного предприятия[219]. Либо историки изучали различные модели ведомственного управления: «мобилизационно-гуманитарный тип» в закрытых городах[220] и «командно-ведомственную систему» в районах ТПК[221]. Во всех этих случаях региональная историография видела в ведомствах регулятора формирования и движения населения на сибирских стройках.

Таким образом, постревизионизм предложил совершенно новую интерпретацию политической деятельности советских ведомственных институций. Ученые рассматривали ведомственность как механизм утверждения дискурсивного порядка и определения рамок советской субъективности. Основной функцией ведомств было установление учета и контроля над населением и формирование лояльных советской власти групп и сообществ. Советское государство осуществляло эту организационную деятельность в союзе со специалистами, которые получили влиятельные полномочия в государственных ведомствах, образованных в результате эпохи тотальной войны 1914–1918 годов. В первую очередь исследователи раскрыли эту политику населения через историю статистических служб и градостроительства. Однако российская региональная историография показала, что ведомственные практики управления имели более широкое распространение, оказывая преобладающее влияние на население в новых промышленных районах, определяя его идентификацию и повседневность.

Историография советской ведомственности – это в первую очередь интеллектуальная история изучения СССР как административного и политического режима. Рассказ об артикуляции «ведомственности» и постепенном превращении ее в аналитическую категорию раскрывает всю сложность схватывания, казалось бы, всем известного советского феномена исследовательскими подходами. Это показывает наши лакуны в знании о дискурсивных практиках в СССР и нередко простое воспроизводство в научных штудиях официальных топосов, конвенционально наследуемых из советской риторики. В таком случае авторы воспринимают ведомственность как бюрократический порок системы, с которым боролось партийное и советское руководство.

Выходя за пределы советской элитологии, эта интерпретация усложнялась: единая бюрократическая модель перестраивалась в вертикальную и формализованную иерархию групповых интересов, которая посредством ведомственности постоянно подрывала многие сферы реформируемой экономики – от внедрения технологий до экологической безопасности. Такое видение позволило снять проблему «руководящей роли» партии, погрузиться в мир неформальных взаимодействий. Вместе с тем значительная часть исследователей, работавшая в рамках патрон-клиентской и неотрадиционалистской парадигмы, не определяла формальные ведомственные структуры как существенный фактор в функционировании советской системы. Исключение составили историки, которые пришли к выводу о зависимости советской административной элиты от ведомственной идентификации и корпоративного лоббизма. В то же время, вероятно под влиянием патрон-клиентизма и общего поиска изъянов в объяснениях через советские институты, это ведомственное направление вскоре стало объяснять институциональные отношения и конфликты через призму персонализации «героев ведомственности». Из этой редукционной ловушки удалось выйти постревизионистам, которые сместили исследовательский фокус в сторону изучения ведомственных ограничений дискурсивной субъективности и модерных практик управления.

Ведомственное направление принципиально по-новому подошло к решению ряда научных проблем описания советской социально-политической и экономической реальности. Излет советской эпохи и время становления новой российской государственности были отмечены постановкой в центр внимания отдельных суперведомств (Рабкрин, Госплан), осуществлявших контрольно-ревизионные функции в отношении партийно-советского и административно-хозяйственного аппарата, фиксацией роли самодостаточных и влиятельных ведомственных акторов различных уровней (Э. Рис, П. Грегори). Подобное прочтение переворачивало представление о советской системе, превращая ведомства в важнейших игроков-доминантов на поле политического плюрализма советского типа. Теперь ведомственность не только рассматривалась как тяжелейший изъян (М. Левин), но выступала ключевым принципом работы государственного механизма, условием его существования и одновременно «болезнью», погубившей СССР (С. Фортескью, С. Уайтфилд).

Раскрытие исследовательских опытов позволяет уловить ряд важнейших паттернов, свойственных в той или иной степени всей историографии о советской ведомственности. В первую очередь следует обозначить три конкретно-исторических и темпоральных контекста, наиболее значимых для интерпретации ведомственности: 1) рост системы наркоматов в конце 1930‑х годов, 2) хрущевские реформы, 3) перестройка. Изменив советскую действительность, эти события переформатировали «ведомственный мир», придав ему принципиально новые импульсы, траектории и функции. Во-вторых, все исследователи описывали ведомственные практики как нечто противостоящее «общему» и национально-государственному интересу. В-третьих, большинство ученых фокусировались на изучении феномена ведомственности в рамках вертикально интегрированных отношений, находящихся в формальном/публичном поле. За исключением авторов ведомственного направления, многие исследователи анализировали полузаконные и неформальные действия бюрократических акторов, что связывалось со «слабостью» институтов. В-четвертых, в изучении феномена ведомственности ученые нередко следовали за официальным советским дискурсом и политической конъюнктурой. В таком случае ведомственность могла восприниматься как негативное (при опоре на «антиведомственный дискурс»), так и позитивное (при опоре на статистику роста или положительное социальное воздействие) порождение централизации советской административно-командной системы.

Итак, в научной литературе о советской ведомственности существуют семь исследовательских подходов, которые не привязывались строго к хронологии: 1) бюрократизм, 2) группы интересов, 3) экономические подходы, 4) патрон-клиентизм, 5) неотрадиционализм, 6) ведомственное направление, 7) постревизионизм. Несмотря на различия, тем не менее эти концептуализации использовали преимущественно две объяснительные модели, перетекали одно из другого и тем самым определили два интерпретационных направления в историографии. Первое акцентировало внимание на роли бюрократизма, вертикальных связей и формальных отношений в советской системе: от бюрократизма к групповому подходу и экономическим трактовкам, а затем переход к ведомственному направлению. Второе концентрировалось на неформальных связях и сетях: от группового подхода к патрон-клиентизму, затем к неотрадиционализму, а в конце влияние на ведомственное направление через персонализацию данного подхода. Для развития историографии по этой проблематике также были характерны общие парадигмальные сдвиги в русистике: переход от классической советологии к ревизионизму и постревизионизму. Впрочем, выделение этих направлений и сдвигов не снимает факт того, что изучению советской ведомственности были присущи раздробленность исследовательского поля, дифференциация подходов и концептов, отсутствие единой историографической традиции и, соответственно, идентификации ученых с корпусом научной литературы по этой проблеме. Историография о ведомственности состоит из множества пересекающихся и повторяющих друг друга форм артикуляции данного феномена, в том числе в виде наличия «своих» департаментализмов применительно к различным периодам советской истории.

История ведомственности – это история рационализации. На первый взгляд это кажется весьма спорным утверждением. Что рационального может быть в борьбе интересов между различными предприятиями, министерствами или учреждениями? Такие конфликты скорее отсылают к архаичным формам редистрибуции, в которых происходили отклонения в нормированных взаимодействиях экономических агентов. Можно предположить, что ведомственность в Советском Союзе была еще одним феноменом упорядочивания и минимизации издержек и рисков планового распределения экономических ресурсов. Соответственно, с точки зрения сути вещей она являлась следствием социалистической версии рыночных отношений. Если использовать подобное экономико-антропологическое описание, история ведомственности предстанет необъятным нарративом о непрерывной войне экономических субъектов и поиске рыночных механизмов в советских реалиях. Даже если это именно так, то непременно возникает вопрос о восприятии ведомственности самими современниками, которые регулярно использовали этот термин, но, очевидно, не интерпретировали его указанным выше способом. Как мне кажется, без понимания того, как именно советские граждане, функционеры и политики артикулировали феномен ведомственности в социалистической системе, вряд ли возможен ответ на вопрос: что такое ведомственность в СССР?

Основная гипотеза этой главы строится на исходном соображении, что в советском публичном дискурсе современники использовали термин «ведомственность» и предикат «ведомственное» для рационального объяснения различных административных, экономических, социальных или политических конфликтных взаимоотношений. «Ведомственность» фиксировала несоответствие декларативной норме интеракций между различными государственными агентами. По крайней мере, в публичном дискурсе современники отчетливо видели в ведомственности негативный эффект и нередко рассматривали ее как оппозицию государственным интересам. Проговаривание и осуждение ведомственности должно было искоренить конфликты в административной или экономической системе и привести их к разумному виду, то есть одобряемым отношениям, которые не вредят государству. Учитывая, насколько часто в публичном дискурсе «ведомственность» употреблялась в контексте противопоставления государству, вопрос о ее рационализации неизбежно становился проблемой рационализации государства. Исследуя то, как современники объясняли «ведомственность», мы непременно приходим к тому, как они определяли государство, поскольку для многих из них «ведомственность» наступала там, где правили бюрократы и не учитывались государственные интересы.

Обозначение государственных интересов не менее сложная проблема, но именно она позволяет сформировать теоретическую рамку в исследовании советской ведомственности. Чтобы понять ведомственность, нам нужно сначала разобраться с тем, что такое государственные интересы. Здесь логично сослаться на концептуализацию Мишеля Фуко, которую он разработал при анализе отношений власти и эволюции представлений о государстве в европейской мысли Нового времени. Фуко детально описал свое видение «государственных интересов» (Raison d’État, Ratio Status, Reason of State) в лекции в Коллеж де Франс 8 марта 1978 года. Он указывал, что оно – Ragion di stato – впервые сложилось у итальянцев. В конце XVI века Джованни Ботеро определял государство не через территориальное измерение, но в качестве господства над людьми/населением. В этом смысле государственный интерес был для него знанием о средствах, которые создавали, сохраняли и расширяли это господство. Фуко предлагал следовать интерпретации Ботеро и рассматривать государственный интерес исключительно как тип рациональности, который поддерживал и сохранял государство в повседневном функционировании и управлении населением[223].

Ключом к пониманию этой рациональности являлись два исследовательских понятия, которые Фуко использовал при анализе представлений о государстве и государственном интересе в Новое время. Первое понятие – это искусство или практика (у)правления (gouvernement, L’art de gouverner, art of government)[224]. Оно означает способ руководства поведением, разновидность социального взаимодействия, когда действия одного направлены на действия другого или самого себя. Практики (у)правления не являются специфической формой поведения правителя, руководителя или государственного служащего, а выступают реляционными связями внутри самых разных человеческих групп. Как указывает В. Каплун, в основе базового методологического принципа в фукианском анализе отношений власти лежит отказ мыслить «власть» через «государство»[225]. Поэтому практики (у)правления – это отношения власти, которые существуют в самых различных ячейках общества: в семье (отношения родители – дети), в медицинских учреждениях (врачи – пациенты), в образовательных учреждениях (учителя – ученики), на заводах (начальники цехов – рабочие) и т. д.[226] Государство было всего лишь частным случаем таких практик (у)правления[227], они не являлись его неотъемлемым инструментом[228].

Второе фукианское понятие – это гувернаментальность (gouvernementalité, governmentality)[229], которое означает концептуализацию и рационализацию, то есть осмысление, объяснение и представление этих практик (у)правления другими и самим собой в публичном дискурсе[230]. Под гувернаментальностью Фуко понимал совокупность институтов, процедур, анализов, рефлексий, расчетов и тактик, посредством которых власть дискурсивно реализовывалась[231]. В своих лекциях Фуко показал становление гувернаментальности на примере рационализации пастырства, государственного интереса, полиции и либерализма. В этом анализе государство являлось примером гувернаментальности как артикуляции специфической практики (у)правления над населением, сложившейся в период Нового времени. В каждом конкретно-историческом случае гувернаментальность определяла сферы и границы государственного, что являлось его частью, а что государственным быть не могло[232]. Таким образом, государство выступало мифологизированной абстракцией[233], а точнее одной из множества практик (у)правления, но рационализированной в виде целостной системы управления, которая осуществляла централизованное распределение власти. Говорение и рассуждение о государстве формировали и рациональный язык его описания. Государство появилось тогда, когда его начали осмыслять. Этот процесс Фуко назвал гувернаментализацией государства[234].

Современная наука пока мало знает о типах рационализации практик (у)правления в Советском Союзе. Ученые, которые пытались применить оптику гувернаментальности к социалистическим обществам, находились в заложниках сложившегося в первой волне Governmentality Studies определения гувернаментальности как формы либеральной и неолиберальной власти[235]. Тем не менее ученым удалось показать, что неолиберальные практики государственного управления сформировались в социалистических странах независимо от капиталистической системы[236]. В их видении гувернаментальность была не типом рациональности, а некой политико-управленческой «структурой», для которой был характерен «уход от чрезмерности контроля и избыточности „ручного“ управления»[237]. В этой интерпретации гувернаментализация государства – это исторический феномен, когда центральное государственное управление делегировало регулятивные полномочия негосударственным организациям[238]. Поэтому ученые находили советскую версию гувернаментальности исключительно в послесталинской эпохе, привязывая ее к практикам либерализации[239].

Эти исследования определяли гувернаментальность не в качестве дискурсивной аналитической категории – тип рациональности о самых разнообразных искусствах (у)правления, – но политической практики. Этот взгляд на гувернаментальность нашел отражение в анализе советской системы управления: 1) системно-кибернетического подхода[240]; 2) деятельностно-игровой, оргуправленческой и мыследеятельностной методологии[241]; 3) решений проблем глобальной земной системы[242]; 4) поддержки неформальных отношений и институтов государственной собственности через внутрипартийную дисциплину[243]; 5) техники интеграции социалистического государства и гражданского общества, противопоставленной насилию, суверенной власти и дисциплинарным режимам[244]. Наиболее продвинутыми представителями советского гражданства были журналисты, которые выступали социалистическими управленцами (governors) и создали гувернаментальную систему прессы[245]. Из дискурсивных практик рационализации в СССР вышла постсоветская неолиберальная гувернаментальность, связанная с пространственными и материальными измерениями, артикуляцией или дегувернаментализацией городского хозяйства, предпринимательской деятельностью[246]. В этой историографии первостепенным казался гувернаментальный послесталинский сдвиг в советской истории, которая, с точки зрения И. Кобылина, циклично развивалась от революционной суверенности к экономической гувернаментальности[247].

В результате историография концентрировалась на либеральных формах гувернаментальности в СССР. Ученые, как правило, не разделяли уровень практической деятельности в (у)правлении и ее дискурсивную рационализацию. Исследовательский фокус также нередко искажал фукианскую «антигосударственную» модель отношений власти. Она рассматривалась через призму государства, якобы стремившегося сформировать политически лояльные сообщества, а «государственные интересы» наделялись реальной сущностью. Так, А. Т. Бикбов обозначил население позднего СССР носителями государственного интереса, которые в допустимых формах контрвласти могли критиковать государственных чиновников и производственных управленцев[248]. Вместо деконструкции государственных интересов как типа рационализации, подобный анализ объективизировал их в советской версии либеральной гувернаментальности.

Следует указать и на другую проблему анализа гувернаментальности в советской истории. Исследователи рассматривали сталинскую эпоху исключительно как время суверенитета – правовой модели власти одного правителя, противоположенной парадигме гувернаментальности. Сам Фуко понятию «суверенитет» противопоставлял понятие «практики (у)правления», а не гувернаментальность[249]. В то же время необходимо отметить, что некоторые современные авторы выдвигают гипотезу о советском гувернаментальном насилии и его синтезе с моделью суверенитета при реализации биополитики в эпоху Ленина и Сталина[250]. По моему мнению, под сталинизмом мы должны понимать не только режим «суверенитета», но сложную эпоху разных типов рациональности отношений власти. Фуко предлагал примерять к СССР как минимум четыре такие рациональности – пасторальную, бюрократическую, полицейскую и Raison d’État[251]. В этой оптике сталинский дискурс исключал публичную репрезентацию инструментов насилия и скорее лавировал между разными гувернаментальностями, предпочитая формировать реципрокную связь государства и населения.

В данной главе я исхожу из того, что гувернаментальная практика не являлась практикой (у)правления, а была тем, что обычно называют дискурсивной практикой, конституировавшей эти (у)правленческие техники. Гувернаментальность – это аналитический термин и методологический инструмент дискурсивного анализа. Нет каких-то уникальных типов гувернаментальности, они все воспроизводились через дискурсивную рационализацию практик (у)правления, которые при этом могли быть совершенно различными. Соответственно, исследователи должны говорить о множестве гувернаментальностей, отражающих множество практик (у)правления[252], являвшихся при этом типичными для различных экономических и политических систем. Как прекрасно показал Д. Кола, для Фуко отношения власти в Советском Союзе не отличались от отношений власти в капиталистических странах[253].

Поэтому Фуко скептически относился к существованию гувернаментальности, которая бы «строго, внутренне и автономно» была рождена самими социалистическими текстами[254]. То есть он не верил в социалистов как сообщество, воспроизводящее собственную гувернаментальность, то есть по-социалистически рационализирующее различные практики (у)правления. Фуко не исключал, что они были группой, способной думать только об одной такой практике – государстве[255]. По его мнению, социализм создал экономический, исторический и административный типы рациональности, но вряд ли сформировал социалистический тип рационализации практик (у)правления: «Но я не думаю, что существует автономная социалистическая гувернаментальность. Не существует гувернаментальной рациональности социализма. На самом деле, и история показала это, социализм может быть реализован только в сочетании с разнообразными типами гувернаментальности»[256]. Таким образом, Фуко не только ставил под вопрос чисто социалистический тип гувернаментальности, но обращал внимание на множественность гувернаментальностей в Советском Союзе. И в целом он считал, что предстоит еще выяснить, с какими гувернаментальностями был связан социализм[257].

Фуко перечислил несколько форм рационализации, которые формировали гувернаментальность в социалистических странах. Все были связаны с европейским опытом[258]. Фуко действительно настаивал, что социализм использовал либеральную гувернаментальность Нового времени[259]. Он также использовал применительно к СССР другие типы рационализации отношений власти: «бюрократизация партии» и «пасторализация власти»[260]. Например, он объяснял на примере диссидентов, что их отказ быть ведомыми (being conducted) означал осознанный уход от пастырской гувернаментальности, установившейся в СССР[261]. Фуко также говорил, что социализм функционировал в рамках гувернаментальностей, сложившихся в полицейском или сверхадминистративном государстве, в которых слились гувернаментальность и администрация[262]. По его мнению, формы рациональности в социализме воспроизводились как противовесы, как корректирующие и как паллиативы для его внутренних опасностей. Это была скорее административная рациональность, иначе – рациональные техники административного вмешательства в социальные сферы государства[263]. Таким образом, Фуко сомневался в чисто социалистической гувернаментальности, поскольку в системе социализма она формировалась исключительно как административная рациональность: «В этом моменте, в гувернаментальности полицейского государства, социализм функционирует как внутренняя логика административного аппарата»[264]. При этом, согласно Фуко, в социализме отношение соответствия тексту заменило отсутствие внутренней гувернаментальной рациональности. Тексты социализма определяли его ограничения и возможности[265]. Как следствие, советское общество было обществом тотальной текстуальности[266], созданной административными институтами и отношениями.

Итак, фукианский подход выстраивал весьма интересную схему интерпретации гувернаментальностей в Советском Союзе. Рационализация практик (у)правления в социалистических режимах сращивалась с рациональностью административного аппарата. Это выражалось в преобладающей роли двух типов рациональности: 1) гувернаментализации государства, когда постижение государственных интересов было первостепенной задачей дискурсивной рационализации; 2) гувернаментализации бюрократизма или административной рациональности, когда советский дискурс конструировал новый эффективный административный аппарат. Две базовые тенденции также согласуются с тезисом Пьера Бурдьё, что бюрократы создали государство и государственные интересы[267]. Советские администраторы последовательно выстраивали дискурс о Советском государстве.

Однако эти рациональности не исключали и другие модели. В некоторых случаях можно говорить о суверенитете в СССР, при котором рационализировались интересы суверена и его юридическая власть. В то же время в советской системе сложно разделить суверенитет и пасторализацию власти, выводившей на первый план руководителя-пастыря, владевшего истиной, делившегося ею с народом и ведущего его за собой к коммунизму. Наряду с этим советский дискурс воспроизводил полицейскую гувернаментальность, которая напрямую шла от суверенитета, регламентировала повседневные, преимущественно городские практики и устанавливала дисциплину. И наконец, Советскому Союзу была присуща экономическая гувернаментальность, соответствовавшая советскому гражданству и легитимирующая его практики (у)правления как естественность (naturalness) жизни людей сообща. В основном все эти формы рационализации сопротивлялись или обходили друг друга. Как подметил И. Кобылин, в послесталинском СССР было противостояние между подключениями к двум типам гувернаментальности – полицейского административного рационализма и консервативными экономическими практиками, когда вопрос о государстве занимал центральное место в управленческих проектах[268]. Гувернаментализация Советского государства и рационализация его административного аппарата оставались основными процессами осмысления практик (у)правления в публичном дискурсе.

В этой связи административный аппарат, навязывавший разговор о государстве, пронизывал фактически все отношения власти в советском обществе и формировал тотальное дискурсивное поле, которое воспроизводило типы паллиативов для административных проблем и конфликтов. Следовательно, интерпретация дискурсивных текстов является ключом к пониманию гувернаментальностей в СССР. Публичное дискурсивное производство осуществляли представители административного аппарата, в первую очередь функционеры и партийцы разного уровня и из различных сфер советской общественно-политической жизни. Они делали государство именуемым и осуществляли его прозопопею[269]. Это могли быть не только политики, чиновники, наркомы, министры, начальники управлений и трестов, но и активисты, служащие, рабочие, инженеры, интеллигенция, деятели искусства, литераторы, корреспонденты и редакторы газет. Применяя определение Фуко, их можно назвать советским «гражданским обществом» или «гувернаментализирующим обществом» (governmentalized society), которое организовывало социалистическое государство[270].

Как эта фукианская гувернаментальная концептуализация помогает проанализировать феномен ведомственности в истории СССР? В советском публичном дискурсе артикуляция ведомственности всегда была частью административной рациональности. Осмысление, осуждение или критика этого явления в различных дискурсах выступали таким паллиативом, временным решением или полумерой в урегулировании самых разнообразных конфликтов в практиках (у)правления. При этом, как и указывал Фуко, в советском контексте практики (у)правления и процесс администрирования были фактически неразделимы. Административный аппарат проникал во все сферы общества. Ведомственность рационализировалась во множественных формах отношений власти внутри многообразных сфер и институтов: советских органов, партии, наркоматов, трестов и главков, заводов и предприятий, колхозов и совхозов, санаториев и курортов, статистик и переписей, образования, литературы, прессы, театра, кино. Поэтому трудно уловить дискурсивные пространства социальности, где практики (у)правления были независимы от советского и партийного администрирования.

В этой главе выдвигается тезис, что обсуждение и определение ведомственности было важнейшим сегментом гувернаментализации Советского государства. Дискурсивный анализ показывает, что Фуко был прав в том, что большевики рассуждали о практиках (у)правления преимущественно в рамках проблематизации государственности. В советском публичном дискурсе ведомственность как понятие практически всегда противопоставлялась государству. С начала 1920‑х годов рефлексия о ведомственности сопутствовала интенции, ведущей к познанию государственности и государственных интересов в СССР. Этот тип рационализации был изначально интегрирован в государственные институты, особенно в органы контроля, но к предвоенному времени эта «ведомственная» форма гувернаментализации Советского государства была усилена. Таким образом, если одни отношения власти подчинялись дискурсивной норме, то есть соответствовали государственным интересам, то другие, нарушавшие ее, определялись как ведомственность. Ведомственность – это такой же тип рациональности практик (у)правления и одновременно административного аппарата, как государство и государственные интересы, но только оцениваемый как их антипод.

Соответственно, понятие «ведомственность» использовалось в процессе дискурсивной рационализации административных/(у)правленческих практик конфликтного взаимодействия между работниками и служащими в различных учреждениях, институтах, предприятиях и организациях, между работниками этих организаций и обычным населением, а также в сфере междуорганизационных и междуинституциональных связей. Определяя ведомственность, советские администраторы рационализировали процессы бюрократизации и гувернаментализировали советское государство. Я не утверждаю, что ведомственность была практикой (у)правления, а указываю, что существовали такие проблемные практики (у)правления, или, если угодно, отношения власти, спаянные с администрированием, которые пронизывали все публичное советское общество и которые в советском дискурсе назывались ведомственностью.

Таким образом, данная глава посвящена не просто истории артикуляции ведомственности как рационализации административного аппарата и практик (у)правления, но и истории гувернаментализации Советского государства. Эволюция этих двух – административного (бюрократического) и государственного – типов рациональности реконструируется посредством анализа обширного корпуса публичных текстов. Насыщенное описание гувернаментальности подразумевает выяснение того, как о ведомственности говорили современники, как осмысляли ее и как опознавали. Моя интерпретация основана на герменевтике текстов центральных советских газет «Правды» и «Известий», материалов партийных съездов, пленумов ЦК и заседаний Верховного Совета. Я не стремлюсь охватить все случаи говорения о ведомственности, но пытаюсь показать, как о ней высказывалось советское гувернаментализирующее общество, то есть те публичные граждане, которые формировали и наполняли советский дискурс. В каждом конкретном случае эти акторы дискурсивной рационализации определяли, какая практика администрирования/(у)правления являлась ведомственностью, а какая ею не была.

Что в контексте советского публичного дискурса обозначало «ведомственное»? Базовые варианты использования этого предиката получили распространение в центральных газетах с установления советской власти. При любой прагматике означаемое этого прилагательного всегда оставалось устойчивым – принадлежность к ведомству как административному органу. В раннесоветскую эпоху таким административным органом, чьи явления, элементы или агенты наименовались ведомственными, могло быть любое учреждение – Советы, партия, наркоматы, предприятия, газеты и т. д. То есть вне языкового и дискурсивного поля у понятия встречались самые разнообразные референты. Тем не менее «ведомственное», оставаясь устойчивым означаемым, обладало близкими, но все же разными социальными контекстуальными смыслами. Их можно выделить три.

С началом советской власти авторы самых различных текстов на страницах центральных газет использовали «ведомственное» в качестве предиката, указывающего на административную подчиненность и связанность с каким-то ведомством. Десятки тысяч отделов, учреждений и лиц были «подведомственными» тем или иным вышестоящим управленческим структурам и начальникам. Чаще всего этим прилагательным наделялись различные аппараты, учреждения и организации и их внутренние отделы, канцелярии, институты, советы, союзы и комитеты. Иногда они противопоставлялись «общественным» организациям. Некоторые создававшиеся органы, как правило комиссии и совещания, которые занимались особо важными вопросами, могли быть не только ведомственными, но и междуведомственными. Когда появлялась необходимость сделать акцент на делопроизводственной деятельности, свойственной учреждению, ведомственными становились контроль, отчетность, учет, перепись, расчеты, акты, распоряжения, задания, бумаги, работа. В большинстве случаев такой контекст «ведомственных» определений был нейтральным.

Однако в тех моментах, когда газетчики описывали не просто административное дело, но примеры чиновничьего произвола, «ведомственное» переставало быть безобидным предикатом. В решении самых разнообразных экономических и организационных задач тысячи служащих и партийцев, руководителей и обычных граждан сталкивались с ведомственными рутиной и бюрократизмом, преодолевали ведомственные трения и претензии, запутывались в ведомственных взаимоотношениях. Одной из самых страшных бед становилась ведомственная волокита. Утверждение бюджетов или выработка других решений осуществлялись по «ведомственной линии» и в «ведомственном порядке», то есть без какого-либо широкого общественного контроля, внешнего участия, инициативы или взаимодействия. «Ведомственная волокита» и «близорукость некоторых руководителей» иногда становились «возмутительной ведомственностью», когда бесконечная переписка вела к гибели начатых дел в народном хозяйстве[271]. Прагматика такого употребления всегда отсылала к самым всевозможным проявлениям бюрократизма и «канцелярщины». В таких случаях нейтральный смысл часто сменялся неодобрительным и негативным.

Вместе с тем уже тогда этот предикат оформлялся в яркое обозначение доминирования интересов органов, учреждений или иных управленческих структур над государственными интересами. В этом контексте административная лексема «ведомственное» обретала четкую критическую коннотацию. Когда большевикам казалось, что дело государственной важности было под угрозой из‑за агентности организаций и учреждений, они легко категоризировали их действия как ведомственные. При этом контексты такого значения были самые разнообразные. Так возникали «ведомственные забастовки», которые вели «государственную машину» к полной негодности[272]. Нередко объектом критики могли выступать сами большевистские и советские структуры. Например, московские большевики ругали народные комиссариаты, которые в условиях Гражданской войны осуществляли «свою, особую, ведомственную политику, не всегда совпадающую с линией ВЦИК», и предлагали вообще ликвидировать Совнарком[273]. Распространены были призывы подходить к решению экономических вопросов с точки зрения общегосударственного плана, а не «ведомственных задач». Показательна здесь история о том, как разработка проекта о землеустройстве из «ведомственного вопроса» Наркомзема должна была стать государственной проблемой[274].

Таким образом, в первые годы советской власти «ведомственное» как предикат было лексемой, применяющейся в трех ситуациях организационного и социального взаимодействия: 1) административной подчиненности; 2) бюрократической исполнительности; 3) государственно-ведомственных конфликтных отношений. При этом эмоциональный спектр ведомственного обозначения соответственно нарастал от нейтрального к негативному и критическому. Если в первом случае контекст означаемого фиксировал только оттенок административной субординации или специфического делопроизводства, то во втором и третьем значениях авторы использовали его в осмыслении «бюрократических» и «государственных» практик (у)правления. «Ведомственное» становилось важным маркером гувернаментализации бюрократии и государства.

В 1920‑х годах впервые понятие «ведомственность» получило употребление в контексте рационализации государственных интересов, которые противостояли ведомственной точке зрения. На страницах центральных газет количество упоминаний о таких конфликтах нарастало в условиях становления новой экономической политики. В эмоциональных текстах многие советские аппаратчики взвешивали между «ведомственностью» и «государственностью» иногда собственные, а чаще чужие (коллег из других организаций) решения в сфере экономики. Одновременно с этим оценочное разграничение на правильное «государственное» и ошибочное «ведомственное» зависело от субъекта высказывания, который мог быть любым – от советского аппаратчика до деятеля искусства.

Государственные интересы определяли норму экономических интеракций, но вместе с тем они всегда оставались абстрактным образцом, который каждый руководитель воображал по-своему. Сложно было уловить это государство с его интересами в конкретных органах власти. Чем было государство – Советами, партией, наркоматами? Какая из этих структур формулировала и определяла государственные интересы? Где заканчивался интерес государства и начиналась заинтересованность ведомства? Вряд ли кто-то мог дать четкий ответ на эти вопросы. Ведомственной могла стать любая операция, будь то исходящая из кабинетов партии либо прописанная в циркулярах наркоматов. В период нэпа обвинение в отступлении от государственных позиций было излюбленным риторическим приемом в борьбе между экономическими субъектами. Вместе с тем в новой социалистической реальности этими субъектами с двух противоборствующих сторон выступали институты одного и того же государства. Раннесоветская эпоха – это время рационализации нового государства, в которой артикуляция «ведомственности» позволяла обозначить его границы.

В начале нэпа одним из наиболее ярких примеров такой рационализации был спор об интеграции управления снабжением и торговли солью после отмены на нее государственной монополии. Руководитель Государственного соляного синдиката, известный большевик М. И. Лацис предлагал передать отдел Солеторговли Наркомпрода в структуру своего объединения и создать «мощный торговый аппарат». Он считал, что тем самым «пострадает ведомственный интерес, но выиграет государство»[275]. Естественно, в этой связи не имело значения, что и Солесиндикат, и отдел Солеторговли являлись государственными структурами. В условиях отмены госмонополии и введения сбора соленого налога взамен нее централизация власти становилась принципиальным выбором между «ведомственностью» и «государственностью»: «Это еще было бы понятно, если бы это не были госучреждения и если бы государство не вынуждено было брать акциз с соли. Но сейчас это убийственно для государства. Ведомства стали бороться за первенство и в этой борьбе общегосударственные интересы забывают»[276].

Ответ от представителей Наркомпрода не заставил себя долго ждать: «<…> тов. Лацис делает вид, что он открыл Америку, хотя сам целых полгода имел с ней теснейшие сношения и содействовал увеличению той самой антигосударственной ведомственности, в развитии которой он успел обвинить Компрод. Но мы не пугаемся страшных слов, посмотрим в „корень“ вещей и расшифруем, в чем же дело, где истинное проявление „ведомственности“»[277]. По мнению уполномоченного Соколова, комиссариат мог ликвидировать операции с солью тогда, когда «сочтет это наиболее соответствующим государственным (а не ведомственным) интересам». Он считал возможным объединить производство Солесиндиката и Солеторговлю только на базе Наркомпрода, поскольку комиссионеры от синдиката «Соль» были не кем иным, как «частными дельцами», отпускавшими товар «спекулянтам»[278]. По его мнению, когда соль «втридорога доставлялась частным перекупщиком» крестьянину, заканчивалась государственность и наступала ведомственность, но: «На языке тов. Лациса это и называется „государственная“ точка зрения»[279].

Нэп порождал множество таких конфликтов, в которых действующие лица пытались дать определения истинных государственных интересов. Экономист В. Н. Сарабьянов, штатный работник «Правды», обвинял ВСНХ в «узковедомственной политике», в отсутствие «государственной точки зрения». Тот «в пучине нэповского хаоса» думал о «расширении своих функций», а не о контроле, планировании и регулировании в подчиненных трестах, защищал «шоколадное» производство, а не поддерживал тяжелую индустрию[280]. Ведомственная точка зрения могла присутствовать и в вопросах внешней торговли, хотя торгпреды СССР старались не ставить их выше «интересов русской промышленности»[281]. Многие тресты имели у себя «предрассудок», что «оздоровление бюджета и упрочение денежной реформы – сами по себе, а они тоже сами по себе». Они были не готовы платить штрафы, а только могли запрашивать дополнительное финансирование: «Нужно решительно изжить бюрократическую ведомственность, „точку зрения“ своей колокольни, нужно понять, что интересы государственной казны и интересы промышленности – это единое неразрывное целое»[282].

На сессии ВЦИК при обсуждении проекта лесного кодекса, разработанного Наркомземом, большевик Ю. М. Ларин возмущался: «Основная черта этого проекта <…> это – избыток ведомственности. Когда ставится вопрос о том, как организовать лесное хозяйство, то интересы близорукой ведомственности оттесняют иногда на задний план те более общие интересы народного хозяйства, которые всегда должны служить руководящим маяком для всякого отдельного наркомата»[283]. Недовольство вызывало отсутствие комбинатов – крупных промышленных предприятий – в разных отраслях, таких как бумажное, спичечное и лесопильное производство, за исключением деревообрабатывающей промышленности. Ларин пояснял: «<О>сновная черта – это ведомственность, ведомственная постановка относительно промышленности, где плановая постановка хозяйства, где государственные предприятия смешиваются в одно целое с частными подрядчиками»[284]. Вдобавок Ларин считал, что уравнивание в проекте кооперации с «буржуазными скупщиками» также было проявлением ведомственности со стороны Наркомзема[285]. В этой логике государственный интерес представляла целостность, которая охватывала все отрасли, предприятия и даже кооперации разного уровня, а ведомственность, как и связь с частными предпринимателями, была угрозой государству.

Эти истории показывают, что оперирование категориями ведомственности становилось важным инструментом как в конфликте интересов, так и в гувернаментализации государства. Как никто не обладал исключительным правом говорить от лица государства, так никто не имел исключительного права обвинить кого-то в ведомственности и никто не был застрахован от таких нападок. Хотя попытки найти идеальную государственную структуру, которая бы работала и выражала исключительно государственные интересы и сохраняла целостность государства, предпринимались неоднократно. Таким особенным органом мог стать Госплан. Как говорил Л. Троцкий, Госплан был «учреждением, свободным от ведомственной заинтересованности и имеющим постоянную возможность сшибить ведомства в очной ставке»[286]. По мнению Троцкого, именно Госплан использовал единственно правильный хозяйственный язык – «язык цифр» экономистов, статистиков и техников. И вроде бы такому языку были чужды ведомственные распри.

Для современников вневедомственными центрами, которые также разрешали все конфликтные ситуации и выстраивали политику в угоду государственным интересам, могли стать Высший совет народного хозяйства, Совет народных комиссаров или Совет труда и обороны. Созданные как многоотраслевые органы управления, в самом начале они были на положении учреждений, способных победить ведомственную точку зрения. Большевик Я. А. Яковлев писал:

Большевик В. Д. Виленский-Сибиряков поддерживал слияние ВСНХ, Внешторга и Комвнуторга в единый Наркомат торговли и промышленности:

Здесь мы наблюдаем прямую отсылку к нововременному типу гувернаментальности. Виленский-Сибиряков использовал известное высказывание Екатерины II о том, что управление зависело от прогнозирования последствий принятых решений. Однако ведомственность мешала этой проницательности, нарушала естественные практики (у)правления. В приведенных цитатах проявлялось два типа рациональности в формирующейся Советской стране – административная и государственная. С одной стороны, большевики искали оптимальный формат для упорядочивания отношений власти в системе разрастающегося государственного аппарата и производственных структур, которые более правильно назвать администрированием. С другой – управлять и предвидеть значило следовать государственному интересу. Несоблюдение этого принципа нарекалось ведомственностью. Несмотря на то что каждый был готов пояснить, что такое ведомственность, постоянной оставалась содержательная интерпретация понятия – жертвование государством в угоду институциональным предпочтениям.

Чем же в таком случае было государство? Фуко говорил, что одной из редуцированных форм представления о государстве является сведение его функций к развитию производительных сил и воспроизводству производственных отношений[289]. Публичный дискурс в СССР не был исключением, и в репрезентациях социалистического строительства он описывал государство как совокупность всей советской промышленности. Гувернаментализация государства осуществлялась через принцип большевистского холизма: защищать государственные интересы, то есть бороться за государство как целостность и народное хозяйство как всецелое промышленное производство. Внимание только к своему ведомству подрывало этот принцип. В публичном дискурсе ни одно ведомство не отождествлялось с государством. Ведомства были лишь частью большого производственного организма, в котором взаимодействовали разнообразные руководители, плановики, инженеры, статистики, служащие и рабочие. Они должны были осознавать и показывать, что трудятся на хозяйство всей страны, а не только маленькой его части в виде своего предприятия или учреждения. Современники нарекали «ведомственностью» любое явление, в котором просматривалась хоть какая-то оппозиция этому большевистскому промышленному холизму.

Гувернаментализирующее общество было разнообразным, и государственные интересы находили множество своих глашатаев. Но главным из них стал Ф. Э. Дзержинский, председатель Высшего совета народного хозяйства (ВСНХ). Тема ведомственности, подрывающей государственную целостность, заняла центральное место в его выступлениях. В феврале 1924 года, уже в первый месяц своей работы в качестве председателя, он выступил на пленуме членов всероссийских съездов промышленности и торговли, где заявил:

В этом выступлении он определил противостояние ведомств между собой в качестве основных факторов нарушения принципа большевистского холизма. Конфликты различных трестов подрывали народное хозяйство и государство как таковое. Это он особо отмечал, когда говорил о необходимости достижения «бездефицитности в народном и государственном хозяйстве»: «Это значит, что не надо доходы одной отрасли хозяйства рассматривать, как доходы только ее, а как общегосударственные. Нужно выработать особую психологию распределения всех тех средств, которые добываются всей нашей промышленностью»[291]. Эта «особая психология распределения» от одной отрасли к целостной и единой системе государственной промышленной экономики была для большевиков не просто мироощущением, но типом рациональности практик (у)правления в различных институтах нового государства. В июне 1924 года на заседании ЦК металлистов Дзержинский описал большевистский холизм на примере тяжелой индустрии:

Для Дзержинского угрозу большевистскому холизму составляли не только борьба между трестами, но и конфликты промышленных предприятий с транспортными учреждениями: «Не надо забывать, что существует тесная зависимость всех отраслей нашего хозяйства. Громадную роль для всех отраслей хозяйства играет транспорт, и он должен быть втянут в нашу хозяйственную общественность. Соединение транспорта с промышленностью нужно поставить на первое место. Ведомственная политика, которая наблюдалась в деятельности наших хозяйственных органов, должна быть изжита»[293]. Он особенно акцентировал внимание на вагонном вопросе, который тесно связывал металлопромышленность и Наркомат путей сообщения. Именно по линии этих взаимоотношений «эта ведомственность дает о себе больно знать прежде всего». Суть проблемы заключалась в том, что интенсивная деятельность металлургов по производству паровозов и вагонов в итоге приводила к их избытку. Железнодорожники отказывались от новых заказов, что ставило заводы металлистов на грань закрытия[294]. Следуя принципу большевистского холизма, в котором тяжелая промышленность выступала мерилом государственных интересов, для решения ведомственной проблемы Дзержинский предлагал всем отраслям ориентироваться на металлистов: «Нужна взаимная спайка профессионалов и хозяйственников для проведения намеченной партией линии. Когда мы изживем ведомственность и все осознаем значение, которое имеет для всей страны металлопромышленность, и поставим ее во главу внимания всех ведомств, – успехи будут обеспечены»[295].

Общим механизмом достижения поставленной цели становилась централизация. Так, Дзержинский настаивал на создании единого промышленного бюджета ВСНХ, который входил бы в общегосударственный бюджет. ВСНХ тогда смог бы направлять средства «туда, куда будут требовать общие интересы и состояние промышленности». В управлении металлопромышленностью он считал важным сохранить Главметалл: «Когда перед металлопромышленностью стоят такие большие и тяжелые задачи, их разрешить можно только в том случае, когда все будет сосредоточено в одном центре. Это не должен быть бюрократический главк. Сила его должна быть в учете опыта и связи с местами. Принцип централизации должен сочетаться с принципом децентрализации путем доверия местам, путем установления взаимного доверия между местами и центром»[296].

То есть централизация сама по себе не была панацеей. Дзержинский прекрасно осознавал проблему «архицентрализованности» и «излишнего сверхцентрализма» бюрократического аппарата в СССР[297]. Он считал, что в целом советский аппарат не отвечал задачам индустриализации страны и страдал «большой ведомственной и междуведомственной путаницей, образующей весьма хитростные переплетения, перебок, параллелизмы в работе»[298]. Поэтому он призывал к совершенно иному ценностному и моральному порядку, основанному на реципрокном взаимодействии советских хозяйственных агентов и государства. Союзы профессионалов и хозяйственников, равновесие между центром и регионами должны были выстраиваться на взаимном доверии. По его мнению, проблема доверия между рабочими и руководителями предприятий нередко была подорвана. Как, например, на Донбассе, где «хозяйственникам верить на слово опасно: ведомственность еще очень сильна»[299]. Однако для Дзержинского восстанавливать доверие к хозяйственникам нужно было не только снизу, со стороны рабочих, но и сверху, между государством и его экономическими агентами. Он писал: «В основе такой системы хозяйственных взаимоотношений лежит пережиток прежнего недоверия к местам, к возможности подбора руководителей, которым можно было бы вручить дело без излишней опеки в мелочах»[300].

Реформаторский запал Дзержинского требовал воспитания таких агентов, которые принадлежали разным ведомствам, но обладали общей солидарностью. Новая когорта этих хозяйственных агентов не могла себе позволить бояться нести ответственность за принимаемые решения: «Переход на систему ответственности и доверия вместо повседневного дергания и опеки тесно связан, конечно, с необходимостью особо тщательного подбора хоз. руководителей»[301]. Дзержинский считал необходимым отказаться от созыва комиссий, совещаний и заседаний для решения всяких вопросов, где «больше чем где-либо живая работа подменяется бюрократической волокитой» и «очень удобно уйти от прямой ответственности за принимаемое решение»[302]. Вместо них он призывал к тому, что можно назвать реципрокностью между агентами государства: быстрому и четкому разрешению вопросов, деловому согласованию между руководителями, вполне осуществимому посредством переговоров по телефону. Он ставил задачу «перехода на самостоятельное решение, на ответственность» каждому советскому руководителю[303].

Таким образом, Дзержинский придерживался двух линий осмысления ведомственности – государственной и административной. Большевистский холизм как тип рациональности государства совмещался с рационализацией административного аппарата. Администратор и хозяйственник должны были следовать государственным интересам, учитывать нужды всей промышленности страны. Одновременно важным шагом в развитии народного хозяйства было восстановление реципрокного доверия между хозяйственниками и администраторами. Ведомственность нарушала эти базовые правила, и поэтому Дзержинский объявил ее главным врагом в строительстве социалистического государства.

Итак, уже в ранние годы советской власти происходила гувернаментализация государства – многие большевики выдвигали идеи пересборки практик (у)правления и выстраивания новой социальной коммуникации между различными экономическими субъектами. С другой стороны, появился и тип административной рациональности, в котором государственное управление обретало пороки «ведомственного самолюбия» и «ведомственной узколобости»[304]. Новые отношения власти были не способны организоваться сами по себе, не так просто построить в советской промышленности новую моральную экономику, в которой все друг другу доверяют и делегируют ответственность и функционал. Как указывал Дзержинский, нужно было сформировать «особую психологию распределения», а этого можно было достигнуть вполне механически. В итоге он стал одним из главных лоббистов кампании внедрения «режима экономии», при котором образовалась бы реципрокная связь хозяйственников и администраторов. Еще до Постановления ЦИК и СНК от 11 июня 1926 года, официально установившего этот режим в стране, Дзержинский говорил: «Режим экономии должен быть проведен во всех областях работы госпромышленности не только сверху, но и низовыми органами, как регулирующими органами, так и оперативными, трестами, синдикатами, фабриками и торговыми предприятиями. <…> Это вопрос не ведомственный, а общеполитический и общехозяйственный»[305].

Согласно постановлению, основным направлением режима экономии стало «упрощение и рационализация структуры учреждений и предприятий, в частности упрощение взаимоотношений частей их между собой, сокращение числа инстанций при прохождении дел и устранение параллелизма в работе; упразднение всякого рода излишних учреждений, предприятий, отделов, комиссий, совещаний, филиалов, представительств, агентств и т. п.»[306]. Экономия включала в себя множество других более мелких решений – от отмены празднования юбилеев до установления времени рассмотрения вопросов. Несмотря на то что в постановлении ни разу не упоминались термины «ведомственность» и «бюрократизм», фактически это был закон против этих явлений в советском государственном аппарате.

Введение режима экономии в 1926 году являлось первой попыткой советской власти определить правила (у)правления в социалистическом государстве и административный контроль над чинами в самых различных учреждениях, которые что-то решают, делают, согласовывают и исполняют. Контроль объявлялся инструментом борьбы с ведомственностью как феноменом бюрократизма. Еще Л. Троцкий указывал на это:

В период режима экономии вовремя останавливать таких коммунистов и советских работников было поручено Наркомату рабоче-крестьянской инспекции СССР (НК РКИ). С этого времени РКИ выступила поставщиком новостей о самых различных вариантах проявления ведомственной волокиты. До начала 1927 года дискурс о ведомственности был под полным контролем центральных и местных подразделений РКИ. Однако подход РКИ к ведомственности отличался от того, как смотрел на эти вещи Дзержинский. Представители РКИ слабо размышляли над той проблематикой, которую им приходилось решать. Они не измеряли ведомственность с точки зрения большевистского холизма, не сопоставляли ее с государственными интересами или с суммой всей советской промышленности, как это делал Дзержинский. Инспекторов в первую очередь интересовала ведомственность в контексте бюрократической исполнительности.

Чиновники РКИ определили ведомственность как ведомственную волокиту. Уже в мае 1926 года зав. сектором контроля и проверки НК РКИ В. М. Косарев отмечал: «Во многих случаях <…> наши обследования сталкиваются с ведомственной волокитой. Трудности борьбы с этой волокитой чрезвычайно велики. Когда мы предлагаем применить дисциплинарное взыскание, вместо того, чтобы встретить помощь, мы подчас получаем отпор»[308]. Показательной была история проверки причин задержки рассмотрения изменений в законе о подоходном налоге в Наркомфине и Госплане. Она выявила, что во всем виновата «бумажная волокита»: «<…> у Наркомфина и Госплана не оказалось надлежащей согласованности; обоими учреждениями была проявлена ведомственность»[309]. Другое заметное дело РКИ против ведомственных органов страхования при Народном комиссариате внутренней и внешней торговли СССР (НКВТ) и Госторге продолжалось два года. Страховые и учетные отделы, которые ведали страхованием товаров путем отчислений с их стоимости по установленным нормам в специальный фонд, кочевали по разным управлениям НКВТ, пока не были ликвидированы под нажимом КН РКИ в июне 1926 года[310]. На страницах «Правды» эта история была названа «апофеозом ведомственности»[311].

В контексте борьбы с ведомственностью РКИ также инициировала обсуждение вопроса о соотношении контрольных функций инспекции и контрольных органов при ведомствах. Они были созданы после реорганизации РКИ в 1923 году. Тогда рабоче-крестьянская инспекция была сохранена, но на основе принципа самоконтроля наркоматы получили право создавать ведомственные контроли в госучреждениях и хозяйственных объединениях (трестах и синдикатах). Повышенный статус РКИ в период режима экономии позволял пересмотреть такое положение дел. Инспекторы отмечали, что между РКИ и контрольными аппаратами в ведомствах так и не появилась организационная связь, что вело к распыленности, параллелизму и разобщенности. При отсутствии самостоятельности у ведомственных контрольных органов практически невозможно было устранить выявленные дефекты и применять взыскания: «Они бессильны осуществить какую бы то ни было, хотя бы самую очевидную и бесспорную, меру без согласия на нее администрации» и «в результате обычно получается волокита и запоздалость»[312]. Решение проблемы предлагалось за счет объединения всей контрольной работы на базе контрольно-поверочного сектора наркомата РКИ[313].

В контексте режима экономии Тамбовский губисполком инициировал регулирование и сокращение междуведомственных и ведомственных комиссий и совещаний, которые создавались на местах по решению самых разнообразных проблем. Кому-то было необходимо провести совещание для определения видов на урожай, кому-то для проведения ударных кампаний[314]. Рационализация госаппарата в период режима экономии означала в том числе сокращение ведомственных комиссий и перевод их в категорию производственных совещаний[315]. Одновременно, по поручению Совнаркома с целью снижения расходов, НК РКИ СССР начал обследование проводимых в стране ведомственных съездов и конференций. В 1925–1926 годах только в десяти учреждениях было проведено восемьдесят пять многолюдных (пятьсот и более делегатов) мероприятий всесоюзного масштаба[316].

Таким образом, административная рациональность описывала ведомственность в первую очередь в категориях бюрократизма и волокиты. Это было существенное изменение по сравнению с тем, как ведомственность воспринималась Дзержинским и как воспроизводилась в публичном дискурсе эпохи начала нэпа. Дзержинский видел в ней не только административную проблему, но и нарушение государственных интересов. Контрольные органы не думали над тем, исполнялся или нет принцип большевистского холизма. Они интересовались, как работают советские органы власти, как они управляют, каким образом они согласовывают решения, не мешают ли они развитию промышленности и не затягивают ли с резолюциями. Все это привело к масштабной ликвидации комиссий, съездов, конференций, совещаний, ставило под удар Советы и их исполнительные институты, которые не поспевали согласовывать деятельность хозяйственников. Инспекторы пытались построить такие административные органы, в которых отсутствовали чинопочитание и «рутинерство»[317]. Однако они все чаще приходили к выводу, что руководители, занятые непосредственной оперативной работой, страдали «куриной слепотой», попадали в плен аппарата и не видели, что творится в их учреждении[318]. В дискурсе рабоче-крестьянской инспекции артикуляция ведомственности была не инструментом гувернаментализации государства, но механизмом рационализации государственного аппарата.

Режим экономии стал режимом контроля над советским администрированием. Управленцы и служащие, порождавшие волокиту, объявлялись выразителями ведомственной идентичности и притеснителями государственных интересов. Теперь ведомственность выявлялась только в аппарате, становилась слабостью служащих, но не хозяйственников. Она уже не понималась как разобщенность, а промышленные тресты не рассматривались как источники, порождавшие ее. Если Дзержинский говорил о ведомственности в промышленности, межведомственной борьбе промышленных предприятий друг с другом, конфликте с транспортными институтами, наносившем вред государственным интересам и всему народному хозяйству, то в дискурсе, который воспроизводил РКИ, ведомственность была пороком многочисленных советских органов власти. Гувернаментализация аппарата становилась главным типом рациональности практик (у)правления. Так, в феврале 1927 года на V пленуме Центральной контрольной комиссии ВКП(б) нарком рабоче-крестьянской инспекции СССР Серго Орджоникидзе призвал к решительному пересмотру сложившейся системы госаппарата в соответствии с задачами социалистического строительства, уничтожению «бюрократических извращений» и борьбе с волокитой[319].

Прямым следствием реализации принципа большевистского холизма было отрицание ведомственности в промышленном народном хозяйстве. Вначале большевики защищали совокупную государственную промышленность, но в итоге такая их позиция привела к непогрешимости самих промышленных трестов, которые и составляли суть этой промышленности. Промышленность страдала не от ведомственности в хозяйственных отношениях, но в кабинетах и коридорах согласующих законодательных учреждений. Пример тому – очерк о недействующем химзаводе в Забайкалье, павшем «жертвой плохой бухгалтерии и узких ведомственных соображений» и попытках местной газеты «Забайкальский рабочий» вернуть его к жизни, которые столкнулись с чередой согласований «ведомственными Отелло»[320]. Промышленные тресты являлись образцом выстраивания работы без бюрократизма. Не исключались варианты расширения компетенций наркоматов при решении самых разнообразных вопросов без согласования с советскими органами. В частности, профессор А. Елистратов предложил внедрять «практику функциональной системы» по тейлоризму, которая «даст возможность перестроить госаппарат по типу индустриальных предприятий и широко применить к рационализации государственного управления могучий по скрытым в нем возможностям метод производственной трактовки»[321]. Таким образом, инспекторы и контролеры совершили важный поворот в осмыслении ведомственности, они освободили производственников от порока и наградили им советских аппаратчиков и служащих.

В 1928–1929 годах на страницах центральной прессы ведомственные топосы были существенно свернуты. Они полностью пропали в контексте активности промышленных трестов и предприятий. Не исключено, что дискурс был очищен в связи с Шахтинским делом. Разгром «контрреволюционного экономического заговора» должен был «перестроить работу так, чтобы больше внимания обращалось на живого человека, работника, чем на бумажку, инструкцию. До сих пор по ведомственным линиям как делалось наоборот»[322]. В этом контексте Шахтинское дело являлось показательным процессом, защищающим принцип большевистского холизма, делом против вредителей в промышленности, подрывающих государственные интересы. Не исключено, что именно это дело дискурсивно очистило народное хозяйство СССР от ведомственности. В первую пятилетку хозяйственные организации становились непогрешимыми в социалистическом строительстве.

Однако критика ведомственности сохранялась по отношению к административному аппарату. Советские и партийные учреждения постепенно должны были стать свободными от ведомственности. Борьба с ведомственностью была борьбой исключительно с аппаратной бюрократией. В мае 1929 года на XIV Всероссийском съезде Советов председатель СНК СССР А. И. Рыков прямо заявил о монополистических тенденциях некоторых советских органов, в первую очередь губсовнархозов, которые действовали «исходя из узкой ведомственной точки зрения, из стремления сосредоточить у себя монополию всей промышленности»[323]. В том же месяце на Всесоюзном съезде Советов он связал эти тенденции с бюрократизмом: «Ведомственность и ведомственное буквоедство есть одно из выражений многообразного лика бюрократа и общая платформа для всех бюрократов, а в настоящее время эта платформа особенно опасна, как опасен именно теперь и административный произвол»[324].

В условиях первой пятилетки планировалось, что «основательная чистка аппарата» избавит советские органы и наркоматы от ведомственных пороков. Так, Наркомфин был в плену «бюрократической закостенелости» и «ведомственного „патриотизма“»[325], а Наркомтруд страдал от «ведомственного благодушия»[326]. Партия также была затронута перестройкой аппаратной структуры. Окончательное очищение советского и партийного аппарата от ведомственных проблем в публичном дискурсе произошло не просто в период великого перелома, но фактически в июньские и июльские дни 1930 года, когда состоялся XVI съезд партии. Как сообщала на съезде Центральная ревизионная комиссия ВКП(б), благодаря функциональному построению аппарата она устранила в работе ЦК ВКП(б) «ведомственность отделов». Председатель комиссии М. Ф. Владимирский констатировал следующее:

Таким образом, в период великого перелома гувернаментализация государства и бюрократии была завершена окончательно. Сталинская индустриализация превратила государство и его социалистический промышленный проект в непогрешимый акт. То, что составляло суть государственных интересов в Советском Союзе, – производственные отношения, производственные силы и средства производства, то есть то, что формировало народное хозяйство, было освобождено от ведомственности. Одновременно с этим публичный дискурс 1920‑х годов воспроизводил административный тип рациональности. Поле употребления «ведомственных» лексем ограничивалось субординационными нейтральными коннотациями или заметной критикой советской бюрократии. Но в наступающей эпохе сталинизма даже в этом гувернаментальном контексте – борьбе с бюрократизмом – понятие «ведомственность» становилось лишним. Вместе с завершением рационализации государства был рационализирован и его аппарат.

Летом 1930 года на XVI съезде партии Сталин объявил борьбу с бюрократизмом одной из главных задач развития партии. Однако при всех проблемах, которые порождали старые и новые советские бюрократы, Сталин не указал на ведомственность. Не говорил он о ведомственности ни до этого съезда, ни после. При этом он неоднократно высказывался о бюрократической канцелярщине в государственном аппарате, но никогда публично не соотносил бюрократизм и ведомственность. Мне кажется это очень важным наблюдением, показывающим, что в отсутствие сталинского канонического определения в дискурсивном поле партийные и советские функционеры и активисты обладали определенной свободой выбора в интерпретации и использовании предиката ведомственное и ведомственности как понятия. Вместе с тем после XVI съезда, где Владимирский объявил победу над ведомственностью в партийном аппарате, ее артикуляция пропала на несколько лет. Первая пятилетка завершилась без каких-то серьезных ведомственных проблем, которые государство могло или хотело бы признать публично.

Не изменилась ситуация и в ноябре 1932 года, когда вышло Постановление СНК СССР «О сокращении аппаратов и ликвидации объединений». Вроде бы последовала очередная антибюрократическая кампания с целью экономии значительных средств, перенаправлявшихся для нужд индустриализации. Проводил масштабное мероприятие объединенный орган – Центральная контрольная комиссия и Рабоче-крестьянская инспекция (ЦКК-РКИ), – который риторически обыгрывал ее как борьбу с бюрократическими наростами, лишними звеньями, параллелизмом, вредной сутолокой, неразберихой, как усиление ответственности каждого работника[328]. Однако, в отличие от прошлых больших контрольных проверок 1926 года, этой кампании оказалась чужда антиведомственная риторика. Ведомственность практически исчезла из большевистского языка в конце первой пятилетки.

Изменения последовали лишь в период второй пятилетки, когда «узковедомственные интересы» или «узковедомственные дела» иногда фигурировали на страницах печати в контексте борьбы с бюрократизмом или для преодоления ограниченности институционального взгляда[329]. Все примеры критики и самокритики были связаны с работой государственного аппарата. Так, молдавские чиновники подменяли и компрометировали «своим ведомственным бредом советские законы»[330]. Профсоюзы по социальному страхованию работали «бюрократическими, ведомственными методами»[331]. Райкомы заседали не на активах, а на «своей ведомственной колокольне»[332]. Члены Смоленского партактива во время собраний предоставили слово по ведомственному признаку и вели разговоры только о «ведомственных делах»[333]. Ярославский горком партии не занимался воспитанием масс, а в «ведомственном угаре» обсуждал, «где открыть ресторан, где в городе расставить тумбочки»[334]. Промышленно-транспортные отделы некоторых обкомов превратились в «толкачей» и «плохо работающие главки», а сельскохозяйственные отделы, в свою очередь, стали похожи на земельные управления[335]. Работа актива Госплана СССР свелась к «мелкой ведомственной перебранке отраслевых секторов» и носила «архиделяческий характер»[336]. Единственным исключением была критика в адрес Наркомата путей сообщений, в котором из‑за «ведомственных соображений» происходил простой вагонного парка при особой важности заготовки зерна[337].

В 1934 году на «Съезде победителей» Сталин продолжал называть источником трудностей большевиков «наше плохое организационное руководство» и «бюрократизм и канцелярщину аппаратов управления». В какой-то степени, говоря, что имеет место «болтовня о „руководстве вообще“ вместо живого и конкретного руководства»[338], Сталин гувернаментализировал (у)правленческие практики. Желание вождя было дискурсивно успешно подхвачено, поскольку вплоть до принятия Конституции 1936 года в советской прессе можно наблюдать всевозможные разоблачения бюрократизма. На этом съезде он также не говорил о ведомственности. Вместе с тем он связывал недостатки работы с «функциональным построением организаций и отсутствием личной ответственности». Вероятно, поэтому в середине 1930‑х годов обвинения в ведомственной точке зрения часто переходили на уровень отдельного человека, а не всего аппарата исполкомов, партийных комитетов, ведомств, наркоматов или предприятий. Обвинялись не институты, а личности. Так, например, в колхозной системе под ударом всегда были председатели риков[339].

Главным оружием против ведомственных конфликтов оставался контроль, а органы, его осуществляющие, тем самым были основным риторическим производителем дискурса о ведомственности. Единственным партийцем, кто на XVII съезде оценивал ведомственные конфликты как проблему, был Л. М. Каганович, который по итогам съезда занял пост председателя Комиссии партийного контроля ВКП(б). Он с гордостью рассказывал, что ЦК партии в порядке проверки исполнения по конкретным постановлениям вмешивался и прекращал «ведомственные поединки» и «в результате оперативной мобилизации всех сил» промышленность подтягивалась и бралась за заказы «по-государственному»[340]. Он призывал не обижаться на критику: «Нужно отбросить ведомственное самолюбие, так как дело идет об интересах рабочего класса, о лучшем использовании наших ресурсов»[341]. Эти высказывания показывают, что Кагановичу не был чужд большевистский холизм. Однако канон задавал Сталин, а для него Советское государство было лишено каких-либо конфликтов, только утопало в канцелярщине.

Все представленные нарративы указывают, что внутридискурсивная деривация «ведомственного» трансформировалась исключительно в бюрократическом контексте. Субординационная подчиненность и все разнообразие документооборота стали наиболее распространенным референтом «ведомственных» или «подведомственных» определений. «Ведомственное» нагружалось вариантами бюрократизма. В центральной прессе редкий бюрократ не обвинялся в «узковедомственной точке зрения», а «ведомственные споры» выступали типичным канцелярским проявлением практик (у)правления, которые было невозможно отделить от администрирования, между функционерами от разных инстанций. Другим важным моментом дискурсивной рационализации ведомственного в период первой и второй пятилеток стал отказ от большевистского холизма. Теперь не государственные интересы декларировались в качестве пострадавшего от ведомственных споров, не абстрактная совокупность советской промышленности, а конкретные люди, трудящиеся, представители «народа», рабочие или колхозники. Крупная индустриальная промышленность в Стране Советов не могла страдать ведомственностью, поэтому многочисленные корреспонденты газет не использовали это понятие при описании проблем народного хозяйства. Лишь мелкие хозяйственные предприятия попадались на «ведомственных точках зрения». Однако запрет критиковать промышленные наркоматы и тресты давал свободу для разоблачений бюрократических слабостей в административных аппаратах, а также выводил эту критику в новое дискурсивное поле, которое сформировалось в процессе коллективизации деревни.

Вычеркивание ведомственных лексем из промышленного контекста и воспроизводство бюрократических пороков административного аппарата не исчерпывали все возможные формы репрезентации ведомственности в публичном дискурсе. Дистрибуция употребления этого понятия при описании сельскохозяйственных отношений усиливалась настолько, насколько большевики устремлялись в деревню. Государственное вмешательство в сельскую местность определялось коллективизацией, в процессе которой экономическая жизнь в деревне становилась частью большевистского холизма и все больше соотносилась с государственными интересами. Расширение государства за счет новых дискурсивных полей одновременно, в соответствии с холистической установкой, распространяло категорию ведомственности на эти новые дискурсивные описания аграрной реконструкции.

Чем глубже государственные агенты проникали в деревню, тем больше они наблюдали явления, обозначаемые ими как ведомственные. На XV съезде ВКП(б), который утвердил план коллективизации, В. М. Молотов подробно описал, что такое ведомственность в условиях кооперации деревни:

Молотов отчетливо фиксировал важность большевистского холизма, нарушение которого, в данном случае посредством «сражения» с государственными органами, являлось извращением коммунистической позиции, то есть отношения к труду. Однако молотовские высказывания в конце 1927 года не были еще устоявшейся нормой в изображении аграрных преобразований.

Ситуация в корне поменялась в 1930 году, когда громкие реляции о трудовых подвигах в колхозах и о перевыполнении планов коллективизации дополнились сообщениями о трудностях ведомственных взаимоотношений. Вероятно, сталинское обличение «головокружений от успехов» и подготовка к XVI съезду партии задавали контекст вестей о ведомственных спорах в деревне. С другой стороны, эти сигналы с мест разворачивались на фоне административных преобразований, а именно ликвидации системы округов. Критике подвергались окружные земельные управления, которые превратились в «сугубо-ведомственный передатчик, в канцелярского посредника между республикой и районами»[343]. После ликвидации окружной системы район стал рассматриваться основной административно-территориальной единицей, способствующей социалистической перестройке села. Нарком РКИ УССР В. П. Затонский считал, что укрепление района было направлено против «старых традиций и затхлой ведомственности, циркулярщины, чиновной безответственности»: «Районные работники должны быть не только и не столько агентами тех или иных ведомств, а организаторами, руководителями местных органов советской власти»[344]. Рецепция «ведомственного» в описаниях колхозного строительства в большинстве случаев указывала на состояние бюрократического порядка/беспорядка. На страницах центральных газет описывались самые различные виды административных конфликтов между колхозсоюзами и земельными управлениями, МТС и колхозами. Это были яркие примеры «ведомственных споров».

В условиях ведомственной волокиты агрономы земельных органов становились не иначе как «кулацкими идеологами», отождествляющими колхозы с «помещичьими хозяйствами»[345]. Во время путины Союзрыба, Всекопромрыбаксоюз и колхозы толкали рыболовство в «ведомственную грызню, путаницу, рутину»[346]. «Ведомственная неповоротливость», суетня и взаимные обвинения являлись обычным делом при составлении планов контрактации[347]. На юге Крайзу, Крайтрактор и Крайколхозсоюз затягивали решение по питанию обычного тракториста в своих административных корреспонденциях[348]. Реальная перестройка работы сберегательных касс на селе подменялась «ведомственной шумихой»[349]. Колхозцентр, Садоогородцентр и Союзтабак, которые были не способны помочь «колхозной системе», приводили к аналогичным спорам и грызне во время урезания утвержденных центром сумм на строительство плантационно-технических сооружений для табаководства[350]. Бакинская кооперация при передаче ряда закрытых рабочих кооперативов предприятию Азнефть соблюдала «свои узковедомственные интересы в ущерб рабочему снабжению» и пыталась не передать животноводческие и молочные фермы[351]. В особых случаях «ведомственные интересы» устанавливали в колхозах новые социальные порядки. Так, Башкирский союз потребительских обществ использовал реализацию товаров для взыскания паевой задолженности. Такое административное взыскание сочеталось с «открытым товарообменом»: колхозник должен был сдать на пять рублей продуктов и уплатить членские взносы, прежде чем на такую же сумму купить товаров[352]. Строительство в колхозах нередко было жертвой «кабинетно-ведомственного творчества наркомземовских проектировочных организаций», которые не обладали навыками квалифицированных специалистов в области сельской архитектуры[353]. Или того хуже, в некоторых белорусских колхозах руководители МТС и машинно-тракторных мастерских (МТМ) вели самые настоящие «ведомственные войны»[354].

«Ведомственной» оценке оказалась наиболее подвержена деятельность Центрального управления народно-хозяйственного учета (ЦУНХУ), которое в 1934 году провалило учет поголовья скота. Все беды советского животноводства связывались с этим «ложным учетом»[355]. В риторике разоблачения газетчики объявляли перепись скота не ведомственным делом, а ответственной и политической кампанией, в том числе местных организаций[356]. Одновременно с этим в прессе никто не скрывал, что сама структура племенного животноводства была сильно раздроблена и разбросана по отдельным ведомствам, наркоматам и хозорганам. Не было согласованности по породному районированию между Наркомземом и Наркомсовхозов («Необходимо этот ведомственный спор прекратить»). Породное районирование сравнивалось с каучуковой формулой, куда «каждой организацией и ведомством вносятся поправки и поправочки»[357], а использование племенных производителей – как узковедомственный и антигосударственный подход[358].

Похожее состояние дел было в районировании посевов зерновых культур[359]. Работники Всесоюзного института растениеводства жаловались, что Наркомзем, Наркомсовхозов и Наркомснаб имели свои «собственные» селекционные станции, сортосеменные и товарно-сортовые посевы. В итоге эти наркоматы осуществляли районирование на основании «ведомственных хозяйственных соображений»[360]. Корреспонденты «Правды» разоблачали ведомственную волокиту Наркомзема, Наркомфина, Наркомлеса и Наркомсовхозов, которые не могли передать колхозам остающиеся неиспользованными пастбища и сенокосные угодья[361]. В Сибири Наркомсовхозов оставлял «беспризорными» многие зерновые предприятия, а местные совхозные управления испытывали по этому поводу неоправданный «ведомственный оптимизм»[362].

Итак, ведомственные лексемы были органичной частью языка, описывающего проблемы становления советской аграрной экономики. При этом сам ведомственный дискурс в периодике и литературе рассматривался опасным врагом нового сельского мироустройства. Всероссийское общество крестьянских писателей ставило задачи преодоления тенденции «ведомственной» критики. Для крестьянских авторов успехи коллективизации означали расширение рамок своей общественной организации, в то время как «тенденции „ведомственности“» являлись худшим проявлением «обывательской ограниченности». «Главными жизненными центрами» такой организации выступали совхозы и колхозы, а крестьянский писатель превращался в писателя совхозно-колхозного[363]. Также драматург должен был обладать знаниями колхозно-совхозной действительности и разорвать связь с традицией «ведомственных» пьес, когда за один присест сочинялись водевили на тему различных обществ, ревизионных комиссий или потребкооперации[364].

Воспроизводство ведомственных топосов в колхозном дискурсе резко сократилось во второй половине 1930‑х годов. Сталинская Конституция, утвердившая кооперативно-колхозную собственность, вероятно, положила конец всем ведомственным проявлениям в аграрном секторе и установила на деревне новый дискурсивный порядок, где не было места конфликтам. Таким образом, рационализация ведомственных взаимоотношений в публичном дискурсе была риторической частью процесса коллективизации. Советское государство строило новую экономику в деревне, в том числе путем обнаружения ведомственных противоречий и организации «идеального» социалистического управления колхозами и совхозами. Однако гувернаментальность (у)правленческих практик в сельской местности почти всегда выстраивалась вокруг административно-бюрократических отношений, и они, за исключением проблем учета скота и зернового районирования, не были референтны государственным интересам. Колхозная ведомственность чаще была канцелярской борьбой местных чиновников и колхозников за условия и средства локальных сельскохозяйственных работ.

Большевистский холизм проявлялся только в момент больших конфликтов, связанных с промышленным производством. Конечно, я не утверждаю, что прекращение текстуализации «ведомственности» в контексте народного хозяйства означало преспокойное существование для советской промышленности. Очевидно, что эпоха сталинской индустриализации породила массу реальных ведомственных антагонизмов на гигантских стройках. Не исключено, что на местах, где сталинский дискурс мог обладать различными локальными девиациями, газетчики, наоборот, легко артикулировали ведомственность и апеллировали к большевистскому холизму при открытых конфликтах производственников, что не фиксировалось в центральной прессе. Однако, как уже было описано, центральные издания не использовали в таких описаниях «ведомственный» словарь. Ситуация изменилась, когда страна готовилась жить по заветам «Конституции победившего социализма».

Первой полемикой, в которую вновь вернулись государственные интересы, стало обсуждение вопроса о делении ресурсов между республиканскими наркоматами, которые были созданы по конституции, и союзным правительством. Как писали свидетели прений, «надо отбросить узковедомственную линию в разрешении этих вопросов и по-государственному подойти к делу». Эта критика была обращена к Наркомату легкой и местной промышленности, прикидывавшему, «что кому отдать», «нужно или не нужно „уступить“» республиканским наркоматам какое-нибудь предприятие или отрасль производства[365]. Либо, наоборот, большинство предложений о создании новых наркоматов исходили из «узких ведомственных нужд»[366].

В 1936 году не только всенародное обсуждение конституции предопределило возвращение риторики защиты государственных интересов. Международный контекст Гражданской войны в Испании и нарастающее идеологическое противостояние с фашизмом возвращали интересы государства в круг мотивационных клише для советских функционеров. Московские показательные судебные процессы также предопределили дискурсивный поворот, в котором сталинский лингвистический терроризм атаковал «германо-японо-троцкистских агентов» на заводах и в трестах. Ведомственность была объявлена оружием врагов. Другим символическим поводом вспомнить о принципах большевистского холизма оказалось празднование десятилетия со дня смерти главного идеолога государственных интересов в социалистической промышленности и основного противника ведомственности – Дзержинского. Председатель Госплана СССР В. И. Межлаук в «юбилейном» некрологе особо подчеркивал большевистский холизм Железного Феликса:

Как только государственным интересам возвращался дискурсивный голос, ведомственность как понятие также подключалась к текстуальной реальности. Для тысячи производственных руководителей Дзержинский превращался в пример идеального «большевика-хозяйственника», который боролся с ведомственностью.

Закручивающийся комок репрессий постепенно вводил «ведомственность» в качестве одной из ключевых лексем сталинского языка Большого террора. Дискурсивный поворот состоялся на печально известном февральско-мартовском пленуме ЦК ВКП(б) 1937 года, на котором произошел очередной пересмотр означаемого «ведомственности». Если в период первых пятилеток «ведомственность» определяла в первую очередь частный случай бюрократизма, неуместных и затянувшихся споров и волокиты, то пленум сформулировал новую дефиницию этого понятия, которое теперь было наполнено не только большевистским холизмом и противопоставлением императивам государственных интересов, но трактовалось через чуждую темпоральность и превратилось в категорию политического и социального исключения.

В первом случае идеологи соотносили ведомственность с явлениями иной экономической формации, средневековых отношений, то есть социально-экономическими практиками, которые сохранялись в Советском государстве как пережитки феодальной эпохи. На пленуме один из главных организаторов массовых репрессий Н. И. Ежов, когда говорил о том, почему в докладах представителей ведомств не был дан анализ недостатков своей работы и ничего не было сказано о тех уроках, что они усвоили, красноречиво объяснял, как нужно по-новому понимать ведомственность:

В этом пассаже Ежов отказался от интерпретации ведомственности как явления бюрократического характера, но являющегося частью советских практик (у)правления (социалистическое соревнование, которое подтягивает работу). Он предложил рассматривать ее в иерархии темпорального и общественного эволюционизма, принципиально обозначив ее как элемент старой формации, которую страна переросла с революцией, однако сохранявшуюся в пережитках. За этим следовала вторая новая содержательная сторона ведомственности – политическое действие против партии. В условиях набиравшего обороты репрессивного режима ведомственность как феодальный пережиток получила статус благодатной почвы для деятельности политических врагов. Ежов говорил об этом так:

Ежов в своем докладе подробно остановился на разоблачении «ведомств» – Наркомфина, Наркомхоза, Наркомвода, Наркомлегпрома, Наркомсовхозов, профсоюзов, в которых было вскрыто «порядочное количество троцкистских вредительских и хищнических организаций». Фактически Ежов сформулировал свое собственное определение «ведомства». Он называл так все наркоматы и организации, которые были пойманы на троцкистском вредительстве. Когда П. П. Постышев прокомментировал словами «интересное ведомство» явно неоднозначное обозначение Ежовым профсоюзов как ведомства, нарком ответил:

Эта программная речь Ежова сделала ведомственность основным мерилом репрессий. Ведомствами становились все органы, в которых Ежов находил троцкистов. Важно понимать, что дефиниция Ежова была высказана не просто наркомом внутренних дел, но также по совместительству председателем Комиссии партийного контроля при ЦК ВКП(б). В результате мы в очередной раз наблюдаем, что именно контрольные службы осуществляли дискурсивную артикуляцию ведомственности, их сотрудники продолжали оставаться главными субъектами воспроизводства идеологии государственных интересов и, соответственно, критики конфликтных практик, которые они фреймировали как «ведомственные».

На основании партийного контроля Ежов обвинял в «заскорузлой ведомственности» чекистов, в которой воспитывались работники ЧК[371] и которой было подвержено НКВД СССР:

На этом переломном пленуме ЦК чекисты подверглись наиболее жесткой критике за следование ведомственным интересам. Нарком иностранных дел М. М. Литвинов жаловался на работу НКВД: «Мы все люди более или менее ведомственные, но в Наркомвнуделе этот принцип ведомственности доведен до геркулесовых размеров. <…> НКВД был не особенно разборчив, но назначал агентом, кого угодно, и в результате получалось много ненужной макулатуры, а то и дезинформации»[373]. Начальник Главного управления государственной безопасности Я. С. Агранов оправдывался на пленуме: «Аппарат органов государственной безопасности воспитывался старым руководством НКВД в лице т. Ягоды в духе узковедомственного патриотизма. <…> никакого собственного дома, собственного ведомства у меня, как и у подавляющего большинства большевиков-чекистов, нет и быть не может, что мы никогда не противопоставим своих ведомственных интересов интересам нашей партии»[374]. Секретарь Президиума ЦИК СССР И. А. Акулов так вспоминал свою работу в органах госбезопасности:

Но это покаяние никого не спасло, вскоре после пленума Ягода, Акулов и Агранов были арестованы. Ведомственность могла быть найдена везде. Обвиняя каждого в ведомственности, все пожирали друг друга. Показательно, что во время определения ведомственности Ежовым, репликой Межлаука, другого поборника большевистского холизма, стали слова «правильно, правильно»[376]. Однако от интерпретации Дзержинского имелись существенные отличия, и председатель Госплана в итоге тоже стал жертвой террора, однако скорее национального (дело «Латышского национального центра»), чем «антиведомственного».

Критика работы сотрудников НКВД на пленуме показала, что ведомственность стала политической категорией. Выход за пределы политической экономии, исключительно в которых воспроизводился принцип большевистского холизма в эпоху Дзержинского, разрыв с бюрократической коннотацией первых пятилеток и расширение этого принципа до чистой политики существенно отличали дискурсивную рационализацию ведомственности в период Большого террора. Если в прошлый период преследований советских управленцев после Шахтинского дела была выбрана стратегия полного дискурсивного исключения ведомственности из производственных и экономических отношений и сохранение ее в область аппаратной работы, то Большой террор сделал ее политической категорией. На пленуме Сталин лично диагностировал этот идеологический поворот:

Теперь Сталин рассуждал о политическом доверии, в то время как Дзержинский настаивал на доверии экономическом. Сталин выстраивал собственную дискурсивную реципрокность между государством и населением. Вскоре после пленума последовали призывы к инженерам быть бдительными, что значило «разоблачать врага», «организаторов аварий и крушений», «контрреволюционных вредителей», а для этого нужно было быть самокритичным и политически правильно понимать «ведомственный престиж»[378]. По образу Дзержинского газетчики должны были создать новый тип «большевика-хозяйственника», которому была чужда ведомственность. По сути, это представляло собой новую практику (у)правления на предприятиях и заводах, включавшую в хозяйственную деятельность не просто политическое воспитание масс, но деятельность по выявлению политических врагов, которые разными способами подрывали социалистическое производство. Все это называлось «овладеть большевизмом». Передовая «Правды» писала:

В такой кампании разоблачения ведомственность мешала распознать этих политических врагов:

Таким образом, эпоха Большого террора серьезно пересмотрела фактор ведомственности в гувернаментализации практик (у)правления. Для правильного хозяйственника уже было недостаточно успешно выполнять экономические показатели. Сталин указывал, что перевыполнение планов только «щекотало ведомственное самолюбие» работников и «ослабляло их борьбу с вредительством»[381]. Сталин сконструировал новый тип хозяйственного управленца «овладевающего большевизмом», который и владел техникой, и выявлял вредителей, и ставил партию превыше «ведомственного мундира». Благодаря Ежову ведомственность была декларативно названа основной причиной массовых преследований на производстве. В самых разных формах, какие только могли придумать сотрудники НКВД, она в любой момент становилась поводом для репрессий или рассматривалась как то, что препятствовало выявлению вредителей.

Политическая рационализация ведомственности подталкивала к разрыву между партией и хозяйственниками, которые, по выражению Молотова, «чувствовали себя не вполне на месте» по случаю кампании против вредительства. Молотов приводил в пример письмо С. П. Бирмана, директора Днепропетровского металлургического завода, на имя Орджоникидзе, в котором тот указывал, что вместо самокритики и того, чтобы выявлять «действительных врагов», партийцы «обливают грязью» в первую очередь «определенную категорию руководящих работников» («хозяйственников» и «директоров крупных заводов»). Молотов назвал такую позицию «ведомственной установкой», когда партийные работники все валили на хозяйственных работников, а те в свою очередь во всем обвиняли партийцев[382].

Для преодоления «ведомственной установки» и «поднятия дела хозяйственного руководства» Молотов предложил организовывать на предприятиях группы активистов: «Надо ликвидировать бюрократические извращения в руководстве, поднять эту борьбу, по-большевистски взявшись за организацию хозяйственно-производственных активов»[383]. Наподобие идей Дзержинского о формировании доверия между государством и хозяйственниками, предложения Молотова также касались налаживания реципрокной связи между государством (партией) и производственными управленцами. Однако, согласно Молотову, эта связь нуждалась в посреднике, которым становился активист, выступавший государственно-партийным агентом на предприятиях и заводах. Рационализация ведомственности в эпоху Большого террора включала критику «бюрократического извращения принципа единоначалия», когда руководители считали себя свободными от общественного мнения масс. По мнению Молотова, «производственно-хозяйственные активы» формировались в качестве «важнейшей опоры руководителей»:

Молотов начал конструирование института сталинских граждан в сфере производственных отношений сразу после февральско-мартовского пленума ЦК 1937 года. Современная историография определяет таких политических агентов как представителей сталинского гражданства, которые через практики вовлечения – агитацию, митинги, политпросвет, выставки и т. д. – выстраивали взаимодействие государства и общества[385]. Таким образом, большевики хотели решить проблему ведомственности и бюрократизма через выращивание новых граждан, обладавших обновленной политической идентификацией с партией и отказывавшихся от ведомственной самоидентификации.

Поэтому в эпоху Большого террора борьба с «ведомственным чванством» и замкнутостью в «ведомственной скорлупе» охватила не только промышленные предприятия[386], но и многие другие сферы советского общества. Как, например, физкультурники, которые железной метлой должны были вычистить «ведомственность и цеховщину» из своего всесоюзного комитета[387]. Газеты сплошь писали о том, что вредители были везде, и рассказывали, как правильно с ними нужно было бороться, опираясь на новые кадры активистов – сталинских граждан, противостоявших «расточительству», «бесхозяйственности», «узковедомственному» и «деляческому» подходу[388]. Редакторы «Литературной газеты» формулировали обращение к советским писателям следующим образом: «Тема борьбы со всем старым, рабским, вражеским, буржуазным – и политически и психологически – не находила себе подлинного права гражданства, неизменно отсутствовала в ведомственном „графике“ бюрократического руководства»[389]. Обязанностью советского гражданина становилась борьба со всем ведомственным.

В конце 1930‑х годов ведомственность стала частью политического языка большевиков, что пересобрало дискурсивную рационализацию практик (у)правления – от чисто антибюрократической риторики к большой политике. Дискурсивный поворот выстраивал новую иерархию ведомственных отношений в системе советского правительства и управления экономикой на принципах новой большевистской рациональности, очищенной от ведомственных проявлений. Политизация гувернаментальности организовывалась вокруг общественных инициатив по трансформации правительственных органов, которые способствовали бы преодолению ведомственности. В марте 1939 года на XVIII съезде партии Молотов ратовал за усиление Госплана и Экономического совета при Совнаркоме с целью увязки работы различных наркоматов:

В конце 1930‑х – начале 1940‑х годов представители общественности и правительственные сотрудники выдвинули самые различные предложения по реорганизации работы наркоматов: создание специального Наркомата местной топливной промышленности РСФСР[391], создание единого управления геолого-разведочных работ на Донбассе[392], объединение инспекций всех наркоматов в особый комитет или управление при Совнаркоме[393], создание единого органа по управлению газовым хозяйством страны[394], кооперирование наркоматов[395], расширение прав уполномоченных Госплана[396] и т. д. Все эти предложения предполагали изжитие всего ведомственного – подхода, тенденций, разногласий, соображений, интересов и точек зрения. Категория ведомственности была введена в большую советскую политику. Декларативно она стала одной из главных болезней советского правительства. В «узковедомственных» соображениях обвинялись как директора заводов и предприятий, так и руководители наркоматов.

Таким образом, последние предвоенные годы были временем активного разоблачения хозяйственников в различных сферах народной и местной промышленности, которые ставили ведомственные интересы выше общегосударственных[397]. В этот период также развернулась борьба с антиподом дзержинского управленца – «делягой-хозяйственником», накапливающим у себя на предприятии или заводе непомерно раздутые запасы материалов и оборудования, лишая тем самым другие организации необходимых средств: «Деляга-хозяйственник не видит ничего кроме узкого ведомственного интереса, а это все равно, что не видеть дальше собственного носа. Деляга смотрит на все с колокольни своего завода или цеха. До всего, что за оградой „своего“ завода, ему нет дела»[398]. Для характеристики «ведомственного бюрократического стиля» управления особенно показательны трудности возведения Кондопожского целлюлозно-бумажного комбината, где не утихала «грызня» между строителями Наркомстроя и заказчиком Наркоматом целлюлозной и бумажной промышленности[399].

На страницах «Правды» редакторы писали: «История с Кондопожским комбинатом показывает, к каким тяжелым последствиям приводит пренебрежение общегосударственными интересами, нарушение государственной дисциплины»[400]. В этом редакторском тексте была зафиксирована новая категория политического языка большевиков – государственная дисциплина, которая переформатировала принцип большевистского холизма. Государственные интересы как тип рациональности отношений власти у большевиков дополнился дисциплинарным измерением. Почему появилась дисциплина как лексическая единица в публичном дискурсе? В фукианском прочтении дисциплина, какой бы она ни была – школьная, армейская, медицинская или заводская, – это средство управления множеством[401]. Большой террор требовал установления контроля фактически над всеми жителями страны, что в реальности было невозможно без принятия всеми единых правил поведения. Соответственно, большевики ввели категорию «государственной дисциплины» в публичный дискурс для превращения населения в тотальное дисциплинарное общество.

Мне представляется, что именно в предвоенные годы большевики начали всерьез воспринимать население как проблему (у)правления. На это есть три причины. Во-первых, массовые репрессии в период Большого террора привели к пониманию, что путем одного насилия государство было не в состоянии контролировать все население страны и требовались дисциплинарные техники (у)правления. Во-вторых, трудности учета населения, связанные с отменой «вредительской» переписи населения 1937 года и сложностями новой переписной кампании 1939 года, которая для многих рассматривалась как «узковедомственное дело»[402]. В-третьих, в условиях советского вторжения в Польшу и Советско-финской войны государство фактически переходило в состояние военного положения. Тем самым эпоха заставляла большевиков рационализировать принцип большевистского холизма в иной конфигурации. Следовать государственным интересам было недостаточно. Теперь ведомственность как вредительство нарушала не столько государственные интересы или разрушала целостность всего народного хозяйства, сколько установленный государством дисциплинарный порядок.

Государственная дисциплина охватывала все население, каждого отдельного человека в Советском государстве, поскольку «интересы государства находятся в полном согласии с интересами всех трудящихся», а «личный интерес человека совпадает с нуждами и задачами всего государства»[403]. Поэтому в новом варианте большевистского холизма государственные интересы и государственную дисциплину мог нарушить не только большой или малый управленец, но и любой житель страны. Большевики стали усматривать опасность следования ведомственным интересам со стороны обычных людей. В этой связи борьба с ведомственностью обретала небывалую значимость. 5 января 1941 года газета «Правда» вышла с передовой «Против бюрократической ведомственности и местничества, за государственный подход!». Уже с первых строк она обращалась к каждому гражданину Советского Союза:

В отличие от большевистского холизма Дзержинского, подразумевавшего защиту целостности советской промышленности, связанной через реципрокность доверия, новая интерпретация холизма в сталинской версии означала единство советского народа, который сплачивался через дисциплину. Все население страны было сцеплено через эту дисциплинарную реципрокность: «И, если кто-либо совершает действия, наносящие ущерб государству и обществу, нарушает законы советского государства, он тем самым подрывает также общие интересы своих сограждан»[405]. Соответственно, единение народа было в соблюдении государственных интересов и воспитании качества «честности в отношении государства»: «<…> каждый на своем посту, за станком ли, на тракторе, должен видеть перед собой государство в целом, сознавать себя слугой государства, понимать свою роль как звена в общей цепи»[406].

Дисциплина могла быть разорвана какой-либо ошибочной деловой деятельностью малого или большого работника. Когда трудящийся не следовал интересам государства, тогда он нарушал дисциплинарный порядок и был ограничен ведомственностью: «Каждый, кто в погоне за своим узко личным или ведомственным, групповым интересом, каждый, кто думает только о себе, только об интересах своей ведомственной колокольни, – он сбивает общий шаг вперед, ломает график общего народного производства»[407]. В новом варианте большевистского холизма уклонение от государственной дисциплины расценивалось как отступление от советского народа, что, в свою очередь, было проявлением ведомственности и местничества:

Дисциплинарный порядок превращал все население в слуг государства. Быть дисциплинированным значило в первую очередь соблюдение советского закона и народно-хозяйственного плана. Ведомственность включала в себя разнообразные практики отступления от «чувства строгой дисциплины»: невыполнение плана; не утруждать себя «чужими» заказами, а выполнять только «свой» план; траты, не предусмотренные бюджетом; бесфондовая продажа; незаконное повышение штатных окладов; отказ предоставлять оборудование и помещения для народных нужд; накопление чрезмерно больших запасов сырья, топлива или материалов в ущерб другим предприятиям; сопротивление увеличению планов; отказ от освоения новой продукции или внедрения новой техники; противостояние заводов и предприятий[409]. В новой дискурсивной формации волокита и бюрократизм перестали рассматриваться как основные проявления ведомственности, но теперь они оценивались в категориях практической деятельности, определялись как «стиль работы»[410]. Главными же угрозами стали нарушения законности и дисциплины. Для предвоенного времени наиболее показательной стала скандальная история с организацией фабрично-заводских училищ и школ, после выхода осенью 1940 года Указа Президиума Верховного Совета СССР «О государственных трудовых резервах СССР». Руководители предприятий не стремились выделять оборудование и помещения под нужды образовательных учреждений, за что были обвинены в ведомственном подходе[411].

К критике ведомственности было добавлено обличение местничества. Теперь государственным интересам противопоставлялись не только несоблюдение дисциплины, но и аномалии территориального характера: следование локальным интересам в ущерб общим государственным. Местничество особенно часто проявлялось на транспорте, когда перевозились в первую очередь товары для нужд местной экономики за счет грузов, прописанных в плане[412]. Одновременно дискурс вводил темпоральную переменную – местничество отсылало к известной феодальной практике замещения должностей в зависимости от знатности рода. Отступление от государственных интересов возвращало государство назад в феодализм, о котором говорил Ежов в 1937 году. Большевики также продолжили рассматривать ведомственность как темпоральную категорию: «Благодушие к людям, которые свои личные или ведомственные интересы ставят выше государственного закона, есть благодушное и оппортунистическое отношение к пережиткам капитализма, еще гнездящимся в сознании советских людей»[413].

Этот сложившийся дискурсивный порядок требовал поиска новых техник рационализации реальных производственных отношений. В феврале 1941 года на XVIII Всесоюзной конференции ВКП(б) в тот период времени начальник Управления кадров ЦК Г. М. Маленков рассказал, как наркоматам необходимо было перестроить работу. По его мнению, прежде наркоматы руководили своими предприятиями «по-канцелярски, только через бумагу», то есть «не добирались до каждого отдельного предприятия». Управление ограничивалось заседаниями коллегий и принятием решений. Маленков предлагал иную практику (у)правления, которая позволяла держать государственную дисциплину: «Главную часть руководящей работы должна составлять не заседательская работа и не принятие решений, а повседневная проверка исполнения этих решений». Если раньше наркоматы судили о положении дел на предприятии «по реляциям директоров фабрик, заводов и начальников железных дорог», то при введении государственной дисциплины они должны были осуществлять «систематическую проверку исполнения директив»[414].

Такая постановка работы требовала нового осмысления советского управленца, работника и гражданина, которые не выступали представителями какого-либо ведомства, но становились представителями государства во взаимоотношениях с обществом. Новый стиль работы выстраивал и новую рациональность борьбы с ведомственностью:

Одновременно дисциплинарная рациональность практик (у)правления обязывала советского хозяйственника выстраивать и поддерживать дисциплинарный порядок: «Советский руководитель обязан насаждать в своем учреждении нерушимую государственную дисциплину и прежде всего с этой стороны контролировать своих работников, учить их главному: интересы родины, государства – святая святых»[416]. Образцами культурности, деловитости, оперативности, соблюдения трудовой и государственной дисциплины обязаны были стать работники наркоматов[417]. Каждый служащий советского учреждения также зарекался «знать основы науки управления, делопроизводства, теорию и практику той работы, которая ему поручена»[418]. Еще одной зоной ответственности такого руководителя становились «политическое воспитание» кадров и развертывание критики недостатков своего учреждения. Если руководитель избегал самокритики, тем самым он ставил «ведомственную дисциплину выше партийной, государственной дисциплины», что могло привести советского работника на «антибольшевистские позиции»[419].

Таким образом, в предвоенном Советском Союзе произошла эволюция типов рационализации практик (у)правления, которые использовали артикуляцию ведомственности: 1) политическая гувернаментальность, которая вписывала управленческие и бюрократические проблемы в дискурс Большого террора и большой политики на уровне наркоматов; 2) гражданская гувернаментальность, которая призывала к созданию хозяйственно-производственных активов и к отказу от практик единоначалия; 3) дисциплинарная гувернаментальность, которая означала внедрение государственной дисциплины в качестве не только дискурсивной, но и социальной практики контроля над населением. В каждом случае ведомственность меняла свое значение: в эпоху террора она воспринималась как политическая категория, которая маркировала вредителей и троцкистов, в контексте организации активов ведомственность – это скорее то, что мешало выявлению этих вредителей, а в условиях дисциплинарного порядка ведомственностью было в первую очередь невыполнение плана и нарушение социалистических законов. Одновременно большевики темпорально редуцировали ведомственность до состояния пережитка капитализма и феодализма. В конечном итоге в предвоенном публичном дискурсе гувернаментализация переосмысливала советскую управленческую технику от «канцелярско-бюрократического метода» к «практической деятельности» по реальному контролю исполнения управленческих решений и поддержанию государственной дисциплины. Руководители перевоплотились в агентов государства на заводах и предприятиях, в управленцев действия, которые боролись с ведомственными подходами.

В июне 1941 года гувернаментализация Советского государства достигла апогея. Страна превратилась в общество государственной дисциплины, а ведомственность стала главным врагом дисциплинарного порядка. Война укрепила режим и удвоила контроль над населением. Теперь это была не просто государственная дисциплина, но дисциплина военная: «Дисциплина в хозяйстве во время войны не может уступать железной воинской дисциплине на фронте»[420]. Центральные газеты вещали о триумфах советских заводов и предприятий, работающих на нужды фронта и обороны. Все хозяйственные организации перестраивались под новые правила: «Аппарат наркомата, главка, завода должен чувствовать себя частью военного аппарата нашего государства»[421].

Вместе с переустройством хозяйственного аппарата изменялся и советский управленец. В первые месяцы войны произошло развитие устоявшейся в предвоенные годы мысли о хозяйственном руководителе, который нацелен на практическую деятельность и государственную дисциплину. Военная рационализация также делала акцент на внеканцелярском и внебюрократическом стиле руководства. С этого времени (у)правление действием по-настоящему становилось искусством (у)правления:

Более того, этот тип управленца получил права свободы действия и решения в зависимости от ситуации на местах. Рациональность в период войны трактовала государственный интерес, который прежде ограничивал стиль управления, как независимость и свободу действий хозяйственника. Расширение полномочий, с которыми управленец мог самостоятельно решить все проблемы производства и не отвлекать государства от военных задач, – вот в чем была суть новой интерпретации государственного интереса:

В условиях войны публичный дискурс освобождал советское государство от каких-либо административных и управленческих проблем и несовершенств. Рационализация ведомственности в дискурсе отсутствовала в той мере, в какой государство больше не признавало ее наличие в хозяйственных отношениях. Чем ближе государство было к победе в священной войне, тем меньше было ведомственной категоризации. Писатель А. А. Фадеев так сформулировал эту установку: «Залог нашей победы в том, чтобы весь наш тыл, колхозы, промышленные предприятия, все рабочие, крестьяне, интеллигенция, мужчины, женщины работали, поставив интересы общего дела, интересы родины, интересы судьбы народной выше интересов ведомственных, частных, узко личных»[424].

С одной стороны, дискурсивное исключение ведомственности можно объяснить тем, что любая ее репрезентация, будь то канцелярщина или волокита, будь то ведомственные споры или несоблюдение государственных интересов, подрывала веру в победу над фашизмом. Однако Фадеев указал на другую важную интенцию. Писатель говорил о реципрокности, утвердившейся связи граждан и государства. В стране, где сформировалось сталинское гражданство и население было закалено государственной дисциплиной, ведомственность не могла существовать априори. В первую очередь эта реципрокность относилась к советским управленцам, которые в новых реалиях конструировали межведомственные связи без ведомственности:

Наступило общество тотальной реципрокности. Советские газеты начали изображать фабрики и заводы без болтовни, суетни, крика и разговоров, без брака в работе и с перевыполненными показателями. Ключ к эффективному «управлению коллективом» был в усилении штата вопреки «ведомственным традиционным установлениям»: в ликвидации на швейной фабрике начальников цехов, которые «изнывали от бездействия», передаче руководства мастерам, в отсеве «лишних» и «праздношатающихся» людей[426]. Реципрокность налаживалась среди самых непримиримых спорщиков со времен Дзержинского, участвовавших в создании металла, – горняков, энергетиков, железнодорожников и металлургов. Особенно нужно было искоренить «всякое сутяжничество и проявления ведомственности» на железных дорогах, перевозящих уголь и металл[427]. Газетчики призывали положить конец «ведомственным спорам», которые подменяли «тесное содружество коммунистов прифронтового района и армейских большевиков», а «деловое сотрудничество и взаимодействие гражданских и военных организаций» должно было ускорить восстановление хозяйства[428].

До самого конца войны на страницах центральных газет мы не встречаем попыток осмысления и рационализации практик (у)правления, в которых использовалось бы понятие «ведомственность». Тем не менее ведомственность редко, но проскальзывала между строк. Например, в расходовании и экономии электроэнергии многие руководители проявляли себя как «ведомственники»[429]. Некоторые предприятия и заводы из‑за «ведомственных интересов» тормозили активное развитие собственной топливной базы[430]. Местная противовоздушная оборона не должна была рассматриваться как «дело сугубо ведомственное»[431]. «Междуведомственные споры» срывали поставки продукции заводов для МТС или подготовку к сеноуборке[432]. Или «ведомственные тенденции» в строительных организациях, работавших вразнобой при восстановлении доменной печи на заводе «Азовсталь»[433]. Но это были единичные примеры, которые скорее подтверждали установившуюся реципрокность. На протяжении всей войны обвинения в ведомственности оставались редкими.

Таким образом, тотальная реципрокность периода войны произвела разрыв гувернаментальности – при отсутствии организационных проблем, при ликвидации ведомственных интересов больше не было необходимости рационализировать в дискурсе эти бюрократические проявления и управленческие ошибки. Идеальное государство с содействующими хозяйственными отношениями и без организационных проблем было идеальным дискурсивно. Публичная рационализация отношений власти в сфере народного хозяйства отсутствовала на протяжении всего периода войны.

Первые послевоенные годы – это эпоха советской демократии. Война окончательно закрепила новый социальный порядок, который складывался с конца 1930‑х годов и в период борьбы с врагом приобрел устоявшуюся форму дискурсивной тотальной реципрокности между гражданами и государством. Казалось, сталинское общество было лишено недостатков, все следовали государственным интересам и не могли даже помыслить о ведомственной точке зрения. Однако наступившая мирная жизнь выдвигала новые задачи по восстановлению экономики страны. Строительство разрушенных городов требовало декларирования четкого стандарта, к которому стремились бы партийные и хозяйственные руководители. Они пытались понять норму хозяйственных взаимоотношений послевоенной экономики. С одной стороны, сталинский дискурс продолжил поддерживать сложившиеся дисциплинарные практики, но с другой – он акцентировал внимание на государственных агентах, которые прежде не играли такой роли в дискурсивном производстве, – горсоветах и архитекторах. Рационализация их деятельности воскрешала категорию «ведомственность» в языке позднего сталинизма. Эти государственные агенты были субъектами городского дискурса, который родился в контексте широкой кампании по восстановлению экономики.

Послевоенный городской дискурс серьезно отличался от идеологии социалистического города, доминировавшей в эпоху строительства Урало-Кузнецкого комбината. Риторика 1930‑х годов репродуцировала образы больших социалистических строек и идеалы социалистического расселения. Она создавала с нуля новую цивилизацию, но не замечала простые городские проблемы коммунальной сферы, благоустройства или жилищного строительства. Поэтому критика ведомственности была редкой в дискурсивных операциях, артикулировавших городское развитие в центральной довоенной прессе. Ситуация постепенно стала меняться с середины 1930‑х годов. Вероятно, генеральный план Москвы 1935 года задал определенный паттерн борьбы с ведомственностью в условиях городского хозяйства: он запрещал строительство на территории столицы, «вне зависимости от ведомственной подчиненности», без согласования с Моссоветом[434].

Городские Советы заняли основное место в формировании нового городского дискурса и государственных агентов, воспроизводивших практики гражданства. Каркасом этого дискурса было известное выражение «горсовет – хозяин города». Формула означала, что депутаты выступали политическими активистами, соотносившими нужды города с государственными интересами и выстраивавшими связь между властью и населением. Они осуществляли гувернаментализацию города – пересобрали его за пределами идеальных образов соцгородов и рационализировали на уровне решения конкретных строительных и коммунальных проблем. В этой практической деятельности управления городским хозяйством депутаты, как наиболее рациональные представители советского горожанина, беспокоящегося о своем городе, сталкивались с ведомственностью, которая в условиях формирования гражданства была враждебным явлением для развития города.

В городском типе гувернаментальности горсоветы институционализировали советское гражданство, а горисполкомы становились защитниками граждан от деятельности всесильных предприятий, которые не обращали внимания на целостное развитие города. Во второй половине 1930‑х годов этот дискурс еще не обрел той важности, которую он получил после войны. Однако некоторые случаи рационализировали проблему ведомственности, в которой решение рассматривалось через усиление горсовета. Так, директор металлургического завода И. П. Манаенков в г. Каменском предлагал укрепить коммунальный отдел горсовета, которому передавались бы не только все денежные средства, но и фонды строительных и других материалов, предназначаемых предприятиям для жилищного и культурно-бытового строительства[435]. При аналогичных проблемах в Нижнем Тагиле единая схема планировки позволяла горсовету контролировать отвод земель под строительство «вне зависимости от ведомственной подчиненности застройщиков»[436]. Центральные газеты сообщали, что республиканские организации и наркоматы в Минске, Ялте, Красноуральске и других городах не считались с городским советом, исходили из «узковедомственных интересов»[437].

Проблемы разрозненного строительства городов предлагалось решить за счет, как указывал Молотов, «ликвидации параллельно существующих маломощных ведомственных трестов». Выдвигались идеи создания единого наркомата по делам строительства с крупными территориальными строительными организациями, междуведомственных подрядных организаций по строительству или машинопрокатных баз для строительства наподобие МТС[438]. В 1939 году был организован Наркомат по строительству, но это не снизило градус критики работы «ведомственных строительных организаций», а сам наркомат оценивался как «беспомощный»[439]. Тем не менее до войны эта рационализация городского хозяйства и строительства не получила широкого распространения в публичном дискурсе. Казалось, с началом войны она и вовсе прекратилась.

Первые изменения наметились в 1943 году, когда при СНК СССР был сформирован Комитет по делам архитектуры, который должен был обеспечить государственное руководство архитектурными и планировочными работами различных организаций «независимо от их ведомственной подчиненности» по восстановлению разрушенных городов и населенных мест[440]. Это постановление серьезно усиливало архитекторов, получивших право публичной критики городского строительства. В послевоенный период они действовали как союзники горисполкомов и активно заявляли о губительности ведомственной застройки городов. Начальник Управления по делам архитектуры при Совнаркоме РСФСР В. Шквариков так обозначил эту проблему:

Рационализация города сопутствовала переосмыслению значимости горисполкома. По мнению многих советских функционеров, местные Советы нуждались в финансовых и материальных средствах для городской реконструкции. Председатель Харьковского горисполкома А. Селиванов в статье «На другой день после победы» писал: «Быть и дальше на „иждивении“ различных строительных организаций города, выклянчивать у них те или иные материалы, постоянно находиться в зависимости от благосклонности того или иного ведомства – значит поставить под серьезную угрозу дело восстановления жилищ города»[442]. Он считал необходимым создать собственную строительно-ремонтную базу при горсовете. Серьезные изменения последовали в марте 1946 года, когда утвержденный пятилетний план восстановления и развития народного хозяйства страны подчеркивал необходимость подъема «организаторской роли» и «практической деятельности» городских Советов, которые становились «непосредственными организациями самих масс»[443]. Реципрокность, такая как укрепление связи с «массами», создавала сталинское гражданство и вырабатывала технику (у)правления гражданскими категориями: «Совет сможет полнее использовать ресурсы своей области, города, района и поставить их на службу пятилетке, если будет решать вопросы развития местной промышленности не кабинетным порядком, а с широким привлечением инженеров, ученых, рабочих, служащих»[444]. Для «успешной работы государственного аппарата» от министерств требовалось наладить «правильные взаимоотношения» с местными Советами, разбираться в их повседневной жизни, а не оставаться на «узковедомственных позициях»[445].

В сталинском дискурсе гражданская реципрокность могла существовать только в рамках дисциплинарного порядка: «Внутрипромышленные связи настолько усложняются, деловые интересы различных видов производства так тесно переплетены, зависимость одной отрасли от другой становится столь ощутимой, что строгая государственная дисциплина во всей деятельности промышленности, сверху донизу, приобретает поистине решающее значение»[446]. Сталинский дискурс продолжал ставить государственную дисциплину в основу большевистского холизма. На XIX съезде партии Н. С. Хрущев определил этот принцип так:

Так же как и в предвоенные годы, следовать дисциплине значило выполнять план и исполнять государственные задания и обязательства: правильно использовать оборудование, экономно расходовать инструменты, сырье, материалы, топливо, электроэнергию, равномерно количественно и качественно выполнять планы, обеспечивать выпуск нужной государству продукции[448]. Кроме исполнения плана, дисциплина становилась чем-то большим, требовала от хозяйственников и советских служащих активной практической деятельности:

Виной нарушению дисциплины всегда становились «узковедомственные», а значит, и «антигосударственные позиции» хозяйственных руководителей[450]. Сохранять государственную дисциплину, не допускать процветания волокиты, канцелярщины и бесхозяйственности могли только хорошо подобранные кадры[451]. Другие же работники, вместо того чтобы «стоять на страже государственных интересов», «сами нарушают государственную дисциплину, проявляют ведомственный подход к решению общенародных задач»[452]. В «Правде» указывалось, что такие «горе-руководители в угоду местническим или узковедомственным интересам наносят иногда ущерб общегосударственным интересам»[453]. Эта риторика государственных интересов в среде советских и хозяйственных управленцев была актуализирована докладом секретаря ЦК ВКП(б) Н. С. Хрущева об изменениях в партийном уставе на XIX съезде партии, когда он заявил, что «еще не искоренена до конца антигосударственная практика, когда узковедомственные интересы ставятся выше интересов государства, интересов партии»[454]. В сталинском дискурсе кадры по-прежнему решали все[455].

Таким образом, сразу после окончания войны произошло возвращение гувернаментальности. Однако она вернулась в новой оболочке городского дискурса. Принцип сталинского большевистского холизма определял критику ведомственного подхода в строительстве городов – государственная дисциплина по-прежнему оставалась абсолютной нормой, которая формировала взаимоотношения государства и населения. Это соответствие идеологии государственной дисциплины и городского дискурса в позднем сталинизме согласуется с рассуждениями Фуко о том, что общая дисциплинаризация периода Нового времени имела, по существу, городскую модель[456]. Города становились идеальными пространствами контроля над населением, и Советское государство бросило все силы на их восстановление. На горсоветы возлагалась задача призыва граждан встать в ряды строителей, а на проектировщиков и предприятия – соблюдать «твердую архитектурную и планировочную дисциплину»[457]. Отступление от генеральных планов со стороны ведомств при строительстве городов являлось дисциплинарным нарушением: «Некоторые ведомства ведут строительство без учета общих интересов восстановления города. Такой ведомственный подход осужден правительством. Каждый вновь выстроенный дом должен содействовать формированию города»[458]. Множество ведомственных проектных организаций также нарушали «градостроительную дисциплину», поскольку «уродовали» города «низкопробными проектами»[459].

Итак, сталинская реципрокность по-прежнему занимала первостепенное место в переформатировании практик (у)правления. Вместо кабинетного подхода приветствовалось (у)правление действием. По сравнению с довоенной риторикой этой практической деятельности руководителей в новых реалиях особой декларации удостоились коммунисты. Партийный контекст стал заметной частью антиведомственного дискурса. Партактивы должны были брать под контроль деятельность советских, хозяйственных и общественных организаций[460]. Они становились «самостоятельными и независимыми» и «свободны от ведомственных влияний»[461]. Вместе с советскими работниками они оставались верны принципу большевистского холизма – «в любых условиях и любой ценой защищать интересы советского государства»[462]. Видный академик М. Б. Митин писал: «Партия большевиков – мозг и душа советского общества, выразительница общегосударственных интересов Советского Союза, выступающая против всяких проявлений ведомственных, местнических тенденций и стремлений»[463]. Большевик был «правдивым и честным», не мог ставить «свою ведомственную колокольню выше государственных, партийных интересов»[464]. Поэтому партийцы создавали реципрокную рабочую повседневность городских и областных Советов:

Вслед за новой рационализацией горсовета следовало переосмысление статуса исполкомовских руководителей, которые обрели больше самостоятельности. Расширение их прав базировалось на том же подходе, что и в период войны, когда управленцы получили свободу в решении своих проблем. Как считалось, на войне «выросли и закалились многочисленные кадры руководящих советских работников»[466]. Декларируемая независимость советских функционеров подчинялась принципу большевистского холизма: «Самостоятельность и принципиальность проявляются в том, что руководитель ни при каких условиях не поддается влиянию узко-ведомственных и личных интересов и решает все вопросы с общегосударственной точки зрения»[467]. Передовая «Известий» критиковала тех руководителей исполкомов, кто превращался в «узких хозяйственников»: попирал «коллегиальные формы руководства», решал все вопросы единолично, без участия членов исполкома и депутатов Совета[468]. Новый советский руководитель должен был опираться на массы – сталинских граждан.

В результате сталинский большевистский холизм трансформировался. С одной стороны, граждане все так же были обязаны подчиниться государственной дисциплине, в такой форме следовать и отстаивать интересы государства. Но, с другой стороны, в контексте городского дискурса государственный интерес был теперь на стороне горисполкома и горкома. Новый тип городской рациональности, рожденный в период восстановления разрушенных городов, присваивал воспроизводство государственного интереса, за который боролись производственники и горожане. Здесь можно привести яркий пример из истории Мариуполя, где разгорелся конфликт между городской властью и крупнейшим предприятием города «Азовсталью»: «Пора, наконец, руководителям завода и стройки прекратить ссору с Мариуполем и понять, что где-то далеко в стороне от их местнических и сепаратных позиций, где-то ближе к городу лежит государственный интерес, и он, как всегда, совпадает с интересом советских людей, со сталинской заботой о человеке»[469].

В послевоенное время рецепция ведомственности находилась в символическом противостоянии между городскими организациями – горкомом и горисполкомом – и промышленными предприятиями. Однако, кто бы ее ни артикулировал, городские функционеры или хозяйственники, она всегда определялась как антитеза государственным интересам. Например, руководитель «Азовстали» указывал: «Деляческое отношение к развитию города городские организации пытаются прикрыть дымовой завесой о якобы имеющем место ведомственном подходе некоторых хозяйственников к делу возрождения исторически сложившегося города Мариуполя. Факты говорят об обратном»[470]. Как отмечали редакторы «Литературной газеты», как городские организации, так и завод годами разжигали «ведомственное самолюбие»[471]. Пример Мариуполя, конечно, не был единичным. Борьба городской власти с ведомствами, которые при строительстве жилья забывали про «общегородские интересы» и «интересы государства», была заметной на Кузбассе[472], в Днепропетровской области[473], Крыму[474], Одессе[475], Ленинграде[476], Сталинграде[477], Барнауле[478], Белгороде[479], Молотове[480], Туле[481], Зернограде[482], Курске[483], Свердловске, Минске, Казани, Кирове[484].

Публичный дискурс этой борьбы, как правило, формировали местные депутаты горсовета и Верховного Совета РСФСР, которые постоянно публиковались на страницах центральных газет. Основное содержание их сообщений сводилось к самокритике: «Горисполком не чувствует себя полновластным хозяином в городе» и «мирится с ведомственным подходом к застройке»[485]. Вместе с тем они предлагали объединить все коммунальное обслуживание и передать его горсоветам, которые должны были отвечать за сферы, которые нередко находились в руках промышленных предприятий: транспорт, дорожная сеть, электросети, водопровод, зеленое хозяйство[486]. Депутаты критиковали ведомства за то, что они не вели строительство в исторических центрах городов, а застраивали окраины, возводя поселки, которые отделены от города и друг от друга пустырями[487]. Депутат Верховного Совета РСФСР Б. Смирнов писал, ссылаясь на состояние города Иваново: «Генеральный план застройки города должен стать законом не только для местных Советов, но и для ведомственных организаций, которые ведут строительство на городской территории»[488].

Городской дискурс вывел на сцену еще одного государственного агента – архитекторов. Выступая в союзе с горисполкомами, они требовали соблюдения ведомствами генеральных планов развития городов и сохранения целостности городского пространства. В этом была суть их большевистского холизма. Государственный интерес – это единый целостный город: «Опыт послевоенных лет показывает, что министерства, которым доверены пятилетним планом деньги для жилого строительства, что заводы и фабрики, которые строят дома, кварталы, а иной раз целые города, – не обо всем думают, судят не по-государственному и порою из‑за строительных лесов не видят самого города, не замечают общенародного исторического дела»[489]. По мнению архитекторов, ведомства, которые не застраивали центральные улицы городов, а воздвигали жилые кварталы на городских окраинах, ближе к местам промышленного производства, превращая индустриальные города в «конгломераты разрозненных поселков»[490], являлись главными нарушителями большевистского холизма: «До сих пор не ликвидированы узко ведомственные настроения среди некоторых руководителей промышленных предприятий, строящих жилые дома только при своих фабриках и заводах, без учета нужд города и общегосударственных интересов»[491]. Другой заметной проблемой, о которой высказывались архитекторы на страницах прессы, стали «ведомственные карликовые проектные организации» и мастерские, порождавшие «архитектурный брак» при ведомственной застройке[492]. Архитекторы ставили вопрос о том, каким образом и кем должен был осуществляться контроль над застройкой рабочих поселков различных ведомств[493]. В то же время представители промышленных предприятий указывали, что архитекторы были не способны дать строителям четкие и продуманные проекты и техническую документацию[494]. Этот конфликт между архитекторами и городскими депутатами, с одной стороны, и застройщиками, с другой, предопределил артикуляцию «узковедомственного интереса» и «ведомственности» в публичном дискурсе позднего сталинизма.

Контекст масштабного восстановления городов, разрушенных войной, формулировал новый тип дискурсивной рациональности, в центре которого были разговоры о городе. При сохранении основных атрибутов сталинского дискурсивного порядка – дисциплинарности и реципрокности, публичная сфера произвела обновленное восприятие государственных интересов, которые теперь смыкались с интересами городов. Гувернаментализация Советского государства воспроизводилась в гувернаментализации города. Фиксация «узковедомственных интересов» играла существенную роль в этом процессе – помечала границы «городского» как «государственного» и рационализировала новый образ социалистического города. В отличие от эпохи первой пятилетки этот городской дискурс не опредмечивал идеальный социалистический мир, а осмыслял повседневные городские практики и проблемы – строительство и застройку, коммунальную сферу и транспорт, массовые мероприятия и быт. И в этом смысле послевоенная эпоха была временем, сформировавшим тот житейский городской дискурс, который продолжает быть актуальным и для наших дней. Рецепция ведомственности из административной и политической рациональности в дискурсивное поле города закрепляла сталинскую реципрокность между государством и населением. Городская гувернаментальность диспозитивно поддерживалась «хозяином» города – городским Советом и его депутатами. Центральные газеты красноречиво рассказывали о расцвете советской демократии. Дискурс о городе также подпитывался сообществом архитекторов, которые после войны вновь обрели голос. Вместе с тем ведомственность полностью не свелась к маркеру городской рационализации, при необходимости она становилась инструментом в аппаратной борьбе советских управленцев.

Простое безобидное пейоративное понятие «ведомственность» удивительным образом оказалось гувернаментализирующей лексемой, выстраивавшей в разных конкретно-исторических советских контекстах и социальных уровнях дискурс о государственных интересах и государственной администрации. Первоначально эта риторика получила актуальность в период нэпа и режима экономии. Открытая борьба за экономические ресурсы и редистрибуцию создала условия для артикуляции ведомственных лексем, определявших границы государственности и слабости административного устройства. После Шахтинского дела 1928 года ведомственность как категория выпала из официального дискурса, описывающего промышленное производство, но сохранялась в рационализации аппарата. Вскоре она встроилась в терминологию сельскохозяйственных отношений в период коллективизации. Во времена Большого террора государственные деятели использовали ведомственность в политическом противостоянии, что вновь привело к осуждению ведомственных точек зрения в управлении промышленностью. В итоге перед Великой Отечественной войной артикуляция ведомственных интересов стала важным рационализирующим инструментом в сталинской большой политике. Однако во время самой войны произошел разрыв гувернаментальности – СССР превратился в идеальное государство, в котором не было место ведомственности. Но в эпоху позднего сталинизма она возвратилась в публичную сферу, когда артикуляция ведомственности была частью нового дискурсивного фрейма – городского дискурса, который стал доминирующим во времена IV пятилетнего плана. Таким образом, публичный дискурс каждый раз пересобирал понятие «ведомственность» для необходимости рационализации сменяющихся политических и социальных практик (у)правления на разных этапах истории Советского Союза.

В этом гувернаментальном дрейфе определяющим являлось то, как исторические субъекты воображали государство и его аппаратное устройство, каким содержанием наполняли эти абстракции. Принцип большевистского холизма, который был сформирован в начале 1920‑х годов и раскручен Дзержинским, подразумевал, что государственный интерес заключался в защите некой совокупности всей социалистической промышленности. Ведомственность нарушала эту производственную целостность и тем самым как бы подрывала хозяйство формирующегося государства. Этот контекст вписывал ведомственность в процесс гувернаментализации государственного интереса и в некоторых случаях определял рационализацию административных отношений. Например, когда государственные институты, такие как органы контроля и рабоче-крестьянской инспекции, пытались найти ведомственность в реальных практиках управления, они распознавали ее исключительно в волоките, канцелярщине и бюрократизме административного аппарата. Гувернаментализация государства в советской системе всегда сращивалась с административной рациональностью, а борьба с ведомственностью и усиление государства чаще принимали формы централизации учреждений и институтов. Вместе с тем принцип большевистского холизма также являлся трансформирующимся императивом. В первой половине 1930‑х годов он был практически вычеркнут из дискурсивной риторики, но вернулся вместе с Большим террором, обозначая верность партии. Так ведомственность стала политической категорией, которую большевики применяли в пасторализации своей власти. Одновременно с этим, в условиях начавшейся Второй мировой войны, с конца 1930‑х годов большевистский холизм свелся к принципу государственной дисциплины как механизму дискурсивного контроля над населением. Государственным интересом было единение народа. Поэтому новый дисциплинарный порядок, продолжавшийся до конца эпохи сталинизма, требовал в публичном дискурсе выполнения от всех жителей страны плановых обязательств и исполнения социалистической законности. Ведомственность становилась ярлыком, который вешали на тех, кто не следовал сталинскому дисциплинарному принципу, а таким мог быть любой гражданин страны. В послевоенное время большевистский холизм опять изменился – теперь он соотносил государственные интересы с интересами города, а городские Советы нарекли ведомственность и ведомства главным своим противником. Государственная гувернаментальность стала гувернаментальностью города. Итак, несмотря на всю переменчивость холистического принципа, ведомственность всегда определяла воображаемые пределы Советского государства.

Артикуляция ведомственности в публичном дискурсе была частью рационализации управленческих техник, которые организовывали взаимодействие государственных институтов и населения через различных государственных агентов. Признание ведомственности нередко фиксировало проблему отсутствия реципрокных связей между различными субъектами советской экономики и администрации. В рамках большевистского холизма Дзержинский настаивал на преодолении ведомственных интересов за счет формирования системы ответственности и доверия между центральной властью и местными управленцами, специалистами и хозяйственниками, рабочими и руководителями. Большинство рационализаторов считали, что кадровая политика была основным механизмом реализации этой реципрокной идеи. Ведомственность могли победить только тщательный подбор и воспитание кадров. Однако эти предложения Дзержинского в борьбе с ведомственностью были тяжело осуществимы. На практике доверие сменилось рабоче-крестьянским и партийным контролем или бесчисленными попытками ликвидации излишних бюрократических и канцелярских преград. В период Большого террора был принят консенсус, что единственным носителем реципрокности была партия. Сталин призвал «овладеть большевизмом», то есть к политическому доверию между партией и населением, следовать только партийной линии и искоренять в себе «ведомственное самолюбие». По предложению Молотова для борьбы с «ведомственной установкой» на предприятиях создавались «хозяйственно-производственные активы», которые выступали новыми политическими агентами, формировавшими дискурсивную реципрокность между государством и населением и противодействовавшими «делягам-хозяйственникам» с их ведомственными интересами. Чуть позже установление дисциплинарного порядка выдвинуло на первый план практики (у)правления, которые позволяли неизменно контролировать государственную дисциплину, политически воспитывать работников и охранять реципрокность – руководство не «через бумагу», а посредством практической деятельности проверки исполнения директив. Благодаря новому управленческому методу хозяйственники преодолели «ведомственный подход к делу», а в период войны и вовсе получили полную свободу действий, что центральная пресса трактовала как следование государственным интересам. В итоге война сформировала общество тотальной реципрокности, в котором не было места ведомственности. В послевоенный период эти реципрокные отношения обеспечили новый политический и социальный образ советской демократии. Соблюдение интересов города и городского Совета явилось сутью сталинского гражданства. Однако добиться права на город мешали ведомства, которые по своему усмотрению осуществляли городское строительство. Тем не менее гувернаментализация города и гражданская реципрокность в какой-то степени означали, что некоторые типы либеральной или экономической гувернаментальности позднесоветского времени были сформированы на закате сталинской эпохи.

Рассказанная в данной главе история артикуляции ведомственности в публичном дискурсе больше чем просто история одного понятия. Она ярко показала изменчивость и гибкость идей о советских (у)правленческих практиках, которые в то же время обладали постоянным свойством рационализации Советского государства и его бюрократии. Неожиданно «ведомственность» во всем своем лексическом разнообразии диагностировала те типы гувернаментальности, которые Фуко примерял к социалистическому строю. Вместе с тем анализ «ведомственности» не позволил замерить суверенитет как тип рациональности в СССР, поскольку дискурсивные агенты никогда не воспроизводили ее в описании власти партийных вождей. Высказывания о ведомственности выражали другой тип рациональности, осмысливающий, во-первых, границы советской государственности и, во-вторых, процессуальность административного аппарата. Эти смыслы фреймировали контекст употребления ведомственных категорий в экономике, политике, администрировании, гражданских практиках и городском дискурсе. Ведомственность всегда являлась маркером двух рационализаций основных практик (у)правления в СССР – государственной и административной гувернаментальностей. Критика ведомственности лежала в основе дискурсивной рациональности управленческих проблем. Без этой критики не было бы Советского государства.

Лингвистический поворот в историографии последних пятидесяти лет приучил исследователей мыслить процесс «производства» личности как преимущественно языковой[570]. Институты власти «окликали» субъекта сложной системой идеологий, дискурсивных практик и языковых игр и тем самым ограняли модерную личность. Эта логическая схема замечательно разместилась в поле советских исследований. Кажется, что ее объяснительная сила хорошо подходит условиям беспрецедентного присутствия в советском обществе идеологических аппаратов государства[571]. Тем не менее я полагаю, что феномен советской идеологии и того, как она работала с советскими гражданами, требует более изощренного заземления на более материальные и осязаемые явления, практики или институты. Эта конкретная связка идеологии и общественных отношений позволит выйти на широкие вопросы политической экономии советского общества.

Данная глава посвящена теоретической генеалогии и размещению в советской экономической практике понятия трудового коллектива. Вслед за Р. Козеллеком[572] я рассматриваю понятия не просто как артефакты движения мысли, которые являются частью традиционной истории идей, а как один из способов отражения реально происходящих общественных процессов. Таким образом, меня интересует политическая экономия обществ советского типа и влияние процессов, происходящих на фабричных рабочих местах, на организацию труда в СССР и, наконец, значение этой организации для административно-плановой экономики. Генеалогия понятия «трудовой коллектив» позволяет ухватить узловые моменты этих процессов, так как дает необходимый язык их описания.

На протяжении нескольких лет выступая с этими тезисами на различных научных конференциях, я неизменно получал от коллег простой, но чрезвычайно сложный вопрос: так что же такое трудовой коллектив? Научно-описательный термин? Дискурс? Социальный институт? Инструмент социально-экономической политики государства? Историческая общность? Исчерпывающий ответ на этот вопрос выходит за пределы этой главы и касается в целом места истории понятий и ее предметного поля в структуре человеческого знания. Трудовой коллектив – это прежде всего понятие, и как понятие он одновременно является и субъектом, и предикатом суждения. То есть это описательная категория, которая была создана людьми, но отразившая реальное явление и изменявшаяся во времени вместе с этим явлением. Более того, поскольку с 1970‑х годов понятие трудового коллектива стало интеллектуальным инструментом государственной политики, то оно еще само корректировало то явление, которое было призвано описывать. Поэтому в своей главе я последовательно представлю трудовые коллективы и как продукт творчества интеллектуалов, и как государственную политику, и как практики низового коллективного действия, и как социальные отношения на производстве. Наиболее близкими аналогами трудовых коллективов я вижу понятия рабочего класса и крестьянской общины, которые также отражали движение как социально-исторических явлений, так и осмысления этих явлений в социальной и политической мысли.

Поэтому структура главы отличается сложной темпоральностью и требует комментария. Между любым понятием и его импликацией в реальность, использованием общественными субъектами для самопрезентации всегда есть временной зазор. При этом феномены, описываемые этими понятиями, очевидно, существовали и до их всеобщего признания. Аналогично советские (трудовые) коллективы как понятие утвердились к 1960–1970‑м годам. Однако мы фиксируем социальные выступления, маркирующие себя таким образом, в основном в 1990‑х годах. Я полагаю, что внутреннюю динамику и структуру трудовых коллективов нужно искать не в контексте политических и социальных выступлений перестройки и постсоветской России, а в микроустройстве (поздне)советского завода и организации его рабочих мест. Поэтому структура текста организована следующим образом: сначала я обрисовываю генеалогию трудового коллектива в советских социальных науках и политическом языке, затем обращаюсь к рабочим выступлениям конца 1980–1990‑х годов, когда это понятие использовалось в захватных стачках, а после объясняю феномен трудового коллектива через микросоциологию советского промышленного предприятия.

Мой тезис состоит в том, что советская организация экономики создала в промышленности особый коллективный субъект – трудовой коллектив. Он выходил за рамки работы людей и в пределе тяготел к формированию своего рода производственной общины. Это происходило за счет особой микрополитической роли линейных и цеховых руководителей (мастеров, начальников участков, начальников цехов), которые в отношениях с рабочими были не столько проводниками воли директора, сколько в силу особенностей функционирования советской экономики медиаторами, склонными «входить в положение» своих подчиненных. Они постепенно становились влиятельной группой, которая встраивалась в отраслевую ведомственную вертикаль. Даже в условиях отсутствия экономической эффективности советская модель имела политическую необходимость постоянного воспроизводства трудовых коллективов, выстраивающих эту полезную медиаторскую функцию. В конечном итоге моральная экономия трудового коллектива предопределяла разноуровневые системные явления – цеховщину, корпоративность и ведомственность. Усиление трудовых коллективов и цеховых руководителей вело к патерналистским внутриколлективным межличностным связям, которые давали возможность коллективу при необходимости политически мобилизоваться целиком через свою технологическую и административную иерархию и играть важную роль в различных отношениях вертикальной ведомственности.

Олег Хархордин был одним из первых, кто посмотрел на советский коллективизм не только как на идеологию или совокупность идей, а как на определенную теорию и практику производства и воспроизводства личности[573]. Опираясь на идеи позднего Мишеля Фуко с его вниманием к идее западнохристианской заботы верующего о себе и своей душе[574], Хархордин выделил две группы практик самопознания и самоформирования. Приватно-исповедальным практикам западного христианства противопоставлены публично-обличительные православные практики, в которых член религиозной общины узнавал себя в оценке или описании окружающей его референтной группы. Хархордин утверждал, что российской религиозной культуре были присущи восточнохристианские практики производства личности, которые большевики, опираясь на собственные педагогические подходы, развили в невиданных доселе масштабах. С точки зрения исследователя, советский коллектив, рассматриваемый советскими психологами как один из естественных уровней социальности человека, на самом деле представлял собой звено гигантской сети социальных «машин» по производству социалистической личности.

Мысль Хархордина достаточно амбициозна, чтобы выводить из системы риторических и педагогических приемов середины 1920‑х годов реальный проект переустройства человека, осуществлявшийся большую часть XX века. Правда, он и сам признавал в другом тексте, что его задача заключалась только в создании интеллектуальной генеалогии коллективистских практик[575], в то время как увязывание их с действительностью, в том числе сколько-нибудь приблизительно количественное, – это уже задача историков. Я полагаю, что проблема предложенной Хархординым схемы в абсолютизации роли языковых и сознательно-социализирующих практик. Воспроизводство личности – это чрезвычайно сложный процесс, который только отчасти или до какой-то степени является сознательным (посредством осознанных усилий семьи, школы, армии, государства и прочих институтов). Соответственно, коллективистские советские практики недостаточно исследовать интеллектуально как практики заботы или размышления о себе, а нужно заземлить как повседневные экономические или политические взаимодействия.

Для начала я приблизительно размечу хронологию советского коллективизма. На материалах газеты «Правда» мной был проведен небольшой контент-анализ по сочетанию «трудовой коллектив». Поисковая система ИВИС нашла за весь советский период «Правды» 1337 страниц газеты, на которых хотя бы раз употреблялся «трудовой коллектив». При этом на период 01.01.1980–31.12.1991 приходилось 1044 страницы, а еще 278 (из них 192 страницы на вторую половину десятилетия) на 01.01.1970–31.12.1979. На весь предшествующий период «Правды» (22.04.1912–31.12.1969) приходилось всего 15 страниц со словосочетанием «трудовой коллектив». Схожая пропорция наблюдалась и с употреблением наиболее близкого по значению сочетания «производственный коллектив»: 250 страниц за весь советский период, из которых 120 приходилось на 1970‑е годы, а еще 86 на 1980‑е.

Наиболее показательные результаты были получены по слову «коллектив». За весь советский период система нашла 9298 страниц, причем наиболее часто такие страницы встречались в выпусках «Правды» за 1917 и 1983 годы. При этом в 1912–1953 годах нашлось 1111 страниц, в 1953–1959 – 509 страниц, в 1960–1969 – 1325 страниц, в 1970–1979 – 2796 страниц и, наконец, в 1980–1991 – 3609 страниц с употреблением коллектива. Таким образом, за вычетом 1917 года можно говорить о трех качественных периодах частотного употребления «коллектива» в главной советской газете: 1) умеренный интерес примерно до конца 1950‑х годов; 2) устойчивый рост встречаемости с начала 1960‑х и до середины 1970‑х годов; 3) взрывной рост частотности выражений со словом «коллектив» со второй половины 1970‑х годов и до конца советской эпохи. Эта периодизация задает нам рамки и требует дальнейшего содержательного раскрытия.

Одним из оснований Хархордина для отождествления православных публично-обличительных практик и советских коллективистских подходов к личности являются сочинения Антона Макаренко и некоторых других будущих советских классиков педагогики и педологии, обобщавшие их опыт 1920–1930‑х годов. Однако последовавшая теория и практика сталинизма, богатая на коллективное обличение, мало повлияли на артикуляцию коллектива. Изучавший эволюцию понятий советского политического языка Александр Бикбов отмечал, что сталинистский язык был сконструирован вокруг лексем масс и противостоящих друг другу классов[576]. Соответственно, большинство социальных явлений того времени рассматривались в манихейском контексте внутренней борьбы социальных тенденций, поиске правильного места в этой борьбе и выявлении врагов. За исключением, может быть, сферы детской педагогики, объединенным неантагонистическими интересами коллективам в сталинистской действительности непрерывной борьбы просто не было места. До определенной степени это подтверждает и непростая биография самого беспартийного Макаренко, который существовал в полузакрытой системе НКВД, не всегда встречая понимание своей деятельности у руководителей партии и государства. В 1930‑х годах в советском дискурсе идея коллектива – это скорее какой-то отдельный пример, героический образец, а не система производства личностей и общества.

После войны в ходе постепенной демобилизации советского общества происходила и нормализация идеи коллектива. Одной из первых социальных наук, где коллективы перестали быть единичными и вышли за пределы детской педагогики, стало право. Так, в середине и конце 1940‑х годов советский юрист Сергей Братусь развивал теорию трудового коллектива в гражданском праве. По его мнению, именно трудовые коллективы предприятий и организаций в советской экономической и юридической практике были субъектами гражданского права и аналогами юридических лиц буржуазного права[577]. Но чем являлись коллективы помимо правовой формы – остается непонятным. Похожую формулировку мы встречаем и в первом издании Большой советской энциклопедии (1926–1947), в котором коллектив «обозначает признанного государством носителя государственной или колхозно-кооперативной собственности»[578]. Своих свойств у коллектива еще не было, это просто интерпелляция государством.

Подробнее остановимся на используемом мной подходе Александра Бикбова, который первым осуществил исследование сетки понятий советского социального и политического языка[579]. Бикбов спорил с популярным представлением[580], что советский и особенно позднесоветский язык невозможно воспринимать содержательно, так как это словесная эквилибристика обоснований гирляндами цитат и концепций текущих интересов Советского государства. С его точки зрения, для отслеживания трендов движения советских понятий их нужно рассматривать не поодиночке, а как своего рода силовое поле, в котором каждое из понятий связано с несколькими другими и образует семантический узел. Таким образом, каждое историческое понятие, в том числе и советское, – это ассоциативный ряд, который в ходе исторического развития плавно переходил от исходного значения к родственному и вплоть до противоположного. История понятия для Бикбова становилась сменой силовых полей в языке и сменой понятийных узлов в силовых полях. По этой смене мы можем судить о переменах уже не только в языке, но и в обществе.

Бикбов отмечал, что вместе с оттепелью и критикой культа личности Сталина в советском языке происходил семантический сдвиг. Будучи ориентированным на поиск врага и мобилизацию, язык классовой борьбы постепенно сходил на нет, сменяясь доктриной мирного сосуществования. Противостояние с капиталистическим миром на дискурсивном уровне было переведено в основном в плоскость экономических достижений, одним из критериев которых было личное потребление на душу населения. Этот критерий открыл молодой советской социологии дорогу к изучению социалистической личности, ее труда, досуга и быта, а заново институционализированной советской психологии позволил заняться вопросами формирования личности при социализме. Такие либерально настроенные молодые социологи, как И. Кон, В. Ядов, А. Здравомыслов, формировались как исследователи, разрабатывая проблемное поле социалистической личности.

Легализация наук, ставящих в фокус своего внимания личность, сопровождалась, как писал Бикбов, дискурсивным отступлением формулы советских классов – рабочего класса, колхозного крестьянства и межклассовой прослойки интеллигенции[581]. Эта формула продолжала быть в ходу, но аналитически она, видимо, уже мало удовлетворяла советских лидеров. В 1930–1940‑х годах сталинской Коммунистической партии, чтобы разбираться в обществе и его понимать, было достаточно классово ориентированной исторической науки, в то время как постсталинское руководство уже посчитало нужным усложнить картину мира социологией и психологией. То есть признало, что в советском обществе происходило что-то помимо партийных программ и законов исторического материализма и это «что-то» нужно было специальным образом изучать.

В этой связи обратим внимание, что во втором издании Большой советской энциклопедии (1950–1958) коллектив – это уже «объединение лиц, связанных совместной работой, общими интересами и целями»[582]. Точно такое же определение дал Словарь современного русского литературного языка, изданный в 1956 году[583]. Вторым значением он обозначал людей, связанных совместной работой в одной организации. В этих определениях исчезала интерпелляция государства. Коллектив превращался в социальный феномен людей, объединенных преимущественно трудом и организационной принадлежностью.

Ил. 1. Кадр из фильма «Премия» (1974): запечатлено заседание парткома строительного треста, на котором идет обсуждение плана и премий коллективу. Режиссер-постановщик – Сергей Микаэлян, главный оператор – Владимир Чумак

Хархордин отмечал, что Хрущев, апеллируя к ленинским нормам, начал кампанию по коллективизации жизни, которая продолжалась до середины 1960‑х годов и должна была возродить в советских людях энтузиазм времен революции и «военного коммунизма»[584]. В числе хрущевских преобразований можно назвать коллективизацию премиальной части зарплат (размер индивидуальной премии рабочего стал зависеть от коллективного выполнения плана), коллективные собрания с целью порицания прогульщиков и лентяев, товарищеские суды по месту работы и месту жительства, а также систему добровольных народных дружин. После 1964 года практики хрущевского коллективистского наступления остались, но рутинизировались и обрели характер общественной нормы. Для нашего исследования важно, что на языковом и понятийном уровне они, кажется, не оставили особых следов. Это указывал и Бикбов, для которого основной новацией оттепельного семантического сдвига была реабилитация понятия личности, а коллектив выступал как консервативная дополнительная лексема в дихотомии личность–коллектив.

Использование в научных и идеологических работах лексемы «личность» имплицитно подрывало официальное представление о советском обществе как о все еще классовом обществе, хотя эти классы и находились в политическом союзе. Поскольку возможно было говорить о социалистической личности вообще, то подразумевалось, что советское общество более-менее гомогенно и не нуждалось в дальнейшей дифференциации. При этом 1960–1970‑е годы – это время расцвета советских «конкретных» социологических исследований, в которых общество в технических целях неограниченно дифференцировалось на почти бесчисленные отраслевые и профессиональные группы[585]. Допустимость и возможность безграничной дифференциации подчеркивали однородность советского общества в смысле «истинных» историко-материалистических классовых форм. Конституция 1977 года выразила эту однородность в политической формуле единого советского народа.

Похожим на социологию образом дело обстояло и в позднесоветской психологии. У последней было два корня: теоретический деятельностный подход Л. С. Выготского и А. Н. Леонтьева и более практическая школа, ориентированная на вопросы педагогики и дефектологии (для удобства можно связать ее с именем глорифицированного к тому времени Макаренко). Если первое направление было серьезно погружено в философскую проблематику и работало, например, с вопросами происхождения мышления, то второе сосредоточивалось на непосредственном воспитании человека и в этом смысле смыкалось с идеологическими задачами советской системы.

Ил. 2. Кадр из диафильма «Трудовые коллективы» (1983). Автор фильма – Н. Орлова, художник-оформитель – Е. Лехт. Источник: https://diafilmy.su/1387-trudovye-kollektivy.html

В 1960–1970‑х годах, когда советская психология также обратилась к тематике личности, удачной идеей, способной объединить теоретическую глубину деятельностного подхода с практическими задачами педагогики и инженерной психологии, стала концепция малых групп как кузниц личности. В этом направлении развивалось поле советской социальной психологии в лице Б. Г. Ананьева, Г. М. Андреевой, А. А. Бодалева, А. В. Петровского. Наконец, в 1979 году группа психологов под руководством А. В. Петровского разработала «стратометрическую концепцию коллектива»[586], которая была оценена в советской науке как прорыв. Петровский и его коллеги полагали, что каждый коллектив имел многослойную структуру, которая состояла из нескольких слоев или страт взаимодействия. Ядром коллектива являлась общая деятельность, основанная на принятии группой единых целей.

В начале 1970‑х годов семантические узлы личность–коллектив начали менять силовое поле советского языка и в политической плоскости. Я полагаю, что это было связано с деятельностью философа и социолога Н. И. Лапина. В начале 1970‑х годов Лапин некоторое время руководил академическим Институтом конкретных социальных исследований, а уже в перестроечное время возглавлял Институт философии АН СССР, то есть был частью советского интеллектуального истеблишмента. В 1968–1973 годах группа социологов под его руководством изучала «соотношения планируемых и спонтанных процессов в социальной организации промышленных предприятий»[587]. Итогом этой работы стала «концепция социальной организации предприятия (и его трудового коллектива) как системы социальных групп, возникающей на стыке системы рабочих мест и социально-профессиональной структуры общества». Печатного оформления этой концепции в публичном доступе, видимо, не существует (сам Лапин писал, что по итогам исследования в Совет министров СССР была направлена аналитическая записка, следы которой теряются), но зато обогащенный работой Н. И. Лапин пишет развернутую статью по термину «коллектив» для третьего издания Большой советской энциклопедии (1969–1978).

В ней автор называл коллектив одной «из важнейших ячеек социалистического общества» и «относительно компактной социальной группой, объединяющей людей, занятых решением конкретной общественной задачи»[588]. То есть из эпифеномена первого издания БЭС и малозначимого феномена второго издания коллектив перешел в разряд системообразующих явлений, которое по значимости оставило позади семью (так как оригинальный афоризм Маркса про ячейку общества был посвящен ей). В зависимости от вида деятельности Лапин различал трудовые, учебные, военные, бытовые и прочие коллективы, но основное место в обществе он отводил трудовым и особенно производственным. Существующие в Советском Союзе коллективы двигались к своим зрелым коммунистическим формам, а их функция носила двоякий характер: во-первых, решение задачи, ради которой собирался коллектив, а во-вторых, воспитание индивидов так, чтобы их интересы и интересы общества сочетались. Структура любого коллектива определялась его задачами, но в качестве примера ступеней многоступенчатого коллектива автор приводил бригаду, цех и завод.

Ил. 3. Кадр из диафильма «Трудовые коллективы» (1983). Автор фильма – Н. Орлова, художник-оформитель – Е. Лехт. Источник: https://diafilmy.su/1387-trudovye-kollektivy.html

Первичным уровнем коллектива Лапин считал малую группу и в написанной им же статье о малой группе относил этот феномен к области социальной психологии, считая ее простейшим видом социальной группы. Именно на таком элементарном уровне взаимодействия в советском обществе начинала формироваться специфическая социальность: «При социализме коллективистские отношения сотрудничества и взаимной помощи… превращают М. г. в сфере труда в первичные трудовые коллективы, где непосредственно сочетаются интересы общества, коллектива и личности»[589]. Статью о коллективах Лапин завершал политическим указанием, что именно в коллективах играли важную роль ячейки массовых организаций – партии, комсомола, профсоюза и др.

Эти идеи не остались результатом индивидуального мышления Лапина, а со второй половины 1970‑х годов начали имплементироваться в советское законодательство и реформистскую политическую практику. Так, в описывающей устройство СССР первой главе Конституции 1977 года вслед за общественными организациями страны упоминались трудовые коллективы, которые «участвуют в обсуждении и решении общественных и государственных дел…»[590]. Далее, в 1983 году был принят Закон о трудовых коллективах, в котором трудовой коллектив уже назывался «основной ячейкой социалистического общества», а исходным источником власти на предприятии объявлялось собрание трудового коллектива[591]. В 1987 году в силу вступил Закон о государственном предприятии, для которого трудовой коллектив на правах «хозяина общенародной собственности» был основным субъектом вводимого на предприятиях самоуправления и выборности руководителей всех уровней – от бригадира до директора завода[592]. Наконец, даже законы о начале приватизации в РСФСР и РФ не сомневались в существовании трудовых коллективов. Они содержали указание, что решение о формах акционирования предприятия может принимать только трудовой коллектив[593].

Таким образом, в СССР идея коллектива, бывшая плодом преимущественно педагогических и утопических исканий отдельных энтузиастов постреволюционных лет, постепенно стала предметом интереса заново утвердившихся социальных наук позднесоветского времени. При этом эта интенция развивалась в понятийной связке личность–коллектив. Начиная с 1970‑х годов коллективы, особенно промышленные трудовые коллективы, виделись уже реально существующим уровнем социальности, более того, основным звеном социальной организации и стратификации советского общества. Наконец, в 1980‑х годах трудовые коллективы советских предприятий превратились в основные социальные субъекты и объекты приложения реформистских усилий правительства.

Проявление трудовых коллективов в ходе приватизации

До сих пор мы рассматривали выработку понятия «трудового коллектива» и использование его для обозначения работников промышленных предприятий сверху. Перейдем к использованию этого понятия в качестве способа самоидентификации снизу и тем практикам, которые этот процесс сопровождали.

Как описание политического субъекта, а не только как идеологическое и правовое понятие трудовой коллектив используется на излете перестройки, когда рабочие отдельных отраслей промышленности активно участвовали в политике страны. Можно вспомнить протестные шахтерские коллективы Кузбасса, Донбасса и Воркуты[594], а также инспирированные сверху в противовес народным фронтам лоялистские интердвижения (преимущественно коллективы машиностроителей). Пожалуй, самым оригинальным подобным политическим союзом был Объединенный совет трудовых коллективов Тирасполя (ОСТК), который сформировался в 1989 году как собрание директоров и представителей от предприятий города, а пару лет спустя стал стороной гражданской войны и повивальной бабкой приднестровской непризнанной государственности[595].

Этот и другие похожие сюжеты несли в себе слишком мощный заряд политической борьбы и канализировали слишком много общественных интересов, чтобы в них можно было спокойно изучать только советские фабрично-заводские общности. Поэтому для целей исследования я обращаюсь сразу к следующему этапу существования трудовых коллективов – их выступлениям в ходе борьбы за приватизацию и деприватизацию предприятий в России 1990‑х годов и тому, как эти выступления высвечивали социальную структуру постсоветской промышленности.

Российская приватизация мыслилась как способ уйти от административных отношений в экономике, заменить их на рыночные и тем самым повысить эффективность функционирования предприятий. В ее основе лежало идеологическое убеждение руководителей государства, что достаточно отпустить цены, а также снять предприятия с государственного баланса, чтобы рыночные отношения заработали[596].

На практике советские экономические и социальные формы вели себя иначе, чем от них ожидали технократы из правительства Е. Гайдара. На сплошную приватизацию, свободное ценообразование и попытку создать в стране структурную безработицу бывшие советские предприятия ответили пакетом контрмер: перешли на бартер, отказались платить поставщикам, перевели работников в отпуска. Апеллируя к интересам трудовых коллективов, они отказывались переходить к сплошным увольнениям[597].

Экономист Владимир Полтерович назвал происходящее в России в 1992–1993 годах «битвой правительства с трудовыми коллективами»[598]. Сталкивались два принципиально разных подхода к промышленности: правительство Гайдара пыталось изменить принципы ее функционирования, заставить предприятия сократить издержки и начать работать на рынок, в то время как «красные директора» старались в первую очередь физически сохранить свои производственные мощности и трудовые коллективы, переждать кризис, законсервировав производство до лучших времен.

Дело в том, что советское промышленное предприятие даже на уровне структуры своего управления было не приспособлено к рыночной логике. Британский промышленный социолог Саймон Кларк, в 1990‑х годах работавший с крупными российскими предприятиями, отмечал, что в советской индустриальной иерархии вторым человеком на заводе после директора всегда был либо его заместитель по производству, либо главный инженер. То есть главным было поддержание самого процесса производства, а реализацией продукции занималось государство[599]. Рыночные реформы перевернули эту ситуацию, советский индустриальный менеджмент оказался в ситуации рыбы, из аквариума которой вылили воду и предложили выживать самостоятельно.

Катастрофическая внешняя конъюнктура рынка и постсоветского государства дополнялась роспуском советской системы «треугольника» (партия, профсоюз, администрация) внутри предприятий, которая балансировала единоличную директорскую власть. Таким образом, приватизация одновременно дала директорскому корпусу новые возможности, которые можно было путем различных микрополитических стратегий конвертировать в отношения собственности[600].

Экономист Станислав Меньшиков отмечал, что, как оказалось, новые собственники в массе не были заинтересованы в реинвестировании прибыли в свои мощности. Он связал такое хищническое поведение с механизмом проведения российской приватизации. Поскольку собственникам предприятия доставались по заниженным в разы ценам, то их наиболее экономически рациональное поведение состояло в том, чтобы либо выжать максимум продукции из старого оборудования, после чего продать предприятие, либо вложить минимум средств, увеличить рыночную стоимость предприятия и также перепродать его[601]. Спекуляции вокруг приватизированных предприятий обошлись России в половину промышленного потенциала страны, утраченную в годы реформ[602].

В итоге вторая половина 1990‑х годов отмечена увеличением протестов работников приватизируемых предприятий. На 1996–1997 годы приходился всплеск стачечной активности[603], а в 1998–1999 годах при уменьшении общего количества забастовок выросло число захваченных своими трудовыми коллективами предприятий[604]. В своем диссертационном исследовании[605] я подробно изучил четыре случая захватных стачек предприятий от имени трудовых коллективов в 1998–1999 годах. Речь идет о Выборгском целлюлозно-бумажном комбинате (ВЦБК), Комбинате цветной печати в Санкт-Петербурге (КЦП, бывшая Императорская карточная фабрика), Ленинградском металлическом заводе (ЛМЗ) и Ясногорском машиностроительном заводе (ЯМЗ). Это довольно радикальные случаи, которые, однако, позволяют прояснить норму и структуру социальных и производственных отношений в те годы.

С моей точки зрения, постсоветская мобилизация трудовых коллективов имела четыре особенности. Во-первых, захватные стачки произошли в условиях либо банкротства предприятий, либо подозрений в сознательном доведении заводов до этого состояния их директорами или собственниками. Во-вторых, бросается в глаза пестрота использованных работниками для протеста организационных форм. Проводились конференции трудового коллектива, учреждались стачечные комитеты, профсоюзы, советы трудового коллектива, женские советы и даже советы ветеранов войны и труда. Но все эти формы функционировали от имени трудового коллектива, само это понятие регулярно использовалось бунтовавшими работниками.

В-третьих, физическим пространством борьбы была территория предприятий. В первую очередь стачечники стремились физически вывести собственников, директоров и работников заводских администраций за территорию завода. После чего рабочие дружины брали под охрану основные машины и прочее оборудование, а также склады с продукцией. Главным страхом трудовых коллективов была утрата оборудования, которая не позволила бы запустить производство.

Наконец, в-четвертых, захватная стачка не несла в себе обычного для классовых конфликтов напряжения между технологической иерархией фабрики (рабочие, специалисты, линейные и цеховые руководители, администрация) и политической иерархией протеста (молчаливые симпатизанты движения, активисты, лидеры протеста). Наоборот, мобилизация коллективов, как правило, шла по естественным технологическим каналам заводской иерархии. То есть линейные и цеховые руководители, технические специалисты мобилизовывали либо примыкали к подчиненным им рабочим, после чего возглавляли создающиеся для оформления уже действующего протеста структуры вроде профсоюза или совета (СТК).

Соответственно, привычная для классовых схем фигура авторитетного рабочего, который организовал и возглавил движение в цехах, редка в рассмотренных захватных стачках (хотя и присутствует, например, на ЯМЗ). Наиболее распространенный типаж рабочего лидера в этих ситуациях – это технический специалист (ВЦБК) или цеховой руководитель, зачастую имевший опыт общественной работы в партийной или комсомольской ячейке в советское время (КЦП, ЛМЗ). В ходе протеста этот союз рабочих, специалистов и линейных/цеховых руководителей оттеснял собственника/директора, после чего замещал руководство предприятия людьми из числа лояльных себе представителей администрации. Далее завод продолжал работать или, по крайней мере, воспроизводить свою социальную инфраструктуру, а лидеры профсоюза/СТК вели политические баталии за деприватизацию предприятия уже в судах и на площадях городов.

Эта ситуация мобилизации работников постсоветских промышленных предприятий как единого социального целого, как ей и предписывает советская доктрина трудового коллектива (разделения внутри носят технологический, а не социальный характер), требует осмысления. Почему трудовые коллективы проявляют себя в момент агонии советской экономической системы и становления рыночной?

Рассуждая о способах соотнесения социальных феноменов и ухватывающей их мысли, Маркс во введении к Grundrisse сформулировал яркий афоризм: «Анатомия человека – ключ к анатомии обезьяны»[606]. Это означает, что сущностные черты какого-либо явления лучше всего видны в его наиболее развитых формах, в то время как на предшествующей стадии эти черты могут затеняться иными, не относящимися к ним тенденциями и формами[607].

Непредвиденные социальные последствия функционирования экономики советского типа в виде трудовых коллективов не могли прямо проявить себя в позднем СССР, так как сосуществовали с основной и чрезвычайно тяжеловесной экономической системой – директивным центральным планом, с одной стороны, и воспроизводством партийно-государственных институтов, с другой (и, соответственно, были поздно замечены социальными исследователями). Существование трудовых коллективов проявлялось скорее как косвенное и пассивное влияние на основные экономические тенденции, о чем будет сказано ниже.

Промышленные социологи марксистского толка Майкл Буравой и Саймон Кларк, изучавшие трансформацию режимов труда и производства на российских предприятиях в ходе рыночных преобразований, сходятся в том, что сплошная приватизация и шоковая терапия не привели к существенным изменениям в отношениях найма и управления производством. В марксистских терминах это означает, что подчинение труда капиталу на старых фабриках, по крайней мере до середины нулевых годов, оставалось формальным, а не реальным. Буравой называет такую систему торговым капитализмом[608], Кларк – советской формой капитализма[609]. Главное для нас в этом тезисе – что постсоветские фабрики и заводы еще некоторое время после крушения СССР производили не капиталистическую рабочую силу, пролетариат, а советский трудовой коллектив. Что, в свою очередь, дало возможность разглядеть его в выступлениях конца 1990‑х годов.

Производство коллектива на советском рабочем месте

В завершающей части главы я попытаюсь вывести трудовой коллектив из особенностей организации рабочего места в советской промышленности, ответить, к каким последствиям в экономике приводила эта новая советская социальность и почему она стала заметна только в позднем СССР. В своих рассуждениях я опираюсь как на литературу по истории советского труда и экономики, так и на собственное исследование микрополитики производства на Выборгском целлюлозно-бумажном заводе в 1982–1990 годах, проведенное на материалах заводской администрации и первичной партийной организации[610].

Что такое любой советский завод? Это машины, это склады, это люди. Производственные цеха и цеха вспомогательные. Это находящаяся на балансе поддерживаемая социальная инфраструктура – детские сады, дома творчества, иногда школы и стадионы. В небольших поселениях это элементы городской инфраструктуры – ТЭЦ, водопровод, тепло– и энергосети. Это то, что можно обозначить как материальное проявление ведомственности, создающее наряду с этим особую социальную ткань.

Вместе с тем советский завод, в отличие от капиталистической фирмы, имел очень слабое, если не сказать призрачное, правовое измерение – юридическое лицо. Зато в советском контексте у предприятия было иное, более важное, виртуальное тело – политическое. Фабрики и заводы были резервуарами рабочего класса, от имени которого Коммунистическая партия правила в государстве и наиболее организованной частью которого считала себя. Каждое промышленное предприятие имело ячейку партии и других общественных организаций, служивших приводными ремнями коммунистической политики, – комсомола, профсоюзов и пр. Эти организации вместе с директором и его администрацией фактически осуществляли властный триумвират (в историографии – «треугольник»[611]) на производстве.

Подчеркну, что, хотя партия, профсоюз и комсомол должны были помогать администрации добиваться плановых показателей, первоочередные их задачи были иными. Так, профсоюзы отслеживали социальное обеспечение рабочих, а партия и комсомол должны были мониторить общественные настроения, увеличивать число членов, участвовать в организации выборов и других ритуалов политической лояльности на подведомственной территории, а также проводить выбраковку потенциальных политических кадров. Эти организации самим фактом своей работы и равнозначного к администрации положения деформировали систему заводских иерархий.

Классическое капиталистическое промышленное предприятие имеет два параллельных, но сопряженных уровня иерархии, организованных по обладанию властью и знанием. Первый уровень упрощенно можно представить как рабочие – менеджмент – собственник, а второй как рабочие – технологи – инженеры – ученые (в наукоемких отраслях). Советская экономика с ее интересом к фордистско-тейлористским схемам управления трудом и импортом дизайна предприятий в годы индустриализации из США в целом воспроизвела эти иерархии, но политический характер СССР их ощутимо дополнил и качественно изменил.

Прежде всего, это касалось Коммунистической партии и ее двойственного положения на производстве. С одной стороны, партия, будучи проводником к власти-знанию, объединяла в себе начальников и специалистов разных уровней. С другой – партия должна была быть отрядом рабочего класса, поэтому у рабочих заводских цехов существовал негласный приоритет при приеме в коммунисты. Численность КПСС на протяжении советского периода возрастала, но для 1970–1980‑х годов на основании документов первичных партийных организаций нескольких крупных предприятий Ленинградской и Тюменской областей у меня сложилось впечатление, что доля членов КПСС на заводах колебалась в районе 15% работников. От четверти до половины этих процентов должны были составлять рабочие производственных цехов. Например, в 1983 году на Выборгском ЦБЗ считалась неудовлетворительной работа партийного цехового комитета, если в каком-то цехе членами партии были менее 10% рабочих[612].

Компромисс между представительством в партии начальников, специалистов и рабочих проявлялся в составе парткома. Он являлся партийным мозгом предприятия числом в 10–15 человек, среди которых были директор завода, главный инженер, руководители партийной, комсомольской и профсоюзной организаций, те начальники цехов и отделов, что были членами партии, а также несколько наиболее политически лояльных и авторитетных рабочих. Таким образом, параллельно административной и технологической иерархии предприятия существовала и политическая иерархия (беспартийные – члены партии – руководители цеховых комитетов – члены парткома). Положение человека в политической иерархии могло менять его положение в иерархии административной. Позиция авторитетного рабочего, члена парткома, могла быть более сильной, чем позиция его беспартийного мастера, а в особо драматических случаях и начальника цеха.

Дополнительное напряжение этих иерархий вызывалось сложной композицией рабочей силы фабрик и заводов. Рабочие различались по гендеру, семейному положению, уровню квалификации и образования, своим жизненным приоритетам. Настоящим бичом советской промышленности еще с индустриализации была высокая текучка рабочей силы. Даже в начале 1980‑х годов на предприятиях с устаревшим оборудованием (и, соответственно, плохими условиями для получения премий) она могла достигать 15–20% всего персонала в год[613]. Соответственно, удержание рабочих на предприятии становилось важной социальной задачей и администрации, и партии.

Большая текучка рабочей силы и постоянная борьба с ней на уровне отдельного предприятия были проявлением действия системообразующего фактора советской экономики – дефицита рабочей силы. Всю совокупность экономических тенденций в плановой экономике мы можем разделить на два больших класса: активные, сознательные тенденции и пассивные, подводные. Примером активных тенденций была вертикальная деятельность центральных плановых органов, министерств и ведомств, а также сопровождавший ее процесс торга или переговоров (bargaining)[614] между отдельными предприятиями и объединениями о контрольных цифрах экономических планов. Дефицит рабочей силы – это пример подводной тенденции второго порядка в советской экономике, вызванной петлей ошибок плановых расчетов и недостатков планового механизма.

Неритмичность поставок сырья между предприятиями при календарном административном контроле над выполнением плана вызывала в социалистических экономиках общий дефицит. Янош Корнаи описал, как реакцией директоров предприятий на дефицит был неформальный сговор между собой помимо планового механизма, а также раздувание вспомогательных хозяйств и цехов, которые должны были снизить зависимость отдельного предприятия от продуктов его смежников[615]. Эта политика требовала дополнительной рабочей силы. Кроме того, в краткосрочной перспективе у советских директоров оставался еще один инструмент – штурмовщина. Рано или поздно ресурсы поступали на предприятие, а сроки сдачи плана уже горели. Поэтому нужно было мобилизовать максимальное количество рабочих рук, чтобы произвести максимально возможное количество продукции в сжатые сроки и тем самым выполнить годовой план.

В итоге каждое советское предприятие имело или было заинтересовано в чуть большем штате сотрудников, чем ему предписывал план. Таким образом, вместе советские предприятия требовали больше рабочих рук, чем страна могла дать. Несмотря на то что явление дефицита труда отмечено еще во время индустриализации[616], до поры он был относительным. Однако примерно к 1970‑м годам людские ресурсы деревни по большей части оказывались исчерпанными, а рождаемость в большинстве республик упала до уровня простого воспроизводства. В Российском государственном архиве Новейшей истории я обнаружил экспертный доклад «О комплексных мерах по повышению эффективности планирования и ускорению научно-технического прогресса». В 1979 году этот аналитический документ был подготовлен комиссией, состоящей из крупнейших советских администраторов, экономистов и обществоведов, для председателя Совета министров СССР Н. А. Тихонова. По их данным, общее количество незанятых рабочих мест в советской экономике составляло 5 миллионов, из которых 2–2,5 миллиона были завышены предприятиями по сравнению с планом[617].

При общей советской рабочей силе в 181 миллион человек в 1980 году[618], цифра из доклада могла составлять в относительных числах 3 и 1,5% рабочей силы соответственно. Это небольшие экономические порядки, но, видимо, систематичность такого завышения количества рабочих структурировала политику найма и увольнений. Дефицит рабочей силы в советской промышленности в целом и одновременно ее избыток на отдельном предприятии (при острой заинтересованности администрации предприятия в этом избытке) определяли отношение рабочих к своему труду и своему рабочему месту. Исследователи отмечали, что советские рабочие могли до довольно высокой степени индивидуально контролировать процесс своего труда – за счет «текучки», прогулов, алкоголизма на рабочем месте и вне его, плохой дисциплины труда и т. д.[619]

В «застойные» годы к способам удержать рабочую силу на предприятии помимо высокого индивидуального контроля рабочего над процессом труда добавилась растущая социальная нагрузка заводов. Начавшаяся в 1965–1967 годах реформа Либермана–Косыгина предоставила прибыльным предприятиям стимулирующие фонды, которые тратились на улучшение воспроизводства рабочей силы – жилье для рабочих и специалистов, образовательные программы, социальную инфраструктуру[620]. Новая инфраструктура, которой пользовались все работники, создавала дополнительные системы социального взаимодействия. Так появлялись советы домов, школьные классы, родительские собрания или дворовые сообщества, искажавшие или усложнявшие внутризаводские иерархии. В итоге очевидные тенденции к формированию более запутанных социальных отношений на предприятии и в среде рабочих коллективов расширяли социальное пространство ведомственности в позднесоветский период.

Косыгинская реформа зафиксировала, что системные разломы в плановой экономике проходили не внутри отдельного предприятия, а уровнем выше – там, где вертикально согласовывались интересы отдельных предприятий, ведомств, министерств, там, где распределялись капиталовложения. Последнее обстоятельство позволяет понять, почему заводским руководителям линейного и среднего уровня (бригадиры, мастера, начальники цехов) было бесполезно требовать от своих подчиненных работать эффективнее. Если проблема была в неритмичности поставок сырья или устаревшем оборудовании, то идеологические кампании по мотивированию к труду были заведомо бесполезны. Это, по-видимому, объясняет неуспех позднесоветских кампаний по созданию ударных бригад или бригад коммунистического труда. Их провал особенно заметен на контрасте со стахановскими бригадами, которые успешно разрушали внутрицеховую солидарность 1930‑х годов и позволяли руководителям извлекать прибавочный труд из заводских соревнований[621].

Получалось, что рабочие не видели в линейных и цеховых руководителях своих классовых противников, а эти руководители не спешили выполнять указания слишком политически активных директоров и представителей администрации. Тем более что политическая иерархия на заводах продолжала действовать, и начальник цеха, который вызывал недовольство (или того больше забастовку!) рабочих, мог быстро лишиться своей позиции[622]. Более того, такая судьба могла постигнуть и недостаточно чуткого директора, который не нашел общего языка с руководителями цехов или лидерами общественных организаций. Коллективная жалоба в партком или тем более в районный комитет партии служила противовесом директорской власти. Таким образом, советский завод через практики трудового коллектива производил не только продукцию, но и политическую лояльность партии и внутреннее согласие. Для внешнего наблюдателя последнее воплощалось в патерналистской фигуре заслуженного директора.

Артикулированные трудовые коллективы, реально зафиксированные в конкретных производственных и социальных отношениях, к концу советского периода все больше становились влиятельными игроками в вертикальной ведомственной системе советской редистрибуции. Такая значительная роль трудового коллектива структурировала микрополитику советского промышленного предприятия. Трудовые коллективы создавали особый автономный режим отношений на предприятиях, для которого было характерно: 1) отсутствие системных конфликтов между уровнями заводских иерархий; 2) высокий уровень индивидуального контроля рабочего над своим трудовым процессом; 3) переплетение досуга и работы, перетекающее в личное и профессиональное взаимодействие коллег. Эти специфики становились маркерами, которые психологи, социологи и философы 1960–1970‑х годов, изучавшие социализацию, труд и досуг советской личности, использовали для выведения трудового коллектива как новой советской социальности. На работе складывалась основная советская малая группа, а технологические и политические особенности заводского пространства превращали конгломерат малых групп в трудовой коллектив.

Ошибкой или идеологическим самообманом советской социальной мысли стало темпоральное размещение новой социальности. Для Н. И. Лапина и тех, кто перенес его мысль в политическую практику, трудовые коллективы были феноменами рождающегося коммунистического общества, в то время как в нашей исторической реальности они оказались социальными группами позднесоветской экономики, которые попали в кризисное положение, не успев толком оформиться. В принципе зачатки явлений, которые породили социальность трудовых коллективов, можно увидеть и до 1970‑х годов, но только косыгинская реформа и исчерпание трудовых ресурсов деревни сделали их резко видимыми.

Интересы директорского корпуса в стране коллективов

Янош Корнаи отмечал, что побудительный мотив дефицита в социалистических экономиках в конечном счете сводился к готовности директоров производить максимально возможное количество продукции[623]. Однако я полагаю, что исследователям стоит перестать видеть в советской экономике на уровне предприятий в качестве субъектов только директоров и перевести этот аргумент из области индивидуальной психологии (Корнаи пишет даже о «природных инстинктах» руководителей) в социальный феномен.

Вспомним, что в экономиках советского типа существовал ряд гомологически схожих явлений, повторявшихся в разных масштабах: цеховщина внутри предприятия, корпоративность отдельного предприятия и ведомственность на отраслевом уровне. Все они сводятся к тому, что экономическая единица должна воспроизводиться и для этого стягивает на себя максимальное количество возможных ресурсов. Эти явления постоянно идеологически осуждались как чуждые и случайные, но тем не менее систематически повторялись. Что стояло за таким систематическим партикулярным интересом в системе, которая не подразумевала вознаграждения за накопление богатства?

Я полагаю, что в основе как цеховщины, так и ведомственности всех уровней стояла необходимость для руководителей соблюдать, говоря словами Эдварда Томпсона[624], моральную экономию советских трудовых коллективов, то есть любой ценой поддерживать существующие социально-экономические единицы и производство, которое их обеспечивало.

Необходимость соблюдения этой моральной экономии носила политический характер. Косыгинская реформа продемонстрировала, что даже убыточное советское промышленное предприятие практически невозможно было закрыть. Во-первых, убыточная фабрика тоже что-то производила, и ее закрытие только усиливало дефицит в экономике. Во-вторых, и это более важно, в таком случае политические организации убыточного предприятия становились недовольными и могли жаловаться своим партийным и административным патронам, что потенциально приводило к недопустимому в советской системе политическому конфликту. Соответственно, лучший возможный сценарий в этих условиях – внести предприятие или его отдельные цеха в списки на модернизацию и ждать планового обновления сверху.

Эта системная рациональность подпитывала низовую цеховщину и вертикальную ведомственность. Подобную разделяемую большинством руководителей логику можно проследить от уровня цеха до отраслевых лоббистов, каждый из которых в свое время прошел производственную школу и знал, как важно в своем ведомстве помимо продукции соблюдать согласие сторон. И наоборот, циничное нарушение моральной экономии трудовых коллективов в ходе приватизации предприятий в 1990‑х годах вело к открытому конфликту между цехами и заводской администрацией с мобилизацией внешних акторов.

Начиная эту главу, мы оттолкнулись от мысли Хархордина о том, что советский способ воспитания личности в коллективе наследовал восточнохристианским практикам публичного увещевания верующего. Я считаю, что отсылка к восточному христианству в данном случае не более чем удобная метафора, в то время как практическое основание советских коллективов было иным. В советской социальной мысли коллективы из утопического и педагогического субъекта постепенно к позднему СССР превратились в объединения малых групп по месту работы, а субстратом советского коллектива стал выступать труд. При этом специфика плановой экономики и организации труда – прежде всего дефицит труда – вела к тому, что непосредственно на рабочем месте в промышленности отсутствовали системные конфликты между рабочими и их непосредственными руководителями. Соответственно, социальные психологи и социологи могли легко представить такой устойчивый режим как простейшее социальное взаимодействие и первичный уровень социальности вообще.

Деконструкция советского трудового коллектива позволяет усложнить низовыми инициативами ведомственную вертикаль «министерство – главк – предприятие». Ведомственность была не только продуктом министров, начальников главков или директоров, но явлением, охватывающим обычных рабочих и их коллективы. Трудовой коллектив в восходящей институциональной иерархии административно-плановой системы мог выступать активным субъектом экономических отношений. С моей точки зрения, дискурсивно созданный позднесоветскими экспертами, учеными и политиками трудовой коллектив способствовал реальному включению низового персонала в линейную схему экономических взаимоотношений от предприятия к министерству. Артикуляция трудового коллектива не только вела к признанию значимого положения рабочих на заводах, но в целом выстраивала обратную связь при реализации конкретных экономических решений на местах. Рабочие становились серьезным фактором в определении политики директоров предприятий. В представленной аналитике вертикальные формализованные отношения, в которые историография вписывала феномен ведомственности, расширяются за счет учета практической деятельности рабочих. Советская система позволяла существовать таким политическим практикам при дискурсивном воспроизводстве понятия «трудовой коллектив», поддерживающего лояльность рабочих Коммунистической партии. На предприятиях и заводах трудовые коллективы во взаимодействии с цеховыми лидерами генерировали микрополитическую активность или после реформ 1960‑х годов надстраивали новый социальный механизм внутри предприятий, в которых они могли быть действенны и в итоге влиять на принятие решений, выбор сценария развития или политику по отношению к другим ведомствам.

Исследователи урбанизации и градостроения в СССР часто критически оценивают изучаемый феномен. Советский город нередко именуют «слободой»[626], подчеркивают, что городская форма лишь скрывала слабо дифференцированное, сельское по своей сути общество[627], что рост советских городов «не был достаточно подкреплен как экономическими возможностями, так и социальными приоритетами государства»[628]. Альтернативная точка зрения акцентирует нормальность советского города, при выраженном наборе специфических черт, определявшихся географическими факторами и экономической (индустриальной) доминантой процесса урбанизации в СССР[629]. Разумеется, помимо анализа советского города в «жестких» категориях городского хозяйства необходимо изучать и системы формирования идентичности – культурные модели и дискурсивные практики, позволявшие разнообразным социальным акторам, населявшим советский город, формировать и поддерживать определенные наборы представлений о самих себе и окружающей среде[630]. Заимствуя выражение И. Н. Стася, можно сказать, что «урбанизация в умах» не менее важна, чем урбанизация на улицах.

Вместе с тем дискурсивные практики взаимосвязаны с материальной средой, с конкретными ландшафтами, в которых конструируется та или иная культурная модель. Комбинация социально-экономического профиля, урбанистической специфики и доступа к природным ресурсам формировала особую идентичность, особую стратегию самоописания и самовосприятия индустриальных городов. Своеобразная индустриальная гордость (industrial pride), выстроенная вокруг производственного процесса или продукта, подпитывала нарративы об индустриальных городах: в промышленных районах США ведущие заводские города с гордостью именовали себя «резиновой столицей мира» (Акрон), «городом моторов» (Детройт), «стальной столицей мира» (Питтсбург), «энергетической столицей мира» (Хьюстон). Промышленный Манчестер именовался в XIX веке Коттонополисом. В СССР Березники – стараниями К. Г. Паустовского – называли себя «Республикой Химии», Прокопьевск – «Жемчужиной Кузбасса», Челябинск – «Танкоградом» (хотя первоначально это прозвище касалось только Кировского завода, эвакуированного в город в годы Великой Отечественной войны), а сегодняшняя Верхняя Пышма на официальном сайте города использует имя «Медная столица России». Иногда одни промышленные города принимали прозвища в честь других, чьи имена стали уже нарицательными: советский Горький называли «Красным Детройтом», китайский Чанчунь – «Детройтом Востока», а индийский Джамшедпур – «Питтсбургом Востока». Кроме того, масса поселений получала имена в честь тех производств, которые давали им жизнь: так в США возникли города Алкоа, Боксит, Херши, в Японии – Тойота, в Германии – Айзенхюттенштадт, в СССР – Электросталь, Энергодар, Угледар, Рудный, а Закамск близ Перми первые годы существования именовался Химградом (это название сегодня обрело вторую жизнь, будучи использованным для технополиса в Казани). На тех территориях, где распространение индустриальных колоний было плотным, эта комбинация факторов формировала особую идентичность целых регионов, создавала модель самоописания, построенную на производственно-ресурсном основании, – Урал, Донбасс, Кузбасс в Российской империи и СССР, Рур в Германии, Стальной Пояс в США, Минас-Жераис в Бразилии. Обязательным элементом такой идентичности, ее «кирпичиком» является индустриальное поселение со своим особым ландшафтом, архитектурой и структурой расселения. Это не единственный «кирпичик», поскольку сами по себе антропо-природные ландшафты не образуют смысловых единиц. В сегодняшнем мире есть локусы, объективно и в социальном, и в экономико-географическом отношении являющиеся индустриальными поселениями, но лишенные соответствующих культурных моделей, – таковы Словакия и Калужская область, превратившиеся в крупнейшие центры автомобильной промышленности Европейского союза и России соответственно, но не развившие в этой связи дискурсивные модели, сравнимые с дискурсами Детройта эры его расцвета (Motor City) или современного Вольфсбурга (Autostadt).

Доминировавшие в СССР визуальные репрезентации городского пространства от 1930‑х до 1980‑х годов демонстрируют устойчивые предпочтения в сфере градостроения – парадные издания и альбомы фотографий, в той или иной мере затрагивающие городские поселения, включают два основных блока: изображения индустриальных предприятий и изображения многоэтажного жилья, где проживают работники этих предприятий[631]. Связь между промышленными цехами и многоквартирными домами, устанавливавшаяся стараниями фотографов, вовсе не была очевидной. Чтобы дешифровать этот дискурс, необходимо изучить специфику формирования соответствующего городского ландшафта.

Большой город Новейшего времени – это не обязательно индустриальный город. Промышленный переворот и развитие крупного производства были важными факторами глобальной урбанизации XIX–XX веков, однако развитие городов обеспечивалось не только и не столько индустриальным ростом. Как замечает М. Дэвис, рост городов в странах Африки, Азии, Латинской Америки часто протекал вне прямой связи с индустриальным ростом:

По замечанию Д. Харви, «городская бедность – это в большинстве случаев изначально сельская бедность, принявшая в городской системе другую форму»[633].

Итак, индустриальная урбанизация – это по своей сути урбанизация «богатых» или, по крайней мере, «зажиточных»; индустриальные районы для быстро растущих городских поселений – это в своей основе привилегированные пространства. Однако конкретные формы расселения и размещения горожан, втянутых в индустриальный труд, были разнообразными, поскольку чрезвычайно разнообразными были сами формы организации промышленного производства. К примеру, в индустриально развитой Италии в 1933 году 3 миллиона 300 тысяч человек трудились в промышленности, но из них лишь около 240 тысяч человек проживали в 52 городах, имевших акцентированный промышленный характер, – так называемых корпоративных городах, company towns[634]. Эти-то поселения и являются основным предметом настоящей главы, основанной по преимуществу на наблюдениях за социальной географией индустриальных поселений (такая работа, невозможная еще двадцать лет назад, сегодня осуществима благодаря наличию спутниковых карт), структурой и спецификой их застройки.

Что такое корпоративный город? Л. Моррисет, автор предисловия к одной из наиболее крупных обобщающих работ по проблеме индустриального города, подчеркивает разнообразие форм этого citta del lavoro:

В своем строгом смысле феномен company town исторически восходит к западноевропейской традиции организованных промышленных «колоний», сложившейся в XIX веке и подразумевавшей социальный контроль через патернализм и веру в то, что правильная организация жизни при фабрике способна разрешить противоречия между трудом и капиталом. Вместе с тем анализ внутренней иерархии индустриального поселения не является единственным путем, позволяющим такое поселение описать. Индустриальные поселения также характеризуют через их отношение к окружающей среде, и здесь полезным является понятие анклава, наиболее эффективно разработанное на материале Латинской Америки и Африки[636].

В российской исследовательской традиции понятие company town не распространено. Часто используется понятие моногород, обозначающее поселение, в котором имеется монопольный работодатель, однако это определение не позволяет адекватно охватить все стороны феномена, к тому же имеет пейоративный оттенок. Между тем можно выделить достаточно обширный круг индустриальных городов в Российской империи XVIII–XIX веков, а для Советского Союза индустриальный, корпоративный город и вовсе стал основным инструментом урбанизации. Конечно, эти поселения более не создавались частными фирмами, однако крупные промышленные предприятия страны имели ведомственную привязку, в известной мере выводившую их за пределы юрисдикции локальных партийных и государственных органов. И. Н. Стась, говоря о противоборстве центральных учреждений и местных властей в годы нефтегазового освоения Западной Сибири, замечает, что поселения, появившиеся в этом регионе, «были не столько социалистическими, советскими или промышленными, сколько ведомственными городами»[637]. Характеристика советского города как ведомственного указывает на его анклавный характер: вертикально интегрированное ведомство здесь выступает до известной степени аналогом капиталистического предприятия, ответственного за создание индустриальной базы поселения, формируя неподконтрольный локальным городским властям привилегированный анклав.

Таким образом, можно говорить о советском индустриально-ведомственном городе: первая часть определения указывает на связь с производством, вторая – на анклавную специфику. Но почему визуальная репрезентация индустриально-ведомственного города была именно многоэтажной и многоквартирной? Чтобы ответить на этот вопрос, мы кратко проследим ход развития корпоративных промышленных городов в Западной Европе и США, специфику складывания company towns в колониальных и модернизирующихся странах, а затем рассмотрим аналогичные поселения, сформировавшиеся в условиях плановой экономики в СССР и других странах социалистического блока. Особое внимание мы уделим сравнительному анализу развития company towns в колониальном пространстве, сравнивая развитие нефтяных поселений Абадана в Иране и Баку в Советском Союзе, а также анализируя неудавшуюся попытку «экспорта» советского города за пределы плановой экономики, воплощенную в иранском городе Ариашехр.

Страны Западной Европы, первыми двинувшиеся по пути урбанизации и индустриализации, стали местом зарождения индустриально-ведомственных поселений[638]. Непосредственными предшественниками company towns были благоустроенные индустриальные коммуны, хорошо известные по легендарному Нью-Лэнарку Р. Оуэна. Эти поселения были эксклюзивными анклавами, в которых относительное благополучие обитателей (стабильная работа, высокое качество жилья и инфраструктуры) обменивалось на контроль и иерархию, ориентированные на предотвращение конфликтов и «воспитание» из рабочих образцовых граждан[639]. Так, один из видных журналистов Великобритании XIX века Дж. Юинг Ричи превозносил Бессбрук, текстильный company town в Северной Ирландии, как «город умеренности», населенный трезвыми и трудолюбивыми работниками, которым даже не нужна была полиция для поддержания порядка. Ричи противопоставлял чистое, опрятное и хорошо упорядоченное пространство Бессбрука одновременно и мрачноватому миру грубых фермеров-простолюдинов сельской Ирландии, и заводским городам континента[640]. На архитектурно-географический облик company town в конце XIX века оказала большое влияние концепция города-сада Э. Говарда, предлагавшего создавать сбалансированные очаги умеренности, города равных, основанные на закрепленном минимуме земельной собственности, города без богатых и бедных, города без социальных конфликтов[641]. Подобная концепция вдохновлялась, конечно, вовсе не индустриальным поселением с его иерархией и контролем. Город-сад Э. Говарда в громадной мере восходил к идеалам английского республиканизма XVII–XVIII веков, предполагавшим достижение социальной стабильности на базе гарантированной земельной собственности. Поэтому на практике город-сад воплощался в виде озелененных поселков из отдельно стоящих (detached) домов на одну или несколько семей. Чаще всего по принципам города-сада строились поселки руководящих работников индустриальных предприятий.

Ил. 4. Корби. Панорама города и завода, 1940‑е годы. Источник: https://ourcorbyorguk.wordpress.com/2021/02/05/arial-photographs-of-corby-from-1920/

Показательным может считаться английский город Корби, где в 1934 году был выстроен крупнейший металлургический завод. Рядом со старым поселком администрация завода в краткий срок выстроила около двух тысяч домов для работников. Этот новый индустриальный Корби делился на две части. Около восьмидесяти просторных вилл, объединенных в «город-сад», были запроектированы для руководящего состава. Куда более скромные дома предназначались для абсолютного большинства населения – заводских рабочих. Тем не менее это были отдельные (detached) дома с кухней и двумя спальнями, санузлом и ванной, а также небольшим участком земли. Для массы шотландских рабочих, притекавших в Корби в поисках работы, это жилье было достаточно комфортным[642]. Несмотря на интенсивное строительство, Корби постоянно сталкивался с нехваткой жилплощади, в том числе и потому, что вновь прибывавшие работники привозили с собой родственников. Кроме того, жилье было ведомственным: вплоть до середины 1950‑х годов потеря работы означала автоматическую потерю жилой площади. В более поздний период завод продолжал доминировать. С 1954 по 1978 год специализированная «корпорация девелопмента», отвечавшая согласно реформам британской промышленности за строительство для металлургического предприятия, выстроила в три раза больше жилья, чем муниципалитет[643]. Аналогично были застроены и другие металлургические company towns Британии – Сканторп, Порт-Толбот, Мазеруэлл, – представлявшие собой зеленые поселки высотой не более трех этажей. Важнейшие рабочие городки Италии XX века – такие, как поселки химических заводов в Розиньяно-Сольве (1930‑е) и Торвискозе (1938), угольной шахты в Карбонии (1937), металлургических заводов в Терни (1886, расширен в 1920‑х годах) и Таранто (1965, район Тамбури), при определенных различиях в планировке, демонстрировали ту же градостроительную логику, не вырастая выше пяти этажей[644].

Ил. 5. Карбония. Панорама центральной площади и жилых районов города, конец 1930‑х годов. Почтовая карточка

При акселерации процесса строительства промышленных мощностей даже в плотно заселенной Европе возникали трудности, провоцировавшие расселение во временном жилье и использование принудительного труда. В конце 1930‑х годов германское правительство начало создавать новый индустриальный кластер вокруг Брауншвейга. К северу от Брауншвейга строился поселок автозавода организации «Сила через радость» (ныне – город Вольфсбург), к югу – поселок металлургического завода фирмы «Герман Геринг» (Герман-Геринг-Штадт, ныне – город Зальцгиттер). Оба завода строились посреди сельской территории, рабочих рук не хватало, и до конца 1950‑х годов в обоих поселениях имелись обширные барачные районы. Оба города являют собой образцы планировки индустриального поселения 1930‑х годов: многоквартирные дома небольшой этажности, свободно размещенные на озелененной местности. Поселок автозавода был отделен от промышленной площадки зеленой зоной, железной дорогой и Среднегерманским каналом, однако оставался в пределах пешей досягаемости (чтобы попасть на производство, рабочие пересекали канал и железную дорогу по пешеходному мосту). Поселок металлургического завода был отдален от промышленной площадки на пять километров, связь осуществлялась с помощью транспорта. Развернувшаяся Вторая мировая война усилила дефицит рабочих рук, и новые предприятия с 1940 года начали использовать подневольный труд. На площадке автозавода в 1942 году находился трудовой лагерь Арбайтсдорф, где единовременно находилось восемьсот заключенных, на площадке металлургического завода в 1940–1945 годах – лагерь Халленсдорф, где постоянно находилось около двух тысяч человек. В послевоенный период оба города страдали от нехватки жилья. Барачные кварталы Вольфсбурга были окончательно снесены в конце 1950‑х годов, автомобильный завод «Фольксваген» взял на себя основные функции и по жилищному строительству, и по городскому благоустройству. В эти годы Вольфсбург стал известен как Autostadt, символ германского «экономического чуда». Крупный завод притягивал рабочую силу из Южной Европы, и с 1940‑х годов в городе сформировалась крупнейшая в Германии итальянская община, однако – несмотря на то что первоначально итальянцы проживали обособленно – послевоенный Вольфсбург избежал жесткой сегрегации и этнокультурного раскола[645].

Индустриально-ведомственные города США были и похожи на своих европейских собратьев, и отличались от них. Экономика США на протяжении первой трети XX века росла, квалифицированный рабочий класс мог позволить себе приобретать частные дома, поэтому масштаб вмешательства властей в дела жилищной политики оставался весьма скромным, даже в политических программах рабочих движений не было соответствующего требования. Кроме того, промышленные города США были более сложными по своему этнокультурному и этнорелигиозному составу: городские низы обычно состояли из иммигрантов и афроамериканцев. Однако даже эти дискриминируемые категории населения, как считалось, с ростом американской экономики процветания должны были улучшить свои жилищные условия[646]. Этим и объясняется доминирование в застройке американских индустриальных городов частных, отдельно стоящих (detached) зданий – коттеджей и вилл.

Архетипом company town американского образца обычно называют поселок компании Pullman, крупнейшего производителя железнодорожных вагонов, созданный в 1880 году. Компания стремилась контролировать городскую жизнь и сохранять монопольное положение в коммунальной и торговой сфере. Но это привело к социальному взрыву: в 1894 году в городе началась мощная забастовка[647]. Другие крупные промышленные компании учли неудачу Pullman. Например, компания US Steel, создавая в 1906 году мощный металлургический завод в Гэри, не осуществляла строительство, предпочитая продавать вновь прибывающим земельные участки под застройку типовыми проектами. Однако высокая стоимость земли позволяла селиться в тщательно распланированной, благоустроенной центральной части (First Subdivision) нового города лишь узкому кругу руководителей производства, преимущественно потомственным белым американцам. Масса же рядовых работников, в основном эмигрантов из Восточной Европы, оказалась вынуждена селиться на Южной стороне, за железной дорогой. Здесь не действовали жесткие правила, и застройщики возводили на этом месте казармы и дешевые каркасные дома, «втискивая столько убогих зданий, сколько могло войти на купленные ими участки земли»[648]. Невидимая, но железная рука земельного рынка сортировала обитателей Гэри от благоустроенных, светлых кварталов близ Бродвея, главной улицы города, до грязных и небезопасных кварталов на юге. Формально Гэри был единым целым, но реально был разделен на две части:

Гэри Первого подраздела характеризовался в целом хорошими жилищными условиями и чистыми, хорошо спланированными улицами: он включал деловой квартал и был населен главным образом предпринимателями, руководителями производства и квалифицированными металлургами. Гэри Южной стороны имел скверное качество жилья и страдал от перенаселения и антисанитарии: у него была плохая репутация, а население преимущественно состояло из неквалифицированных рабочих-иммигрантов[649].

Позднее Южную сторону заселили чернокожие работники, и классово-национальный ландшафт города окончательно оформился в виде расовой сегрегации[650]. На другой промышленной площадке US Steel, близ Дулута, был в 1913–1922 годах выстроен образцовый company town Морган-Парк (опять-таки названный в честь одного из руководителей корпорации), где в комфортабельных домах из бетона проживали около пятисот квалифицированных рабочих, инженеров и администраторов. Но эта тщательно спроектированная идиллия даже в период своего расцвета касалась лишь четверти работников завода, сплошь белых[651]. Остальные обитали в куда менее благоустроенных поселках Гэри (названном, как и рассмотренный выше город, в честь одного из основателей US Steel) и Нью-Дулут по другую сторону промышленной площадки. Чернокожие рабочие из этих поселков избегали Морган-Парка, где сталкивались с расистскими нападками[652]. Еще ярче социально-этническое разделение проявляло себя в горнодобывающих поселениях США. К примеру, в городке с говорящим названием Боксит Мексиканский и Африканский поселки, размещавшиеся дальше всего от промышленной площадки, были застроены одинаковыми деревянными одноэтажными домиками площадью около 49 кв. м, рассчитанными на две семьи или на восемь холостых рабочих. Белые рабочие проживали в более качественных трехкомнатных домах с кухней и земельным участком, а инженерно-административная элита занимала просторные четырехкомнатные бунгало[653]. И в других американских промышленных городах появлялись свои Мексиканские и Африканские поселки, Черные низины (Black Bottom), Рубероидные поселки…

Обладая жесткой внутренней структурой, нисходящей от инженерских бунгало в центре до крытых рубероидом домишек на периферии, индустриальное поселение одновременно сохраняло черты анклава, было противопоставлено окружающему миру, как тщательно спланированное и организованное пространство – хаосу. При всем внутреннем иерархизме «колония» как единое целое противостояла окружающему пространству, где размещались резервы дешевой, малоквалифицированной рабочей силы, стремившиеся пробиться в центр индустриального микрокосма. Обитателей периферии притягивал company town, и уже упомянутый Дж. Ю. Ричи с восторгом говорил о толпах выходцев из села, жаждущих попасть на работу в Бессбрук, так как «мягкий деспотизм отеческого правления подходит им»[654]. Но индустриальное поселение оставалось эксклюзивным и принимало не всех. На его периферии постоянно сохранялся жилищный дефицит.

Эксклюзивность промышленных городов означала, что подобные поселения не могли справиться с задачами расселения. Поэтому с межвоенного периода правительства стран Запада начали на разных уровнях осуществлять программы социального жилищного строительства. После Первой мировой войны социальный и экономический кризис обусловил появление новых подходов к градостроению, предполагавших создание многоэтажных, многоквартирных домов с централизованной инфраструктурой. Подобные проекты воплощались по большей части в социальном жилье эры Интербеллума, строившемся усилиями правительств или муниципалитетов в Германии[655], Австрии[656], Франции[657] и других странах, так что «трудно было найти страну без собственной программы социального жилья»[658]. Разрушения и массовые перемещения населения после Второй мировой войны привели к росту востребованности многоэтажных блоков, что нашло отражение в академической градостроительной мысли, хотя отдельный (detached) дом оставался наиболее популярным видом расселения[659]. В Великобритании, например, на протяжении 1930‑х годов государственный сектор ежегодно вводил в два-три раза меньше новых домов, чем частный; в 1946–1957 годах ситуация изменилась, и в эти годы государственное строительство доминировало[660]. Даже в США, где вера в созидательную мощь частного девелопмента была незыблемо прочной, в послевоенный период был предпринят ряд попыток расселения неблагополучных районов с помощью многоэтажных блоков[661]. Однако подобные блоки оставались социальным жильем для малоимущих, которое в значительной мере населяли безработные. В общественном мнении многоэтажки ассоциировались с неблагополучием, бедностью, преступностью. Скоро саму архитектуру высотного жилья начали обвинять в том, что она провоцирует социальные проблемы. Яркой иллюстрацией такого отношения к многоэтажному жилью является случай жилого комплекса Прюитт-Айгоу, выстроенного в 1955 году в американском Сент-Луисе[662].

Ил. 6. Сент-Луис. Жилой массив Прюитт-Айгоу, 1960‑е годы. Источник: Геологическая служба США

Доминирующим, предпочтительным, желательным типом расселения в городах США оставалось частное жилье из отдельно стоящих домов (detached houses), а это, в свою очередь, требовало все более интенсивной автомобилизации и субурбанизации. Company towns, будучи анклавами стабильности и благополучия, не предполагали высотной застройки и не были ориентированы на решение проблем расселения безработных и городских низов. Так, хотя в Гэри в 1968–1975 годах было снесено около трех тысяч трущобных зданий[663], эпоха высотного строительства в этом городе так и не началась. Угрозой для корпоративного города оставались не трущобы и внутреннее расслоение, а дегенерация градообразующего производства, которая мгновенно обесценивала все достоинства индустриального citta del lavoro.

Ил. 7. Сьюэлл. Панорама города и рудника, 1924 год. Источник: https://www.museorancagua.gob.cl/cartelera/exhibicion-temporal-las-fotografias-de-sewell-y-sus-fotografos

Сад за стеной: индустриальный город в модернизирующихся странах

Противоречия модели корпоративного города, сложившейся в Западной Европе и США, обострялись после перенесения ее в условия стран периферии капитализма, а в колониях развитие городов и вовсе оказалось связано с наиболее суровой сегрегацией. Дж. Абу-Луход говорила в данной связи о «городском апартеиде», Ф. Фанон – об антагонизме «города колонистов» и «города туземцев»[664]. Сопутствовавшее колониализму этнополитическое разделение усиливалось иерархизмом индустриально-ведомственного поселения, поскольку высший слой этого поселения, слой инженеров и квалифицированных рабочих, формировали европейцы или американцы. Производственную и этнокультурную иерархию дополняла иерархия социально-хозяйственная, поскольку в слабо урбанизированных экономиках Латинской Америки, Африки, Азии промышленная колония открыто противостояла сельскому пространству. Поэтому индустриальное поселение в колониальном пространстве немедленно вызывало к жизни двойника:

Существовали «формальный» и «неформальный» город, первый – спроектированный и построенный компанией и остающийся в ее заботе и под ее управлением, второй – выросший рядом с «формальным» городом и, вопреки желанию компании, созданный и выстроенный мигрантами, рабочими и иными жителями, привлеченными новым городом. «Формальный» город, кроме того, делился на жестко иерархические и сегрегированные зоны, тогда как город «неформальный» являл собой амальгаму стилей, культур и социальных групп. С течением времени противоречие внутри и между этими пространствами – «формальным» и «неформальным», легальным и незаконным, упорядоченно-дисциплинированным и хаотично-оживленным, богатым и бедным, современным и гибридным, контролируемо-репрессивным и анархически спонтанным – стало определять облик подобных company towns[665].

Таким образом, индустриально-ведомственное поселение являлось одновременно пространством сегрегации и пространством привилегии. Один из видных большевистских теоретиков Г. И. Сафаров метко замечал в 1921 году, что принадлежность к промышленному пролетариату в колониях превращалась в привилегию[666].

Так, в урбанизирующемся Чили первой половины XX века проблема расселения решалась двумя основными путями. Государственные фонды и общественные благотворительные организации вели работу по расселению городских трущоб, выдавая кредиты на строительство домов, тогда как промышленные предприятия брали на себя заботы по жилищному строительству для собственных работников[667]. Более комфортабельными считались именно заводские поселки. Среди них репутацию образцового имел Сьюэлл, городок при медном руднике Эль-Тениенте, выстроенный американской корпорацией Braden. Жилой фонд города был четко организован в зависимости от семейного положения, национальности и квалификации рабочих: «Начальство и руководящий персонал жили в домах типа А; работники из Северной Америки – в домах типа B; чилийские сотрудники – в домах типа C; и наконец общежития (casas obreros) – дома типа D»[668]. Здания типов A и B являли собой двухэтажные коттеджи, предназначенные для заселения индивидуальными семьями и формировавшие отдельный квартал – Campamento Americano[669]. Они были качественнее (имели большую площадь, строились из камня и цемента) и малочисленнее (в 1930 году на них приходилось всего 7,2% помещений в жилом фонде Сьюэлла; доля североамериканцев в населении городка была еще меньше – 2,1%)[670]. Campamento Americano довольно сильно отличался от основного города, где обитало 97,9% жителей в массивных деревянных многокомнатных домах от трех до пяти этажей (высота была обусловлена дефицитом места), галерейного типа, с общими санузлами и кухнями. Эти дома страдали от перенаселения, поскольку вместе с чилийскими рабочими приезжали их agregados, родственники, друзья, члены крупных традиционных семей[671].

В императорской России, где корпоративные городки наиболее интенсивно возникали в индустриальном Донбассе и Поднепровье, примерами таких поселений можно считать городки Лисичанского содового завода (Лисичанск), Днепровского металлургического завода (Каменское), завода Новороссийского общества каменноугольного, железного и рельсового производства (Донецк), завода «Унион» (Макеевка), паровозостроительного завода Гартмана (Луганск), заводов «Русский Провиданс» и «Никополь-Мариупольский» (Мариуполь). Подобно Сьюэллу эти поселения были выстроены на принципах «организованной сегрегации»[672]: индустриальные «колонии» включали обособленные поселки административной и производственной элиты, зачастую состоявшей из англичан, бельгийцев или французов, поселки квалифицированных рабочих, землянки и хибары массы неквалифицированных работников. Ярким примером сегрегации является поселок Днепровского металлургического завода (Каменское), созданного благодаря бельгийским инвестициям. Административно-техническая элита проживала в благоустроенной Верхней колонии, где имелись водопровод, электричество, развитая социальная инфраструктура. На низинном берегу Днепра, в электрифицированной и снабженной водоразборными гидрантами Нижней колонии, проживали квалифицированные работники[673]. Однако в этих поселениях обитали только 13% рабочих, остальные 87% вынуждены были строить «глиняные халупы и землянки на Пеках – поселке-самострое» либо арендовать жилье в соседнем селе Каменском[674], где к 1908 году проживало более 40 тысяч жителей[675]. Граница между двумя мирами была вполне зримой: после классовых баталий 1905 года Верхнюю колонию обнесли шлакобетонной стеной, Нижнюю защищал забор. Социальный разрыв дополнялся этнокультурным: Верхнюю колонию в основном населяли бельгийские, польские, французские, немецкие инженеры (здесь действовал католический костел), слой квалифицированных рабочих, занимавших Нижнюю колонию, тоже в значительной мере состоял из поляков, а масса работников, теснившихся в домишках Каменского, представляла русских, украинцев, белорусов. Этнокультурная сложность поселения была усилена притоком военнопленных и работников из Средней Азии в годы Первой мировой войны. Разумеется, городки металлургических и химических предприятий были наиболее благоустроенными company towns в регионе; их окружало настоящее море куда менее комфортных поселений угольных шахт.

Ил. 8. Вольта-Редонда. Вид на поселки Санта-Цецилия, Белла-Виста и Байро-Ретиро, 1980‑е годы. Источник: https://vrantiga.com/confira-incriveis-fotos-panoramicas-de-volta-redonda/

Социальный разрыв был характерен и для корпоративных городов Бразилии. В 1946 году начал работу первый крупный металлургический комбинат Латинской Америки, располагавшийся в бразильском городе Вольта-Редонда, выстроенном с нуля на месте старой кофейной плантации. Проект, подготовленный совместно архитекторами Бразилии и США, предполагал создание образцового индустриального города. На возвышенностях для администраторов и инженеров строились наиболее комфортабельные районы – Ларанхаль, Белла-Виста, Санта-Цецилия – запланированные по принципу города-сада. Кварталы же домов для рабочих были вытянуты длинными линиями вдоль завода, формируя куда более плотную застройку. Все жилое строительство должны были представлять собой частные дома. Однако строительство, начатое в 1940 году, затянулось, и новое поселение быстро оказалось окружено кольцом трущоб, где обитали неквалифицированные работники и безработные – крупнейшие трущобы носили характерные названия Морро дос Атревидос (Холм отчаянных) и Вила дос Индио (Индейский городок). К тому же нехватку средств правительство Бразилии компенсировало силовыми методами, милитаризовав строительство и введя в поселке чрезвычайное положение, вплоть до тюремного заключения за невыход на работу. Даже в 1948 году завод был способен обеспечить жильем лишь 34% сотрудников, к 1960‑м годам цифра выросла до 40%[676]. Попытки справиться с дефицитом жилья привели к появлению небольших кварталов многоквартирных трехэтажных домов, расположенных вплотную друг к другу и врезающихся в зоны исходного малоэтажного строительства.

Не менее показательны и большие стройки в Индии, где с 1950‑х годов создавались государственные промышленные корпорации, призванные вытянуть огромную страну из отсталости. В индустриальном Джамшедпуре, где разместился крупнейший сталелитейный завод Индии фирмы Tata Steel, европейские и американские специалисты тщательно спланировали города-сады для руководящего состава, более простое жилье для рабочих. Основатели Tata Steel сознательно стремились к созданию комфортного города. Однако вокруг привилегированных поселков расстилалось море старых сельских поселений и трущоб, в которых обитала избыточная рабочая сила, привлекавшаяся к строительству промышленных площадок[677]. Аналогично был устроен и поселок DLW (Diesel Locomotive Works, крупнейшей локомотивостроительный завод, с 2020 года – Banaras Locomotive Works) в городе Варанаси. Это был типичный мегаполис, переживший урбанизацию «по Дэвису»: из 1 026 467 жителей города в 1991 году лишь 27,4% были рабочими, при этом треть рабочих занята в домашнем производстве, прежде всего – ткацком. Поселок локомотивного завода (1964) особо выделялся на карте Варанаси[678]. Здесь были расположены больница, одна из лучших школ города, католическая церковь[679], ряд других элементов социальной инфраструктуры. При этом колония четко делилась на три части: более привилегированная находилась ближе к заводу и была застроена небольшими бунгало, тогда как менее привилегированная находилась дальше от проходных и была застроена таунхаусами; элитная часть поселка – Officers Colony – располагалась в километре от завода и была застроена одноэтажными модернистскими домами с зелеными участками (примерно вдвое большими, чем бунгало первой зоны). В этой элитной части поселка находились клуб и плавательный бассейн руководящих работников, поля для гольфа, эвкалиптовый парк.

Итак, мы видим, что в слабо урбанизированных, модернизирующихся странах анклавный характер корпоративных городов становился особенно отчетливым, его не сглаживал общий рост городской экономики за границами корпорации.

Этажи социализма: индустриально-ведомственный город в СССР

Кратко обрисованные выше характеристики развития промышленных поселений Российской империи позволяют нам обоснованно предполагать, что – будь возможен сценарий без возникновения Советского государства – российский company town развивался бы примерно так же, как бразильский, чилийский либо индийский. Влияние теорий города-сада было чрезвычайно сильным, отечественные урбанисты начала XX века по большей части выступали за малоэтажный город[680]. Эти концепции были взяты на вооружение и советской властью в жилищном строительстве 1920‑х годов, когда по всей стране появлялись поселки кооперативов, застроенные одно– и двухэтажными домами. Однако в конце 1920‑х годов, по мере развертывания программы индустриализации, советские планировщики окончательно сделали выбор в пользу многоэтажного жилья с высокой плотностью. Победа в знаменитой дискуссии 1929–1930 годов[681] сторонников концентрированного расселения закрепила этот тренд.

После старта политики форсированной индустриализации промышленные предприятия превратились в крупнейших акторов градостроения. Массовое создание индустриальных поселений-анклавов, советских company towns, стало основой стратегии урбанизации в СССР: «Особенность советской системы была в том, что производство было неразрывно переплетено с поддержанием важнейших условий жизни работников, членов их семей. Помимо бюджетного финансирования, большое значение приобретало строительство жилья за счет фонда социально-культурных мероприятий и жилищного строительства»[682]. Попытки сконцентрировать управление развитием городов в градостроительно-архитектурных инстанциях постоянно наталкивались на противодействие со стороны интересов индустрии[683]. К примеру, попытки в 1940–1950‑х годах синтезировать цельную городскую структуру в Комсомольске-на-Амуре, разделенном на два поселения при крупных заводах, в целом потерпели неудачу[684]. И. Г. Малкова отмечает: «Фактически, в конце 1940‑х годов государство при формальном сохранении старых формулировок, касающихся целостной застройки городских ансамблей и благоустройства городов, ввело новую парадигму градоформирования – строительно-технологическую»[685]. К 1960‑м годам города окончательно «расползлись» по отдельным районам, несмотря на все попытки «собрать» город в единый ансамбль и выявить параметры «оптимального города»[686]. Основную роль в этом «расползании» играли промышленные предприятия.

В годы индустриализации был сделан и принципиальный выбор в пользу многоэтажной застройки. Основным фактором выступала экономия на инфраструктуре. Зачастую амбициозные проекты градостроительного развития новых городов слабо коррелировали с реальностью. К примеру, проект соцгорода Ново-Тагильского металлургического комбината, разработанный в 1934 году архитектурной мастерской Наркомтяжстроя, предполагал сооружение зданий высотой в четырнадцать этажей[687], а в социалистическом городе Запорожье на острове Хортица планировалось возводить башни от пятнадцати до тридцати этажей[688]. Хотя тренд на высотное строительство в советском градостроении был задан, технологические и социальные возможности для его реализации будут найдены в последующие десятилетия.

Нельзя сказать, что в экономике 1930‑х годов строительство жилой площади оказалось полностью забыто. Ссылаясь на данные ЦСУ СССР, А. Г. Вишневский указывал на то, что «между 1926 и 1939 гг. городское население выросло в 2,2 раза (на 19,9 млн человек), а городской жилищный фонд – всего на 68%»[689]. Однако те же данные ЦСУ показывают: в 1918–1928 годах в стране было введено 203 миллиона кв. м жилой площади, из которых 151,8 миллиона кв. м пришлось на сельскую местность, и только 51,2 миллиона кв. м – на города, тогда как в 1929–1937 годах, годы первых пятилеток, пропорция изменилась: в сельской местности выстроено 39,7 миллиона кв. м жилья, тогда как в городах – 84,5 миллиона кв. м, а в 1938–1941 годах прибавилось еще 45,2 миллиона кв. м жилья городского жилья[690]. Хотя этого не хватало, чтобы удвоить имеющийся жилой фонд, формировавшийся десятилетиями, все же налицо определенный подъем городского жилищного строительства в годы первых пятилеток. Крупнейшие из советских поселков, выстроенные на первом этапе индустриализации (городки Сталинградского тракторного завода, «Запорожстали», Горьковского автомобильного завода), сравнимы по размерам с промышленными поселениями США, Германии, Италии. Однако крупные масштабы нового строительства в Советском государстве не были способны угнаться за сокрушительным ростом городов: как и в других частях мира, вместе с индустриальными рабочими на промплощадки прибывали их agregados, то есть семьи и близкие. Процессы беспрецедентного быстрого индустриального роста в слабо урбанизированной и неравномерно развитой стране с неизбежностью вели к образованию на первом этапе форсированной индустриализации раздутых company towns, все так же страдавших от дуализма «колонии» и «нахаловки», остававшихся – подобно дореволюционным индустриальным поселениям Донбасса или Баку – пространствами «городского апартеида». И хотя теоретики индустриализации декларировали создание новых социалистических городов, на деле структура поселений промышленных новостроек СССР воспроизводила модель company towns с безжалостной точностью.

Индустриальные поселения 1930‑х годов были организованы в строгой иерархии. На крупнейших стройках наиболее престижным жильем были «американки», коттеджные города-сады для иностранных специалистов – они имелись в поселениях Горьковского автозавода, Магнитогорского металлургического комбината и некоторых других городах. Когда иностранные специалисты покидали страну, эти коттеджи занимали советские административные и хозяйственные руководители. На следующей ступени иерархии стояли многоквартирные каменные дома, служившие жильем для инженеров и рабочей элиты. Окружавшие их барачные поселки играли роль сегрегированной периферии. Во второй половине 1930‑х годов нехватка жилья для руководящего и технического состава заставила начать сооружение «домов специалистов», резко отличавшихся по своему экстерьеру и комфорту квартир[691]. В Свердловске метко прозвали квартал таких домов «дворянским гнездом». Еще ниже стояли деревянные и каркасно-засыпные двухэтажные дома, обычно соединенные с сетью коммунальных услуг, а также дома индивидуального жилстроительства. На низшем ярусе иерархии находились барачные поселки. В условиях отсутствия автомобильного транспорта санитарные соображения входили в противоречие с потребностями стройки, которая нуждалась в массе рабочих рук прямо на промплощадке. По этой причине возникали поселки-дублеры – временные, технические, эксплуатационные поселки, из которых можно было очень быстро попасть к месту строительства. Качество жилья в этих барачных городках было чрезвычайно низким.

Кроме того, советское строительство 1930‑х годов использовало подневольный труд различных социальных групп, подвергшихся репрессиям; большие стройки обрастали спецпоселками раскулаченных крестьян, тюремными поселениями заключенных. Эти категории населения населяли районы индивидуальной жилой застройки, барачные и земляночные городки, «нахаловки», «шанхаи». Так, к концу 1930‑х годов сформировалась структура советского company town: элитный слой коттеджного жилья и многоквартирных «домов специалистов», капитальный жилой в стандартных многоквартирных домах, типовые рубленые и каркасные дома в два этажа, отдельные жилые дома, бараки, землянки и временное жилье. Как видим, эта структура воспроизводит структуру любого другого company town.

Однако уже к концу 1940‑х годов в индустриально-ведомственных городах акцентированные «дома дирекции» начали теряться в увеличивающихся массивах нового жилья[692]. К 1960‑м годам, после отказа от неоклассических «излишеств» и перехода к индустриальному домостроению – опять-таки вдохновлявшемуся примерами французского дешевого муниципального жилья[693] – советские города утратили жесткую иерархическую социально-географическую структуру. Такие города, как Волгодонск, Набережные Челны или Энергодар, представляли собой демократичное, тщательно спланированное пространство с изобилием общественных пространств, зеленых площадок и скверов. Дома, изогнутые под разными углами или выстроенные уступами, формировали легко проницаемые кварталы, в центре которых размещались крупные школы и детские сады. Они продолжили расти вверх, хотя этот рост и связанное с ним увеличение плотности населения были не такими быстрыми, как того хотелось планировщикам[694]. Например, в центре Волгодонска (квартал В-Б) располагался Дворец культуры им. Курчатова, а вокруг него – четыре жилых двенадцатиэтажных дома с эффектно закругленными лестничными клетками, построенные в начале 1980‑х годов по индивидуальным проектам и со стенами из кирпича. Можно было бы предполагать, что двенадцатиэтажки играли роль «престижного» жилья, аналога старых «дворянских гнезд», но средняя площадь квартиры в них была меньше, чем в соседних панельных домах стандартных планировок.

Широко распространен тезис о «стандартности и посредственности» советской массовой застройки[695]. Трудно, однако, сказать, какая страна в XX веке не застраивалась стандартными жилыми домами и избежала печати единообразия. В части же индивидуальных проектов советский город с 1960‑х годов следовал в русле глобальной тенденции и, пожалуй, ни в чем не уступал любым другим архитектурным и проектировочным системам. Крупные индустриальные и научно-производственные организации охотно заказывали индивидуальные проекты. К примеру, Уральский электромеханический завод, одно из крупнейших предприятий приборостроительного профиля в СССР, в 1970‑х годах застраивал площадь перед собственной проходной. Если для Дворца культуры был использован типовой проект (правда, доработанный и улучшенный), то расположившаяся рядом медсанчасть была построена по индивидуальному проекту. Специально для завода была спроектирована и проходная – ворота, образованные двумя новыми, эффектными многоэтажными корпусами[696]. Многие другие советские предприятия в 1970–1980‑х годах возводили исключительно эффектные здания административных и технологических корпусов, призванные подчеркнуть их особый статус – достаточно вспомнить соответствующие здания Ульяновского авиационного комплекса, Волжского автомобильного завода, Чебоксарского завода промышленных тракторов, Чепецкого механического завода, Казанского моторостроительного объединения, Уральского оптико-механического завода, Особого конструкторского бюро (Горький) и десятков других предприятий, главным образом наукоемких. Можно уверенно говорить о том, что советское градостроение 1960–1980‑х годов имело отчетливую эстетическую программу[697].

К 1970‑м годам в советских городах сгинули старые барачные поселки[698]. Если в США казармы строителей предприятий задерживались на пару лет, а в Германии – на десятилетие и были локализованы лишь в небольшом количестве новых промышленных строек, то в СССР бараки десятилетиями фигурировали в ландшафте множества городов. Кроме того, с 1960‑х годов государство начало свертывать поддержку программ индивидуального жилстроительства:

Государство фактически постепенно отстранялось от сферы индивидуального строительства, что стало особенно заметным в первой половине 1960‑х гг. Результатом такой политики стало сокращение доли жилищного фонда, находящегося в личной собственности граждан. В целом по РСФСР с 1960 по 1970 г. ее удельный вес в городской местности снизился с 33 до 26%. И эта тенденция сохранилась до начала 1990‑х гг. С каждым годом региональные власти планировали строить за счет населения все меньше домов. Данный процесс являлся отражением общей ситуации в РСФСР. С 1961 по 1965 г. в целом по республике плановые показатели строительства индивидуальных домов населением сократились в 2,4 раза[699].

Важнейшим исключением стали поселки в труднодоступных зонах ускоренного освоения – так, нефтяники Западной Сибири в 1960–1980‑х годах обитали в трущобных поселках, поскольку приток населения в район опережал темпы капитального строительства жилья; даже официальный запрет на расселение во временном жилом фонде не мог остановить процесс трущобизации[700]. В индустриальном секторе, игравшем определяющую роль для плановой экономики СССР, нарастала механизация, росли наукоемкие производства и сектор социального обслуживания. К 1970‑м годам часть советских социологов уже уверенно помещали инженерно-технических работников и администраторов производства в «состав „совокупного рабочего“»[701]. Градостроительной проекцией этого процесса оказалось размытие той границы, которая была зримой еще в конце 1930‑х годов. В новостройках эпохи массового жилья уже трудно было обнаружить кварталы административно-технической элиты.

Конечно, советские индустриальные города, как и их аналоги в США, Великобритании или Бразилии, все время сталкивались с определенным дефицитом жилья, связанным с тем, что анклав стабильности постоянно притягивал работников извне в опережающем темпе. Усилить подобные узкие места в обеспечении жильем могла ситуация возведения города с нуля. Так, при строительстве Атоммаша вновь прибывавших жителей было больше, чем вновь сдаваемой жилплощади (при этом многих в Волгодонск влекла именно возможность получить жилье), часть квартир заселялись покомнатно, появлялись очаги самостроя, включая землянки, а также временные поселки – их возводили организации, обслуживавшие стройку и не имевшие своего капитального жилого фонда. Лучшие из них состояли из многоквартирных деревянных двухэтажек с центральным водоснабжением и канализацией, но без отопления[702], другие представляли собой кварталы сборных домиков, привезенных из ГДР[703], в третьих жильем служили вагончики и бытовки (в 1980–1990‑х годах все эти временные кварталы были расселены и снесены). В случаях же, когда новостройка опиралась на существующую базу, вагончики и времянки не требовались, как, например, в случае с Ульяновским авиационным комплексом, который, благодаря мощи строительных организаций Ульяновской области, избежал возникновения временных поселков[704].

Индустриально-ведомственные города были распределены по стране неравномерно. В 1930‑х годах основные объемы строительства концентрировались примерно в пятидесяти крупнейших поселениях при крупнейших стройках: металлургических (Запорожсталь, Магнитогорск, Новокузнецк, Днепродзержинск, Донецк, Макеевка, Тула, Таганрог), алюминиевых (Волховский алюминиевый завод, Уральский алюминиевый завод), автомобильных (Горьковский завод) и тракторных заводах (Сталинградский, Харьковский, Челябинский заводы), заводах сельхозмашиностроения (Ростсельмаш, Саратовский и Сибирский комбайновые заводы, Уфимский завод комбайновых моторов), трубного проката (Синарский трубный, Южнотрубный завод в Никополе), железнодорожного машиностроения (Уральский вагоностроительный, Луганский и Харьковский паровозостроительные, Улан-Удэнский паровозоремонтный), судостроения (Молотовск), химической индустрии удобрений (Березники, Соликамск, Сталиногорск) и искусственного каучука (Ярославль, Ереван), заводах авиационного моторостроения (Рыбинск, Пермь) и тяжелого машиностроения (Свердловск, Краматорск).

Ил. 9. Свердловск (Екатеринбург). Соцгород Уральского завода тяжелого машиностроения, 1930‑е годы. Источник: Советская архитектура за 30 лет. РСФСР (1920–1950). М., 1950

Существенно меньшими были объемы строительства в городах, связанных с металлургией меди, никеля, цинка (Красноуральск, Ревда, Балхаш, Белово), в поселках лесопромышленных заводов, нефтяных и горнодобывающих предприятий, предприятий пищевой индустрии. Таким образом, дискриминированы в категориях капитального многоэтажного строительства были угольные города Донбасса и Кузбасса, лесопромышленные города, располагавшиеся главным образом на Северном Урале, в Архангельской области и на Северо-Западе, поселения крупнейших мясокомбинатов страны, расположенные в степной целинной зоне на границе Урала, Казахстана и Западной Сибири. Чаще всего жилая застройка этих поселений не превышала двух этажей, хотя были и исключения, подобные Краснокамску[705]. В послевоенный период появилась группа городов, связанных в основном с металлургической и нефтехимической индустрией, обладающих крупным соцгородом с четкой «звездообразной» планировкой. Характерным признаком здесь являлись высокие башни жилых зданий, оформлявшие центральные проспекты и главные площади городов. В данной парадигме были построены города Магнитогорского (правобережная часть), Челябинского (1943), Руставского (1947) металлургических заводов, Уральского автомобильного завода (1941), Уфимского нефтеперерабатывающего завода (1937), Богословского алюминиевого завода (1945), Минского тракторного завода (1946), Норильского горно-металлургического комбината (1942). Особой группой company towns выступали «атомные города», закрытые для свободного доступа поселения, связанные с ракетно-ядерным комплексом СССР[706]. К 1960‑м годам доля городского населения в СССР перевалила за 50%[707]. По мере роста экономики страны трущобные и временные поселки замещались новыми кварталами, этажность которых росла, отражая технологическое совершенствование градостроительного комплекса[708]. Индустриально-ведомственные города 1960‑х годов – это обширные, тщательно озелененные районы и свободная планировка. Таковы поселения Невинномысского азотно-тукового завода (1962), Ульяновского автомобильного завода (1941), Западно-Сибирского (1964) и Череповецкого (1959) металлургических комбинатов, Приморского горно-химического комбината (1965) и других. Меньшие по размеру индустриально-ведомственные города застраивались одноэтажными домами. В 1970–1980‑х годах планировка усложнялась – городки Камского автомобильного завода (1976), Тутаевского моторного завода (1973), Чебоксарского завода промышленных тракторов (1975), завода «Киришинефтеоргсинтез» (1966), энергетических центров Мецамор (1972), Энергодар (1970) и других городов-спутников АЭС. Города, выстроенные другими ведомствами, оказывались в худшем положении, хотя, разумеется, стремились применять ту же стратегию – возведение многоэтажного жилья даже при отсутствии роста числа жителей[709].

Некоторые индустриально-ведомственные города росли по принципу матрешки. Так, Волгодонск в 1950‑х годах преобразился из небольшого городка при гидроузле в полновесный индустриальный центр благодаря строительству химического завода. Однако уже в 1973 году рядом началось возведение завода-гиганта Атоммаш[710], который оттеснил химиков на задний план[711]. Сходным путем развивался и Тольятти. В 1950‑х годах старый Ставрополь-на-Волге был перестроен благодаря размещению в нем заводов синтетического каучука (1961) и ртутных выпрямителей (1961), однако уже в конце 1960‑х годов началось новое кардинальное расширение города по причине строительства огромного Волжского автозавода[712]. Другие company towns разрастались до такой степени, что часто становились комбинированными и смешанными: жилые зоны разных предприятий перекрещивались, образуя единый город. К примеру, в Свердловске середины XX века на северо-востоке возник жилой район Эльмаш, являвшийся комбинацией жилых блоков сразу нескольких больших предприятий – территорию района делили Уральский турбинный завод, Уралэлектротяжмаш, Уральский завод транспортного машиностроения и машиностроительный завод им. М. И. Калинина (Бурденков). Пригород Волгограда, город Волжский, в 1960‑х годах превратился из поселка при гидроузле в типичный «рабочеград» позднего СССР: здесь около тридцати промышленных предприятий, среди которых доминировали трубный и химический заводы, делили единый поселок, вытянувшийся сплошным жилым массивом вдоль промышленной зоны.

По мере роста экологической озабоченности и укрепления транспортной инфраструктуры промышленные предприятия «отрывались» от своих жилмассивов в территориальном отношении – так размещены, например, Никопольский завод ферросплавов (1966), Братский алюминиевый завод (1966), Николаевский глиноземный завод (1980), Оскольский электрометаллургический комбинат (1982) и многие другие заводы. Но даже там, где старый поселок был размещен в непосредственной близости к промышленной площадке, селитьба отдалялась от завода. В 1930‑х годах их строили так, чтобы наиболее престижное жилье оказывалось поближе к заводской проходной. По мере роста промышленных городков к старому жилому фонду относились бережно: его неохотно сносили, продолжая эксплуатировать до предела. Новые, выстроенные по более современной технологии комплексы появлялись за границей старого соцгорода, зачастую вне пешей досягаемости. Символические доминанты заводского поселка – здания проходных и заводоуправлений – оставались в зоне старого центра 1930–1940‑х годов, как это случилось с поселками Уральского завода тяжелого машиностроения, Уральского вагоностроительного завода, Горьковского автомобильного завода, Магнитогорского металлургического комбината и других предприятий. Новые районы многоэтажных советских городов имели «гипертрофированный масштаб» жилой среды[713]. В то же время низкая автомобилизация Советской страны обуславливала концентрированный характер расселения, стимулировала многоэтажное строительство, привязанное к линиям общественного транспорта.

Когда крупные индустриальные города США и Западной Европы столкнулись со сжатием, спровоцированным стоимостью труда, экологической стоимостью и автоматизацией, города СССР и стран Восточной Европы продолжали увеличивать размах производств. Советская экономика тоже имела дело с высокоурбанизированным обществом, социальная структура больших городов трансформировалась, менялся рынок труда; глубочайшим изменениям в 1960–1970‑х годах подвергались образ жизни и досуг горожан[714]. Плановое хозяйство пыталось решать проблему, увеличивая число рабочих рук и объемы производства. На этом пути оно сталкивалось с многочисленными трудностями, поскольку городское пространство, за десятилетия урбанизации развившееся и выросшее, лимитировало потенциал расширения. Крупные заводы формировали производственные объединения, брали «на буксир» меньшие производства, превращая их фактически в свои филиалы; таким образом, индустриальные гиганты подключались к развитию малых городов. Так, мощный Уралмашзавод в Свердловске к 1970‑м годам включил в свою орбиту цеха в поселке Красном, заводы в Невьянске, Верхней Пышме, Буланаше. В последнем, стагнировавшем угольном городке, возник целый пятиэтажный поселок, обслуживавший вынесенное сюда уралмашевское производство буровых машин. Малые города оценили подобный ресурс развития и даже вступали в торг. Так, в конце 1970‑х годов внешнюю площадку для расширения начал искать еще один свердловский промышленный тяжеловес, Уральский турбомоторный завод. Рассчитывая на крупные заказы в связи с планами развития атомной энергетики, Уральский турбомоторный завод попытался создать вынесенную промышленную площадку в городе Красноуфимске на западе Свердловской области. Оценив открывающиеся перспективы преображения в индустриально-ведомственный центр, красноуфимское руководство немедленно выдвинуло промышленному гиганту ряд требований по вложениям в городскую инфраструктуру[715]. Красноуфимцы перестарались: завод отказался от плана строительства, а вскоре Чернобыльская катастрофа сделала атомные заказы неактуальными[716].

Доминирующим типом форсированной индустриальной урбанизации в СССР оказалось создание «моноцентричных и узкоспециализированных городов-заводов фордистского типа»[717]. Тот факт, что советский город зачастую являлся конгломератом индустриально-ведомственных поселений, исследователи практически всегда трактуют негативно: «Планово-централизованное размещение производств по территории СССР оборачивалось хаотической инфраструктурной и жилищной застройкой на местах. То есть в городах, в которых, во-первых, министерства и ведомства стремились минимизировать расходы на неосновные виды деятельности (включая „социалку“), во-вторых, на территории которых сталкивались интересы разных экономических субъектов, и многие города превращались в совокупность рабочих кварталов при предприятиях, поселковых территорий (аналогов дореволюционных слобод), застраиваемых разными ведомствами и мало связанных между собой»[718]. Часто интересы ведомств вступали в противоречие с интересами городского развития[719], и в борьбе за общегородские пространства и институты против утилитарных ведомственных устремлений реализовывалось своеобразное советское «право на город»[720].

Однако ведь и различные части Детройта или Уханя между собой связаны не очень сильно. Формальное единство города как административной единицы, принятое в советской и постсоветской традиции, не тождественно содержательному наполнению города как конгломерата поселков (neighbourhoods), обладающих своей спецификой, профилем, обликом и историей, своей функционирующей на локальном уровне социалистической публичной сферой[721]. Нужно согласиться с И. Н. Стасем, который подчеркивает: «Посредством ведомственного управления государство осуществляло не только модернизацию производства, но и развитие городов»[722]. Индустриальный город был – как мы постарались показать в начале работы – наиболее совершенной формой урбанизации, совмещавшей благоустройство с трудоустройством, и попытка Советского государства охватить сетью подобных анклавов стабильности все города страны означала беспрецедентные социальные обязательства. Разумеется, сеть индустриально-ведомственных городов была распределена неравномерно, да и сами производства не были между собой равны: так, в Нижнем Поволжье в позднесоветский период индустриальные Волгоград и Саратов далеко опережали Астрахань по объемам жилищного строительства[723]. И все же в индустриально-ведомственном городе право на город замещалось в значительной степени корпоративистским единством, тем более эффективным, что к середине XX века это единство оказалось способно демпфировать и маскировать проявления присущего индустриальному поселению иерархического неравенства.

Градиент высотности: индустриально-ведомственные города социалистических стран

Во второй половине XX века модель индустриально-ведомственного города приобрела глобальный характер, будучи экспортируемой за пределы СССР – прежде всего в Восточную Европу и Китай. Выстроенные в 1950‑х годах поселки металлургических комбинатов в польском Кракове (Nova Huta)[724] и венгерском Дунауйвароше[725] могут считаться яркими примерами градостроительной политики советского типа. Оба города были организованы по сходной схеме: в отдалении от старого центра возводился новый поселок звездообразной планировки, застраиваемый большими кварталами с этажностью пять–семь этажей в центральной части и два-три этажа ближе к окраине. Застройка частными домами в этих городах первоначально не велась, хотя на периферии все же появились коттеджные поселки. Выстроенные в 1960–1980‑х годах районы этих городов имели свободную планировку строчного типа, идентичную той, которая применялась в СССР. Промышленные площадки были отнесены от селитьбы на большое расстояние, отделены от нее зелеными зонами. У строек 1950‑х годов вход маркировался величественными проходными (на проходной Дунайского комбината сохранились соцреалистические росписи, изображающие металлургов и крестьянок). Социалистические планировщики старались развивать и перестраивать уже сложившиеся company towns Восточной Европы, такие как чешский Злин (Готвальдов) с его богатейшим наследием фирмы Bata или Острава с крупным поселком металлургического завода[726]. Позднейшие поселения при крупных заводах – Люблинском автомобильном заводе (1950), Пулавском азотном комбинате (1966), автобусном заводе «Икарус» в Секешфехерваре (1962) – включали свободно запроектированные кварталы типовых пятиэтажек с вкраплениями высотных башен. В более урбанизированной Венгрии одноэтажные жилые кварталы, построенные в конце XIX – начале XX века, были крупнее. Однако и в этом городском ландшафте присутствовали врезающиеся в море застройки блочные пятиэтажки – такие, как жилой кооператив Centenarium при кузовном заводе «Икарус» в Будапеште (1973–1988).

Ил. 10. Строительство жилого кооператива Centenarium, Будапешт, 1970‑е годы. Источник: https://hajlekom.com

В Болгарии блочные многоэтажки Кремиковского металлургического комбината (1980‑е) охватывали полукольцом старые одноэтажные дома деревни Ботунец, близ которой был в 1960‑х годах построен комбинат. Конечно, ведомственное жилье доминировало не в каждой стране. К примеру, в Словакии, где крупной индустрии было немного, ведомственное строительство далеко уступало кооперативному и советскому[727]. Но в целом Восточная Европа – благодаря новым индустриально-ведомственным городам – оказалась ареалом высотной многоэтажной застройки: «Хотя высотное строительство пришло в упадок на Западе, оно начало стремительно расти в плановых экономиках Центральной и Восточной Европы, и если бы коммунистическая система не рухнула в 1990‑х годах, это строительство продолжалось бы по сей день»[728]. Хотя в социалистических странах Запад обычно ассоциировался с небоскребами, в действительности через Европу пролег своего рода высотный градиент, повышавшийся по мере движения с Запада на Восток.

Теоретически эта модель имела потенциал воплощения в тех странах, которые, декларировав ориентацию на социализм, не входили в советский блок и не находились под влиянием Москвы. Так, в 1950‑х годах индустриально-ведомственные поселения появились в Египте, где социалистическое правительство Г. Насера стремилось создать современную промышленность. Рассчитывая справиться с притоком населения в города, руководство страны развернуло жилищное строительство, одновременно введя ряд запретов для частных застройщиков. В условиях ограниченности ресурсов египетскому правительству пришлось выбирать, куда направить средства: на расселение имеющихся трущоб (социальное жилье) или на создание поселков при вновь возводимых заводах государственного сектора? Приоритетным считался второй вариант, что привело к появлению нескольких крупных индустриальных «колоний», крупнейшая из которых разместилась при металлургическом комбинате в Хелуане. Город, по-видимому, строился без опоры на советские образцы, по лекалам европейского многоквартирного жилья, однако при этом являлся типичным индустриальным анклавом. Здесь применялась свободная планировка, обширные социальные пространства, многоквартирные дома высотой четыре-пять этажей с трехкомнатными квартирами для рабочих. Впрочем, поскольку индустриализация Египта шла с иностранной помощью, обойтись без коттеджного жилья не получилось. Близ проходной завода были построены несколько вилл для приезжих специалистов из СССР, отчего этот квартал и именовался «кварталом русских экспертов». Впрочем, уже в конце 1960‑х годов инициатива вернулась к частным девелоперам, поскольку правительство оказалось не способно удовлетворить колоссальный спрос на жилье. В конце 1970‑х годов рынок жилья в Египте был окончательно либерализован[729] и частные застройщики далеко оторвались от государственного строительства по числу вводимых домов[730]. Однако применявшаяся модель застройки многоквартирными домами европейского типа высотой не менее трех–пяти этажей сохранилась, отчасти по причине дефицита земли в Египте. Начавшие создаваться с 1970‑х годов новые города (Садат-Сити, Город имени 15 мая и другие) застраивались блочным многоквартирным жильем с квартирами от 30 до 150 кв. м и с обширными общественными, зелеными пространствами. Приверженность египетских градостроителей многоквартирному блоку, который «минимизирует частное пространство и максимизирует пространство общественное», подвергалась критике со стороны современных западных экспертов, полагавших, что предпочтительной была бы застройка новых городов отдельными (detached) домами, одновременно критиковавших общественные пространства как чрезмерную расточительность[731]. Действительно, в Хелуане большая часть зеленых общественных пространств была «уплотнена» в 1990–2000‑х годах шестиэтажными зданиями[732].

Однако крупнейшим ареалом адаптации модели индустриально-ведомственного города нужно считать Китай. Модернизационный китайский проект, стартовавший с первым пятилетним планом в 1953 году, был не менее амбициозен, чем его советский аналог. Планировалось единовременное возведение почти 700 индустриальных объектов, ключевыми среди которых считались 156 крупнейших строек, возводимых при деятельной поддержке СССР. Как и в Советском Союзе, городскими узлами новой индустриальной экономики Китая стали поселения крупных предприятий – данвей. Некоторые из них возникали «на плечах» старых company towns, как, например, в маньчжурском Аньшане. Маньчжурия в первой половине XX века прошла индустриализацию, обеспечивавшуюся интересами Японии, фактически контролировавшей эту область. Важнейшим узлом этой индустриализации стал Аньшаньский металлургический завод, пущенный в 1918 году и расширенный в 1930‑х годах. Японский Аньшань был типичным колониальным индустриальным поселением с жесткой двойной – технологической и этнокультурной – сегрегацией. Город делился по линии железной дороги; районы к востоку от нее были зарезервированы для японцев, к западу – для китайцев. Наиболее престижный район города, Тайдин, находился в северо-восточной части города, в непосредственной близости к центральной площади (ныне – площадь Победы). Он был спроектирован по модели города-сада, в комфортабельных виллах и бунгало здесь проживали «хозяева» города – японские администраторы и технологи[733]. После установления Китайской Народной Республики были подготовлены новые планы по развитию Аньшаня, в разработке этих документов активно участвовали советские эксперты. Однако градостроительный план по большей части не был воплощен, поскольку, как и в советском Магнитогорске, интересы городских властей столкнулись с волей руководителей металлургического комбината, желавших разместить в северной части города аглофабрику. Жилищное строительство целиком сосредоточилось в руках комбината. Кроме того, в районе Тайдин рядом со старыми японскими виллами вырос новый поселок из благоустроенных двухэтажных домов с собственной социальной инфраструктурой. В этом престижном районе теперь обитала производственная и политическая элита, а также советские специалисты. Подобно тому как советские рабочие метко прозвали директорское жилье на Уралмаше «дворянским гнездом», китайские рабочие именовали Тайдин «запретным городом» или «императорским дворцом»[734]. При этом сам город страдал от дефицита жилья, особенно жестокого в шахтных поселках (комбинат управлял также рядом собственных рудников, разбросанных вокруг города). Близ одного из таких рудников – одноименного рудника Аньшань к юго-востоку от города – сохранился квартал «красных домов» (honglou) 1950‑х годов постройки, воспроизводящий социально-географическую и эстетическую логику советских промышленных поселений рубежа 1940–1950‑х годов[735].

Однако кейс Аньшаня был нетипичным, поскольку планировщики 1950–1960‑х годов, как правило, осуществляли строительство на новых местах. В таких случаях все силы концентрировались не на развитии имеющихся районов, а на возведении новых. Образцом подобного поселения можно считать городок Уханьского металлургического комбината, выстроенного в числе 156 приоритетных объектов пятилетнего плана при технологической поддержке СССР в 1958 году к востоку от старого Уханя. Поселок комбината в районе Киншань, известный сегодня под именем «Красный стальной город» (Red Steel City), разместился в 3,5 километров от проходных из‑за вредности производства. «Красный стальной город», спроектированный для проживания административного и технологического персонала завода, состоял из старательно озелененных кварталов четырехэтажных кирпичных многоквартирных домов. Городская легенда гласит, что «облик поселка напоминает китайскую букву Xi, означающую „счастье“»[736]. В той же узнаваемой манере был спроектирован и рабочий городок Первого автомобильного завода (FAW) в Чанчуне, еще одного представителя когорты 156 приоритетных строек. Городок включал «китайские» (украшенные элементами «национального декора») и «европейские» кварталы[737]; насколько можно судить, принципиально они между собой не различались. Как и в Ухане, дома здесь были по преимуществу трех– и четырехэтажными (два дома, фланкировавшие вход в парк городка, имели надстроенные башни). В городке встречались общежития коридорного типа, но большая часть домов имела отдельные квартиры, хотя заселение в них, как и в СССР 1930‑х годов, было первоначально покомнатным. В кварталах были запроектированы школы и детские сады, другие инфраструктурные объекты. Автор настоящей главы не находил исследования о том, как было организовано проживание массы работников помимо квалифицированной элиты, но можно с уверенностью предполагать, что картина была аналогична советской. Социалистические городки сходного типа появлялись при Харбинском котельном заводе, Лоянском тракторном заводе, авиационном заводе в Чэнду и других предприятиях.

Ил. 11. Чанчунь. Поселок автомобильного завода, 2010‑е годы. Источник: социальная сеть Xiaohongshu

На рубеже 1950–1960‑х годов отношения между СССР и Китаем резко ухудшились. Строительство городов в Китае претерпело изменения: было свернуто строительство в «национальном стиле», напоминающее советскую «сталинскую неоклассику». Первоначально новым идеалом строительства служили нефтедобывающие поселки района Дацин – небольшие, малоэтажные, свободно запроектированные городки, выстроенные из местных материалов. Именно в Дацине была впервые применена техника быстрого возведения одноэтажных глинобитных домиков – gandalei, ставшая вскоре символом эгалитаристских и изоляционистских устремлений эры Культурной революции[738]. В 1964 году началась кампания по строительству «Третьего фронта». Это был грандиозный проект освоения гористых, труднодоступных областей Юго-Западного Китая, рассчитанный на создание промышленной базы, неуязвимой для воздушной атаки потенциального советского или американского противника. Местные индустриально-ведомственные поселки строились по ленточному принципу, занимая удобные для расселения речные долины[739]. Поскольку эта часть Китая была наименее населенной и наименее развитой экономически, не говоря уже о чрезвычайно сложном ландшафте, строители «Третьего фронта» столкнулись с острейшим дефицитом жилья. Первые годы стройки они обитали в бараках или глинобитных домиках, возведенных по методу gandalei[740]. Позднее эти временные поселки были снесены, и новые промышленные поселения гористого Юго-Запада приобрели примерно тот же облик, что и советские новостройки 1970‑х годов: бетонный модернизм, указывающий на стремление к технологичности.

Планировка городов «Третьего фронта» отличалась от городов эпохи 156 объектов, поскольку производственные площадки на гористой территории были рассредоточенными. Так, крупнейший автомобильный завод в Шияне (автозавод № 2) представлял собой около двадцати отдельных групп цехов и связанных с ними поселков, распределенных на пространстве в 30 километров в долинах горных рек[741]. Картина была прямо противоположна выстроенному с оглядкой на советские образцы автозаводу № 1 в Чанчуне.

Как и в Советском Союзе, установление плановой экономики, направившей все доступные ресурсы на строительство индустриальной инфраструктуры, спровоцировало массовое бегство крестьян в города. Этот «слепой поток», как его называло коммунистическое руководство Китая, опережал рост потребностей в рабочей силе, а некоторые из мигрантов прямолинейно объясняли причины своего перемещения: «Лучше умереть в Аньшане, чем жить в деревне»[742]. Боясь полностью обескровить деревню при обвальной урбанизации, пекинские вожди внедрили систему жесткого контроля за перемещением рабочей силы, основанную на институциональном разделении городского и сельского населения[743]. Отражая это разделение, сформировалась система «двух путей», предполагавшая разделение городской и сельской земли; индивидуальная жилая застройка была возможна только на сельской земле. В 1980‑х годах китайское правительство начало финансировать строительство в малых аграризованных поселениях[744]. Это привело к феномену «городских деревень» (chengzhongcun), имевшему ключевое значение для урбанизации в Китае: при расширении границ города внутри новой многоэтажной застройки образовывались очаги малоэтажного строительства на сельской земле, где строительство такого типа было разрешено. Система «двух путей» позволила китайским городам избегать неконтролируемого роста трущоб, ценой организованной и чрезвычайно суровой дискриминации массы сельского населения[745], сохранения привилегированного положения городов, связанного с приоритетным характером развития мощной индустрии[746]. Можно сказать, что китайское руководство стремилось сохранить анклавный статус индустриальных поселений. Конечно, и в других социалистических странах – например, в СССР, Венгрии – предпринимались попытки ограничить рост крупнейших городов, которые, благодаря своей индустриально-технологической силе, «замыкали миграционный круг, притягивая к себе вновь и вновь прибывающее население»[747]. Однако китайский случай – форсированное перемещение индустриальных комплексов в малоосвоенные районы, система «двух путей» – отличался особой последовательностью. Как и в советском случае, форсированная индустриализация Китая предшествовала его урбанизации. Однако в дальнейшем политика «двух путей» и сохранение анклавного характера индустриально-ведомственных поселений привели к тому, что даже к 1979 году население городов страны составляло всего 19% от общего ее населения. В отличие от СССР китайская урбанизация вступила в решающую стадию уже после интеграции страны в глобальную капиталистическую экономику.

Социалистический индустриально-ведомственный город советского типа оказался местом развития двух противоположных тенденций. С одной стороны, этот город являл собой расширенное воспроизводство индустриальной «колонии», в которой производство доминировало над всеми другими социальными отношениями. С другой стороны, социальная программа советского социализма была по своей сути коллективистской и эгалитарной, заведомо враждебной разнообразным формам элитизма и исключительности. Воспроизведя на раннем этапе форсированной индустриализации те же градостроительные структуры, что были характерны для индустриальных городков в колониальных странах, социалистическое хозяйство перешло к многоэтажной жилой застройке, комбинируя характерные черты индустриального поселения и массового социального жилья. Таким образом, плановая экономика в СССР, Китае, странах Восточной Европы превратила корпоративный город, для большей части мира остававшийся эксклюзивным типом поселения, в доминирующий тип, стремясь накрыть страну сетью индустриально-ведомственных городов.

Пересечение параллелей: социалистический многоэтажный город за пределами плановой экономики

В 1909 году Англо-Персидская нефтяная компания начала строительство нефтеперерабатывающих мощностей в иранском Хузистане. Рядом с заводом строились поселки; целая группа хузистанских городов, крупнейшими из которых были Абадан и Масджид-Сулейман, превратилась в «нефтяные города». Новые поселения существовали в сельском окружении, поскольку Иран даже еще не начал проходить процесс урбанизации[748]. Абадан создавался из крохотного поселка при нефтеперерабатывающем заводе: руководящий состав британских инженеров обитал в кирпичных «бунгало» района, позднее получившего имя Браим. На протяжении 1920‑х годов поселок инженеров вырос и обзавелся первоклассным озеленением[749]. Иранские же рабочие проживали к востоку от завода в палатках и саманных домиках (coolie lines). К 1928 году здесь сформировался целый город, собственно Абадан, отделенный от Браима промышленной площадкой завода. Компания фактически игнорировала градостроительное развитие Абадана, одновременно используя его в качестве резервуара рабочих рук. Однако в 1930‑х годах, столкнувшись с необходимостью наращивать производство, компания оказалась вынуждена расширить сферу своих социальных обязательств. Архитектор Дж. Уилсон спроектировал образцовый «город-сад» Баварда, где должны были проживать иранские инженеры и техники. Этот поселок состоял из одноэтажных коттеджей и бунгало с обширными садовыми участками, над которыми доминировала башня Абаданского технического института[750].

Ил. 12. Абадан. Панорама города, 1950‑е годы. Источник: The Illustrated London News. 1951. September 8

Четко спланированные, упорядоченные, организованные «нефтяные города» служили символами модернизации в Иране. Хузистан стал главным регионом Ирана, в котором развивался индустриальный труд: к 1951 году в «нефтяных городах» трудилось около 80 тысяч иранских рабочих, формировавших большую часть пролетариата страны[751]. Но, как и любые подобные поселения за пределами Западной Европы, «нефтяные города» Хузистана были и местами конфликта. «Формальные» городки нефтяников состояли из просторных коттеджей и бунгало посреди зеленых участков земли. Вокруг этих «городов-садов» быстро формировались хаотичные «неформальные» поселки Ахмадабад, Аболхассан, Карун. Стараясь сделать сложное городское пространство Абадана контролируемым, компания вела децентрализованное строительство, стараясь изолировать новые поселки друг от друга длинными полосами пустырей, блоками индустриальной инфраструктуры, трубопроводами[752]. Разрыв был в полной мере зримым. К 1951 году в Абадане проживало около 200 тысяч жителей. Плотность расселения была неровной: в Браиме на 1 гектаре городской земли обитало в среднем 30 человек, в Баварде – 60 человек, а в Ахмадабаде и Каруне – 650 человек. Англо-Персидская компания пыталась демонстрировать своего рода социальную ответственность перед Ираном, в 1951 году при ее поддержке в прокат даже вышел фильм «Персидская история», центральное место в котором занимала демонстрация Абадана как опоры прогресса в модернизирующемся Иране[753]. Однако иранское общественное мнение считало упорядоченные, зеленые поселки Абадана машинами колониального угнетения, и в 1953 году распоряжением премьер-министра М. Мосаддыка нефтеперерабатывающие заводы были национализированы, а зеленые «колонии» европейских инженеров – заняты иранцами.

Иными путями развивался в те же годы другой центр нефтедобычи – Баку. Здесь уже в конце XIX века сформировалось охватившее старый центр кольцо нефтяных поселков, главным из которых был Черный город – восточный пригород, сплошь населенный рабочими. М. Горький в 1892 году, возможно сгущая краски, назвал Черный город «гениально сделанной картиной мрачного ада»[754]. К 1890‑м годам в районе Кишлы, к северу от Черного города, появился Белый город – еще одно промышленное предместье, в котором появились первые в Баку полноценные «колонии»: Вилла Петролеа компании братьев Нобель, поселок компании «Электрическая сила» и другие. Сеть промышленных поселений, скважин, резервуаров и заводов простиралась по всему Апшеронскому полуострову, образуя один из наиболее насыщенных, запутанных и сложных промышленных районов Евразии.

Индустриальный Баку стал одним из ключевых центров советского градостроения послереволюционных лет. Застройка рабочих городков Баку велась в той же логике, какой руководствовались создатели Браима и Баварды в ирано-британском Абадане: то были коттеджные «города-сады». Однако к концу 1920‑х годов в Баку, следуя общесоюзной тенденции, отказались от коттеджной застройки и взяли курс на возведение трех– и четырехэтажных зданий. Воплощением этой новой политики стали Арменикенд (поселки им. Шаумяна и им. Мамедъярова) и частично осуществленный поселок им. Монтина[755]. Однако осуществить на такой базе массовую застройку не получилось: старт индустриализации привел к дефициту ресурсов, и в 1930‑х годах жилищная программа Баку застопорилась. Нехватку жилищного строительства пытались компенсировать возведением крупных зданий социальной инфраструктуры: в рабочих поселках Баку на рубеже 1920–1930‑х годов было выстроено шесть конструктивистских клубов (в Сабунчах, Забрате, Бинагадах, Баилове, Сураханах и Черном городе) и не менее трех фабрик-кухонь (в Сабунчах, Сураханах, Баилове)[756]. Попытка переделать весь Баку с прилегающими нефтяными поселками в единое пространство потерпела в 1920–1930‑х годах быструю и жестокую неудачу: поселки-сады не были способны вместить быстро растущее городское население и с неизбежностью предполагали существование вдоль своих границ хаотичных трущоб, а массированное многоэтажное строительство оказалось Стране Советов не по карману. Тем не менее кварталы Арменикенда ясно обозначали ту траекторию, по которой советский company town собирался покинуть орбиту «городского апартеида».

Ранняя шахская модернизация Ирана 1960‑х годов, завершившая историю «дуального города» Абадана, дает интересный опыт для наблюдения. Иранское правительство предполагало опираться на собственные силы и с 1967 года начало постройку первого в стране металлургического комбината. Проектировали и комбинат, и его поселок советские ведомства. Опыт города Ариашехр (ныне – Фуладшехр) позволяет оценить, был ли социалистический индустриально-ведомственный город альтернативой «городскому апартеиду» европейских промышленных колоний. Company town Ариашехр резко отличался от «нефтяных городов» Хузистана. Для инженерно-технических работников в Ариашехре по-прежнему планировались коттеджи. А вот массовое расселение рядовых рабочих предполагалось осуществить безо всяких бунгало: советские архитекторы под руководством А. И. Мелик-Пашаева и Е. Н. Перцика проектировали для нового города многоэтажную застройку блоками. И хотя, учитывая социальную специфику страны-заказчика, архитекторы вносили определенные коррективы в стандартные планировки квартир, все же Мелик-Пашаев и Перцик, подобно Дж. Уилсону, рассчитывали на нуклеарную семью. Но рядовые иранские рабочие предпочитали арендуемым квартирам традиционные частные дома с внутренним двориком, способные вместить большую семью. Даже в начале 1980‑х годов коэффициент фертильности в Иране составлял около семи рождений на одну женщину[757] – вдвое выше, чем в Советском Союзе 1960‑х годов; при этом в городах страны, еще не прошедшей массовой урбанизации, норма жилой площади в 1950 году составляла 10 кв. м на человека[758]. Ариашехр обладал тщательно спланированными зелеными общественными пространствами. Но традиционное иранское жилье предполагало высокую степень приватности, изоляции от соседей, жесткое деление на мужскую и женскую части дома, а также своего рода индифферентность к благоустройству внешнего пространства; исторически квартал иранского города (махалля) представлял собой «ковровую» застройку не выше двух этажей безо всяких общественных пространств[759]. Неудивительно, что иранские города по традиции застраивались плотно (и неравномерно), без всякого озеленения улиц[760]. Наконец, арендная плата за жилье в Ариашехре была слишком высока. Квартиры в высотных зданиях советского проекта были для иранских работников одновременно чрезмерно дорогими и недостаточно вместительными. А узкий слой инженеров и администраторов также игнорировал Ариашехр, так как предпочитал арендовать привычные дома в Исфахане и приезжать на работу на автомобилях.

Беспрецедентная интервенция социалистического города в пространство модернизирующейся полуколониальной страны оказалась, как показал пример Ариашехра, неудачной. Эта неудача демонстрировала специфику советского индустриально-ведомственного поселения с его ростом вверх и тенденцией к внутреннему выравниванию. Впрочем, пик иранской урбанизации был еще впереди, и справиться с ним оказалось трудно – в последующие десятилетия обеспеченность жилой площадью горожан Ирана снижалась, достигнув к 2005 году 8,5 кв. м на человека[761]. Company towns вернулись на карту Ирана в 1990‑х годах в виде классических индустриальных поселков или «новых городов», разгружавших старые центры от притока новых обитателей. Эпоха частных домов длится и поныне: в сегодняшнем высокоурбанизированном Иране свыше 60% горожан проживают в частных домах и лишь 24% арендуют жилье, причем для домохозяйств «при появлении дополнительного дохода уход от аренды является первоочередной задачей»[762]. Иным образом совершалось и совершается урбанистическое развитие Баку, где доминирующим типом жилья остается многоквартирный дом. Обеспеченность жилой площадью в Баку на протяжении последнего полувека являла картину, противоположную иранской: в 1980 году в Баку фактически на одного жителя приходилось 8 кв. м (при плане в 11,1 кв. м), однако на протяжении последующих десятилетий эта цифра росла[763], к 2014 году достигнув 17,7 кв. м – вдвое больше, чем средняя цифра по Ирану.

***

Развитие индустриальных городов в XX веке предполагало две основные траектории. Одна, связанная с развитием западного промышленного капитализма, формировала company town как относительно некрупный город с низкой плотностью застройки и малоэтажным жильем. По отношению к более старым, перенаселенным городам это был рационально организованный, благоустроенный вариант урбанистического развития, анклав благополучия и стабильности, в то же время обладавший жесткой внутренней структурой. По этой траектории следовали корпоративные поселения в большинстве стран Латинской Америки, Африки, Ирана и Индии, Восточной и Юго-Восточной Азии. В большинстве колониальных стран слабая урбанизация вела к развитию «городского апартеида», в рамках которого корпоративное поселение оказывалось коллективно противопоставлено «туземному городу». Рост городской мобильности, автоматизация и вынос производств в другие страны привели к упадку корпоративных городов Запада, хотя некоторые из них смогли даже укрепить свои позиции в неолиберальной глобальной экономике, диверсифицируя экономический ландшафт города с опорой на индустриальное производство[764].

Другая траектория была связана с новыми концепциями многоквартирной высотной жилой застройки, разрабатывавшимися в Европе после Первой мировой войны и ориентированными на государственные строительные программы. Этот тип демократичного и дешевого социального жилья был адаптирован плановой экономикой СССР в качестве основного и, поскольку урбанизация в Советском Союзе носила ведомственный характер, начал применяться для застройки индустриальных городов. Осуществить такую адаптацию было тем легче, что в условиях плановой экономики отсутствовали свободный рынок жилья и частная собственность на землю. Так произошла урбанистическая инверсия: отдельно стоящий коттедж и многоквартирный дом поменялись местами в социально-географической иерархии города. Как и любое другое промышленное поселение, индустриально-ведомственный город постоянно сталкивался с дефицитом жилплощади, на раннем этапе развития усугубленным слабостью строительной базы. Однако развитие строительного комплекса в сочетании с эгалитарной политикой позволило в значительной мере упразднить жесткую внутреннюю иерархию, свойственную таким поселениям, и «разменять» небольшую площадь жилья на максимизированное общественное пространство. Все же анклавный характер многоэтажных районов в индустриально-ведомственном городе сохранялся: зоны индивидуального жилстроительства – будь то старые деревни, включенные в городское пространство, или новые районы ИЖС – подвергались дискриминации и не развивались эффективно. Важным фактором в развитии многоэтажного ведомственного города была слабая автомобилизация плановых экономических систем и концентрация экономической жизни вокруг крупнейших предприятий; советский город превращался в «город городков», до некоторой степени являвшихся автономными районами. Советская индустриальная идентичность в ее урбанистическом измерении приобретала многоэтажный облик даже несмотря на то, что советские города продолжали включать обширные районы малоэтажной застройки. Более того: с возникновением мировой социалистической системы модель индустриально-ведомственного города была транслирована за рубеж, и многоэтажные промышленные поселения начали появляться в городах Восточной Европы и Китая (египетский опыт, впрочем, указывает на то, что многоэтажный корпоративный город мог возникать и эндогенным путем, но обязательно на основе социалистической экономики). В то же время случай иранского Ариашехра показывает, с какими трудностями сталкивался индустриально-ведомственный город при переносе его формально-архитектурной модели на другую почву. Историческое наследие индустриально-ведомственной многоэтажной урбанизации в значительной мере и сегодня определяет различия в облике городов, выстроенных в одном и том же природно-климатическом окружении и обладающих сопоставимыми экономическими и социальными параметрами.

Тема настоящего исследования возникла в процессе изучения автором влияния объективных условий на формирование региональных архитектурно-градостроительных особенностей городов Западной Сибири в период директивного планирования 1920‑х – начала 1950‑х годов. Архивные документы этого периода содержат многочисленные свидетельства того, что универсальные подходы, применявшиеся промышленными ведомствами, ведущими субъектами архитектурно-градостроительной деятельности в регионе, игнорировали объективную реальность не только на уровне местных природно-климатических и социально-экономических условий, но и на уровне закономерностей градоформирования. Казалось бы, именно градостроительные условия Западной Сибири (слабая заселенность, редкая сеть поселений и железных дорог, отсутствие крупной промышленности и т. д.), не требовавшие большого сноса, в наиболее полной мере отвечали задачам индустриализации – создать в короткий срок и «с чистого листа» совершенно новые по типу производства и обслуживающие их поселения – соцгорода. Однако на практике именно в неосвоенной Западной Сибири провал планов индустриализации первой и второй пятилеток проявился в наиболее резких и болезненных формах. Новые города в течение многих десятилетий оставались недостроенными, а население испытывало большие лишения. Несоответствие идей и результатов вызывает закономерный вопрос: насколько первые отвечали объективным закономерностям градоформирования и в каких точках их расхождение стало критическим?

Ведомственность – характерная черта советского градостроительства 1920‑х – середины 1950‑х годов. Она резко обозначилась уже в начале 1920‑х годов[765]. В документах и профессиональной периодике первой пятилетки (1928–1932) достаточно широко представлена соответствующая терминология: «ведомства», «ведомственный» и т. д. Специалисты, непосредственно связанные с интересами городов (градостроители, коммунальщики, сотрудники горсоветов и краевых инстанций), говоря о ведомствах, прежде всего имели в виду промышленность союзного значения, чьи предприятия были в городах-новостройках крупнейшими, и зачастую единственными, застройщиками. При этом подчеркивался антагонизм между «узковедомственным характером» градостроительной деятельности промышленности и комплексным подходом, которого требовал город[766]. Общесоюзные и республиканские инстанции того времени (Госплан, Цекомбанк, Совнарком) трактовали ведомственность шире, понимая под ведомствами наркоматы, отвечавшие за ту или иную отрасль народного хозяйства страны или сферу государственной деятельности[767]. Здесь упоминались и непромышленные ведомства[768]. При таком подходе оказывается, что ведомством был и Наркомхоз, который отвечал за важную отрасль народного хозяйства – город, а связанные с последним инстанции отстаивали ведомственные интересы. В связи с такой, функционально-отраслевой, трактовкой ведомственности можно отметить характерное явление первых пятилеток – «междуведомственные комиссии» по вопросам развития городов, в состав которых, кроме промышленных наркоматов и их предприятий, как правило, всегда входили органы коммунального хозяйства (Наркомхоз, комхозы) и горсоветы[769]. Говоря о городе конца 1920‑х – начала 1940‑х годов, необходимо учитывать важный нюанс. В то время понятия «город» и «промышленность» жестко противопоставлялись. Напротив, в современном архитектуроведении промышленность рассматривается как неотъемлемая часть города, что отражает двойственную природу последнего. С одной стороны, город – своя, достаточно узкая сфера хозяйства, с другой – город, так или иначе аккумулирует интересы целого ряда отраслей и сфер человеческой деятельности, то есть, используя ведомственную терминологию, представляет собой междуведомственное явление.

Современные исследователи обращают внимание на конфликтность интересов разных уровней управления советской экономикой (правительство, наркоматы, главки, тресты и предприятия) и наличие на каждом из уровней двух типов подразделений: руководивших отдельными отраслями народного хозяйства (хозяйственные наркоматы, их главки, отраслевые отделы главков) и согласовывавших их работу функциональных (Госплан, Наркомфин, функциональные секторы наркоматов и главков)[770]. Эта разобщенность интересов хорошо согласуется с характерной чертой советского градостроительства: несмотря на «неразделенность в профессиональном сознании государственных, ведомственных и общественно-гражданских интересов» и «стремление к разработке единой универсальной градостроительной модели», на практике одновременно сосуществовало «две или несколько градостроительных концепций <…> часто взаимоисключающего характера»[771]. Расхождение в советском градостроительстве «должного и сущего» было вызвано как «отсутствием развитой системы градоведческих знаний», так и тем, что советская действительность не способствовала «полноценной профессиональной рефлексии по поводу целей, средств и результатов градостроительной деятельности»[772]. В связи с этим представляет интерес выявление не только концепций, подходов и практик, которые применялись основными участниками градостроительного процесса в Западной Сибири, но и организационных условий, в которых им приходилось действовать, и градостроительных средств, которыми они располагали. Как соотносились с достигнутыми результатами средства и практики?

Отдельного внимания заслуживает концепция соцгорода. Исследователей, как правило, прежде всего привлекали ее наиболее яркие, социальная и архитектурно-градостроительная составляющие (проблемы нового быта, новые типы сооружений, проекты планировок и т. п.), тогда как более прозаический, организационно-финансовый аспект оставался забыт. Между тем проблема изучения концепции соцгорода во многом определяется тем, что ее исходные посылки были разработаны не архитекторами, а далекими от градоведческих знаний экономистами Госплана СССР. Как отмечает Ю. Л. Косенкова, именно им «принадлежали самые „смелые“ модели будущих соцгородов, они более других были озабочены проблемами формирования нового человека, регламентацией будущей социальной жизни»[773]. М. Г. Меерович раскрыл важное противоречие: архитекторы проектировали соцгорода (с домами-коммунами, «зелеными лентами» и т. д.), а на практике реализовывались совершенно другие поселения – из бараков и землянок. Несмотря на то что проекты разрабатывались в точном соответствии с программными установками соцгорода, промышленности и Госплану они оказались не нужны, возникли «кладбища соцгородов»[774]. В связи с истоками концепции и негативными результатами ее реализации возникает закономерный вопрос о том, насколько она была компетентна и осуществима.

В СССР в конце 1920‑х – начале 1940‑х годов было два главных субъекта архитектурно-градостроительной деятельности, ведших между собой непримиримую борьбу[775]. Во-первых, Высший совет народного хозяйства (ВСНХ) и его преемник, Наркомат тяжелой промышленности (НКТП) СССР. Во-вторых, Главное управление коммунального хозяйства (ГУКХ) НКВД и его преемник, Наркомат коммунального хозяйства (НККХ) РСФСР. Концепции социалистического расселения и нового промышленного города (соцгорода) разрабатывались Госпланом в интересах ВСНХ СССР, тогда как город как таковой был предметом профессиональной деятельности специалистов другого ведомства – ГУКХ-НККХ РСФСР.

Концепция ГУКХ опиралась на дореволюционную градоведческую традицию и материалы многолетних обследований существующих городов. В Западной Сибири эта концепция в наиболее полном виде была изложена профессором Б. А. Коршуновым, который 29 декабря 1926 года выступил в Новосибирске с докладом на общегородском собрании инженеров и техников, проведенном в связи с предстоящей разработкой проекта планировки города. Коршунов оценивал «постройку городов» как «колоссальное хозяйство» и обращал внимание местных специалистов на первостепенное значение городов в развитии страны: «Не забывайте самого главного момента в нашей жизни, [—] что вложения в городское строительство, включая, конечно, и наши деревни, составляют в общем и целом ценности более высокие, чем вложения в ж.-д., транспорт и промышленность вместе взятое». Именно поэтому «мы должны с особой заботой отнестись к развитию и построению городов, применяя этот принцип так же, как мы применяем его в промышленности и ж.-д., абсолютно учитывая все ценности, высчитывая всю стоимость города»[776]. Показательна иерархия ведущих градостроительных факторов, которые, согласно подходу ГУКХ, озвученному Коршуновым, определяли развитие города: «Какие моменты больше всего влияют на город? Оказывается, что в современных условиях жизни больше всего на город влияет отношение к транспорту. Второй факт<ор> влияния [—] это вопрос о промышленности. До некоторой степени для больших городов, роль играет и их административно-политическое значение, а в дальнейшем и культурно-просветительное и торговое»[777].

Сравнение основных положений концепций ГУКХ и ВСНХ показывает, что они были антиподами как в целом, так и в деталях. Совершенно противоположно концепции ГУКХ, фактически в обратной последовательности, ВСНХ устанавливал взаимосвязь ключевых элементов системы расселения: «город – транспорт – промышленность». Для ВСНХ отправным пунктом была новая промышленность: она размещалась независимо от существующей транспортной сети и системы расселения, требуя создания совершенно новых путей сообщения и поселений[778]. Если ГУКХ обследовал существующие города РСФСР и изучал закономерности сложившейся к тому времени системы расселения, то ВСНХ шел принципиально иным путем – исходил из задач народно-хозяйственного развития страны, важнейшей из которых было создание советской тяжелой промышленности. По отношению к существующей системе расселения разработанная Госпланом и ВСНХ программа индустриализации являлась «преобразовательской». Она была призвана устранить сложившиеся в дореволюционный период диспропорции в размещении производительных сил путем размещения новых промышленных гигантов и обслуживающих их поселений в неосвоенных районах[779]. Специалисты Госплана и ВСНХ не были компетентны в вопросах градоведения, а стоявшая перед ними задача не имела аналогов в мировой истории. Поэтому они выстраивали свою, так называемую «социалистическую» концепцию расселения и нового районирования страны теоретически, формально-логическим путем – критикуя «буржуазные» теории, и прежде всего «Теорию размещения промышленности» А. Вебера[780]. Аналогичным образом, с антивеберовских позиций, понимали концепцию социалистического расселения в конце 1920‑х – начале 1930‑х годов и работники Сибирского краевого совета народного хозяйства (Сибкрайсовнархоза). Так, в краевом периодическом издании «Социалистическое хозяйство Западной Сибири» в 1932 году повторялись основные положения концепции и вся пропагандистская риторика о «природе советской экономики»:

В годы первой пятилетки установка на то, что стоимость строительства новых городов составит лишь незначительную часть от стоимости строительства их градообразующих предприятий, стала одним из главных экономических обоснований переноса нового промышленного строительства в неосвоенные районы. Убежденность в этом была столь велика, что Цекомбанк в декабре 1930 года предложил законодательно «установить известные пропорции между затратами на строительство промышленных предприятий и самого города, их обслуживающего»[782]. Цекомбанк считал: если стоимость города составляет до 25% от стоимости завода, то необходимая «пропорциональность соблюдена», если 35% – то «цифры требуют проверки», а при 45% – затраты «возбуждают уже сомнения»[783]. Одним из негативных результатов реализации новых подходов к городу и системе расселения стал единодушно отмечаемый историками фактический «провал программы капитального жилищного строительства в новых промышленных городах» СССР[784]. В Западной Сибири создание новых промышленных городов – Новосибирска, Кемерово (Щегловска), Анжеро-Судженска, Ленинска-Кузнецкого, Прокопьевска, Киселевска, Сталинска (Новокузнецка) – затянулось на многие десятилетия, по существу заняв весь XX век. В результате в 1930‑х годах возник феномен «недостроенного города»[785], который испытывал острый дефицит жилого фонда, практически не имел благоустройства, инженерных сетей, культурно-бытовых и коммунальных сооружений; население этих городов проживало в жилищных суррогатах, наподобие землянок и бараков (см. ил. 13–22). Здесь очевидно противоречие. Ведь получается, что требовавшие ничтожных средств города остались недостроенными, а куда более затратное промышленное строительство было в целом успешно завершено. Несоответствие исходных посылок и результатов вызывает закономерный вопрос: как в действительности соотносились стоимости города и его градообразующего предприятия?

Как следует из архивных материалов, расхождение между капиталовложениями, запланированными в годы первой пятилетки и фактически необходимыми для создания новых городов, обнаружилось лишь в годы второй пятилетки. В это время были составлены и начали утверждаться генеральные планы новых городов Западной Сибири, а инженеры-экономисты проектных организаций получили возможность подсчитать их полную стоимость[786]. К 1933 году был разработан проект планировки Тыргана – нового города для угольщиков Прокопьевского района. Благодаря увеличению доли облегченного строительства проектировщикам удалось снизить отчисления на каждого из 400 тысяч жителей до 2,5–3 тысяч рублей. После этого, согласно расчетам, стоимость строительства города составила от 1 до 1,2 миллиарда рублей, что требовало не менее 100 миллионов рублей ежегодных вложений. Однако, как заявил обескураженным архитекторам на обсуждении проекта представитель Кузбассугля, «100 миллионов в год на жилстроительство в одном только районе мы не сможем выделить». Дело в том, что утвержденные правительством ежегодные ассигнования для «всего Кузбасса» в целом составляли только 150 миллионов рублей. Из них, в полном соответствии с теорией «вторичности» городов, на промышленное строительство отводилось 100 миллионов, а на жилстроительство – только 50 миллионов[787]. Таким образом, расходы, требовавшиеся на создание одного только Тыргана, были сопоставимы с капиталовложениями во всю угольную отрасль Кузнецкого бассейна. А ведь кроме Тыргана аналогичные соцгорода для угольщиков планировалось построить в 1930‑х годах также в Ленинском и Анжеро-Судженском районах Кузбасса. Положение усугублялось тем, что во всех районах Кузбасса имелись уже существующие рабочие поселки с более насущными проблемами, чем у только проектировавшихся городов: эти поселения требовали крупных финансовых затрат на решение крайне остро стоявших вопросов расширения жилищного фонда и благоустройства.

Стоимость строительства Первого Кузнецкого металлургического комбината (КМК) составила около 600 миллионов рублей. Капиталовложения в строительство возникшего при нем города Сталинска к 1935 году, в полном соответствии с теорией «вторичности» селитьбы, достигли 100 миллионов рублей. Однако, как отмечалось в докладе в СНК РСФСР летом 1935 года, эта сумма составляла лишь «около 9% от общей окончательной стоимости сооружения города»[788]. Для строительства Сталинска (по проекту 1935 года – на 225 тысяч человек) требовалась сумма, превышавшая 1 миллиард рублей. На совещании по строительству Южного Кузбасса в июле 1935 года подчеркивалось, что эти «1.200 млн. руб. [—] это стоимость города на левом берегу Томи (то есть только города при КМК. – С. Д.), не включая городов, которые могут возникнуть около паровозного и второго металлургического заводов»[789].

Согласно утвержденной в 1935 году смете Управления по строительству Сталинского паровозовагоноремонтного завода (ПРВЗ) на сумму 730 миллионов рублей, стоимости строительства завода и его соцгорода распределялись почти поровну: ПРВЗ – 380 миллионов рублей и соцгород – 350 миллионов[790]. При этом стоимость соцгорода, по всей видимости, надо считать преуменьшенной. Так, стоимость Сталинска, рассчитанного на 225 тысяч человек, составляла 1,2 миллиарда рублей. Соответственно, если нормы вложений на 1 жителя в районе строительства были примерно одинаковы (около 5 тысяч рублей), то стоимость строительства соцгорода ПРВЗ на 100 тысяч человек должна была составить не менее 500 миллионов рублей.

Таким образом, даже при минимальных отчислениях стоимость строительства нового города значительно превышала стоимость строительства его градообразующего предприятия. Отсюда очевидно, что в планы первой пятилетки по одной только Западной Сибири был заложен громадный дефицит капиталовложений, исчислявшийся многими миллиардами рублей (схема 1). Провал такой программы капитального строительства был, с одной стороны, неизбежен, а с другой – трудно устраним в будущем. Ведь отказаться от достройки новых городов было уже нельзя – они обслуживали промышленные предприятия союзного значения. Получается, что не понимавшие город экономисты Госплана и ВСНХ жестоко ошиблись, тогда как инженеры ГУКХ, которые, подобно Коршунову, были компетентны в вопросах градостроительства и поэтому призывали «высчитывать всю стоимость города», оказались правы.

Схема 1. Западная Сибирь. Проблема определения стоимости строительства новых городов в годы первых пятилеток (на примере Сталинска). Автор схемы: С. С. Духанов

Выстроенный к этому времени ведомственный механизм финансирования городов не допускал своей перестройки на иных началах. Об этом свидетельствует соотношение среднегодовых капиталовложений в промышленное и гражданское строительство в городах Западной Сибири в 1930‑х годах. Общий объем фактических капиталовложений соответствовал среднегодовым вложениям – темпам строительства промышленных предприятий и их городов. Среднегодовые вложения Кузнецкстроя в строительство Сталинска в 1930–1935 годах составляли около 20 миллионов рублей, тогда как в строительство КМК в 1928–1932 – около 120 миллионов рублей. Стройуправление Кузнецкого ПРВЗ на основе произведенного в 1935 году тщательного расчета имевшихся в его распоряжении ресурсов планировало со второй половины 1930‑х годов ежегодно вкладывать в свой соцгород около 20 миллионов рублей. При таких темпах создание города должно было растянуться на десятки лет[791].

Ил. 13. Новокузнецк. Панорамный вид заводской площадки со стороны Верхней колонии. Фотография, 4 августа 1929 года. Источник: ГАНО. Ф. П-11796. Оп. 1. Д. 10. Л. 2. Фото 1

Ил. 14. Новокузнецк. Вид в сторону Верхней колонии от кирпичных заводов. Слева на дальнем плане – здание Заводоуправления. Фотография, 1930 год. Источник: ГАНО. Ф. П-11796. Оп. 1. Д. 11. Л. 36 об. Фото 2

Ил. 15. Новокузнецк. Нижняя колония. Вид в сторону Кузнецкого металлургического комбината. Фотография, ноябрь 1931 года. Источник: ГАНО. Ф. П-11796. Оп. 1. Д. 11. Л. 38. Фото 1

Ил. 16. Новокузнецк. Нижняя колония и соцгород. Фотография, ноябрь 1931 года. Источник: ГАНО. Ф. П-11796. Оп. 1. Д. 11. Л. 37 об. Фото 1

В «Объяснительной записке к пятилетнему плану жилого, коммунального и соцкультбытового строительства по городам и поселкам в угольных районах объединения Кузбассуголь», составленной в конце августа 1932 года, инженеры треста обращали внимание на «резкую диспропорцию капиталовложений в промышленное и жилищное строительство» в годы первой пятилетки[792]. Аналогичная ситуация с организацией финансирования складывалась в 1930‑х годах и в других городах Западной Сибири. В Омске в середине 1930‑х годов ежегодные вложения в промышленное строительство составляли более 80 миллионов рублей, а в жилищно-коммунальное – только 12–14 миллионов[793]. В Барнауле среднегодовые капиталовложения в промышленность составляли (в миллионах рублей): в годы второй пятилетки – 40, в третьей – 60, а в город соответственно не более 8 и 12. Специалисты НККХ отмечали, что ничтожность этих средств, как правило не превышавших 10–15% от промышленного строительства, серьезно тормозила процесс застройки новых и реконструкции существующих городов и в результате стала градостроительным фактором «громадного значения»[794].

Ил. 17. Новокузнецк. Строительство Кузнецкого металлургического комбината. Доменный цех (фрагмент). На заднем плане – жилые дома Верхней колонии. Фотография, 15 сентября 1931 года. Источник: ГАНО. Ф. П-11796. Оп. 1. Д. 11. Л. 5 об. Фото 2

Об этом же докладывал на совещании по строительству Южного Кузбасса в июле 1935 года представитель Кузнецкстроя: в гражданском строительстве всех городов Кузбасса «чувствуется сильная отсталость» и «особенно сильно это заметно у нас в Сталинске при сопоставлении медленных темпов строительства города с быстрыми темпами строительства завода». Проблема заключалась в том, что «мы имеем отсталость не только по жилищному строительству, но по всему комплексу строительства города: по жилью, по школам, больницам, торговой сети и т. д.» и поскольку «невозможно отделить обслуживание рабочих от их производительности труда», то в интересах выполнения промышленной программы необходимо «этот разрыв смягчить или ликвидировать»[795].

Выдвинутая Госпланом СССР в 1929 году концепция соцгорода стала продуктом ведомственной раздробленности. Фактически она была разработана в отрыве от «чужих» наркоматов: и от специалистов-градостроителей, и от практик ведомств-исполнителей (основных застройщиков), которым предстояло ее осуществлять. В результате Госплан в начале первой пятилетки не имел реального представления ни о стоимости строительства городов, которые было необходимо создать для обеспечения промышленной программы, ни о сложившейся к этому времени в стране ведомственной организации финансирования и строительства городов, с которой концепция соцгорода полностью расходилась.

Ведомственная организация финансирования и строительства городов

Ведомственную организацию градостроительного освоения Западной Сибири ярко характеризуют организационно-финансовые проблемы, с которыми в 1930–1931 годах столкнулся Цекомбанк СССР, пропускавший средства для новых городов. Важнейшей проблемой Цекомбанк считал ведомственную разобщенность. Если роль единого финансового органа, собирающего средства отдельных ведомств и комплексно финансирующего строительство, пытался исполнять Цекомбанк[796], то проблема строительных организаций и стройиндустрии для новых городов так и осталась нерешенной[797]. Остро стояла проблема проектирования, которую Цекомбанк связывал не с проектировщиками, а с отсутствием необходимой организации проектного дела. Вышестоящие планирующие инстанции не разбили новые города по категориям (соцгорода, рабочие поселки, города переходных типов), не разработали для этих категорий типовые программы и сметы, где давались бы типовые перечни (обязательный минимум) объектов строительства, устанавливалось распределение вложений по разным направлениям городского хозяйства, материалы стен и этажность, и размеры расходов «на душу населения». Не было проверенных на практике экономичных проектов новых типов зданий (домов-коммун, жилкомбинатов, фабрик-кухонь и т. д.), так как соответствующие мероприятия никто заблаговременно не предусмотрел. Из-за всего этого крайне затянулась разработка проектов планировок, а без них невозможно было подсчитать даже ориентировочную стоимость новых городов[798].

В Западной Сибири этот вопрос освещает стенограмма заседания Урало-Кузнецкой комиссии, созванной 10 марта 1931 года Госпланом СССР по инициативе Крайисполкома. О проблемах новых городов докладывали инженеры Запсибгорсоцстроя Пономарев и Сумин. Общее положение ярко охарактеризовал Пономарев: «Строительство новых городов в Кузбассе поставлено в самые тяжелые условия. Нет денег, нет стройматериалов, нет проектов. <…> Необходимо немедленно доложить обо всем этом Правительству»[799]. Сумин докладывал: главная проблема – отсутствие «комплексного планирования и комплексного строительства по городам Кузбасса»[800]. Ему вторил Пономарев: «И Госплан и ВСНХ СССР отстранены от этого. Планируют Всесоюзные [промышленные] объединения, а в последних – случайные люди, которые не могут охватить всего городского строительства. Заботятся только о жилье, совершенно забывая культурно-бытовое строительство»[801]. Признавая кризис в Кузбассе, работники Госплана были вынуждены «выдвинуть вопрос об ответственности Госплана СССР», который «оказался буквально полубанкротом», так как «не было никакого единого организующего центра, откуда исходили бы все установки (а этим центром должен был являться Госплан СССР)», а значит, «Госплан СССР не выполнил своей роли направляющей и планирующей организации»[802].

Главенствующая роль в индустриализации перешла к промышленным объединениям ВСНХ: промышленное строительство было причислено к «ударному» и получило первую категорию снабжения. Однако промышленные стройуправления не только не стали руководящими центрами по комплексной застройке своих соцгородов, но и в годы первой пятилетки фактически «пожирали» их ресурсы – свой город так и остался для них «чужим». Как свидетельствовал сотрудник Госплана СССР В. Ф. Васютин, «ВСНХ СССР, к сожалению, очень узко понимает производственные задачи. Сколотить завод, пустить его – остальное его не интересует»[803]. При этом, подчеркивал Пономарев:

Добрая половина строительных материалов, предназначенная для жилищного строительства идет по линии всесоюзных [промышленных] объединений и служит в последних резервом для промышленного строительства. Это очень плохо для городского строительства. Другая половина мероприятий, финансируемых Наркомпросом, Наркомздравом и Центросоюзом, совершенно не обеспечена стройматериалами. Эти мероприятия прикреплены к краевым фондам, но последние до сих пор не имеют ни кубометра леса, ни тонны железа[804].

Культурно-бытовое и коммунальное строительство не было ударным, и поэтому «у него нет централизованного фонда строительных материалов»[805].

В декабре 1929 года некоторые сибирские краевые работники были уверены в скорой передаче финансирования и строительства соцгородов в ведение ВСНХ[806]. Уже тогда это вызвало сомнения. Так, сотрудник Новосибирской городской плановой комиссии Дезин, указывая на опыт финансирования жилищного строительства в Новосибирске, напоминал: «Когда мы подходим к финансовой стороне дела <…> нельзя рассчитывать на то, что все жилстроительство будет покрыто [только] за счет промышленности [и] за счет Горсовета. Промышленность 30% дает, Горсовет 40% дает, индивидуальное строительство [—] остальное. <…> Вы думаете, что это только в Н. Сибирске[?], и в Москве то же самое»[807]. Он выразил сомнение, что за два-три месяца правительство сможет серьезно изменить сложившуюся систему. Зампред Крайисполкома И. Г. Зайцев обращал внимание на то, что, по опыту строительства жилых кварталов для рабочих в Правобережном Новосибирске, промышленность строит только жилье, «не вкладывая туда социалистических элементов»[808]. О том, что фактической передачи строительства новых промышленных городов в ВСНХ СССР так и не произошло, свидетельствуют материалы первой и второй пятилеток, из которых следует, что система финансирования городов, которая существовала перед индустриализацией, продолжала функционировать и в это время. На совещании по строительству Южного Кузбасса в июле 1935 года представитель Кузнецкстроя докладывал, что в течение пятилетия «Наркомтяжпром должен вложить в строительство города лишь 35%, или порядка 400 млн. руб., Наркомхоз – 13%, Наркомпищепром [—] 3,5%, Наркомлегпром – 3,5%, НКПС – 8,5% и т. д.». Несмотря на то что Кузнецкстрой должен был освоить лишь около трети вложений, «до сих пор строительство шло почти исключительно по линии Наркомтяжпрома, остальные наркоматы почти совершенно не участвовали в строительстве». В результате возникший при заводе город Сталинск на 95% построен «за счет средств, материалов, рабочей силы комбината и средствами нашего управления строительства»[809].

Аналогичная картина наблюдалась в Западной Сибири и в годы первой пятилетки. Анализ переписки краевых властей со стройуправлениями промышленных предприятий свидетельствует, что последние планировали свое гражданское строительство строго по сметам, утвержденным их промышленными объединениями. В этих сметах отсутствовали сами понятия «город» или «поселок», а все непромышленное строительство объединялось под термином «жилстроительство». Кузнецкстрой в июле 1929 года писал в Сибкрайкомхоз, что исходя из своей сметы «основным вопросом» для себя считает лишь «жилищное строительство заводского и рудниковых поселков»[810]. В смете завода Сибкомбайн, которая была опубликована Сибкрайсовнархозом в 1929 году, в разделе «Стоимость постройки завода» непромышленное строительство обозначалось пунктом «Стоимость ФЗУ (фабрично-заводское училище. – С. Д.) и жилстроит.» и шло как антагонист графы «Итого стоим. завода». Состав этого жилстроительства показывает, что под ним понимался не город, а ряд зданий. Напротив, в стоимости постройки завода были подробно расписаны все соответствующие проектно-строительные работы, основные и вспомогательные сооружения, оборудование и т. д.[811] Обращая внимание Сибкрайплана на это несоответствие, Культурно-бытовая секция Новосибирской окружной плановой комиссии писала в конце мая 1929 года, что для новых городов, таких как будущий город Сибкомбайна, который должен был возникнуть в Новосибирске, на левом берегу Оби, «нельзя исключать из расчетов стоимости культурно-бытовых мероприятий, как это сделано в той же брошюре Крайсовнархоза, хотя последний будет прав, если исходить из строительства старого города»[812].

Согласно сведениям Цекомбанка СССР, представленным на заседании Урало-Кузнецкой комиссии 10 марта 1931 года, по Кузбассу общая цифра всех капиталовложений (промышленности, транспорта, исполкомов и кооперации) в жилищное и коммунальное строительство составляла лишь 50 миллионов рублей: из них 47 миллионов рублей были средствами промышленности и около 3 миллионов – средствами непромышленных организаций[813]. То есть в это время для новых городов Кузбасса выделялись лишь средства промышленности, на которые можно было построить только фрагмент города – часть жилого фонда. Собрание этих домов нельзя считать даже жилым районом, поскольку здесь отсутствовали все элементы городского оборудования и благоустройства – водопровод, канализация, транспортно-дорожная сеть, культурно-бытовые сооружения, озеленение и т. д. В сметах строительных управлений промышленных предприятий все выглядело так, будто бы речь шла не о создании новых городов, а о постройке минимально необходимых жилищ в городах уже существующих. Жилищ, которые после завершения строительства оставалось лишь «подключить» к словно бы уже имевшимся на месте общегородским инженерным коммуникациям и сетям культурно-бытового обслуживания. Кроме того, эти жилища охватывали далеко не все население города. Как следует из материалов обследования рабочих поселений Кузбасса, проведенного Сибкрайкомхозом в 1928–1929 годах, «в исчислениях по 5-ти летнему плану промышленности» учитывалась численность только «постоянно занятых на эксплуатации рабочих» (так называемых «эксплуатационных рабочих»), которые, будучи «мерилом производства», составляли лишь 20,0–16,7% от «общего числа рабочих с их семьями», или 19,8–9,0% от общей численности населения[814]. Так, согласно смете Кузнецкстроя 1929 года, к 1934 году он должен был обеспечить жилищами только 12 253 человека (70% эксплуатационных рабочих с семьями)[815]. Между тем уже к началу 1932 года возникший при КМК город имел следующие показатели: общая численность рабочих – 46 тысяч, все население – свыше 200 тысяч человек[816].

Ил. 18. Новосибирск. Левый берег. Соцгород Сибкомбайнсельмашстроя. Фотография, 18 января 1931 года. Источник: ГАНО. Ф. Р-1686. Оп. 1. Д. 112а. Л. 5. Фото 2

Отсутствие городов в сметах имело и другие негативные последствия. Одним из них стало отсутствие городских строительных организаций – серьезная, так и не решенная государством в конце 1920‑х – начале 1950‑х годов проблема. Поскольку новые города Западной Сибири не рассматривались как самостоятельные объекты строительства, то правительством не были запланированы финансовые средства для создания крупных городских строительных организаций и соответствующей строительной инфраструктуры гражданского профиля. А без них освоить средства на гражданское строительство было практически невозможно. Об этом говорилось на совещании по строительству Южного Кузбасса в июле 1935 года: «При строительстве завода мы в большинстве случаев имеем только одно строящее ведомство, которое ведет работу по строительству завода, в строительстве же города, как такового, участвуют почти все наркоматы, все ведомства»[817]. Однако, в отличие от завода, который строился специализированной строительной организацией, город аналогичного стройуправления не имел и поэтому ассигнуемые «всеми» средства не могли быть освоены. Прямым следствием этого положения дел стало отсутствие, например, механизации, и поэтому все гражданское «строительство велось такими методами, которыми большой город построить невозможно»[818].

Горсоветы новых промышленных городов, в силу своей финансовой слабости, создать крупные городские стройорганизации не могли. Обследование населенных пунктов Кузбасса, организованное в конце 1928 – начале 1929 года Сибкрайкомхозом, показало, что «в данных районах развития промышленности требуется постройка почти новых городов. Вопросы же стройки новых городов являются сами по себе огромной проблемой, для разрешения которой требуются крупные затраты»[819]. Общая сумма всех городских и поселковых бюджетов Кузнецкого округа составляла от 380 тысяч (1926/27) до 868 тысяч рублей (1928/29). Важнейшей причиной, по которой «городские и поселковые советы имеют тощие бюджеты», было отсутствие приносящего доход жилищно-коммунального хозяйства[820]. То есть, с одной стороны, в районах нового освоения требовалось почти с нуля построить новые города, а с другой – их отсутствие не позволяло горсоветам активно участвовать в городском строительстве и благоустройстве. Не изменилась ситуации и позднее. В Сталинске к 1933 году проживало свыше 200 тысяч человек, а материальная база горсовета соответствовала поселку на 3–4 тысячи человек. К концу 1930‑х годов горсовету принадлежал только 1% жилой площади в городе[821]. Как отмечал в 1935 году представитель Кузнецкстроя, «строительная контора при горсовете настолько маломощна, что она, по существу, ничего не дает» и поэтому «до сих пор весь город строился комбинатом»[822].

В 1930‑х годах не могли поднять вопросы городского строительства и строительные организации градообразующих промышленных предприятий – единственные крупные застройщики в городах-новостройках. Об этом свидетельствует пример Сталинска, который, единственный из городов Западной Сибири, в середине 1930‑х годов был включен в пятерку наиболее значимых соцгородов СССР и получил административно-финансовую поддержку союзного значения[823]. Благодаря этому планировалось увеличить вложения в городское строительство Сталинска в 1936 году до 80 миллионов рублей, а начиная с 1937 года ежегодно вкладывать по 100 миллионов. В 1936 году Наркомтяжпром выделял 50 миллионов рублей, 30 миллионов были средствами других наркоматов. В последующие годы доля промышленности сокращалась и в целом, как уже отмечалось выше, должна была составить около трети[824]. В июле 1935 года краевые власти предложили все вложения уже с 1936 года проводить через единственную крупную стройорганизацию города – Кузнецкстрой. Однако, как ни парадоксально, Кузнецкстрой категорически отказался от этого плана. Он был согласен вести работы только «на средства, которые выделены Наркомтяжпромом» и рост своей программы по городу с 20 до 50 миллионов рублей считал предельным. Кузнецкстрой указывал, что не освоит 80 миллионов рублей: это «сумма колоссальная», она «равносильна вложению 200 млн. в строительство завода» и означает «гигантские темпы строительства»[825]. Позиция Кузнецкстроя вполне объяснима: его главным назначением было промышленное, а не гражданское строительство и он, уже в силу своей специализации, не мог поднять вопросов комплексной застройки своего города[826].

Проблемы комплексного проектирования и строительства городов пытался решить Западно-сибирский крайисполком (ЗСКИК). В феврале 1930 года он организовал Краевое управление по проектированию и строительству Левобережного Новосибирска – Новосибирскстрой[827], который первым делом занялся проектом планировки соцгорода. В апреле 1930 года был заключен договор с Проектным бюро Картоиздательства НКВД, а уже в начале октября того же года получен проект планировки, разработанный архитекторами Д. Е. Бабенковым, А. В. Власовым и Н. Х. Поляковым. Опираясь на одобренный 6 декабря 1930 года Научно-техническим советом ГУКХ НКВД проект планировки, Новосибирскстрой заключил договоры с Гипрогором, Коммунстроем, Всенарпитом и др. на составление проектов коммунальных (водопровода, канализации, пищекомбината) и культурно-бытовых (городской больницы, школ, кинотеатра и т. д.) сооружений, а затем приступил к их строительству[828]. Оперативное получение проектов и строительство коммунальных и культурно-бытовых объектов выгодно отличало Левобережный Новосибирск от городов Кузбасса, где подобных управлений по городскому строительству не было.

Учитывая кризисное положение в Кузбассе и опираясь на положительный опыт Новосибирскстроя, Крайисполком в конце 1930 года организовал на его базе краевое Управление по строительству социалистических городов Западной Сибири – Запсибгорсоцстрой. Последний был предназначен для планового объединения всех работ по строительству новых городов и рабочих поселков в крае. Должен был разрабатывать перспективные планы городского строительства, обеспечивать новые поселения проектами планировок и непосредственно руководить всем их культурно-бытовым и жилищно-коммунальным строительством. Предполагалось, что новое управление будет распоряжаться всеми средствами, отпускаемыми на городское строительство[829]. Однако попытка краевых властей выйти на краевой уровень окончилась неудачей. Как свидетельствуют архивные документы, главной и нерешаемой проблемой стало финансирование[830]. Несмотря на создание нового управления, промышленные предприятия продолжали действовать сепаратно. Они игнорировали Запсибгорсоцстрой, заключая договоры на постройки самостоятельно, без согласования своих программ с общим планом городского строительства[831]. Привлечь их средства не удалось: стройуправления категорически отказались передавать кредиты без распоряжений своих центральных органов. Из-за этого Запсибгорсоцстрой не мог построить производственную программу на 1931 год и тем более развернуть подготовку к строительному сезону[832]. Доступа к краевым средствам у Крайисполкома тоже не было – они шли через центральные банки (прежде всего Цекомбанк), которые отказывали в предоставлении кредитов. В 1928–1929 годах ведомства РСФСР (Наркомат рабоче-крестьянской инспекции, Наркомат внутренних дел, Наркомат финансов и Госплан) предлагали реорганизовать систему местного коммунального кредита – увязать ее с новым районированием страны и этим создать экономическую базу для финансирования коммунального строительства в районах нового освоения. Однако финансовые ведомства СССР (Наркомат финансов, Цекомбанк и Госбанк), не желавшие терять финансовый поток, провалили создание крайкомбанков[833]. Не удалось создать и местную стройиндустрию для гражданского строительства, так как соответствующие промышленные объединения (Союзторф и др.) игнорировали ходатайства Запсибгорсоцстроя[834]. Без финансовых средств и строительной базы существование последнего не имело смысла, и Крайисполком был вынужден ликвидировать свое новое управление.

Таким образом, те усилия по объединению городского строительства, которые в начале 1930‑х годов предпринимались краевыми властями Западной Сибири, шли вразрез с отраслевой организацией народного хозяйства страны, и в частности системы финансов. В этих условиях идеи комплексного строительства города не имели материальной основы, а центростремительные усилия не могли достичь положительных результатов, разбиваясь о межведомственные перегородки.

Отсутствие центра, объединяющего все вопросы городского планирования и строительства, крайне отрицательно сказалось на создании общегородских сооружений (водопровода, канализации, подъездных путей, внутригородского транспорта и т. д.). Как докладывал 23 февраля 1931 года Запсибгорсоцстрой, «городские советы, не имея средств финансировать это строительство, робко выдвигают свои претензии в этом вопросе, а хозорганизации, зная, что строительство таких объектов не может быть осуществлено обособленно, не пытаются его в надлежащей мере выдвигать. Поэтому коммунальные предприятия и городской транспорт по пунктам Кузбасса являются наиболее отсталым от других видов работ»[835]. Об этом же докладывал в марте 1931 года инженер того же управления Сумин: «Промышленность в отношении городского строительства обращает свое внимание исключительно на жилье и никакого благоустройства, никаких социально-культурных мероприятий не признает»[836]. В результате такого положения в середине – второй половине 1930‑х годов даже в наиболее крупных городах Кузбасса, Сталинске и Кемерово, многоквартирные жилые дома из‑за отсутствия общегородских водопровода и канализации эксплуатировались без санитарно-технического оборудования[837]. В Новосибирске в 1930‑х – начале 1950‑х годов вода не подавалась выше третьего этажа[838], что ограничивало этажность возводимых зданий. При отсутствии городских строительных организаций, коммунальных предприятий и культурно-бытовых сетей установка на многоэтажную застройку потеряла смысл. И если в 1930 году при разработке концепции соцгорода один из ее авторов экономист С. Г. Струмилин задавался риторическим вопросом «Город или деревня?»[839], то результаты ее реализации метко характеризовались в 1936 году на совещании по строительству Кемерово: «Не имеем ни города, ни деревни»[840].

Ил. 19. Кемерово. Пояснительная схема планировки города. Московское отделение Горстройпроекта, 1938 год. Источник: ГАРФ. Ф. А-314. Оп. 1. Д. 7583. Л. 80

Ил. 20. Кемерово. План города (фрагмент). Геодезическое бюро Кемеровского горкомхоза, 1935 год. Источник: ГАНО. Ф. Р-12. Оп. 3. Д. 730. Л. 26

В этих условиях насущной задачей стало вовлечение в жилищное строительство, коммунальное обслуживание и продовольственное снабжение городского населения, что означало формирование той традиционной архитектурной среды с малоэтажной застройкой и приусадебными участками, которая так осуждалась идеологами соцгорода. В июле 1929 года Кузнецкстрой, ссылаясь на свою смету, категорически оспаривал предложения Сибкрайкомхоза об увеличении доли деревянных жилых домов в своих рабочих поселках[841]. В декабре 1930 года Цекомбанк, «в порядке обсуждения», противопоставил идее каменного дома-коммуны идею «коммуны домов», состоящую из восьми-, двенадцати– и шестнадцатиквартирных деревянных стандартных зданий[842]. В июле 1935 года краевые власти уже требовали от промышленных предприятий активнее «использовать опыт Донбасса с развертыванием индивидуального рабочего строительства»[843]. В годы Великой Отечественной войны (1941–1945) и послевоенное десятилетие малоэтажное и индивидуальное жилищное строительство из местных материалов с приусадебными участками стало доминирующим в городах Западной Сибири[844].

Ил. 21. Кемерово. Проект реконструкции привокзальных кварталов. Существующая застройка. Новосибирское отделение Горстройпроекта, 1935–1936 годы. Источник: МИАС им. С. Н. Баландина. ФГС. Оп. 13. Л. 30. Фото 1

Ил. 22. Кемерово. Панорама строительства Кемеровской ТЭЦ. Вид в сторону правого берега. Фотография, 1931–1932 годы. Источник: ГАНО. Ф. П-11796. Оп. 1. Д. 9. Л. 10. Фото 1–4

Таким образом, в 1930‑х – начале 1950‑х годов преодоление кризисных явлений в застройке городов шло по пути отказа от градостроительных концепций, заострявших негативное воздействие ведомственных механизмов осуществления архитектурно-градостроительной деятельности, тогда как сами механизмы, несмотря на нараставшую их критику, оставались неизменными. С постепенным осмыслением болезненного опыта первой пятилетки в представлениях о значении градостроительных факторов все постепенно вставало на свои места. В наиболее полной мере этот реализм проявился в градостроительной практике горсоветов и краевых властей Западной Сибири.

Подходы горсоветов и промышленности

Показателен своеобразный возврат к идеям А. Вебера об объединении старых и новых капиталовложений, застройки и благоустройства, который происходил в течение предвоенного десятилетия. Идеологи соцгорода – Л. М. Сабсович, Н. А. Милютин и С. Г. Струмилин – в конце 1920‑х – начале 1930‑х годов выступали за децентрализацию существующей промышленности и крупных городов и против «соединения» («агломерации») старого и нового строительства[845]. Для них «веберовский закон агломерации» отражал не объективную закономерность городского развития, а стихийность «капиталистического города», совершенно недопустимую при советском, плановом ведении хозяйства[846]. Как утверждал в 1930 году Струмилин, «стихийное разрастание социалистических городов исключено»[847]. Уже в 1927 году он был уверен, что с финансовой точки зрения не будет разницы, где создавать новые промышленно-селитебные районы: при старых городах или на пустом месте[848]. В 1930 году децентрализация обосновывалась им еще более категорично: «Выгоднее построить новый завод на новом месте. А для нового завода потребуется и новый город»[849].

В течение 1930‑х – первой половины 1950‑х годов организация финансирования и застройки городов Западной Сибири не претерпела существенных изменений. К середине 1950‑х годов горсоветы не имели своих стройорганизаций и предприятий стройиндустрии[850], а ведомственные застройщики были раздроблены и не располагали «средствами для решения общегородских задач»[851]. Ничтожность ежегодных ассигнований на гражданское строительство изначально программировала долгострой: многоэтажные жилые дома возводились не менее трех–семи лет[852]. Однако в послевоенное десятилетие проектировщики Западной Сибири уже знали «противоядие» ведомственности: надо концентрировать новое строительство в освоенных районах, там, где имелись инженерные коммуникации и благоустройство. Противоположный подход, децентрализация, означал «распылить участки, разбросать деньги»[853]. Подобные оценки опирались на серьезные экономические расчеты. Согласно подсчетам градостроителя А. П. Воинова (БССР) 1950‑х годов, самая сжатая планировка зданий могла дать лишь 3–5% снижения затрат; стоимость конструкций и строительных материалов – 35%. Главные резервы экономии, не менее 60%, были связаны с градостроительством и достигались рациональным размещением новостроек, которое позволяло использовать потенциал существующих инженерных коммуникаций, транспорта, дорог и т. д.[854] Значение благоустройства (коммунальных предприятий, инженерных сетей и т. д.), которое создавалось и «накапливалось» городом в течение многих десятилетий, хорошо сознавалось коммунальщиками 1920‑х – начала 1930‑х годов. В то время как член Президиума Госплана СССР С. Г. Струмилин в 1930 году не имел точного представления о вложениях, которых потребует коммунальное хозяйство новых городов, представители Крайисполкома на заседании Урало-Кузнецкой комиссии в марте 1931 года вполне определенно заявляли, что «обычно примерно соотношение такое, что в коммунальное хоз-во вкладывается 40–45% того, что вкладывается в жилищное строительство»[855]. Ведущий отечественный специалист в области городского коммунального хозяйства, инженер М. Н. Петров, писал в 1927 году в «Плановом хозяйстве», что, исходя из европейского опыта, «городское благоустройство и расходы на него должны нормально составлять 65% от фонда городских жилищ»[856].

Фактор благоустройства был ведущим в градостроительной политике горсоветов крупных исторических городов Западной Сибири (Омска, Томска и Барнаула), которые уже с начала 1930‑х годов были наиболее последовательными сторонниками «агломерации». С одной стороны, они стремились привлечь в свои города новую промышленность и связанные с ней ассигнования. С другой стороны, при размещении этих эпицентров строительной активности (предприятий и их жилого фонда) они исходили из задачи равномерно охватить ими город и поэтому выступали против концентрации новых предприятий в крупных промрайонах. Рассредоточение промышленности вокруг города позволяло вовлечь ее средства в реконструкцию городов и сократить расходы на транспортировку рабочих[857]. Напротив, идеологи соцгорода Струмилин и Сабсович для рассредоточения трудовых потоков и ликвидации проблемы мощного механического транспорта требовали в 1930 году прямо противоположного: «вместо одного большого города» создавать несколько меньших по размеру городов и «окружать» ими промрайон[858].

Категорически отверг в конце 1920‑х – начале 1930‑х годов идею обособления новой промышленности от старого города (с выносом ее на левый берег Иртыша) Омский горсовет. В ноябре 1931 года он постановил: этот вопрос «не имеет никаких перспектив», так как «освоение левого берега будет просто отсасыванием капиталовложений, которые должны пойти на благоустройство г. Омска»[859]. Горсовет отдал приоритет компактной застройке и в первой половине 1930‑х годов отводил под новые заводы даже рощи вблизи центральных районов, несмотря на острый недостаток в Омске зеленых насаждений[860]. Дисперсное размещение заводов противоречило подходу промышленных ведомств[861], но создало условия для реконструкции города. Отстаивая этот подход, горсовет не побоялся вступить в конфронтацию с разрабатывавшей генплан Омска проектной организацией НКТП СССР – Новосибирским отделением Горстройпроекта. В 1937–1938 годах борьба горсовета увенчалась успехом – по решению НТС НККХ, утверждавшего проект, проектная организация была вынуждена отказаться от дробной планировочной структуры и переработать генплан в сторону более цельного решения селитебной части[862].

Представитель Томского горсовета докладывал на заседании НТС НККХ в октябре 1935 года: Томску нужен «все-таки завод, который даст возможность благоустраивать город, ибо пока что вузы нам в этом отношении ничего не дают». Через призму интересов города рассматривалось и размещение промышленности[863]. Если при составлении проекта планировки Омска децентрализация новой промышленности рассматривалась как неизбежное зло, вызванное дисперсным размещением предприятий в дореволюционный период, то для Томска это стало ведущей идеей районирования. Разработку генплана вел тесно связанный с НККХ Запсибпроект, созданный Крайисполкомом в начале 1930‑х годов на основе Запсибгорсоцстроя. При поддержке горсовета и НТС НККХ он реализовал внесенное последним в 1935 году новаторское для того времени предложение – рассредоточить новую промышленность. Отказ от единого крупного промрайона дал ряд преимуществ. Во-первых, был рационально организован внутригородской транспорт, так как при вытянутой конфигурации города было целесообразно расположить фокусы движения (промышленность) в его противоположных концах. Этим устранялись порожние направления, уменьшался необходимый подвижной состав и снижалась себестоимость перевозок[864]. Во-вторых, благодаря этому удалось привлечь средства промышленности «в дело реконструкции Томска». В 1935 году эксперты НККХ опасались, что с концентрацией промышленности на периферии там возникнет рабочий поселок и тогда «нет никакого сомнения, что горсовет не сможет заставить его [завод] расселяться в пределах существующего города». Чтобы избежать этого, новые предприятия размещались рядом с существующими кварталами (с необходимыми санитарными разрывами). А под жилищное строительство отводились не свободные участки, а «преимущественно обжитые кварталы с амортизировавшимся жилфондом»[865].

О том, что опасения НККХ были небеспочвенны, свидетельствует пример Барнаула, генеральную планировку которого по договору с горсоветом вел тот же Запсибпроект. В Барнауле, как и в Томске, горсовет, эксперты НТС НККХ и проектировщики стремились поддержать преемственность и включить в новую планировку старый город[866]. Однако их планам помешал компактный промрайон, созданный в начале 1930‑х годов на северной периферии города. При размещении здесь Барнаульского меланжевого комбината (БМК) в 1932 году горсовет вместе с краевыми властями выступил против площадки на противоположном, правом берегу Оби и добился постройки комбината на Глядени, как можно ближе к существующему городу[867]. Для периода первой пятилетки, когда новые промышленные предприятия строились в отрыве от сложившихся поселений, это решение было прогрессивным. Однако Гляденская площадка находилась в 10–12 километрах от центра города. Концентрация транспортных потоков в одном направлении создала серьезные проблемы организации внутригородского транспорта. При промрайоне сразу возник изолированный от остального города поселок (соцгород), поглощавший все средства промышленности. Действовавшие здесь БМК и Архитектурно-планировочная мастерская Наркомлегпрома игнорировали интересы города и вели свои проектно-строительные работы без согласования с Запсибпроектом[868]. Представитель горсовета на заседании НТС НККХ в мае 1935 года так характеризовал градостроительную политику БМК: «Что значит соцгород по меланжистам? Это означает – территория обособленная, замкнутая от города Барнаула» во всех отношениях – инженерном, транспортном, культурно-бытовом и т. д.[869] Созданием одного крупного промрайона был запрограммирован разброс средств, который отрицательно сказался как на застройке нового поселения, так и на реконструкции и благоустройстве старого города.

Несколько позже, в конце 1930‑х – начале 1940‑х годов, идеи «агломерации» проникли в Кузбасс, где позиции горсоветов были слабее. В 1939 году по инициативе НККХ РСФСР и поддержке Наркомтопа СССР была организована междуведомственная комиссия из представителей обоих наркоматов и новосибирских областных организаций – облплана, облкомхоза и др. При активном участии горсоветов, угольных трестов и Новосибирского отделения Горстройпроекта комиссия в августе 1939 года обследовала территории и выбрала площадки для Анжеро-Судженска, Ленинска-Кузнецкого и Киселевска, резко пересмотрев прежние планы их градостроительного развития[870]. Ведущим фактором был признан вопрос вложений: минимальные отчисления угольной промышленности на гражданское строительство ограничивали благоустройство старых и строительство новых поселений. Поэтому в угольной отрасли как нигде было актуально объединение нового со старым. Отказ от оказавшихся тесно связанными в угольных районах Кузбасса концепции «единого города» (соцгорода) и принципа сплошной зоны горного отвода[871] позволил увязать планировочную структуру поселений с местными условиями и решить ряд важных градостроительных проблем: сохранить существующие поселения, их жилой фонд, благоустройство и т. д. Комиссия пришла к выводам о целесообразности развития городов угольной промышленности «на базе существующего города» со строительством новых «отдельных городков» и поселков лишь у наиболее удаленных шахт и карьеров. Вместо «единого города» комиссией был предложен принцип «созвездия» из нескольких населенных пунктов: существующего города и двух-трех «городов-сателлитов». Выдвигавшиеся с начала 1930‑х годов угольной промышленностью варианты постройки совершенно новых городов на удаленных площадках, за пределами горного отвода, с постепенной ликвидацией существующих поселений, были отклонены[872].

Как следует из материалов обследования новых городов Кузбасса сотрудниками Запсибгорсоцстроя в феврале 1931 года, здесь также наметилась тенденция к «агломерации», но направлялась она не горсоветами, а строительными организациями промышленных предприятий и рудоуправлениями – «фактическими хозяевами положения»[873]. Дело в том, что в Кузбассе сложилась иная расстановка сил: «В основном жилищный фонд и коммунальные предприятия находятся в полном распоряжении строительных и промышленных организаций, и у горсоветов по существу никакой материальной базы нет»[874]. На вопрос сотрудников Запсибгорсоцстроя «Как Вы живете с Горсоветом[?]» заведующий проектным отделом Кузнецкстроя ответил: «Ничего. Был случай, попытался Горсовет отводить участки для строительства, но мы сразу его поприжали и он нам теперь не мешает»[875]. В Прокопьевске рабочими «было прямо заявлено, что советской власти у нас здесь нет, или по крайней мере ее мы не чувствуем»[876].

Руководители стройуправлений промышленных предприятий в той или иной мере понимали ущербность своих смет – отсутствие средств на общегородскую коммунальную, транспортную и строительную инфраструктуру. Поэтому они также проявляли стремление к объединению новой застройки, но не с городами, которых в Кузбассе фактически не было, а со своими предприятиями. Из-за отсутствия городских строительных организаций и развитой сети мощеных дорог и мостов, по которым можно было перевозить стройматериалы и рабочую силу, все новое жилищное строительство оказалось привязано к «строительным дворам» своих же заводов и шахт[877]. КМК стал строительной базой Сталинска, подсобные цеха других предприятий сыграли аналогичную роль для своих поселков. Отсюда чрезвычайное разнообразие гражданских построек: каждый завод и шахта применяли свои типы зданий, объемно-планировочные решения и конструкции[878]. Современники описывают каждый город как своеобразное «лоскутное одеяло», состоящее из множества замкнутых колоний, каждая из которых была завязана на свое отдельное предприятие и представлена постройками-эндемиками. Например, Кемерово к 1934 году состоял из 23 обособленных поселков и «нахаловок», застроенных домами всевозможных типов[879]. Из-за отсутствия городских коммунальных сооружений рабочие поселки были привязаны к соответствующим объектам своих заводов и шахт: получали воду из промышленных водопроводов (Анжеро-Судженск, Ленинск-Кузнецкий, Щегловск, Новокузнецк)[880], электричество – от заводских или рудничных электростанций (Щегловск, Ленинск-Кузнецкий, Прокопьевск и др.)[881] и т. д. Гипромез предусмотрел такое вынужденное объединение еще на стадии составления сметы КМК и проекта планировки его рабочего поселка, летом 1928 года: поселок присоединялся к инженерным сетям завода (водопровод, канализация, электричество) и для сокращения инженерных коммуникаций максимально приближался к последнему[882].

Практика приближения новых поселений к своим градообразующим предприятиям имеет определенное сходство с рекомендациями экономистов Госплана СССР, того же С. Г. Струмилина, которые рассчитывали таким образом сократить затраты. Однако, как следует из материалов Запсибгорсоцстроя и всей последующей практики застройки и функционирования городов Западной Сибири, в перспективе эта мера вела к прямо противоположному результату. Размещение жилищного строительства вблизи заводов и шахт вело к возникновению не городов, а ряда отдельных, изолированных друг от друга колоний (жилых районов)[883], разбросанность которых прямо определялась разбросанным размещением промышленных предприятий[884]. Вследствие этого будущие города сразу охватывали огромную площадь с большим процентом незастроенных территорий – «разрывов». Для объединения такого «города» в функциональное целое общегородскими коммуникациями и районными культурно-бытовыми центрами требовались огромные расходы, которых так стремился избежать Госплан. Во второй половине 1930‑х – конце 1950‑х годов негативные последствия расчлененной планировки уже не вызывали сомнений. Так, выступая в январе 1958 года в Новосибирске на Совещании по вопросам планировки и застройки городов Западной Сибири и Кузбасса, главный архитектор Ростова-на-Дону А. Я. Ребайн называл Новосибирск «городом растерзанной застройки» и говорил, что тот произвел на него «впечатление города, строящегося стихийно, беспланово, города на который наложили печать ведомственные интересы <…>. Только этим можно объяснить ту чересполосицу, ту разбросанность, которая имеется в городе»[885]. Он сравнивал показатели Ростова-на-Дону и Новосибирска: при почти одинаковых численности населения и протяженности трамвайных путей и инженерных коммуникаций у Новосибирска площадь в 3,5 раза больше. В результате значительная часть его инфраструктуры работает вхолостую, когда, например, «трамвай несколько км идет по степи, где нет никакой застройки», а многие районы не благоустроены и не имеют связи с центром города. Ребайн считал, что «государству очень дорого обойдется такая планировка», требующая огромных непроизводительных затрат при прокладке всех коммуникаций: водопровода, канализации и т. д.[886] В Кузбассе аналогичная проблема резкого отставания инженерного оборудования и благоустройства от территориального роста городов стояла еще острее[887].

Почему жилые районы новых городов не проявили тенденцию к объединению? Во-первых, горсоветы, заинтересованные в таком развитии, не смогли занять положение активных участников градостроительного процесса. За исключением Кемерово, где имелся небольшой коммунальный фонд, остальным горсоветам и горкомхозам Кузбасса управлять было просто нечем, и они остались на положении статистов[888]. Во-вторых, этому мешала строительная политика промышленности – единственного крупного застройщика. Построив свою часть жилого фонда, управления заводов и шахт сосредоточили его эксплуатацию в своих руках[889] и вели дальнейшую застройку вблизи своих предприятий[890]. Как докладывал в 1931 году Запсибгорсоцстрой, «наиболее ярко выраженная тенденция [промышленных] организаций» проявлялась в том, что они «принимают все меры к полной обособленности своей работы» друг от друга и горсоветов: «Каждая организация конечной задачей берет только себя, наличие своих рабочих» и, исходя из этого, проектирует строительство «не только жилых домов, а и школ, амбулаторий, столовых, ларьков и пр.»[891]. При каждом предприятии возникли карликовые «общественные центры» – группки культурно-бытовых учреждений, обслуживающие только «своих» рабочих[892]. Все это жилищное и культурно-бытовое строительство велось «совершенно без системы и без всякой связи с будущим строительством не только новых городов, а и обслуживающих учреждений»[893]. Так как планы стройуправлений заводов и шахт «в большинстве случаев носят узковедомственный характер, [и] с общим объемом работ и задачами строительства города не увязываются», то «комплексная проработка мероприятий по строительству города отсутствует»[894]. В частности, это проявилось в том, что незастроенные участки между колониями, потенциальные парки культуры и отдыха, быстро занимались объектами промышленной инфраструктуры (коммуникациями, зонами отчуждения, складами, карьерами и т. п.), которые разрезали территории будущих городов, все более изолируя колонии друг от друга[895].

Таким образом, привязкой селитьбы к промышленности изначально закладывалась неустранимая в дальнейшем центробежная тенденция в развитии новых городов: жилые районы (колонии) разрастались при своих предприятиях, а не росли друг к другу. Показательно, что к концу 1950‑х годов, когда концепция соцгорода Госплана СССР 1929–1930 годов была уже забыта, негативные последствия в развитии новых городов связывались не с установкой центральных инстанций на равномерное размещение промышленности и децентрализацию селитьбы, а исключительно с интересами отдельных предприятий, которые на практике сами оказывались заложниками сложившихся объективных условий.

***

Ведомственная организация народного хозяйства страны во многом определяла ход и результаты градостроительных процессов в Западной Сибири первых пятилеток. Все, что выходило за рамки ведомственности, противоречило ей, как правило, оставалось нереализованным. Одним из таких междуведомственных явлений был город. Поэтому надо считать закономерным, что в течение рассматриваемого периода так и не удалось создать необходимые межведомственные инструменты финансирования и строительства городов, а решение градостроительных проблем внутриведомственными методами вело к негативным последствиям, так как противоречило комплексной природе города. Не понимая разную природу города и промпредприятия, центральные инстанции заложили в планы индустриализации так и не осознанное ими в дальнейшем противоречие: асинхронность создания градообразующих предприятий и обслуживающих их поселений. В условиях форсированной индустриализации привязка города к промпредприятию означала необходимость одновременного, такого же форсированного городского строительства, что требовало экстраординарных организационно-финансовых мероприятий. Ведь города были более сложным, междуведомственным явлением, они стоили дороже своих градообразующих предприятий и традиционно формировались куда более медленными темпами – в течение многих десятилетий. Поэтому ведомственный комбинат-гигант мог быть построен в течение одной пятилетки, а необходимый для его обслуживания междуведомственный город – нет. И поскольку никаких революционных преобразований в сфере финансирования и строительства городов не произошло, то вполне закономерно, что новые промышленные города продолжали строиться старыми методами, а их создание растянулось до конца XX века.

Решающую роль в градостроительных процессах первых пятилеток играли ведомственные механизмы финансирования и строительства городов. В этих условиях город был реализован лишь в своей ведомственной части – как собрание тех фрагментов застройки, которые принадлежали основным ведомственным застройщикам. Основной градостроительный элемент конца 1920‑х – начала 1940‑х годов – та часть города, которая финансировалась промышленностью и была представлена в сметах промышленных предприятий. С одной стороны, только этот, «промышленный» фрагмент города был реализуем на практике, так как только у промышленности были крупные строительные организации и необходимые категории снабжения. С другой стороны, это была меньшая часть города (10–30% капиталовложений), фактически необходимого для обслуживания градообразующего предприятия. Сам по себе этот ведомственный фрагмент застройки был нежизнеспособен: искусственно, на уровне сметы, «вырезанный» из большого, междуведомственного города, он не имел необходимой инфраструктуры (схема 2). Как показало последующее развитие городов Западной Сибири, главная проблема была в том, что часть не только не могла ни заменить, ни вместить целого, но и не могла без него нормально функционировать. Неполноценность ведомственного фрагмента застройки («некомплектного», «недостроенного» города) диктовала необходимость его соединения («агломерации») с чем-то еще. Здесь уже на рубеже 1920–1930‑х годов возникли две основные тенденции, каждая из которых направлялась своей группой участников градостроительного процесса.

Схема 2. Западная Сибирь. Градостроительные проблемы новых городов (соцгородов) в годы первых пятилеток. Автор схемы: С. С. Духанов

Поскольку города стоили дороже своих градообразующих предприятий, то наиболее экономичным оказался принцип «агломерации», отстаиваемый краевыми и городскими властями: максимальное приближение новых промышленно-селитебных районов к существующим крупным городам. Так как последние в известном смысле тоже были «недостроенными», то такая политика способствовала взаимному «доукомплектованию» старых и новых фрагментов. Этот подход полностью соответствовал природе города, долговременный характер формирования которого выдвигал в число важнейших задач поддержание градостроительной преемственности, которая создавала условия для накопления капиталовложений, застройки и благоустройства. Менее однозначным представляется подход промышленных предприятий – заводов и шахт. С одной стороны, на своем, низовом уровне они доводили до логического конца принцип децентрализации городов, выдвинутый Госпланом и ВСНХ; привязывая к градообразующим предприятиям жилые районы, решали насущные задачи строительства, транспортного и коммунального обслуживания последних. С другой стороны, в долгосрочной перспективе «агломерация» с промпредприятием вела к негативным последствиям. Во-первых, она направляла развитие городов по центробежному пути, чем крайне удорожала, зачастую делая невозможным, создание общегородской инфраструктуры – объединение ведомственных фрагментов в город. Во-вторых, поскольку промпредприятие по определению не могло заменить город, такая «агломерация» не решала основных проблем некомплектности ведомственного фрагмента жилой застройки. А это означало, что этот фрагмент все равно предстояло «достраивать» до целого междуведомственного города, который значительно превосходил свое градообразующее предприятие по стоимости и объемам строительства. Получается, что отстаиваемый ВСНХ и Госпланом принцип создания городов при промышленных предприятиях напоминал, используя метафору, приготовление «каши из топора» (одного из чего-то совершенно другого), с той только разницей, что издержки в конечном счете пришлось нести всем участникам градостроительного процесса – так как отсутствие городов в районах новостроек било по всем.

Градостроительные концепции соцгорода и соцрасселения Госплана и ВСНХ, разработанные внутри своих ведомств и, вопреки этому, нацеленные в межведомственное пространство, вследствие этого противоречия оказались неприменимы на практике. Их трансформация началась одновременно с началом их реализации. Концепция соцгорода Госплана СССР 1929–1930 годов не отвечала ведомственной организации финансирования и строительства городов, существующей домостроительной базе и противоречила задачам индустриализации страны. В этом смысле она была нереализуема. Можно высказать предположение о странных на первый взгляд манипуляциях Госплана с цифрами с целью занижения общей численности населения новых промышленных городов и через это – всех затрат на гражданское строительство[896]. Видимо, доступными ему методами Госплан фактически пытался отождествить фрагмент города, финансируемый промышленностью, со своим умозрительно сконструированным соцгородом. Если это так, то своя, на уровне цифр, логика в этом была, так как эта часть действительно стоила дешевле целого (схема 2). Говоря о внутренних противоречиях концепции соцгорода, нельзя забывать о ее вторичности – она была производной от концепции соцрасселения. Госплан начал ее разработку только в 1929 году, когда ключевые градостроительные решения о размещении производительных сил были уже приняты, а идеологические «рогатки» в виде антивеберовских установок расставлены. В результате концепции соцгорода и соцрасселения были выстроены через третьестепенный элемент – промышленное предприятие.

Между тем опыт первых пятилеток показал, что выдвижение промышленности на острие планов развития страны не отменяло объективных законов градоформирования. То есть фактического соотношения основных элементов любой системы расселения, в которой главным элементом всегда было не промышленное предприятие, а город, и поэтому важнейшей по значению являлась проблема размещения населения. Практика индустриализации Западной Сибири 1930‑х годов свидетельствовала, что размещение новых предприятий и обслуживающих их поселений независимо от существующих городов не уменьшало, а, напротив, резко увеличивало все затраты на строительство. Это было связано с тем, что города были естественными центрами всей среды жизнедеятельности человека: транспортной, строительной и сельскохозяйственной инфраструктуры. Малочисленность таких освоенных мест, формировавшихся в течение многих десятилетий, особенно остро сказывалась в слабо освоенных регионах. Рассредоточение промышленных предприятий по совершенно новым, неосвоенным «точкам» вело к необходимости воссоздавать при каждом из них и всю среду жизнедеятельности человека, которая не сводилась к жилому фонду для части рабочих и даже к городу, а охватывала также пути сообщения, пригородное хозяйство и т. д. Соответственно, концепция соцрасселения в том виде, в каком она декларировалась Госпланом и ВСНХ, оказалась лишенной экономического смысла. Вместо развития существующей среды и дополнения ее новыми фрагментами она предлагала непрерывное обнуление достигнутых экономических результатов – создание все новых фрагментов во все новых неосвоенных местах, чем вступала в противоречие с важнейшим в градостроительстве принципом преемственности.

Строительство Байкало-Амурской железнодорожной магистрали (БАМа) стало самым масштабным позднесоветским проектом, не знавшим аналогов по охвату вовлеченных в него территорий, сжатым срокам и форсированному режиму работ, беспрецедентности сопровождавшей стройку пропагандистской кампании. За счет высокой концентрации подразделений различных отраслевых министерств, значительных капиталовложений, мобилизации материальных и трудовых ресурсов явление ведомственности здесь было более выраженным. В районах пионерного освоения формировались обособленные и относительно автономные административно-хозяйственные структуры, которые не только осуществляли свои производственные задачи, но и определяли весь жизненный уклад новых поселений. Ведомства являлись монопольными центрами принятия хозяйственных решений, ориентированных на текущие внутренние результаты деятельности и укрепление собственных сфер влияния.

Уникальность БАМа состоит еще и в том, что в советское время стройку так и не удалось завершить. В итоге ведомственность на БАМе приняла застывшие формы начального этапа освоения, создался эффект своеобразной музеефикации ведомственных структур, занимаемых ими секторов городского пространства и, отчасти, размещенного в них населения. Таким образом, обращение к опыту формирования ведомственных городских поселений в притрассовой зоне магистрали дает возможность стереоскопичного рассмотрения истории советской ведомственности периода позднего социализма в целом, а также создает предпосылки для успешного поиска путей диверсификации монопрофильных структур населенных мест БАМа в настоящее время.

История изучения всесоюзной комсомольской стройки началась практически одновременно с самим строительством в середине 1970‑х годов. По меткому выражению одного из журналистов, книг о БАМе было написано столько, что ими можно выложить все три тысячи километров железной дороги от Усть-Кута до Комсомольска-на-Амуре[898]. В 1975 году был организован Научный совет АН СССР по проблемам БАМ, под эгидой которого изучались перспективы освоения прилегающей зоны, предпосылки создания новых территориально-производственных комплексов, система расселения и пр.[899] На страницах специализированных журналов разрабатывались общие основы планировки и градостроительства в зоне стройки[900], проблемы проектирования и возведения временных поселков[901], проекты технических и производственных объектов[902], вопросы постоянного жилищно-гражданского строительства[903], инженерного благоустройства, архитектурного и декоративного оформления населенных мест[904]. Данные тексты содержали не только проекты будущих поселений, но и призывы активнее внедрять в практику накопленные разработки, чтобы обеспечить комплексность застройки, высокий уровень технических решений и архитектурное единообразие населенных пунктов «независимо от ведомственной подчиненности застройщиков, проектных и строительных организаций»[905].

В историко-партийной литературе история возникновения притрассовых городов и поселков реконструировалась фрагментарно, в первую очередь в рамках решения «более актуальных» на тот момент задач написания истории строительства БАМа и обычно сводилась к анализу обеспеченности социально-экономических условий труда и быта транспортных строителей. Ведомственность упоминалась историками как один из недостатков, «пороков» стройки. С отсутствием координации между ведомствами, доминированием «узковедомственных» интересов над государственными связывались отставание в жилищно-гражданском строительстве, диспропорциональность в организации и обустройстве тех или иных социальных объектов, «трущобный» тип застройки и прочие проблемы[906].

В последние десятилетия в изучении истории БАМа стали часто использоваться методы устной истории и исторической антропологии. Ведомственность фигурирует в рассказах участников и современников комсомольской стройки о практиках распределения жилья, создании жилищно-коммунальных служб в притрассовых поселках, внешнем благоустройстве городской среды, особенностях торгового и бытового обслуживания стройки и пр.[907] Отдельно следует упомянуть проект «Байкальская Сибирь: фрагменты социокультурной карты», где на основе методов гуманитарной географии было описано пространство сибирских городов и поселков, в том числе его ведомственная структура, через восприятие местных жителей[908]. В рамках проекта «Конфигурации „отдаленности“: взаимоотношения человека и транспортной инфраструктуры в регионе Байкало-Амурской магистрали (CoRe)» при поддержке Австрийского научного фонда международная группа исследователей под руководством П. Швайтцера опубликовала ряд научных статей, посвященных современному БАМу[909]. Как отмечают сами авторы, они стремились описать местную социальную жизнь вне макроэкономического или геополитического значения магистрали, концентрируясь на личном опыте жителей региона и отказавшись как от чрезмерного восхваления достижений стройки, так и от критики строительства и развития БАМа[910].

Таким образом, несмотря на большое количество работ, о ведомственности в проектировании и возведении городских поселений районов БАМа исследователи говорили мало. Возникает вопрос, насколько вообще категория ведомственности применима к истории строительства магистрали и хозяйственного освоения прилегающих территорий, можно ли считать БАМ большим единым ведомством или точкой пересечения нескольких ведомств.

Размышляя об этом, следует обратиться к особенностям восприятия БАМа участниками и современниками данного проекта, которые до настоящего времени проживают в притрассовых поселках и выступают живыми носителями памяти о комсомольской стройке. Анализ устноисторических нарративов бамовцев, собранных автором в ходе многочисленных полевых работ в районах западного и центрального участков магистрали, позволяет заключить, что БАМ для его строителей символизирует не столько саму железнодорожную магистраль, сколько ударную комсомольскую стройку, утопический модернизационный проект по вовлечению в народно-хозяйственный оборот малоосвоенных северных территорий Сибири и Дальнего Востока, проект обновления стагнировавшей советской системы, именуемый советскими публицистами «вторым Транссибом», «стройкой века», «дорогой в будущее». Со всех концов страны на строительство БАМа отправились молодые люди, в мотивации которых, по мнению советских социологов, преобладали нравственно-патриотические и романтические импульсы, такие как «желание участвовать в освоении Сибири», «стремление испытать себя в трудных условиях», «проверить себя в настоящем деле»[911]. Судя по личным дневникам, письмам, а также воспоминаниям строителей, с БАМом они часто связывали обновление собственной жизни, придание ей новых смыслов, укрепление веры в пошатнувшиеся идеалы развитого социализма. Для многих стройка выступала своеобразной точкой отсчета, перезагрузки собственной жизни. Часто с просьбами отправить на строительство магистрали обращались люди, завершавшие очередной этап своей биографии: выпускники учебных заведений, демобилизованные из рядов советской армии, отбывшие срок заключения, пережившие развод или создавшие новую семью[912].

Расформирование Байкало-Амурской железной дороги[913] и исчезновение названия БАМ из повседневной жизни притрассовых городов и поселков было воспринято населением как репрессивный акт и стало триггером формирования травматической коллективной памяти о БАМе. Травматичная память связана не с содержанием самих воспоминаний, а с радикальной трансформацией официального дискурса памяти о БАМе, когда после серии «разоблачительных» статей с заголовками «БАМ – дорога в никуда», «БАМ – памятник застою»[914] история БАМа была предана официальному забвению. В этих обстоятельствах противопоставление «бамовского» как комсомольского и/или минтрансстроевского[915] железнодорожному, «эмпээсовскому»[916], «эржэдэшному»[917] особенно усилилось. Поэтому обозначение железнодорожной ведомственной принадлежности через название самой железной дороги БАМ не получило распространения и после окончания стройки. Выражение «бамовский поселок» следует понимать скорее как поселок, возникший во время строительства БАМа и населенный преимущественно участниками масштабного проекта (бамовцами), чем как находящийся в ведении МПС или ОАО «РЖД» населенный пункт.

Насколько идея «дороги в будущее», «стройки века» смогла превратить БАМ в «единое ведомство», можно судить по коллективной памяти о БАМе, которая на уровне личных нарративов бамовцев остается неизменной с советских времен. Е. Богданова, проанализировав устные истории участников комсомольских отрядов Москвы и Ленинграда, пришла к выводу, что память о БАМе «не переработана, не реализована, как бы законсервирована, поэтому поразительно жива и свежа». Она бережно охраняется бамовцами «от негативных оценок и критики, в определенном смысле сакрализуется как нечто ценное и уязвимое»[918]. БАМ как эпический символ освоения севера Сибири и Дальнего Востока стал основой формирования новой коллективной идентичности «бамовцы» и в этом смысле являлся единым ведомством новых, «ведомственных» людей.

Будучи общим местом памяти для комсомольцев и транспортных строителей[919], БАМ как ведомственный проект породил широкий спектр специальных терминов и бамовских экзотизмов, находящихся в общем семантическом поле с категорией ведомственности. При этом само слово «ведомственный» в архивных источниках встречается главным образом в делопроизводственных материалах советских и партийных организаций, которые использовали его в качестве обобщенной характеристики комсомольской стройки и новых населенных пунктов часто с негативной коннотацией: «ведомственный подход», «ведомственная разобщенность», «ведомственная волокита». Местные власти не признавали ведомственный статус городов и поселков БАМа нормой, стремились выдать его за некий недостаток, временную аномалию или стечение обстоятельств, которые в ходе дальнейшего развития обязательно должны быть преодолены. В отчетах исполкомов городских и поселковых Советов народных депутатов обращалось внимание на необходимость создания единого заказчика и единого подрядчика в капитальном строительстве, централизации инженерных сетей, коммунальных служб и работ по благоустройству, борьбе с трущобами, «самостроем» и «нахаловками» и т. д. В дискурсе проектировщиков и строителей доминировали указания на конкретные министерства, организации и предприятия, в ведомстве которого находился тот или иной объект. Выбор конкретной словоформы зависел от контекста, обозначающего субъекта и обозначаемого объекта.

В повседневных речевых практиках, насколько они доступны реконструкции и наблюдению, преобладало осмысление ведомственности через оппозицию временного – постоянного. Микрорайоны временного жилья для размещения транспортных строителей, рабочие и вахтовые поселки принадлежали различным ведомствам Минтрансстроя. Поэтому ведомственность воспринималась как временное явление периода начального освоения, временные поселки («времянки») понимались как ведомственные поселки. Выполненные в капитальном исполнении, стационарные, непереносные объекты жилищно-гражданского строительства («постоянка») рассматривались местным населением как принадлежащие государственной, вневедомственной сфере, несмотря на то что по первоначальным планам проектировщиков большая часть постоянных поселков передавалась в ведение железной дороги.

Формирование ведомственных населенных пунктов БАМа началось на этапе разработки системы расселения в притрассовой зоне. В Генеральной схеме районной планировки, разработанной Гипрогором в 1977 году, выделялось 14 планировочных районов, где в перспективе должны были образоваться 40 промышленных узлов. В наиболее освоенной южной зоне на базе существующих городов располагались опорные пункты будущей системы расселения (Иркутск – Улан-Удэ – Благовещенск – Хабаровск). В промежуточной зоне размещались «базовые города» численностью от 50 до 100 тысяч человек, сгруппированные по трем районам: западному (Усть-Кутскому), центральному (Южно-Якутскому) и восточному (Комсомольскому). Третьим звеном проекта являлись города и рабочие поселки с населением 10–15 тысяч человек, которые должны были возникнуть как транспортные узлы и как центры горнодобывающей и лесной промышленности[920]. На территориях с неблагоприятными условиями проживания планировалось организовать расселение по схеме «базовый город – стационарный или мобильный вахтовый поселок». В строительстве вахтовых поселков проектировщики отдавали предпочтение мобильному типу, который позволял бы многократно использовать фонд жилых, общественных и производственных зданий при переходе на новую группу месторождений. Подобную схему предполагалось применить в Бодайбинском районе Иркутской области, северных районах Бурятской АССР, Читинской и Амурской областях.

Советская градостроительная доктрина рассматривала промышленность в качестве главной причины возникновения и развития населенных пунктов[921]. В то же время проектировщики отмечали, что значительная часть природных богатств зоны БАМа была не выявлена и не изучена, что создавало неопределенность перспектив развития большинства населенных пунктов. На практике это означало отсутствие четких представлений о месте размещения и экономическом профиле того или иного поселения, что осложняло работу проектных институтов над генпланами городов и поселков. Разработка системы расселения осуществлялась одновременно с процессом развертывания вдоль будущей магистрали сети временных и постоянных поселений транспортных строителей и железнодорожников, которые в перспективе должны были стать центрами хозяйственного освоения региона. Однако страдавшие высокой степенью абстракции перспективные проекты не могли удовлетворить потребности строителей, находившихся в достаточно жестко регламентированных временных и ресурсных рамках.

Планируемые и фактически застраивавшиеся населенные пункты не совпадали по территориальным границам, проектируемой численности, функциональной структуре, названиям. Так, в издании, подготовленном в 1984 году Научным советом АН СССР по проблемам БАМ, отмечалось, что базовыми центрами на западном участке стройки должны стать города Казачинск, Кропоткин, Холоднинский, Арекиткан, Молодежный, Удокан, Чульман и др.[922] При этом игнорировался факт, что рядом с небольшим селом Казачинским (по прогнозам проектировщиков, будущим городом Казачинском) к середине 1980‑х годов сформировался поселок Магистральный с населением более 12 тысяч человек, ставший центром тяготения иркутского участка стройки. На севере Бурятии недалеко от Холоднинского полиметаллического месторождения (в терминологии проектировщиков города Холоднинского) выросли город Северобайкальск и поселок Нижнеангарск, в которых на тот момент проживало более 40 тысяч человек. Базовым центром разработки Молодежного месторождения асбеста («город Молодежный») стал поселок Таксимо, а Удокан и Чульман оказались в зоне влияния таких центров, как Новая Чара и Нерюнгри. Небольшой поселок Кропоткин находился в стороне от магистрали в Бодайбинском районе Иркутской области и не испытал сильного влияния БАМа. Населенного пункта Арекиткан вообще не существовало на карте СССР. По территории Баунтовского района Бурятии протекает река Арекиткан, приток Витима, в бассейне которого располагаются месторождения золота, нефрита и слюды.

Таким образом, в научных и проектных работах по организации расселения в зоне БАМа не учитывалась уже сформировавшаяся сеть поселений. Даже в середине 1980‑х годов проектировщики продолжали говорить о «гипотетических» населенных пунктах, привязанных к наиболее перспективным месторождениям притрассовой территории. Фактически же возведение поселений БАМа было ориентировано на проектно-сметную документацию транспортных строителей, в первую очередь проект организации строительства и разработанные на его базе документы. В итоге это привело к тому, что формирование городской сети БАМа осуществлялось путем участия различных отраслевых министерств и ведомств.

Подготовительные работы по сооружению первых зимников и рабочих поселков в районе будущей магистрали начались в 1972–1973 годах. Первое официальное упоминание о начале новой стройки прозвучало 15 марта 1974 года в речи генерального секретаря ЦК КПСС на торжественном заседании в Алма-Ате, посвященном 20-летию освоения целины[923]. Уже в апреле на XVII съезде ВЛКСМ был сформирован Всесоюзный комсомольский отряд, который непосредственно из Дворца съездов был направлен в район будущего строительства. БАМ был провозглашен Всесоюзной ударной комсомольской стройкой, а при ЦК ВЛКСМ был создан Центральный штаб по шефству над новым проектом.

8 июля 1974 года вышло Постановление ЦК КПСС и Совета министров СССР «О строительстве Байкало-Амурской железнодорожной магистрали», в котором была поставлена задача построить железную дорогу в однопутном исполнении протяженностью 3145 километров от г. Усть-Кута (ст. Лена) до г. Комсомольска-на-Амуре в 1974–1983 годах; второй путь протяженностью 680 километров железнодорожной линии Тайшет – Лена в 1974–1982 годах и железнодорожную линию Бам – Тында – Беркакит протяженностью 397 километров в однопутном исполнении в 1974–1979 годах[924]. Было принято решение вести укладку пути одновременно в нескольких направлениях с запада и с востока. При этом сооружение западного участка осуществлялось путем комсомольской стройки, а линию от Тынды до Комсомольска прокладывали железнодорожные войска. Сам западный участок стройки был разделен на три большие части: иркутский, или «малый западный» (Усть-Кутский, Казачинско-Ленский районы), бурятский (Северо-Байкальский и Муйский районы) и читинский (Каларский район). Притрассовая зона, проходящая через северные районы Амурской области, позднее стала именоваться «центральный участок», через Хабаровский край – «восточный» или «малый восточный участок».

Схема 3. Организации Минтрансстроя, занятые в строительстве БАМа

Заказчиком строительства являлось МПС, при котором была образована Дирекция строительства БАМ с группами заказчиков на каждом участке. Для обеспечения бесперебойного финансирования строительства Стройбанком СССР была создана контора Стройбанка СССР в районе строительства и отделения Стройбанка СССР в местах дислокации строительных организаций. Генеральным подрядчиком стройки стало Министерство транспортного строительства СССР (Минтрансстрой), в составе которого были организованы специализировавшиеся на БАМе управления и тресты (схема 3). Они и являлись главными ведомственными акторами в притрассовых городах и поселках.

В 1974 году было создано Главное управление по строительству БАМ (ГлавБАМстрой), координировавшее работу большинства строительных трестов и управлений строительства (УС). Генподрядчиком иркутского участка стало УС «Ангарстрой», осуществлявшее укладку пути от Усть-Кута до Байкальского хребта и второго пути Тайшет – Лена. В 1980 году из «Ангарстроя» был выделен трест «ЛенаБАМстрой», специализировавшийся на сооружении железнодорожного узла Лена, возведении объектов гражданско-жилищного строительства, включая временные поселки строителей. Генеральным подрядчиком бурятского участка стройки являлся трест «Нижнеангарсктрансстрой», занимавшийся укладкой главного пути, строительством автодорог, нефтебаз, портов, обустройством базовых поселков строителей, возведением временного и постоянного жилья. Сооружение железнодорожной линии «Бам – Тында – Беркакит» и укладку основного пути через территории Каларского района Читинской области и Олекминского района Якутской ССР, а также ряд работ на центральном участке осуществляло УС «БАМстройпуть». Коллективы «Тындатрансстроя» и «ЦентроБАМстроя» осуществляли строительно-монтажные работы по укладке пути, сооружению железнодорожного узла Тында, временных и постоянных поселков зоны БАМа в Амурской области.

Отсыпкой земляного полотна под железную дорогу, прокладкой автомобильных дорог, подъездных путей, разработкой карьеров занимались подразделения трестов «ЗапБАМстроймеханизация» и «БАМстроймеханизация». Буровзрывные работы осуществлялись спецуправлениями треста «БАМтрансвзрывпром». Всего в подразделениях ГлавБАМстроя, включая аппарат управления, младший обслуживающий персонал, работников детских дошкольных учреждений и редакцию газеты «БАМ», в начале 1980‑х годов насчитывалось более 60 тысяч человек[925]. Для строительства мостов, мостовых переходов и прочих искусственных сооружений на БАМ были передислоцированы подразделения мостостроительного треста № 8 («Мостострой-8»). Дополнительно в 1974 году в составе Главмостостроя Минтрансстроя СССР были образованы мостостроительные тресты № 9 («Мостострой-9») и № 10 («Мостострой-10»). Сооружением тоннелей БАМа занималось УС «БАМтоннельстрой», выделившееся из Главтоннельметростроя в январе 1975 года.

Строительно-монтажные поезда, мехколонны, тоннельные и мостостроительные отряды выполняли градообразующие функции, создавая рабочие места, инфраструктуру и влияя на формирование коллективной идентичности локальных сообществ. Фактически именно они, а не головные предприятия выступали главными ведомствами строящихся городов и поселков. В большинстве новых населенных пунктов полномочия местных органов исполнительной власти оставались номинальными, так как реальной властью в районе нового освоения часто обладали руководители строительных организаций. Как вспоминает председатель одного из бамовских поссоветов: «Ну, начальник (тоннельного. – Н. Б.) отряда, он там был всем вообще. И очень сложно было советской власти там какую-то свою власть употреблять. Потому что они привыкли, они приезжали, где нет ни советской власти, ничего, они приезжали в тайгу. Там они сами и царь, и Бог, и судья, и все на свете» (ж., 60 лет, Северобайкальск, 2004)[926].

Формально размещаясь на одинаковых позициях в минтрансстроевской иерархии, тоннельщики и мостовики тем не менее выигрывали у подразделений ГлавБАМстроя. Как видно из схемы 3, внутри своих главков у этих структур было меньше трестов и управлений, то есть все материальные и кадровые ресурсы, все внимание руководства главка было сосредоточено на ограниченном количестве организаций. Отсюда вытекало более привилегированное положение поселков тоннельщиков, считавшихся «белой костью» среди транспортных строителей БАМа, а также особый статус мостостроителей. В наименее благоприятных условиях находились самые мобильные подразделения ГлавБАМстроя, которые в силу специфики деятельности быстрее всего перемещались по трассе и, как следствие, имели самые неблагоустроенные поселки, слабую инфраструктуру, недостаточное внимание со стороны руководства, общественности и СМИ. К таким организациям относились предприятия механизаторов, взрывников и некоторых других подразделений. Часто их рабочие поселки не переживали стадию палаток и вагончиков, а многие водители мехколонн вынуждены были периодически проживать в служебном автотранспорте. Однако все транспортные строители были лишены самой главной привилегии – проживания в построенном ими капитальном благоустроенном жилье, которое предназначалось представителям ведомства-заказчика – МПС, в первую очередь железнодорожникам и их семьям.

Шефство

Строительство стационарных поселков и железнодорожных станций осуществлялось в форме шефской помощи коллективов союзных республик, автономий, краев и областей РСФСР. Система шефства широко использовалась в советской экономике до БАМа, например при освоении целинных земель[927], при обустройстве населенных мест Западно-Сибирского нефтегазового комплекса[928] и пр. Однако именно на сооружении БАМа практика привлечения шефов достигла своего апогея. С одной стороны, шефская помощь помогала быстро решить краткосрочные проблемы, не требующие структурной перестройки проекта или дополнительных инвестиций, что, в свою очередь, позволяло смягчить или полностью нивелировать отрицательные последствия некоторых просчетов и ошибок в управлении стройкой. Как отмечает Т. Ю. Воронина, «это была своеобразная схема распределения ресурсов между центром и периферией, когда самые обеспеченные города СССР должны были „поделиться“ ресурсами с новыми поселениями, возводимыми на БАМе»[929]. С другой стороны, введение всесоюзного шефства, охватившего представителей более восьмидесяти национальностей СССР[930], имело идеологический аспект. Такая система была призвана продемонстрировать интернациональное братство народов СССР, объединившихся на строительстве магистрали.

Ил. 23. Строительство постоянного поселка ст. Ния, застройщик ССМП ГрузстройБАМ, конец 1970‑х годов. Источник: Усть-Кутский исторический музей. Ед. хр. 1131 (2)

Решение об оказании шефской помощи в строительстве БАМа было принято в 1975 году. В законодательных источниках полный перечень шефствующих субъектов впервые приводился в третьем постановлении по БАМу 1985 года[931]. Список шефских организаций не был установлен единожды и на весь период строительства, по ходу которого появлялись новые объекты, выявлялись новые сложности в сооружении поселков, росла задолженность по сдаче объектов перед пуском того или иного участка. В результате шефские организации отказывались или отстранялись от вверенных объектов, меняли названия и организационную форму. Некоторые республики принимали обязательства по сооружению двух и более населенных пунктов. Например, Армянская ССР возводила поселки Звездный и Янчукан, Азербайджанская ССР – Улькан и Ангою, Грузинская ССР – Нию и Икабью, Молдавская ССР – Алонку и Дугду, Московская область – Дипкун, Тутаул, Баралус и т. д. В других случаях над возведением одного населенного пункта работало несколько шефских предприятий. Строительство станции Лена (Усть-Кут) осуществляли СМУ Ставрополья и Краснодарского края, Таксимо – Белорусская и Латвийская ССР, Кунермы – Чеченская, Дагестанская и Осетинская АССР. Ряд населенных пунктов застраивался без шефской помощи силами строительных трестов ГлавБАМстроя, например некоторые поселки якутского участка БАМа (Хани, Золотинка) и второго пути Тайшет – Лена. Всего за рассматриваемый период в систему шефской помощи на строительстве БАМа было вовлечено 13 союзных республик и 22 автономные административные единицы РСФСР, включая Москву и Ленинград[932].

Критика «шефского» подхода к организации строительства населенных пунктов БАМа главным образом касалась его нерентабельности. Ресурсно-технологический базис организаций-шефов был ориентирован на ведение работ в обжитых районах на небольшом удалении от места постоянной дислокации. В обязанности шефских предприятий входили не только проектирование, строительство и монтаж, но и изготовление и доставка конструкций, изделий, материалов и оборудования. Таким образом, шефами использовалась производственная база, расположенная в местах их постоянной дислокации. Затраты на перевозку стройматериалов в зону БАМа оказались значительно выше, чем если бы эти материалы и конструкции производились в притрассовой зоне[933].

Шефство также можно рассматривать как тип ведомственности в двух аспектах. С одной стороны, каждое шефское предприятие формировало свой временный поселок или жилой микрорайон, отвечало за его благоустройство и коммунальное хозяйство, имело собственные объекты социальной инфраструктуры, включая детские сады, магазины, столовые и пр., создавало ведомственные границы как в физическом, так и в культурно-символическом пространстве поселка посредством малых архитектурных форм, микротопонимики, социально-демографического состава населения, культурных и поведенческих практик и др. С другой – шефские организации обеспечивали возведение железнодорожных поселков и станций, где одновременно выступали и агентами железнодорожного ведомства, и носителями собственных градостроительных идей и геокультурных образов. Данное противоречие нашло отражение в контрасте зданий вокзалов железнодорожных станций и, преимущественно, безликой застройки селитебной зоны.

Города проектировщиков

Стационарные населенные пункты, предназначенные для проживания железнодорожников, в официальных источниках назывались «эксплуатационными поселками» или «поселками эксплуатационников». В повседневном дискурсе чаще всего они обозначаются как «постоянка» (в отличие от временных поселков – «времянок») либо «эмпэсовские поселки», «поселки эмпэсников».

Такие поселки занимали в общей застройке населенных пунктов долю в 20–30% и отличались капитальной селитьбой. Для подготовки проектов постоянных поселков институтом ЛенНИИградостроительства при участии ЛенЗНИИЭПа и ЦНИИСа Минтрансстроя СССР были составлены «Рекомендации по проектированию населенных мест БАМа», содержащие единые требования к архитектурно-планировочной организации поселений[934]. Основными элементами типового населенного пункта должны были являться железнодорожная станция, промышленная зона, общественный центр и жилые кварталы. Данные зоны должны были соединяться четкими осями – улицами. Проектировщикам было рекомендовано максимально кооперировать все виды обслуживания в едином торгово-общественном центре с размещением последнего в центре поселка – на главных путях движения к производственной зоне и вокзалу. Требования Госстроя и Госгражданстроя фактически вступали в противоречие с традицией устройства больших открытых пространств, характерных для большинства новых и молодых городов в СССР. В результате в городах и поселках БАМа отсутствовали центральные площади, маркировавшие официальный центр поселения и место размещения советских и партийных органов власти.

Градостроительная концепция БАМа была увязана с четырьмя типами территорий по специфике природных условий и показателей медико-географической комфортности проживания, разработанными Институтом географии Сибири и Дальнего Востока СО АН СССР. Для районов к югу от Комсомольска-на-Амуре с прекомфортными условиями проживания особых градостроительных мероприятий по улучшению микроклимата не требовалось, а приемы планировки и характер застройки должны были соответствовать обычным требованиям СНиП. В гипокомфортных условиях (около 20% территории) целесообразно было применять полузамкнутый характер застройки. В центральной части зоны (40% территории) с преимущественно дискомфортными характеристиками признавался необходимым повышенный уровень обслуживания и благоустройства, а характер застройки жилых комплексов должен был проектироваться как полузамкнутый, с максимальной защитой от ветра и снежных заносов. В экстремальных условиях (около 20% территории) предусматривалась замкнутая застройка, сокращение нормативной пешеходной доступности в два раза и более, устройство домов-комплексов, крытых бассейнов и другие компенсирующие мероприятия[935].

В то же время требование компактности застройки также было обусловлено экономическими соображениями, поскольку приводило к экономии в прокладке и содержании инженерных сетей. Создание единых (объединенных) инженерных сетей планировалось только в районах компактных групп населенных мест. Относительно изолированные поселения должны иметь локальные инженерные системы.

С учетом большой протяженности магистрали и линейной структуры поселений создание единого архитектурного ансамбля населенных пунктов притрассовой зоны являлось достаточно сложной задачей. В апреле 1978 года в целях обеспечения единой градостроительной концепции при Госстрое РСФСР была создана служба главного архитектора БАМа. Своеобразие облика возводимых поселков планировалось обеспечить контрастностью высоких односекционных домов с протяженными блоксекционными домами и низкими объемами общественных зданий.

Ил. 24. Северобайкальск, центр города, строительство жилых домов по проспекту Ленинградский, середина 1980-х годов. Источник: Архивный отдел Управления делами Администрации муниципального образования «город Северобайкальск»

Одной из самых распространенных в населенных пунктах БАМа была серия крупнопанельных домов ИС-122, которая после ряда усовершенствований стала учитывать климатические и сейсмические условия местности. По данным ГлавБАМстроя, на участке Усть-Кут – Тында из проектируемого объема капитального жилья площадью 500 тысяч кв. м около 70 тысяч кв. м приходилось на 122‑ю серию, 30 тысяч кв. м – на 135‑ю серию, 140 тысяч кв. м – на московскую крупнопанельную серию, а остальные 250 тысяч кв. м были ориентированы на кирпичные здания по причине недостатка панельных конструкций[936]. Также ЛенЗНИИЭПом были подготовлены проекты крупноблочных жилых домов и блок-секций серии ИС-123, массовое строительство которых было осуществлено в г. Нерюнгри. В районах с относительно благоприятным климатом в проектах предусматривалась усадебная застройка одноэтажными домами с участками для садоводства и огородничества[937].

В целом местные жители характеризуют архитектуру постоянных микрорайонов как безликую и плохо вписывающуюся в местный ландшафт. Собкор газеты «БАМ» А. Кривой в одном из очерков, посвященных Северобайкальску, писал:

Что такое 122 серия, дом в так называемом северном исполнении? Это те же «хрущевки», только потолще и пожелезобетоннее… Это не жилье для людей, это пятиэтажки-утюги, бетонные дома-казематы. И такое «зодчество» выдавалось чуть ли не за лучшее, что есть на белом свете для условий севера… В 1985 году Северобайкальск посетила группа писателей из Ленинграда: «Это мы-то, питерцы, построили на Байкале такую уродину? Да мы по приезде в Питер поднимем такой шум в прессе, что нашим хваленым зодчим не поздоровится… Это разве дома для людей? Это гаражи для людей!»[938]

В ходе застройки у домов серии 122 было обнаружено много недостатков: сложная конфигурация наружных стен, отсутствие лоджий и балконов, усложнение конструкции стыков панелей, приводившее к перерасходу металла, снижению теплотехнических качеств дома, росту трудозатрат как в заводских условиях, так и на стройплощадке. Проектировщики разработали жилые дома с плоскими крышами, которые во время дождей и при таянии снегов превращались в огромные резервуары для сбора воды. Водостоки, спроектированные как вертикальные трубопроводы в стенах зданий, часто не справлялись со своими функциями, поскольку либо перемерзали в условиях низких температур, либо быстро засорялись пылью и мусором.

Соцопросы, проведенные на западном участке стройки в 1983–1985 годах, показали, что жилищными условиями не были удовлетворены 45,7% молодых и 40,2% строителей старших возрастных групп. Среди семейных работников данный показатель составил 45,1%, среди несемейных – 38,1%[939].

В районных архивах и местной периодике встречается много претензий к качеству построек, выполненных шефскими организациями. Заместитель руководителя группы оперативного контроля по БАМу Госстроя РСФСР А. Тавкинь отмечал, что практически все шефские коллективы строили капитальные объекты без надлежащего контроля, допуская приписки и брак[940]. Широкий резонанс в прессе вызвало состояние капитального жилья в поселке Новый Уоян, строительством которого занимался СМП «ЛитваБАМстрой». Инспектор Нижнеангарской группы заказчика Дирекции строительства БАМ выявил серьезные нарушения и отказался принимать построенное. В результате было возбуждено уголовное дело, а начальник литовского СМП был объявлен во всесоюзный розыск. Однако после вмешательства «сверху» конфликт удалось сгладить, «неудобный» инспектор сначала был отправлен в отпуск, затем уволен с данной должности, а все проблемные объекты постоянного поселка приняты. В октябре 1987 года в соответствии с графиком станция Новый Уоян начала работать в режиме постоянной эксплуатации.

Вокзалы

Главным элементом архитектурного ансамбля каждого населенного пункта на БАМе являлось здание железнодорожного вокзала. Госстроем был предъявлен ряд требований к проектировщикам: архитектура вокзалов должна быть пластичной и не нарушать своеобразие и красоту окружающего ландшафта, а структурные линии композиций зданий обязаны были дополнять и развивать его. Планировалось раскрыть пространственную ясность композиции зданий, сделать акцент на зонах пассажирских помещений, а также вокзальные комплексы должны были сохранять национальные особенности архитектуры шефствующих республик и иметь свой запоминающийся уникальный образ[941].

Затраты, требуемые для воплощения таких амбициозных проектов, оправдывались экономическими и идеологическими аргументами: «Если где-то и применять улучшенную отделку, естественный камень и другие долговечные материалы, элементы монументально-декоративного искусства, то именно при строительстве этих зданий. Закономерное при этом удорожание строительства многократно окупится в процессе эксплуатации – эти здания, включающие в себя многие железнодорожные службы и являющиеся для населения большинства поселков БАМа основным местом приложения труда, должны своим видом и комфортом вызывать чувство гордости за свое рабочее место, способствовать трудовому настрою, повышению производительности труда и в конечном счете закреплению на местах железнодорожников»[942]. Таким образом, уже изначально, на этапе проектирования, на вокзалы возлагались не только транспортно-логистические и организационно-управленческие функции, но и символические, связанные с воспитанием локального патриотизма, ответственного отношения к профессии, преодолением «психологии временщика». Удивительно, что «закреплять» население на необжитых территориях планировалось не столько путем создания современного жилья с комплексом инфраструктурных объектов, сколько с помощью реализации неоправданно затратных проектов вокзалов.

Всего проектировщиками было намечено построить на трассе БАМа 4460 зданий служебно-технического и производственного назначения, в том числе 69 вокзалов, из которых 28 – на 25 мест, 30 – на 50 мест. На 11 станциях было намечено строительство вокзалов по 14 индивидуальным проектам на 100, 200, 300 и 400 пассажиров. Типовые проекты вокзалов на 25 и 50 мест со стенами из кирпича были разработаны в блокировке с постом электрической централизации, связи и сигнализации и утверждены МПС. Однако из‑за «низкого качества архитектурно-планировочных решений и формального подхода к фасадам зданий» Госстрой РСФСР не согласовал данные проекты. Учитывая необходимость начала строительства в 1978 году пяти первоочередных вокзалов, Госстрой РСФСР и МПС разрешили шефским организациям корректировку указанных типовых проектов в целях улучшения архитектурно-планировочной структуры. На западном участке «шефская» корректировка была выполнена частично, а на остальных участках не производилась[943], то есть к реализации были допущены прежние, «недостаточно проработанные» в национальном архитектурном стиле шефских республик проекты.

Поскольку индивидуальные и типовые проекты вокзалов и служебно-технических зданий предусматривали применение различных конструкций и материалов и отличались по своему облику, при их строительстве на одной площадке было очень сложно создавать единые архитектурные ансамбли. В результате Госстрой РСФСР разрешил шефствующим проектным организациям самостоятельно корректировать проекты.

В некоторых населенных пунктах БАМа удалось реализовать эстетически привлекательные варианты вокзалов по индивидуальным проектам. Например, проект здания железнодорожного вокзала Тынды в виде развернувшего крылья лебедя (архитекторы В. Гудков и А. Козлов) стал победителем международного архитектурного конкурса в Болгарии в 1975 году. С использованием традиционных приемов бурятского зодчества была решена композиция вокзала Ангои, где пассажирский зал перекрывался композицией, напоминающей бурятскую юрту. В объемно-пространственной композиции вокзала Кичеры нашла отражение характерная для Эстонской ССР трактовка пространства с четким разделением его на функциональные зоны и пластической обработкой стен фасада[944].

Подобно метрополитену Москвы железнодорожные станции БАМа должны были стать символом Всесоюзной комсомольской стройки, наглядным воплощением лозунгов «БАМ строит вся страна!» и «БАМ – стройка дружбы». Именно по фасадам вокзалов у проезжавших мимо пассажиров должно было складываться представление о комфортной и разнообразной жизни на БАМе, соответствовавшей современным стандартам качества. С одной стороны, через вокзал фиксировалась принадлежность поселков железнодорожному ведомству и подчиненность, подконтрольность железной дороге. Не случайно немецкий историк БАМа Й. Грюцмахер назвал притрассовые населенные пункты придатками железнодорожных станций, вокзалы которых выступали храмами, «воплотившими идеалы и достижения социализма»[945]. С другой стороны, благодаря шефскому участию архитектура вокзалов придавала населенным пунктам определенное своеобразие и становилась основой оформления локальных идентичностей. Например, в Северобайкальске здание вокзала со стеклянными стенами, окнами в форме иллюминаторов и изогнутой крышей, напоминающей парус или байкальскую волну (архитектор В. Авксентюк), горожане воспринимают как подарок ленинградских строителей, сравнивая с крейсером «Аврора» – символом начала революции 1917 года в Петрограде, или даже с балтийским флотом, созданным Петром I. Северобайкальск как столица БАМа – дороги к богатствам Сибири, таким образом, встает в один ряд с Петербургом – «окном в Европу»[946].

Бамовцы очень гордятся своими вокзалами: «Вот едешь по Транссибу, все станции одинаковые, маленькие, неказистые. А у нас на БАМе все вокзалы разные, каждый как дворец…» (м., 56 лет, Баргузин, 2010). Подобные рассуждения присутствуют почти в каждом интервью со строителями. Сегодня они выступают проявлением коллективной травмы бамовцев, так как представляют своеобразную реакцию на официальное забвение БАМа и физическое исчезновение многих поселков, от которых вопреки всему уцелели именно здания вокзалов с вывесками названий железнодорожных станций.

Времянки как ведомственные поселки

Микрорайоны капитального жилья и дворцы железнодорожных станций представляли крошечные островки среди массивов времянок и «нахаловок», где временные микрорайоны или отдельные поселки Минтрансстроя занимали большую часть. В соответствии с методическими рекомендациями проекты временных поселков разрабатывались институтами Минтрансстроя, а вахтовые поселки – строительными организациями ГлавБАМстроя самостоятельно. Проектные задания должны были содержать сведения о местоположении поселка, размещаемых в нем строительных организациях, численности и демографическом составе населения, номенклатуре и серии типовых проектов инвентарных зданий, видах инженерного оборудования[947].

Согласно действовавшей в СССР методике расчета численности населения строящегося города все трудоспособное население подразделялось на две части: занятые на градообразующих предприятиях (в нашем случае – железнодорожники) и работающие в сфере обслуживания (не больше 30% «градообразующего контингента»). В итоге формула расчета нормативной численности населения состояла из количества рабочих основных производств, умноженных на коэффициент семейности[948]. Таким образом, оказывались неучтенными самые многочисленные категории населения бамовских поселков – транспортные строители, а также проектировщики, геологи, лесозаготовители, представители других ведомств, привлеченных к освоению края.

ЦНИИСом совместно с Мосгипротрансом, Сибгипротрансом и Ленгипротрансом были подготовлены «Методические рекомендации по проектированию временных поселков». При разработке планировки временных поселков предписывалось предусматривать функциональное зонирование территории, принцип компактной застройки путем объединения жилых домов в однотипные группы. Здания культурно-бытового назначения следовало размещать в общественном центре поселка. Детские дошкольные и школьные учреждения предписывалось располагать на изолированных озелененных участках, территориально тяготевших к центру поселка. Местоположение здания пожарной охраны следовало выбирать с учетом оптимального радиуса обслуживания жилой и производственной зон из расчета один автомобиль на население до 1000 человек, два автомобиля – от тысячи до 5 тысяч человек. Производственные предприятия различных строительных организаций было рекомендовано размещать на одной площадке[949].

На практике генпланы и проекты детальной планировки временных поселков разрабатывались схематично, без составления смет и согласования с проектными организациями, с нарушениями графиков осуществления строительно-монтажных работ. Затягивание сооружения того или иного транспортного объекта в отдельных случаях приводило к превращению вахтовых поселков во временные. При этом проектно-сметная документация на такие поселки также не корректировалась и не согласовывалась с проектировщиками.

Временные базовые поселки следовало размещать в соответствии с проектом организации строительства БАМ через 50–60 километров в увязке с месторасположением проектируемых постоянных поселков и уже существовавших населенных мест. В зависимости от местных условий предусматривались различные комбинации взаимного размещения временных и постоянных поселков: на резервной территории железнодорожного поселка; на свободной территории, непосредственно примыкающей к селитебной территории железнодорожного поселка; на свободной территории за пределами постоянного поселка[950].

Окончательный выбор варианта размещения оставался за подрядчиком, хотя и требовал формального технико-экономического обоснования. В основе данного выбора лежали природно-географические условия территории, транспортно-логистические и производственные особенности, личные предпочтения руководителей строительных подразделений.

Ил. 25. Магистральный, временный поселок Минтрансстроя, 1977 год. Фото В. Буякова. Источник: Усть-Кутский исторический музей. Ед. хр. 799 (20)

Ил. 26. Звездный, общий вид на поселок, на первом плане временный поселок мостотряда треста «Мостострой-9», 1976 год. Фото М. Москвина. Источник: Архивный отдел Усть-Кутского муниципального образования Иркутской области, фотофонд. Ед. хр. 182

Многие поселки были расположены в крайне неудобных для строительства и малокомфортных для проживания местах. Поселок Магистральный (Иркутская область) был образован в болотистой местности. Кунерма (Иркутская область) находилась у подножия Байкальского хребта, где в зимний период наблюдались настолько обильные снегопады, что кровли капитальных зданий не выдерживали давления снега. Северобайкальск (Бурятия) был расположен на обдуваемом байкальскими ветрами плато. Маревый (Амурская область) был развернут в условиях полного бездорожья среди марей и гольцов. Расположение поселка Дипкуна (Амурская область) на склоне горы стало причиной перепада высот на относительно большой площади населенного пункта. В результате улицы были спроектированы с большим уклоном, застройка велась нетиповыми пятиэтажными домами, установленными на 25‑метровые сваи[951].

О причинах столь неудачного выбора мест в мемуаристике и фольклоре БАМа существует много легенд. Например, место будущего поселка Звездного начальнику СМП-266 «Ангарстроя» П. П. Сахно пришлось выбирать с вертолета по достаточно примерным координатам, указанным в проекте. Иркутский журналист А. Харитонов вспоминал: «Многие поселки выбирались на глаз, например, Звездный, который стоит на склоне горы, под улицы – полки рубить, все талые воды весной через него, это ужас… Недавно я встречался с Сахно и говорю: А кто выбирал место для Звездного? Он отвечает: Я выбирал. С вертолета не видно было, а нас торопили, гнали быстрей-быстрей, мы и посадили сюда этот Звездный несчастный…» (68 лет, Иркутск, 2005).

В рассказах местных жителей сюжеты о случайном и недостаточно обоснованном выборе места под населенный пункт часто дополнялись мифами «о долине смерти», суть которой сводилась к тому, что в добамовские времена автохтонные племена обходили место будущего поселка стороной, считая его нечистым[952]. Согласно таким представлениям, территории притрассовых поселков размещались вблизи шаманских кладбищ, захоронений охотников, мест, куда приходили умирать дикие животные. В определенной степени бытование таких сюжетов связано с депрессивным состоянием районов БАМа в постсоветский период, когда миф о непригодности данного места для жизни служил в качестве легитимации выезда на «большую землю», протестных движений, различных социальных девиаций.

По первоначальному замыслу в микрорайонах временного жилья должны были размещаться транспортные строители и их семьи в течение времени сооружения того или иного объекта транспортного проекта или стационарного поселка. Однако слабо контролируемый рост населения притрассовой зоны, вызванное недостаточной изученностью и проработанностью проекта усложнение производственных задач и, как следствие, затягивание сроков сооружения магистрали привели к резкому обострению жилищного вопроса. В итоге во временном жилищном фонде стали расселять не только строителей, но и железнодорожников, работников обслуживающих дорогу отраслей и промышленных предприятий, а также занятых в непроизводственной сфере лиц, включая службу быта, образование, здравоохранение, культуру, местную партийную и советскую номенклатуру. При этом, судя по архивным документам, данный процесс воспринимался как временная вынужденная мера, своего рода побочный эффект пионерного освоения, который в скором времени будет изжит. Соответственно, и ведомственность как нежелательный, но неизбежный порок комсомольской стройки должна была уйти в прошлое вместе с временными поселками транспортных строителей.

«Нахаловки»

Одновременно с ростом инвентарных поселков Минтрансстроя в прилегающих к магистрали поселениях развернулось индивидуальное стихийное жилищное строительство, в отдельных случаях достигавшее 30% жилого фонда. Районы «самостроя», или «нахаловки», представленные чаще всего «балками» и «засыпухами», формировали трущобный тип застройки. Балками на БАМе часто именовали не передвижные домики на полозьях или вагончики, как это было принято на Севере, а перестроенные под стационарные здания вагончики или другие приспособленные под жилище постройки. Засыпухой (засыпушкой, насыпнушкой) называли строение с двойными дощатыми стенами, между которыми засыпался теплоизоляционный материал, чаще всего древесные опилки, угольный шлак, грунт. В повседневной жизни балки и засыпухи использовались как синонимы. Со временем балками стали именовать иные самовольно возведенные жилища, например домики из бруса («брусовой балок»).

В документах исполкомов и строительных организаций балки и засыпухи фигурировали под общим названием «самострой», реже «жилища типа „шанхай“». Помимо непосредственно жилья, к самострою относились гаражи, бани, сараи, прочие хозяйственные постройки, самостоятельно возведенные жильцами на захваченных без официального отвода земли участках.

Основными критериями выбора места под самовольные постройки были незанятость земли какими-либо строящимися объектами, удаленность от центра поселка, близость к жилому микрорайону своей строительной организации. Обычно индивидуальное строительство осуществлялось на территории, отведенной «под нужды строительной организации». Работник получал у начальника подразделения неформальное разрешение и «ставил балок». Вокруг такого жилища обязательно организовывался небольшой приусадебный участок, куда завозился грунт, строились теплицы с печным отоплением. Постепенно к «новоселу» присоединялись другие балки, и образовывался целый микрорайон, часто именуемый «нахаловка». Удивительно, что данный термин использовался не только в разговорной речи или отчетах местных Советов, но он также применялся в генпланах и схемах детальной планировки районных отделов архитектуры (например, генеральный план поселка Таксимо Муйского района Республики Бурятия). Это еще раз свидетельствует о вторичности территориального планирования и управления местных Советов, которые вынуждены были подстраиваться под интересы строительных ведомств.

Не случайно и то, что позиция властей по отношению к самовольному строительству отличалась двойственностью. С одной стороны, они демонстративно боролись с «самостроем», апеллируя к техническому проекту строительства магистрали и генеральным планам поселков, которые не предусматривали зон индивидуальной застройки. На сессиях партийных и советских органов, а также в местных газетах постоянно обращалось внимание на искажение «нахаловками» архитектурного облика поселений, нарушение норм противопожарной безопасности и пр.[953]

С другой стороны, руководство извлекало из сложившейся ситуации определенные выгоды, поскольку «нахаловки» частично решали проблему нехватки жилья, позволяли удержать население в районе строительства, а также сэкономить на жилищном строительстве. В результате Советы и особенно строительные организации не только закрывали глаза на факты самовольного строительства, но даже, по мнению бамовцев, содействовали его распространению: «Государство не запрещало, а даже поощряло как-то самострой, например, электроэнергия в балках была бесплатная, воду подвозили организовано водовозками. Мусорные контейнеры везде стояли, мусор бесплатно вывозился, везде чистота» (ж., 55 лет, Северомуйск, 2018). У «нахаловок» имелись свои почтовые адреса, включающие названия улиц и номера домов.

Таким образом, «нахаловки» представляли собой прямое продолжение ведомственных поселков. Они создавались с разрешения руководителей строительных организаций, заселялись работниками данных предприятий, обслуживались их жилищно-коммунальными отделами, отстаивались в ходе инициируемых исполкомами рейдов и кампаний по рекультивации. Кроме того, невозможность расселить жильцов из «нахаловки» и освободить занимаемую территорию для проведения предусмотренных проектом строительно-монтажных работ (например, для возведения стационарного жилья) часто являлась «объективным» оправданием невыполнения плана строительным предприятием и/или весомым аргументом начальников трестов в пользу корректировки проекта и сокращения запланированных объемов строительства. Как и инвентарные поселки Минтрансстроя, «нахаловки» рассматривались руководством строительных предприятий в качестве временного явления. Однако население было настроено не столь оптимистично и стремилось к обустройству своего временного жилья на более длительный, чем предусматривалось нормативными требованиями, срок его эксплуатации.

От поселков временных к постоянным

В отличие от других ведомственных населенных пунктов Сибири и Дальнего Востока, для которых характерно стадиальное развитие городской среды[954], в поселениях БАМа отсутствовал последовательный переход от стихийной трущобной застройки через обособленную ведомственную селитьбу к массовому капитальному строительству. Обозначенные стадии в бамовских новостройках протекали синхронно, как бы наслаиваясь друг на друга.

Временные поселки застраивались организованно, с полным комплексом бытовых удобств и набором социально-бытовых учреждений. Повсеместно они обеспечивались централизованным тепло– и водоснабжением, в отдельных случаях канализацией и прочими коммунальными благами. Заказчик строительства добивался включения в проекты дополнительных объектов социальной сферы. Вместо госстроевского норматива в 18% доля непроизводственного строительства в проектах была увеличена до 21,4%, а фактически в отдельные годы доходила до 25–35%[955]. Местные жители самостоятельно ремонтировали, перестраивали, утепляли и расширяли имевшиеся дома, постепенно придавая им более капитальный вид. Временное жилье превратилось в один из неформальных символов стройки, что нашло отражение в поговорке «На БАМе нет ничего более постоянного, чем временное».

В случае «производственной необходимости» временные поселки получали официальный статус постоянных. Например, затягивание строительства Северомуйского тоннеля привело к тому, что припортальные временные поселки Тоннельный (западный портал) и Северомуйск (восточный портал) приобрели статус административно-территориальных единиц Бурятской АССР.

Уже в 1977 году указом Верховного Совета Бурятии Северомуйск был отнесен к категории рабочих поселков с собственным Советом народных депутатов, что было связано со стихийным ростом численности населения, привлекаемого более высокими заработками, самым лучшим на трассе снабжением и прочими льготами, которые распространялись не только на тоннельщиков, но, отчасти, и на обслуживающие тоннельные отряды структуры. Первыми о смене статуса поселения задумались органы исполнительной власти, которые несли ответственность за идейно-политическое и нравственное самочувствие граждан и рассчитывали контролировать его через организацию местных Советов. Позднее данные изменения были согласованы с Минтрансстроем. После корректировки Проекта организации строительства тоннеля в Северомуйске планировалось возведение стационарного поселка на полторы тысячи жителей. Однако фактическая численность поселения всегда превышала проектные лимиты. В целях преодоления «ангараканской депрессии»[956] и выявленных позднее разломов внутри Северо-Муйского хребта в поселке были размещены изыскательские партии Сибгипротранса, Института инженерных изысканий, Института земной коры, Бурятского геологического управления. По мере исследования рельефа и состава пород стало понятно, что завершить тоннель в планируемые сроки невозможно, однако утвержденные и широко анонсируемые сроки открытия сквозного движения по магистрали повторно переносить тоже не хотелось. В результате было принято решение о сооружении временных дополнительных тоннелей (Северомуйских обходов), что вызвало концентрацию в поселке новых подразделений «БАМтоннельстроя», а также предприятий «Мостостроя-9», «Нижнеангарсктрансстроя», «ЗапБАМстроймеханизации» и привело к росту численности населения Северомуйска до 15 тысяч человек и, как следствие, небывалому разрастанию районов временного и индивидуального жилья.

Несколько иначе ситуация сложилась в Тоннельном, который Указом Президиума Верховного Совета Бурятской АССР от 12 мая 1978 года с формулировкой «в порядке исключения» был отнесен к категории рабочих поселков и превратился в административно-территориальную единицу республики. При этом соответствующих изменений в Проект организации строительства внесено не было, и в поселке не возникло микрорайона с капитальной застройкой. Это привело к спорам о статусе населенного пункта после завершения строительства тоннеля в начале 2000‑х годов[957].

Далеко не все бамовцы стремились поменять свои времянки на капитальное благоустроенное жилье. В разговорах с местными жителями неоднократно встречались случаи отказа от переезда в новый дом. Мотивами таких решений выступали степень обустройства, «обжитости» имеющегося жилья, нежелание менять привычный уклад, возможности использования прилегающей к дому земли под огороды, теплицы, бани и т. д. Кроме того, наспех возведенное в конце строительства БАМа капитальное жилье имело много претензий к качеству и уже при сдаче в эксплуатацию нуждалось в капитальном ремонте. Таким образом, можно говорить о существовании неформальной шкалы комфортности жилья, в которой «времянки» и «самострой» могли занимать более высокий ранг, чем благоустроенная квартира в многоэтажном здании.

Другим объяснением нежелания заселяться в капитальное жилье была психологическая установка строителей на временное пребывание в районах стройки. Как вспоминала известный на БАМе журналист и общественный деятель С. И. Акимова:

В 84‑м мы получили квартиру… Причем очень интересная деталь: тогда нас уговаривали квартиру занять. Никакой обычной картины получения жилья на БАМе не было… Ну как обычно, люди стоят в очереди, ждут, идет такая некрасивая борьба за получение ордера. Вот почему это характерно, потому что, на самом деле, было такое настроение, что никто не собирался здесь жить. Ну, представляете себе, дом сдают и некоторых уговаривают в нем жить! (62 года, Северобайкальск, 2005)

Серьезным контраргументом переезду в многоэтажку в постсоветское время являлись высокие коммунальные платежи. Кроме того, многие бамовцы сознательно решили остаться в старом доме, чтобы дождаться жилищных субсидий по программам переселения из ветхого и аварийного жилья[958].

Переход к массовому жилищному строительству в большинстве населенных пунктов БАМа не состоялся, причинами чего стали слабость местных баз стройиндустрии, вышеописанные издержки системы всесоюзного шефства, перенос основной программы жилищного строительства на вторую половину 1980‑х – начало 1990‑х годов, общее снижение внимания государства к БАМу после пуска дороги в эксплуатацию, а также нерентабельность последней в условиях рынка. В результате в притрассовых городах и поселках произошла консервация и «капитализация» временного жилого фонда и сформировался смешанный тип городской среды, сочетавший стихийный трущобный и инвентарный ведомственный секторы с относительно небольшими очагами капитальной ведомственной селитьбы.

Ведомственная инфраструктура

В каждом населенном пункте, рабочем поселке или микрорайоне возникали ведомственные жилой фонд и объекты инфраструктуры, что нашло отражение в городском ономастиконе и породило специальную терминологию в официально-деловых документах.

Основная доля в структуре жилого фонда принадлежала ведомственному жилью Минтрансстроя, состоявшему из временных зданий и инженерных сетей (более 60%). В отчетных документах советских и партийных организаций такое жилье фигурировало как «временное» или «инвентарное», а с конца 1980‑х годов – также как «ветхое» и «аварийное». В делопроизводстве строительных трестов и управлений, как правило, были представлены наименования отдельных разновидностей такого жилья: вагон-дома, сборно-щитовые, каркасно-засыпные, брусчатые и рубленые дома и пр. Жилой фонд МПС чаще всего обозначался в документальных источниках как «постоянное», «капитальное», «в постоянном (капитальном) исполнении» жилье. Жилые поселки других ведомств, в отличие от строителей и железнодорожников, носили наименования, связанные со своими ведомствами, например «Геология», «Леспромхоз», и не обозначались в рамках дихотомии временное – постоянное.

Если пребывание транспортных строителей на БАМе планировалось как временное, на период возведения железной дороги и необходимых для ее эксплуатации объектов, то на представителей прочих ведомств возлагались задачи по хозяйственному освоению территории. Они изначально приезжали в притрассовые районы на постоянное место жительства, даже в случае размещения во временном бамовском жилье, и обозначение своих мест проживания через временное или постоянное становилось в таком случае неактуальным. При этом указание на ведомственную принадлежность небамовских микрорайонов обязательно присутствовало как в лексиконе чиновников, так и на бытовом уровне, включая неофициальные микротопонимы.

Часто такие поселки или микрорайоны выглядели более капитальными и благоустроенными среди прочих, жилые дома были выстроены с использованием местных материалов, в том числе бруса или круглого леса. В этом также проявлялась нацеленность небамовских предприятий на постоянное или, по крайней мере, более долгосрочное (как, например, у геологов) проживание в районах БАМа, чем у строителей. Последним, кстати, запрещалось использовать в строительстве жилья местный лес. Стройбанк требовал возводить жилые дома только сборно-разборных серий, мотивируя такую позицию необходимостью быстрой передислокации временных поселков вслед за укладкой железнодорожного пути, хотя строители утверждали, что при необходимости дома из бруса могли так же легко разбираться и переноситься на новое место[959]. Областные и районные советские и партийные органы неоднократно обращались в Минтрансстрой СССР с просьбой разрешить местным леспромхозам обеспечивать стройку лесом и пиломатериалами, и в отдельных случаях были выделены или увеличены лимиты на использование бамовцами лесных массивов[960]. Однако маломощные лесозаготовительные и деревообрабатывающие предприятия притрассовой зоны не могли удовлетворить потребности бамовцев в пиломатериалах.

Торговое обслуживание и общественное питание населения новостроек осуществлялось государственной, кооперативной и ведомственной сетями. Последняя была представлена несколькими системами рабочего снабжения: Минтрансстроя, МПС, Минуглепрома, Минэнерго, Мингеологии и пр. Самой крупной являлась система Минтрансстроя СССР, в которой было образовано три управления рабочего снабжения (УРС) – «Ангарстрой», «Нижнеангарсктрансстрой», «БАМстройпуть». В каждом УРСе организовывались свои отделы рабочего снабжения (ОРСы), которых в разгар строительства насчитывалось более двух десятков. Помимо «орсовских» магазинов, свои торговые объекты имели шефские организации союзных республик, которые в устных и письменных источниках обычно так и обозначались: «эстонский магазин», «литовский магазин» и пр.

Школы и детские сады находились в территориальном подчинении, но в зависимости от застройщика и заказчика делились на «минтрансстроевские» («главбамстроевские», «бамовские») и «железнодорожные». Первые стихийно возникали во временных поселках для воспитания и обучения детей транспортных строителей, располагались во временных приспособленных зданиях и находились на содержании строительных предприятий. Вторые были предусмотрены проектами новых поселений и планомерно возводились в капитальном исполнении шефствующими коллективами и генподрядными трестами. Их содержание возлагалось на созданный при Дирекции строительства БАМ МПС СССР (с 1980 года – Управления БАМЖД) Сектор школ и дошкольных учреждений[961].

Медицинские учреждения населенных пунктов БАМа были также представлены двумя ведомствами – территориальным Минздрава РСФСР и железнодорожным Врачебно-санитарной службы Дирекции строительства БАМ. В зависимости от охватываемого участка и обслуживаемого контингента железнодорожные больницы и поликлиники делились на участковые, линейные и отделенческие. Под данными названиями они чаще всего фигурировали в документах, например «линейная больница станции Киренга», «отделенческая больница станции Северобайкальск» и пр.

Учреждения культуры (Дома культуры, клубы, библиотеки, киносеть) притрассовых городов и поселков принадлежали государственному (Минкультуры РСФСР) и профсоюзному ведомствам. Под руководством ЦК профсоюза рабочих железнодорожного транспорта вдоль магистрали было организовано четыре дорожных профсоюзных комитета (дорпрофсожа): восточносибирских, забайкальских, дальневосточных и амурских транспортных строителей (с 1976 года дорпрофсож транспортных строителей БАМ), в составе которых находилось 29 построечных комитетов (постройкомов) трестов и управлений строительства[962]. При каждом строительном предприятии был образован свой клуб или Дом культуры, полное название которого «ДК постройкома СМП № ХХХ» использовалось редко. В документах указывались либо сокращенный вариант «ДК СМП‑ХХХ», либо собственное наименование учреждения, например ДК «Байкал» (Северобайкальск), ДК «Юность» (Тында). В повседневной речи местные жители также не акцентировали внимание на профсоюзной принадлежности организаций культуры, часто не подозревая о ней, и называли клубы по собственному имени или по головному предприятию «мехколоновский», «отрядовский» (при тоннельном отряде), «мостотрядовский», «сээмэпшный»[963], «пээмкавский»[964]. В конце 1980‑х годов дорпрофсожи БАМа были упразднены, а подведомственные им учреждения либо закрылись, либо слились с железнодорожными профсоюзными организациями культуры[965].

В результате в поселках формировалась неоднородная социальная инфраструктура, представленная государственными и ведомственными учреждениями. Интересно, что четкого разделения в обслуживании транспортных строителей и железнодорожников не было. Работники строительных организаций имели свое жилье и коммунальные службы во временном исполнении, минтрансстроевские детские сады, ОРСы. Отдельные жилье и детские дошкольные учреждения были у железнодорожников. Общими у строителей и железнодорожных рабочих были профсоюзы и организованные при них клубы, библиотеки, спортзалы. Медицинское обслуживание и школьное обучение бамовцев осуществлялось территориальной и железнодорожной сетями, а служба быта и банно-прачечное обслуживание находилось в ведении территориальных органов управления Минбыта и Минкомхоза РСФСР.

Работа в государственных и ведомственных учреждениях социальной сферы оплачивалась по-разному. В соответствии с Постановлением ЦК КПСС и Совета министров СССР № 561 «О строительстве БАМ…» к заработной плате работников, занятых в строительстве и на предприятиях, непосредственно обслуживающих сооружение магистрали, устанавливался районный коэффициент 1,7[966]. В 1975 году Госкомтруд и ВЦСПС подготовили разъяснения о порядке применения бамовского коэффициента, согласно которым он применялся к заработной плате работников, строительных предприятий, занятых на сооружении включенных в проект и смету строительства объектов, а также в организациях и учреждениях «торговли, общепита, здравоохранения, просвещения, культуры и других отраслей сферы социально-бытового обслуживания населения, в советских органах, в учреждениях Госбанка, Стройбанка», обслуживающих строительство БАМа. Перечни таких «обслуживающих предприятий» определялись профильными министерствами и ведомствами совместно с Минтрансстроем СССР[967]. Для работников государственных организаций, не включенных в данные перечни, были установлены более низкие районные коэффициенты в размере 1,2–1,3[968]. В результате работники двух расположенных по соседству клубов или магазинов, один из которых относился к государственной сети, а другой – к бамовской (ведомственной), получали разные зарплаты и пользовались разными льготами.

Местные Советы выполняли функцию медиатора и стремились сбалансировать интересы разных ведомств. Они вели борьбу за право контроля над распределением жилфонда, товаров повышенного спроса, мест в детские дошкольные учреждения, обращались с жалобами в вышестоящие инстанции, просили райисполкомы не принимать в эксплуатацию дома, заселенные гражданами по усмотрению администрации предприятия или по не утвержденным исполкомом спискам очередности, инициировали различные проверки в постройкомах, ОРСах и на предприятиях. В отдельных случаях органам исполнительной власти удавалось включиться в процесс распределения жилья и материальных благ (например, Звездный, Улькан). Однако чаще центрами принятия всех решений оставались ведомства БАМа.

Ведомственные границы

Демаркационные границы разных ведомств внутри притрассовых поселений БАМа можно наблюдать на разных уровнях и срезах геокультурного ландшафта, включая планировку, архитектуру, благоустройство, повседневные практики, микротопонимику и пр.

Чаще всего микрорайоны временного жилья располагались вблизи строящихся объектов на территориях, предназначенных для возведения стационарных поселков. По мере расширения фронта работ в одном населенном пункте подразделения ГлавБАМстроя формировали свои обособленные поселки без взаимной увязки друг с другом и с постоянным поселком. Временные поселки дислоцировались на расстоянии двух-трех километров друг от друга. Визуально такие микрорайоны одного города или поселка воспринимались как отдельные населенные пункты, границы между которыми создавались естественными лесными массивами.

В отдельных случаях разбросанность базовых поселков была настолько велика, что соединения обособленных микрорайонов в единый населенный пункт не произошло даже после окончания строительства БАМа. Показательна в этом отношении история центра Муйского района Бурятии – Таксимо. Расчетная численность населения поселка после завершения стройки должна была составить не более пятисот человек. Узловую станцию со сменой тяги с электровозной на тепловозную планировалось разместить в поселке Муякане. Однако в процессе строительства выяснилось, что местные геологические условия не позволяют создать там необходимые объекты. Житель Таксимо, занимавший во время стройки руководящую должность, вспоминал:

Там (в Муякане. – Н. Б.) уже БелБАМстрой сел, начали двухэтажные деревянные дома… Первый, второй дом построили, и они поплыли. А если бы кирпичные были, то вообще упали бы. Спохватились. Что делать?! Сэкономили в свое время на изысканиях… И вот тогда с листа, с проектного листа, строили же как тогда: проектанты здесь практически жили новосибирские и томские, и с листа выдавали проектные задания… Генплана нет, а мощности разворачивать надо. Вот их и садили микрорайонами: вот тебе, мехколонна, участок, строй, мехколонна, геологии участок, СМП, мостотряду… (м., 51 год, Таксимо, 2002)

Таким образом, подрядчик вынужденно перенес в Таксимо проект, разработанный для Муякана, и новый поселок начал застраиваться очагами без генплана. По выражению местного краеведа Л. Чернояровой, выросшие впоследствии «удельные княжества до сих пор мешают восприятию райцентра как единого целого»[969].

К анклавному типу застройки также прибегали из‑за «человеческого фактора». Так, для ускорения сооружения Северомуйского тоннеля в Тоннельный, базовый поселок ТО-18, был передислоцирован ТО-21. Однако разногласия руководителей отрядов привели к тому, что администрация отряда разместила подразделение в полутора километрах от поселка. В результате возник поселок Разлив, признанный позднее микрорайоном Тоннельного, фактически самостоятельный населенный пункт с собственными средней школой, клубом, детскими садами, торгово-бытовым центром, спорткомплексом, бассейном и прочими объектами городской инфраструктуры[970].

В случаях компактной застройки населенного места ведомственные границы проявлялись прежде всего во внешней благоустроенности и степени комфортности жилого фонда. Одними из наиболее благоустроенных считались поселки тоннельщиков, у которых были более качественное жилье, включая брусовые и рубленые дома, бараки «квартирного типа» (с отдельными входами), оснащенные современной бытовой техникой общежития, теплые уличные туалеты, бетонированные и асфальтированные дороги и тротуары, современные спортивные сооружения и инвентарь, лучшее на трассе снабжение продуктами питания и товарами повышенного спроса и пр. Причины столь привилегированного положения были связаны со стремлением компенсировать вредные условия подземного труда тоннельщиков, в том числе повышенный радиационный фон в горных выработках. Кроме того, УС «БАМтоннельстрой» одно из немногих среди строительных трестов работало с заказчиком по прямому (а не субподрядному) договору.

В более простых условиях жили рабочие мехколонн и строительно-монтажных поездов, поселки которых отличались отсутствием четкой планировки, скученностью, многочисленными нарушениями санитарных и противопожарных норм. Жилищные комиссии регулярно выявляли такие нарушения, как отсутствие в поселках выгребных ям и туалетов, переполненность санузлов, захламленность строительным и бытовым мусором, который часто выбрасывался жильцами прямо из окон квартир, слив сточных вод от столовых, бань и прачечных на жилую территорию и т. д.[971]

Ведомственные границы четко проявлялись в дискурсивных практиках бамовцев, местной ономастике и других языковых маркерах. В документальных источниках мы видим разные варианты обозначения ведомственной принадлежности населенных пунктов БАМа. Для рабочих поселков строителей или микрорайонов их временного проживания внутри стационарного населенного пункта в местной советской и партийной документации чаще всего использовалось указание на непосредственно дислоцировавшееся в данной местности предприятие, а не на отраслевое министерство, главк или трест в целом. Ведомственная принадлежность отражалась в названиях таких поселений, например «базовый поселок мостотряда» или «мостотряд», «поселок мехколонны» или просто «мехколонна». Под такими же наименованиями эти поселки представлены в качестве микрорайонов на генпланах населенных пунктов.

Часто в одном поселении концентрировалось несколько предприятий одного треста или управления с одинаковыми названиями. В таких случаях в официальных документах название предприятия приводилось с номером в полном (например, «поселок тоннельного отряда № 16») или сокращенном («поселок ТО-16») варианте. В обиходе местные жители предпочитали использовать только номер: «по дороге заедем в 136‑ю», «к трем я буду в 16‑м», «они в 608‑м квартиру получили» и т. д. Микрорайоны размещения коллективов строителей из шефских организаций чаще всего сохраняли название своих предприятий: «поселок БелБАМстроя» или сокращенно «БелБАМ», ленинградский поселок или «ЛенБАМ» и др. В советских документах областного или республиканского уровня ведомственная принадлежность временных поселков могла обозначаться более обобщенно через название главка или треста: «поселки ГлавБАМстроя», «микрорайон треста „ЗапБАМстроймеханизация“», «население „БАМтоннельстроя“» и пр. Указание официального названия отраслевого министерства или ведомства, с которыми был связан тот или иной населенный пункт, больше характерно для документов постсоветского времени.

Примечательно, что привычка разделять населенный пункт на микрорайоны по номерам и наименованиям некогда дислоцировавшихся там строительных организаций и использовать их вместо официальных названий и адресов до сих пор сохранилась во многих городах и поселках. Во время своих поездок по БАМу я неоднократно сталкивался с тем, что навигационные системы показывали неверные координаты пункта назначения, а местные таксисты или старожилы не могли сориентироваться по официальному адресу и помочь мне найти нужное место[972]. При возникновении таких затруднений они предпочитали позвонить по указанному на сайте или в навигаторе телефону искомой организации и уточнить у сотрудника место расположения. Когда же все прояснялось, то следовало радостное восклицание: «Так твой пти-отель – это бывшая контора СМП! Сейчас доедем…» (ж., 60 лет, Северобайкальск, 2021). Практика использовать ставшие привычными старые или прозвищные названия вместо казенных официальных или часто меняющихся в сфере малого бизнеса распространена повсеместно не только на БАМе. Однако именно в бамовских поселках эту привычную первичную основу нейминга составляют ведомственные названия, чаще всего связанные с предприятиями Минтрансстроя СССР.

После БАМа

Новые поселения на БАМе возникали преимущественно как подведомственные Минтрансстрою СССР и его управлениям (ГлавБАМстрою, Главтоннельметрострою, Главмостстрою). После завершения строительно-монтажных работ стационарные микрорайоны и поселки, рассчитанные на железнодорожников, должны были передаваться в ведение генерального заказчика стройки – Министерства путей сообщения и созданного в его структуре в 1980 году Управления Байкало-Амурской железной дороги[973]. Временные поселки и микрорайоны размещения транспортных строителей планировалось рекультивировать. Однако на практике времянки продолжали сохраняться и разрастаться. Нередко это было связано с затягиванием сооружения отдельных транспортных объектов. Но в целом вторичное использование минтрансстроевских времянок другими ведомствами способствовало сохранению временного жилого фонда.

Еще в 1976 году Комиссия Совета министров РСФСР по вопросам строительства БАМ и развития хозяйства в районе сооружения магистрали сделала поручение Госплану и Госстрою РСФСР «установить перечень министерств и ведомств, заинтересованных в размещении в этих населенных пунктах подведомственных им предприятий и объектов жилищно-гражданского назначения с целью определения долевого участия организаций в застройке постоянных городов и поселков»[974]. Однако из‑за отсутствия разработанных проектов социально-экономического освоения притрассовых территорий и ясных перспектив развития поселений новые ведомства медленно и неохотно привлекались к их застройке. Из десяти территориально-производственных комплексов БАМа фактически развитие получил только Южно-Якутский, где при участии Минуглепрома и Минэнерго СССР был построен г. Нерюнгри.

На отдельных участках нишу строителей занимали лесозаготовительные предприятия или небольшие производства местного значения. В 1982 году лесозаготовки в регионе БАМ вели свыше двадцати министерств и ведомств, среди которых преобладали межколхозные организации различных малолесных республик или областей. Такие предприятия были ориентированы на заготовку и вывоз древесины в круглом виде в Казахстан, Киргизию, Таджикистан, на Алтай и т. д. Как правило, они использовали уже имевшуюся инфраструктуру бамовских поселков, не делая серьезных капвложений в ее развитие. Особенно много критики вызывало состояние ряда населенных пунктов притрассовой зоны после размещения в них сети леспромхозов неспециализированных министерств и ведомств. Председатель исполкома поселка Улькана в 1983 году возмущенно восклицал: «Пройдите по нашему поселку, и вы увидите кучи навоза и штабеля неубранных дров!.. Дрова везут прямо через тротуары, пилят на тротуарах, опил сваливают на тротуар… Ни один ЛПХ не имеет схемы уборки опила и отходов древесины…»[975]

Секретарь парторганизации поселка Ния В. В. Кикнадзе вспоминал:

За 10 лет, которые я прожил в пос. Ния, у меня осталось только хорошее воспоминание… Перед глазами встает аккуратный, чистый и зеленый поселок, везде деревянные тротуарчики, по всей территории зеленела трава, перед домиками чистые лавочки, покрытые навесом и везде царствовала чистота… Но сейчас, посмотрев на этот же поселок, остается только горький осадок… Ни только ничего не было сделано по благоустройству поселка, но, наоборот, то, что было, – варварски разрушено: тротуарчики, по которым в плохую погоду можно было чистым дойти до дому, разбиты, траву вытоптали, лавочки перед домами исчезли, их тоже уничтожили. И везде царит мусор и грязь… Эта территория сейчас находится под контролем Павлодарского ЛПП… Такие организации, как Павлодарский ЛПП, в народе называют «Воруй лес». Им главное как можно больше вывезти отсюда леса, а остальное для них как бы не существует, хотя они пользуются всеми благами, рассчитанными только для жителей поселка МПС по мощностям[976].

У транспортных строителей временные поселки находились в более удовлетворительном состоянии. Имидж стройки века, комсомольский отбор, выделяемые БАМу материальные ресурсы позволяли поддерживать определенный порядок. Регулярно проводились соцсоревнования и конкурсы по благоустройству, субботники и воскресники, организовывались визиты первых лиц, космонавтов, артистов, концерты и прочие культурные события, перед которыми осуществлялись уборка территорий, текущий ремонт фасадов центральных зданий и пр.

После передислокации транспортных строителей на новые участки их временные поселки в большинстве случаев оставались «бесхозными». Официально они не передавались ни в территориальное, ни в железнодорожное ведение и получали лишь частичное содержание, необходимое для внешнего благоустройства и обслуживания коммунальных сетей, из средств покинувших их пределы строительных предприятий либо по инерции, либо после жалоб населения и вмешательства партийных и советских органов. Физический износ зданий и сооружений становился более ощутимым. Возникла странная ситуация, когда бамовские времянки стали использоваться вторично другими ведомствами, но не вошли в состав этих новых ведомств, а остались номинально в прежнем подчинении. Возможно, со временем ситуация изменилась бы в лучшую сторону, и ведомства, на которые возлагалось хозяйственное освоение БАМа, приняли бы на баланс прежние инвентарные поселки. Однако деятельность новых резидентов притрассовой зоны прервалась начавшимся кризисом и распадом Советского государства, и программы по развитию районов БАМа были свернуты.

С ликвидацией Минтрансстроя и расформированием его структурных подразделений находившиеся на его балансе инвентарные поселки фактически оказались на муниципальном содержании. Развернувшиеся вдоль трассы центры стройиндустрии, лесной и лесоперерабатывающей промышленности были полностью ориентированы на потребности стройки и вместе с завершением последней резко сократили объемы производства. В итоге главным градообразующим предприятием населенных пунктов БАМа после окончания стройки стала железная дорога. Ухудшение социально-экономической обстановки в стране отрицательно сказалось на работе магистрали. В начале 1990‑х годов объем перевозок сократился с 36,2 млн т·км в 1990 году до 23,5 млн т·км в 1996 году[977]. Стремление руководства МПС к уменьшению расходов привело к упразднению БАМЖД как самостоятельной дороги и передаче ее в состав ВСЖД и ДВЖД в конце 1996 года[978]. В ходе последовавшей реорганизации часть железнодорожных станций была преобразована в разъезды, сократился штат обслуживающего персонала, большинство социальных объектов было передано местным бюджетам. При увеличении нагрузки на муниципалитеты по содержанию переданных учреждений налогооблагаемая база притрассовых районов уменьшилась в несколько раз. В результате переданные в муниципальное ведение учреждения социально-культурной сферы были сокращены либо полностью упразднены. История ведомственных поселений зоны влияния БАМа вступила в новую фазу своего развития.

***

Образование населенных пунктов БАМа протекало в сложных условиях района нового хозяйственного освоения, было подчинено целям и задачам транспортного строительства и осуществлялось форсированными темпами в предельно сжатые для градообразования сроки. Большинство новых поселений возникли на недостаточной научно-изыскательной основе и не получили необходимой проектной разработки. Сочетание плановой и стихийной застройки приводило к оформлению дискретной пространственной структуры поселений, опосредованной деятельностью различных министерств и ведомств, на которую накладывался сформированный разнонаправленными темпоральными интенциями культурный ландшафт.

Прерванное строительство БАМа и реформирование транспортной отрасли в России привели к переходу населенных пунктов БАМа из ведомственно-отраслевой в территориальную систему управления, что вызвало разрыв прежних социальных связей и ломку градообразующих и градообслуживающих структур. Недостроенные города, недогорода, поселения, которые хотели стать городами, но не успели, на первый взгляд, были порождены именно этими внешними обстоятельствами. Но обращение к феномену советской ведомственности в ее бамовской версии убедительно демонстрирует, что вся эта неустроенность, разрозненность, дискретность и временность были заложены в основу новых поселений на этапе проектирования, составляли их онтологический фундамент с первых дней существования.

Особенностью ведомственности на БАМе была ее конгломератность, когда вследствие географической протяженности, незаселенности и необжитости территорий, неразвитости транспортного сообщения между отдельными районами предприятия-ведомства приобретали бόльшую самостоятельность и самодостаточность. Единая отраслевая принадлежность и идеологическая составляющая проекта социалистической стройки сообщали данному ведомственному конгломерату некую целостность.

Ведомственность по-бамовски отличалась особым темпоральным режимом, отразившимся на повседневном укладе местных сообществ, образе жизни горожан, которые до сих пор ощущают себя временными резидентами своих населенных мест. При этом происходила перманентная взаимная экспансия постоянного и временного, в результате которой социокультурное пространство притрассовых поселений представляло симбиотическое сочетание временных, полувременных и постоянных сегментов со слабо дифференцируемыми, перетекаемыми границами между ними.

После исчезновения прежней ведомственной системы ее матрица в притрассовых поселениях сохранилась, что проявляется в различных характеристиках культурного ландшафта. Мы ощущаем ведомственное в планировке и застройке населенных мест, объектах благоустройства и коммунального хозяйства, инфраструктуре, архитектурном облике вокзалов и зданий, монументах, малых архитектурных формах, микротопонимике и городском ономастиконе. С одной стороны, прежние ведомственные связи и ведомственный опыт выступают важными ресурсами, поддерживающими жизнедеятельность рассматриваемых поселений в современных условиях. С другой – их консервация и функционирование препятствуют процессам социально-экономической диверсификации сложившихся монопрофильных структур городов и поселков притрассовой зоны.

Тему ведомственного жилья в СССР можно назвать относительно малоизученной. Одной из особенностей историографического ландшафта является недостаточная теоретическая рефлексия ведомственной проблематики. Термин «ведомство» был частью советского бюрократического лексикона, откуда он вошел в научные исторические тексты вместе с определением «ведомственный». Изменение практики использования слов «ведомство» и «ведомственный» преимущественно в номинативно-атрибутивной функции началось в отечественной исторической урбанистике, в трудах, осмысливавших феномен советской урбанизации. Ю. Л. Пивоваров и А. С. Сенявский указали на особые взаимоотношения индустриализации и урбанизации в СССР, когда «городское развитие было как бы „пристегнуто“ к „развернутому социалистическому строительству“»[980]. Антропологическое измерение данной особенности советской урбанизации было подчеркнуто П. Кудюкиным, который описывал общество в СССР как «производственно-центричное» и утверждал, что «жизнь большинства советских людей структурировалась их рабочим местом…»[981]. В работах специального характера, посвященных жилищному строительству, градостроительству, развитию социально-бытовой сферы в советских городах, накапливался эмпирический материал о соотношении муниципального и ведомственного жилищных фондов в городах, о специфике ведомственного гражданского строительства, о влиянии ведомств на градостроительную политику и городское планирование и развитие. На основе этого материала, наблюдений и выводов исследователей сегодня уже можно говорить о некоторых общих признаках, характеризующих феномен ведомственности.

Ведомства децентрализующим образом влияли на градостроительные политику и практику в масштабах всего СССР, на уровне республик, областей и городов. Результатом ведомственного жилищного строительства нередко становилась концентрация жилья в непосредственной близости от предприятий, что превращало вопрос о транспортной инфраструктуре города во второстепенный. С точки зрения социально-экономических и социальных отношений ведомственность являлась катализатором неравенства в советском обществе. В культурно-антропологическом измерении ведомственность порождала прочную связь между материальными благами и трудовой деятельностью, между работником и его предприятием. Таким образом, говоря о ведомственности в жилищной сфере, необходимо отметить следующие присутствующие в научной литературе аспекты этого понятия: 1) экономический и организационный принцип гражданского строительства, основанный на концентрации средств, ресурсов и управления в руках отдельного ведомства. При этом ведомство выступает в качестве институционального посредника между государством и работником; 2) практика решения социально-бытовых и социально-культурных проблем в СССР, при которой интересы отдельных ведомств преобладают над декларируемыми общегосударственными интересами; 3) генератор экономического и социокультурного неравенства в советском обществе.

В общесоюзном масштабе тема ведомственного жилья рассматривалась исследователями в контексте общих вопросов советской государственной жилищной политики, в трудах, посвященных истории советского градостроительства. Изучение проблем строительства и распределения ведомственного жилья в историографии увязано с анализом развития городских пространств и городского образа жизни, историей становления отраслей советской промышленности и регионов Советской страны. В историографическом ландшафте сформировался ряд общих положений, важных для понимания истории ведомственного жилища в позднесоветский период. Противоречивость процессов урбанизации в СССР отражают идеи о приоритетной роли предприятий в формировании городских пространств[982], концепциях о «поселковой идеологии» Ю. Л. Косенковой[983] или «слободизации» В. Л. Глазычева[984]. О. Э. Бессонова[985] и М. Г. Меерович[986] интерпретировали ведомственный жилищный фонд как инструмент социального инжиниринга и средство управления людьми со стороны Советского государства. По мнению О. Э. Бессоновой, ведомства находились в условиях острой конкурентной борьбы, а ведомственная очередь на жилье выступала одновременно регулятором жилищного квазирынка и распределения трудовых ресурсов внутри предприятий одной отрасли и между отраслями[987].

Тема жилья, планирование, строительство и распределение которого находились в руках советских ведомственных учреждений, поднимается как в научных изданиях, посвященных истории городов, так и в трудах, объектом которых являются промышленные отрасли советской экономики[988]. Сюжеты о восстановлении архитектурного облика и решении жилищной проблемы в советских городах, разрушенных в годы Великой Отечественной войны, – важная часть послевоенной истории Ленинграда и Минска[989]. Не углубляясь в детальное рассмотрение, Т. Бон несколькими штрихами обозначил важность затронутой темы, приведя, в частности, следующую статистику: за пять лет после окончания войны доля предприятий и организаций в жилищном фонде белорусской столицы поднялась с 25,5 до 64,9%[990]. При этом исследователь указывает на источники, свидетельствующие о хроническом невыполнении предприятиями планов по вводу гражданского жилья и негативном влиянии ведомственного строительства на градостроительный облик Минска.

Применительно к периоду позднего социализма данная тематика представлена в основном работами, имеющими региональное расширение. Диссертационное исследование и статьи В. Н. Горлова[991] посвящены жилищному строительству в Москве и роли ведомственного жилья в решении жилищного вопроса в столице. Автор обращает внимание на непрозрачность механизмов распределения ведомственного жилья, когда администрация предприятия или учреждения могла распоряжаться своим жильем произвольно, зачастую без контроля со стороны профсоюзной организации. Массовое жилищное строительство в 1950–1960‑х годах на Урале освещено в диссертационных исследованиях Р. М. Давлетшиной[992] и Ф. Ф. Харрасова[993], в Поволжье – Г. В. Куриковой[994] и Х. Х. Хуснуллина[995], на Кубани – В. М. Непомнящего[996].

Наиболее широко тематика советского жилищного строительства и его ведомственной компоненты представлена в научных работах, охватывающих восточные регионы страны. Это объясняется значительным вниманием в сибирской историографии к проблемам урбанизации и трудовой миграции, развития хозяйственной и социальной инфраструктуры в районах нового освоения. Например, государственная жилищная политика в отдельных регионах Сибири и Дальнего Востока нашла свое отражение в диссертационных исследованиях Н. С. Головань[997], А. Л. Тихонова[998] и А. В. Ярославцева[999]. Развертыванию массового жилищного строительства и решению комплекса проблем, связанных с обеспечением населения жильем в этих регионах, посвящены труды С. А. Власова[1000], С. С. Букина, В. И. Исаева[1001] и А. И. Тимошенко[1002]. А. А. Долголюк рассматривал роль промышленных предприятий в финансировании индивидуального жилищного строительства в Сибири[1003]. Ведомственные интересы в вопросах градостроительства при освоении природных богатств Западной Сибири изучали И. Н. Стась[1004] и Э. К. Мантикова[1005]. В своих работах исследователи отмечают важную роль производственно-отраслевого принципа строительства жилья в урбанизационных процессах в СССР, а также различные аспекты этого влияния, например дифференциацию жилищно-бытовых условий работников различных ведомств[1006].

Актуальный историографический ландшафт демонстрирует рост интереса исследователей к теме ведомственного жилья с начала 2000‑х годов и пока «точечное» освоение этой темы в региональном разрезе. Накопление и систематизация эмпирического материала, смена регионального масштаба на общесоюзный, возможности сравнительного исследования показывают, что тема ведомственного жилья выводит на проблемы, важные для понимания различных аспектов феномена советского. Анализ моделей финансирования, планирования и строительства ведомственного жилья – способ выявить не только общую специфику советской народно-хозяйственной системы (ведомственность), но и различные проявления этой специфики в кратко-, средне– и долгосрочной перспективах. Например, исследователи отмечают, что результатом реализации жилищной политики в послевоенном СССР стал относительно высокий процент обеспеченности граждан государственным жильем, хотя другой стороной массового жилищного строительства было формирование весьма скромных стандартов по количеству квадратных метров на душу населения. Данная ситуация привела после приватизации к высоким показателям по частновладельческому жилью на постсоветском пространстве в сравнении с показателями собственности домохозяйств в странах Западной и Северной Европы[1007]. Исследователи отмечают, что ведомственный жилищный фонд представлял собой существенную часть обобществленного жилья и основной путь решения квартирного вопроса для граждан. В большинстве советских городов ведомственное строительство влияло на их градостроительное развитие и архитектурный облик. При анализе практик распределения жилья обнаруживается характерное для советского общества переплетение рационально-бюрократических принципов управления модерных государств с архаизированными традициями использования неформальных связей, субъективного фактора и неформализованных траекторий доступа к дефицитным ресурсам. Таким образом, тема ведомственного жилья представляет собой своеобразную «лупу», через которую становятся объемными и заметными важные экономические, социальные и антропологические особенности функционирования советского общества.

В данной главе структура ведомственного жилищного фонда была изучена на основании материалов Центрального статистического управления СССР (ЦСУ): отложившихся в фонде 1562 Российского государственного архива экономики (РГАЭ), аналитических записок, поданных ЦСУ в Президиум ЦК, и сводных данных Всесоюзной жилищной переписи 1959 года. Для оценки динамики объемов ведомственного жилищного строительства по пятилеткам и финансирования жилищных программ использовались данные статистических сборников серии «Народное хозяйство СССР» за отдельные годы. Кроме того, привлекались также опубликованные материалы Всесоюзной переписи населения 1989 года и законодательные акты советского правительства в сфере гражданского строительства. Для реконструкции практик жилищного строительства были использованы специализированные издания по истории архитектуры и строительству в СССР. Особенности распределения жилья охарактеризованы с помощью документов профсоюзных организаций и предприятий (коллективные договоры, протоколы профсоюзных конференций) Челябинской области, хранящиеся в фондах Р-390, Р-792, Р-1243, Р-1596 Объединенного государственного архива Челябинской области (ОГАЧО) и Р-266 Златоустовского филиала ОГАЧО, а также юбилейных и научно-популярных изданий заводов и фабрик СССР, выходивших в позднесоветский период. Формальные и неформальные практики, сложившиеся вокруг получения ведомственных квадратных метров, нашли отражение в воспоминаниях и материалах, собранных методами устной истории (глубинные интервью). Воссоздать общесоюзный срез исследуемой проблемы помогли работы исследователей из различных городов и регионов России.

Доступность жилья является одним из важнейших показателей оценки качества жизни. Советская власть в 1920‑х годах решала этот вопрос путем регулирования имущественных отношений через обобществление и муниципализацию городского жилищного фонда. Однако местные Советы имели ограниченные финансовые возможности не только для строительства нового жилья, но даже в вопросе содержания и благоустройства уже имеющегося жилищного фонда. Поэтому с развертыванием политики индустриализации ставка была сделана на стимулирование жилищного строительства союзными и республиканскими ведомствами и входящими в их структуру промышленными предприятиями. Для этого в плановых заданиях и сметах на капитальное строительство предусматривались расходы на возведение жилья для рабочих и специалистов. Кроме того, для покрытия текущей потребности в жилье им передавалась часть жилищного фонда, ранее принадлежавшего местным Советам. Показательным здесь является тот факт, что если в 1918–1928 годах государственными предприятиями и ведомствами было построено только 11,6% (23,7 из 203 миллионов кв. м) всего нового жилья в стране, то в годы первой и второй пятилеток доля предприятий и ведомств составляла уже от 55 до 57% всего нового строительства. В последующие несколько лет (1938–1950) их доля постепенно снижалась с 42 до 36% за счет увеличения объемов колхозного жилищного строительства[1008].

К сожалению, оценки общих объемов жилищного фонда СССР в середине ХX века затруднены тем, что советские статистические органы вплоть до 1980‑х годов не вели специальный учет жилищного фонда, находившегося в личной собственности граждан в сельской местности. Даже при проведении жилищной переписи 1959 года эта часть жилищного фонда не попала во внимание ее организаторов. Поэтому применительно к 1960–1970‑м годам для анализа доступны только данные о городском жилищном фонде, а для 1950‑х годов – только об обобществленной части городского жилищного фонда.

В 1950 году городской обобществленный жилищный фонд СССР составлял 203 миллиона кв. м. Из этого объема 86,5 миллиона кв. м (43%) принадлежало местным Советам и 116,5 миллиона кв. м (57%) – министерствам и ведомствам[1009]. К 1953 году по отдельным городам это соотношение выглядело следующим образом: если в Москве из 21,8 миллиона кв. м обобществленного жилищного фонда на его ведомственную часть приходилось 38%, а в Ленинграде из 15,9 миллиона кв. м – только 23% (остальное принадлежало местным Советам), то в Иваново доля ведомственного фонда была уже 61%, в Туле – 62%, в Горьком – 63%, в Куйбышеве – 65%. Наибольшие диспропорции наблюдались в городах, где в годы индустриализации были построены или куда в годы войны были эвакуированы крупные промышленные предприятия. Так, доля ведомственного жилья в Свердловске достигала 79%, Новосибирске – 88%, Челябинске – 91%. Абсолютными рекордсменами по этому показателю были крупные моноотраслевые центры – Магнитогорск (97%) и Караганда (98%)[1010].

Здесь следует заметить, что около 18 миллионов кв. м (9%) всего обобществленного городского жилищного фонда составляли бараки, которые продолжали строиться, несмотря на правительственный запрет, действовавший с 1943 года. За 1945–1950 годы в стране появилось 5,5 миллиона кв. м новых бараков. Всего к 1950 году в барачном фонде проживало более 3,5 миллиона человек. В 1952 году в Москве в бараках проживало 337 тысяч человек, в Горьком – 99 тысяч, в Свердловске – 95 тысяч, в Челябинске – 90 тысяч, в Куйбышеве – 85 тысяч. 98% барачного жилья в городах находилось именно в структуре ведомственного жилищного фонда[1011].

Тем не менее большая часть строящегося в эти годы ведомствами жилья все же относилась к категории капитальных домов, оснащенных современными видами благоустройства. Но и здесь не обходилось без своих сложностей. Ведомственный подход к жилищному строительству зачастую приводил к тому, что данная сфера оказывалась менее приоритетной для ведомств по сравнению с решением задач ввода новых производственных мощностей, и поэтому она финансировалась по остаточному принципу. Если за срыв плановых сроков ввода пусковых объектов капитального строительства в отношении директора предприятия и ответственного чиновника из курирующего ведомства могли последовать серьезные оргвыводы, то срыв сроков ввода жилья для рабочих или нарушение директором предприятия постановления правительства о запрете на возведение временного жилья и жилья барачного типа не влекли для него никаких тяжелых последствий. В результате сроки строительства жилья ведомствами регулярно срывались, а выделенные капиталовложения не осваивались. Иллюстрацией здесь могут служить данные, приведенные в таблице 1.

В 1950‑х годах тенденция к росту ведомственного жилищного фонда вновь возобладала. В годы пятой пятилетки (1951–1955) в СССР было построено 240,5 миллиона кв. м жилья, из которых государственными и кооперативными предприятиями было возведено 113 миллионов кв. м, гражданами – 65,1 миллиона кв. м, колхозами – 62,4 миллиона кв. м. В 1957 году вышло Постановление ЦК КПСС и Совета министров СССР «О развитии жилищного строительства в СССР»[1012], заложившее основу для перехода к массовому типовому жилищному строительству и реализации «хрущевской» жилищной программы. Темпы строительства выросли почти в два раза. С 1956 по 1960 год было построено 474,1 миллиона кв. м жилья, в том числе государственными и кооперативными предприятиями – 224 миллиона кв. м, гражданами – 113,8 миллиона кв. м, колхозами – 136,3 миллиона кв. м. Доля жилья, возведенного государственными и кооперативными предприятиями в оба пятилетия, достигала 47%[1013]. Стоит указать, что доля жилья, принадлежавшего кооперативам в структуре городского жилищного фонда к 1960 году, оказалась ничтожно малой – чуть менее 1%. Поэтому можно с уверенностью утверждать, что основной объем строительства приходился на государственные предприятия.

Табл. 1. Выполнение союзными министерствами плана жилищного строительства за семь месяцев 1953 года, в процентах. Источник: РГАЭ. Ф. 1562. Оп. 33. Д. 1682. Л. 99

В 1959 году в СССР была проведена перепись жилищного фонда, которая охватила городские поселения и обобществленную часть жилья в сельской местности. Всего в городах перепись выявила 591 миллион кв. м жилой площади, в том числе в обобществленном фонде – 339 миллионов кв. м, в фонде, находившемся в личной собственности граждан, – 251 миллион кв. м. Таким образом, в городах в среднем соотношение секторов составило 57 на 43 в пользу обобществленного фонда. Если из общего объема вычесть доли фонда, находящегося в личной собственности граждан, и фонда, принадлежавшего местным Советам, то доля ведомственного жилья (принадлежавшего совнархозам, союзным и республиканским министерствам и ведомствам) в структуре всего городского жилищного фонда СССР на 1 января 1960 года окажется около 38%[1014]. В таблице 2 представлены данные уже без учета фонда, находившегося в личной собственности граждан.

Из таблицы 2 видно, что жилищный фонд, принадлежавший местным Советам, составлял более половины от общего объема только в четырех республиках – Литовской, Латвийской, Эстонской и Молдавской ССР, то есть на территориях, относительно недавно вошедших в состав СССР. В республиках Средней Азии его доля была существенно ниже среднесоюзных значений (от 10 до 25%). А в целом эта часть городского обобществленного жилищного фонда составляла около трети. Самой большой частью обобществленного фонда жилья в СССР к 1960 году распоряжались совнархозы, а по сути – подчиненные им предприятия. Особенно это характерно для наиболее крупных республик, где удельный вес совнархозов в городском обобществленном фонде составлял: 39% в РСФСР, 41% в Украинской ССР и 53% в Казахской ССР. После ликвидации системы совнархозов в 1965 году этот фонд вернулся в структуру ведомственного жилищного фонда.

Табл. 2. Городской обобществленный жилищный фонд СССР по ведомственной принадлежности на 1 января 1960 года.

Источник: РГАЭ. Ф. 1562. Оп. 14. Д. 3004. Л. 3–4

Среди общесоюзных министерств и ведомств крупнейшими собственниками жилья являлись Министерство путей сообщения, владевшее 5,2% всего обобществленного жилья в городах и поселках, а также Министерство обороны. Перепись не учитывала отдельной строкой жилищный фонд этого ведомства, но включала его в жилищный фонд прочих союзных ведомств, на которые суммарно приходилось 4,2% всего обобществленного жилья в городах. Почти по 1% приходилось на союзные министерства строительства электростанций и транспортного строительства. Среди союзно-республиканских и республиканских министерств и ведомств лидировало Министерство сельского хозяйства с 6,7% от итога, но это включая жилищный фонд совхозов (4,4%). Большая часть жилищного фонда этого министерства располагалась преимущественно в сельской местности. Далее шли Министерства просвещения – 2% и здравоохранения – 1%. У остальных ведомств удельный вес каждого был существенно меньше 1%[1015].

По жилищной переписи 1959 года, бараки уже не выделялись как отдельная категория домостроений, поэтому оценить их долю в жилищном фонде в масштабах страны по данному виду источников не получается. Однако в отношении качества жилья перепись все же содержит некоторые сведения. Так, в нежилых строениях, имевших жилую площадь (при школах, больницах, Домах культуры, сельсоветах и т. п.), на 1 января 1960 года проживало 1,193 миллиона человек из 66,8 миллиона охваченных переписью. Еще 580 тысяч человек ютились в подвальных помещениях[1016]. Следует заметить, что 75% жилья в подвалах принадлежало местным Советам. В нежилых помещениях 58% жилой площади приходилось на союзно-республиканские ведомства, по 13% – на местные Советы и совнархозы и 9% – на союзные министерства. Таким образом, промышленные предприятия, входившие в совнархозы, и союзные ведомства обеспечивали гражданам на рубеже 1950–1960‑х годов более качественное жилье.

Более 5,3 миллиона человек проживали в общежитиях, принадлежавших Советам народного хозяйства и республиканским ведомствам[1017]. О числе проживавших в общежитиях, принадлежавших союзным министерствам и местным Советам, информация не сохранилась, однако расчет удельного веса жилой площади общежитий в структуре всего жилого фонда, учтенного переписью, дает цифру около 10%. По своей принадлежности жилой фонд в общежитиях распределялся следующим образом: союзные министерства владели 7% этого фонда, республиканские ведомства – 34%, совнархозы – 26%, местные Советы – 30%[1018]. Наиболее тяжелая ситуация сложилась в жилищном фонде, подведомственном союзно-республиканскому Министерству просвещения, в котором было расселено более 1,5 миллиона человек. Из них 937 тысяч проживали в общежитиях, 265 тысяч человек – в нежилых и 8 тысяч – в подвальных помещениях. Таким образом, только около 20% сотрудников, расселенных в жилом фонде данного ведомства, имели относительно комфортабельные условия. Для сравнения: по союзному Министерству путей сообщения таких было 93%[1019]. И в этом вопросе крупные предприятия и союзные ведомства оказывались в привилегированном положении.

Переход на промышленные технологии строительства, открывший во второй половине 1950‑х годов возможности для массового возведения жилья, позволил в последующие десятилетия существенно нарастить темпы жилищного строительства. Причем основной прирост приходился именно на жилищный фонд предприятий и ведомств. Так, в 1961–1965 годах из 490,6 миллиона кв. м общей полезной площади предприятиями было построено 300,4 миллиона кв. м, или 61% всего нового жилья. В восьмой пятилетке (1966–1970) из 518,5 миллиона кв. м на долю предприятий пришлось уже 352,5 миллиона кв. м, или 67%, в девятой пятилетке (1971–1975) из 544,8 миллиона кв. м предприятия и ведомства возвели 407,3 миллиона кв. м, или 74%. Эта тенденция к опережающему развитию жилищного фонда предприятий и ведомств сохранилась до самого конца советской эпохи. В десятой пятилетке (1976–1980) из 527,3 миллиона кв. м предприятиями и ведомствами было построено 72% площади, в одиннадцатой (1981–1985) из 552,2 миллиона кв. м – 72%, в двенадцатой (1986–1990) из рекордных 630,4 миллиона кв. м – 70%[1020]. Доли ведомственного жилья во вновь строившемся жилье в союзных республиках существенно различались. Если в РСФСР и Казахской ССР в 1970–1980‑х годах на него приходилось от 80 до 85% всего нового жилья, то в Молдавской, Таджикской, Туркменской и Киргизской ССР его доля в новом строительстве была существенно меньше – от 42 до 50%[1021]. По всей видимости, эти доли зависели от масштабов инвестиционных проектов, реализуемых в конкретных республиках.

Табл. 3. Структура жилищного фонда СССР в 1980‑х годах (миллионы кв. м общей площади). Источник: Народное хозяйство СССР в 1990 г. Статистический ежегодник. М.: Финансы и статистика, 1991. С. 178

Новое благоустроенное и относительно комфортабельное жилье постепенно вытесняло устаревший и изношенный жилищный фонд предприятий, существенная часть которого до развертывания массового жилищного строительства представляла собой бараки, некапитальные временные сооружения и общежития.

К 1990 году в СССР доля обобществленного фонда составляла 61%, а доля фонда, находившегося в личной собственности граждан, – 39%. При этом, если в городах и поселках это соотношение было 79 к 21 в пользу обобществленного фонда, то в сельской местности ситуация была обратной – 30 на 70 уже в пользу жилья, находившегося в личной собственности граждан[1022]. К сожалению, после 1959 года переписи жилищного фонда не проводились, а из опубликованных данных общесоюзной советской статистики не получается в структуре обобществленного жилищного фонда отделить ведомственное жилье предприятий и организаций от жилья, принадлежавшего местным Советам и жилищной кооперации. Роль последней была незначительной. В общих объемах жилищного строительства в стране в 1980‑х годах доля жилищных кооперативов составляла всего 6–7%. Правда, и здесь ситуация по отдельным республикам отличалась. Так, в Белорусской и Грузинской ССР на кооперацию приходилось около 12% всего нового строительства, в то время как в Туркменской ССР – только 1,6%[1023]. По оценкам Е. С. Шоминой, основанным на данных Росстата, в РСФСР в 1990 году соотношение секторов жилищного фонда было следующим: фонд, находившийся в личной собственности граждан, составлял около 33%, фонд местных Советов – около 25%, фонд предприятий и ведомств – 42%[1024]. Кооперативный сектор здесь также не выделялся в самостоятельную группу, и непонятно, в какой из секторов он был включен.

Табл. 4. Количество семей и одиноких граждан, проживающих в различных видах жилья по данным переписи населения СССР 1989 года. Источник: Население СССР по данным Всесоюзной переписи населения 1989 года. М.: Финансы и статистика, 1990. С. 42

К концу существования СССР жилищный вопрос оставался актуальным для населения страны. По состоянию на 1 января 1991 года в СССР было учтено в различных очередях на улучшение жилищных условий (как в местных Советах, так и на предприятиях) 14,5 миллиона семей, или каждая четвертая советская семья[1025].

Финансирование, проектирование и строительство ведомственного жилья

Прежде чем перейти к характеристике практик распределения жилищного фонда в СССР, необходимо остановиться на особенностях планирования и строительства ведомственных жилых домов. Эти факторы влияли на способы и сроки получения жилья, степень его комфортабельности и качества. Выше уже упоминалось, что собственные ресурсы городов по строительству жилого фонда были ограниченны, поэтому бремя гражданского жилого строительства было переложено на предприятия. Финансирование жилищного строительства осуществлялось как за счет централизованных государственных вложений, так и за счет фондов предприятий и других «нецентрализованных средств». Согласно статистике, в среднем в период 1918–1960 годов процент капиталовложений, направлявшихся на жилищное строительство, составлял 15,6%, максимальными до начала реформы 1965 года были показатели конца 1950‑х годов (в 1958 году – 19,9%)[1026]. Процент капиталовложений, направлявшихся на жилищное строительство в регионах, областях и городах, существенно разнился. Например, по данным сибирских исследователей, «удельный вес ассигнований на жилищное строительство в общем объеме капитальных вложений в Сибири был заметно ниже, чем в РСФСР в целом. В 1946–1950 годах в Красноярском крае они составляли 7,5%, а в Российской Федерации – 13%; в 1951–1955 – 10,8 и 16% соответственно. В Омске в 1950 году доля затрат на жилищно-бытовое строительство в совокупных капвложениях равнялась 24%, в 1954 – 12%, в 1955 – 10%»[1027]. Отметим, что оценка статистических данных осложнена тем, что сведения по ведомственному жилью, как правило, не выделялись из информации по жилищному строительству в целом.

После реформы 1965 года возможности заводских администраций по распоряжению фондами соцкультбыта стали более гибкими. Предприятия, получавшие прибыль, могли увеличить масштабы строительства ведомственного жилья за счет собственных средств. Бывший главный инженер Челябинского электролитно-цинкового завода отмечал в своем интервью, что тем самым была ликвидирована несправедливость централизованного распределения, когда убыточные и прибыльные предприятия получали одинаковые фонды на социальные нужды[1028]. Ведомственное жилье могло формироваться также за счет долевого участия завода в государственном жилищном строительстве – в этом случае количество полученных квартир было пропорционально доле предприятия[1029].

В 1960‑х годах еще одним из инструментов финансирования ведомственного жилья были кооперативы[1030]. С одной стороны, это давало возможность ускорения строительства, с другой стороны, размывало ведомственный фонд, так как стать участниками кооперативов могли не только работники предприятий. Согласно Постановлению Совета министров СССР от 24 сентября 1958 года, жилищно-строительные кооперативы организовывались при исполкомах Советов, а в уставах работа на предприятии не оговаривалась как обязательное условие членства в кооперативе. Учитывая дороговизну кооперативных квартир, процент такого жилья не был высоким. Однако именно в 1960‑х годах в отчетах заводских профсоюзных конференций появились новые пункты, например: Златоустовским машиностроительным заводом в 1965 году в строй было введено «два 80-ти квартирных дома общей площадью 5048 кв. м», благодаря чему удалось расселить 53 семьи из барака на ул. Островского. А для рабочих и служащих, которые в 1965 году вступили в кооператив «Дружба», был построен 40-квартирный дом и начато строительство 70-квартирного[1031].

В обобществленном жилом секторе преимущественно использовались типовые проекты, хотя строительство по индивидуальным проектам также велось, особенно в крупных городах – Москве, Ленинграде, Минске[1032]. И все же при массированной застройке новых городских территорий типовое строительство преобладало, даже в таких городах с исторической застройкой, как Ленинград. В нем за 1959–1966 годы процент типового жилищного строительства вырос до 84,6–86,8%[1033].

Проектированием типовых жилых домов занимался не только профильный Государственный институт проектирования городов (Гипрогор), но и ведомственные проектные организации, архитектурно-проектные мастерские союзного и республиканского уровня. Проекты, разработанные в недрах отдельных ведомств и предназначенные, например, для строительства жилья нефтяников в южных районах СССР, могли попасть в союзные каталоги и, после некоторого усовершенствования, превратиться в жилища для трудящихся Урала и Сибири[1034]. И наоборот, проекты домов, построенных, например, в Москве на Хорошевском шоссе, в 1950‑х годах были переработаны Центрогипрошахтом для застройки Донбасса[1035]. Решением задач комплексного проектирования промышленных предприятий и жилищных комплексов для работников угольной промышленности занимался ленинградский Гипрошахт, определивший облик районов таких городов, как Караганда, Еманжелинск, Коркино[1036].

Строительство ведомственного жилья велось, как правило, строительными трестами, подчиненными Министерству строительства СССР и возводившими наряду с промышленными предприятиями и жилые строения. В городах с преобладанием определенного вида промышленного производства и в моногородах главенствующую роль играли профильные проектные и строительные тресты. Например, златоустовские машиностроительный и металлургический заводы строили дома для своих работников с помощью предприятий «Златоустметаллургстрой» и «Уралнефтегазстрой»[1037]. В союзной и республиканской столицах, городах с исторической застройкой важным вопросом была координация строительства в масштабах всего городского пространства. В Ленинграде для руководства крупномасштабным строительством в 1950–1960‑х годах было создано несколько крупных проектно-строительных организаций, деятельность которых координировалась и направлялась Главным архитектурно-планировочным управлением (ГлавАПУ) при исполкоме Ленгорсовета[1038].

В первой половине 1950‑х годов спектр строившегося ведомственного жилья включал в себя деревянные дома, шлакобетонные и кирпичные постройки, преимущественно малоэтажные. Необходимо отметить, что в это время складывается несколько экономических моделей ускорения решения жилищной проблемы, в основу которых легла инициатива мест. Одной из них было разрешение «самостроя», в основном реализованного в секторе индивидуального жилья. На цинковом заводе г. Челябинска (по примеру других советских предприятий) в свободное от работы время работники, которые значились в списках «первоочередников», направлялись на строительство индивидуальных домов. Для помощи рабочим в отделе капитального строительства был создан специальный участок по строительству жилья в заводском поселке, организовано производство строительного раствора и шлакоблоков. По воспоминаниям одной из бывших служащих предприятия,

директор запрещал нам, руководителям цехов и служб, ограничивать участие людей в работе на строительстве собственного жилья. Мы ведь видели, что, наработавшись на стройке, люди приходили на производство уже без сил. И хотя были мы не очень довольны отвлечением людей на жилое строительство в ущерб производству, однако понимали, что по-другому человек не мог решить насущный для себя и своей семьи жилищный вопрос[1039].

Индивидуальное жилищное строительство было популярным не только на Урале, но и в Сибири, где проблема квадратных метров стояла особенно остро. Руководство некоторых предприятий направляло на помощь индивидуальным застройщикам государственные средства, выделявшиеся на социальные программы фабрик и заводов. На Новосибирском авиационном и Алтайском вагоностроительном заводах пожелавшие построить собственный дом объединились в кооперативы. Развитию индивидуального жилищного строительства способствовала разработка типовых проектов индивидуальных домов. Так, во многих советских городах продолжали возникать или расширяться заводские поселки, состоявшие из индивидуальных домов с приусадебными участками. Интерес к индивидуальному жилищному строительству начал угасать к концу 1960‑х годов, так как прогресс в государственном жилищном строительстве сделал постройку индивидуального дома менее выгодной[1040] по сравнению с вариантом получения государственной квартиры. Кроме того, индивидуальная застройка была официально запрещена в 46 крупных городах СССР с 1 июля 1961 года в связи с тем, что такой способ строительства был признан нецелесообразным, «портил» внешний вид городов и зачастую входил в противоречие с генеральными планами их развития[1041].

Ил. 27. Дом-бочка (или «бамовский» дом) в центре г. Сургута. Автор фотографии – И. Н. Стась, май 2014 года

Ил. 28. Типичный самострой в нефтегазовых городах Западной Сибири – балок в центре г. Сургута. Автор фотографии – И. Н. Стась, май 2014 года

Весьма своеобразным вариантом самостроя были временные жилища нефтяников, геологов и строителей, осваивавших в 1960–1980‑х годах нефтеносные районы Сибири. Если в европейской части СССР и Зауралье дома, построенные работниками предприятий самостоятельно в начале 1950‑х годов, имели вид не полностью благоустроенных, однако вполне капитальных индивидуальных строений[1042], в Нефтеюганске, Сургуте, Нижневартовске, Урае самострой, массово возникавший десятилетие спустя, представлял собой балки, вагончики, мобильные («передвижные») сборно-разборные дома. Хаотичная застройка формировала целые городские кварталы, а в 1970–1980‑х годах – городскую периферию[1043]. В идеальном варианте временное жилье должно было постепенно уступать место каменным постройкам базовых поселков или городов, в реальности оно со временем стало формировать трущобные городские районы. Иногда такие строения получали вторую жизнь. В конце 1960‑х годов временные передвижные дома были использованы для проживания строителей Камского завода грузовых автомобилей (КамАЗ), а затем переместились на садовые участки. Рядом с временным поселком постепенно вырос город Набережные Челны[1044].

После начала строительства хрущевок сложилась вторая модель ведомственного строительства – строительство «хозспособом» или «метод народной стройки». «Метод народной стройки» получил распространение после выхода знаменитого постановления ЦК КПСС и Совета министров СССР «О развитии жилищного строительства» от 31 июля 1957 года, в котором был упомянут «почин трудящихся промышленных предприятий города Горького строить дома собственными силами…»[1045]. Получив одобрение на самом высоком уровне, «народная стройка» стала распространенным способом решения проблемы квадратных метров в различных регионах страны. «Первоочередники» переводились в отдел капитального строительства завода и направлялись на строительство панельных многоквартирных жилых домов. Так, работники Челябинского электролитно-цинкового завода для решения проблемы с жильем отрабатывали часы на строительстве «своего» дома, заказчиком строительства которого выступал Челябинский горисполком. Завод перечислял исполкому средства на капитальное строительство. Чтобы получить однокомнатную квартиру, необходимо было потрудиться 150 часов, двухкомнатную – 200 часов. Завод «Сибсельмаш» в Новосибирске в 1957–1961 годах своими силами построил почти 16 тысяч кв. м жилья и переселил в новые дома более 500 семей[1046]. Несмотря на то что метод «народной стройки» первоначально получил одобрение партийно-государственного руководства, его популярность в различных регионах не была одинаковой. Администрация предприятий рассматривала строительство хозспособом как временную меру[1047].

С усилением индустриальных методов производства в строительной отрасли и переходом к крупнопанельному строительству, объемы которого с 1957 года стали стремительно расти, определять облик новых районов в городах стали хрущевки. Крупнопанельные дома особенно активно строились в Москве, Ленинграде, Киеве, Череповце, Магнитогорске, Свердловске – там, где было налажено собственное домостроительное производство. Один из первых в СССР домостроительных комбинатов – Березовский – был создан в 1944 году в Свердловской области[1048]. В Сибири домостроительные комбинаты размещались в Новосибирске, Кемерово, Красноярске[1049]. В крупных городских агломерациях комбинатов было несколько, как, например, в Ленинграде, который обслуживали шесть домостроительных предприятий[1050]. Под Киевом в с. Телички была создана большая индустриальная база домостроения[1051]. В условиях острого дефицита жилья домостроительные предприятия концентрировались на выпуске одного-двух типов домов, что приводило к тому, «что во многих городах страны появляется много серых, уныло однообразных жилых районов»[1052]. Однако для предприятий, работники которых с довоенного и военного времени жили в бараках, появление благоустроенных, хотя и малометражных квартир было решением застарелой жилищной проблемы.

Исследователи, занимающиеся историей жилищной политики и жилища в СССР, в большинстве своем признают значимость Постановления 1957 года «О развитии жилищного строительства» для решения обеспечения советского населения жильем. В вопросе о ведомственном жилищном строительстве важную роль играли также партийно-государственные постановления по вопросам развития отдельных предприятий, отраслей или промышленных регионов. В феврале 1961 года ЦК КПСС принял постановление об улучшении работы Уралмашзавода им. Орджоникидзе, в котором хозяйственному руководству предприятия и Свердловскому совнархозу предписывалось обеспечить выполнение планов жилищного и культурно-бытового строительства[1053]. Анализ производственных проблем Ташкентского текстильного комбината привел к поручению «Совету Министров Узбекской ССР (т. Курбанову) рассмотреть вопрос об обеспечении жилой площадью остро нуждающихся рабочих…»[1054]. В решениях о развитии угольной промышленности Кузбасса в 1967 году и нефтедобывающей промышленности в Западной Сибири в 1969 году предусматривались количественные показатели по вводу в эксплуатацию квадратных метров жилья для шахтеров и нефтяников[1055]. Поворот государства в сторону массового строительства капитального жилья привел к появлению в городах масштабных пространств типовой микрорайонной застройки, которая в значительной степени структурировалась по ведомственному признаку.

Ил. 29. Типичная микрорайонная ведомственная застройка в позднесоветский период. Строящийся микрорайон Сургутской ГРЭС, 1970‑е годы. Источник: Муниципальный архив города Сургута (МАГС). Ф. 1. Оп. 2. Д. 452. Л. 2

Практики распределения ведомственного жилья

Жилье, так же как и прочие дефицитные ресурсы, распределялось в СССР централизованно. Ответственность за предоставление социальных льгот и управление социальной сферой была возложена одновременно на предприятия, государственные органы социального обеспечения, профсоюзы, местные органы власти. Четкого разделения функций между субъектами социальной политики не было. Напротив, наблюдалось «их тесное переплетение и взаимопроникновение»[1056]. Объектами соцкультбыта, построенными предприятиями за свой счет, как правило, могли пользоваться и жители районов их размещения. Получателями ведомственного жилья были не только работники предприятия, но и члены их семей. Кроме того, существовали такие каналы, как кооперативы, привязанные к предприятиям, но доступные и другим жителям города, а также квадратные метры проектных организаций, которые также могли распределяться.

На каждом советском предприятии руководство (плановый отдел) составляло ежегодный план капитального строительства, в котором «в целях дальнейшего улучшения жилищно-бытовых условий рабочих и служащих завода» администрация брала на себя обязательства по введению в эксплуатацию коммунальной жилой площади. Заводская администрация обязана была строить жилье, проводить капитальный и текущий ремонт жилых объектов и объектов социально-культурного назначения, тротуаров, дорог и т. д. Она оказывала помощь работникам, проживавшим в домах завода или в индивидуальных жилых домах, в проведении внутреннего ремонта. В ведение администрации входило оборудование и содержание общежитий рабочих, служащих и инженерно-технических работников. Обязательства администрации фиксировались в коллективных договорах, которые со второй половины 1960‑х годов стали оформляться отдельными книгами, со структурой, стремившейся к унификации. Социально-культурное обеспечение трудящихся и жилищное строительство выделялись в отдельный раздел, хотя и не всегда.

Завкомы выполняли задачи общественного контроля и распределения социальных благ между работниками предприятий. В жилищно-бытовой сфере завком осуществлял контроль хода и качества нового строительства, ремонта жилья и коммунально-бытовых сооружений и устройств; систематический контроль сохранности жилфонда, правильности взимания платы за квартиру и коммунальные услуги рабочих и служащих в общежитиях, банях, прачечных, мастерских завода. Профсоюзные работники также должны были проводить разъяснительную работу среди трудящихся по вовлечению их в жилищно-строительные кооперативы[1057]. Распределение жилой площади во вновь отстроенных домах заводской профсоюзный комитет производил совместно с администрацией в специально созданной жилищной (жилищно-бытовой) комиссии, в которую входили, как правило, заместитель директора завода, председатель профсоюзного комитета предприятия и представители цеховых комитетов.

Процедура внешне выглядела достаточно формализованно. Для того чтобы получить жилье, работник предприятия должен был попасть в очередь на улучшение материально-бытовых условий. Заявление рабочие и служащие подавали в цеховую комиссию по распределению жилья, которая составляла списки на основе этих заявлений и последующего обследования условий проживания. Списки утверждались цеховым комитетом профсоюзов, заводской жилищно-бытовой комиссией, заводским профсоюзным комитетом и, наконец, директором завода. На жилплощадь в первую очередь претендовали рабочие, находившиеся в списках «первого десятка».

Очередей на жилье обычно было несколько – общая, из льготников и очередь молодых специалистов[1058]. Категории льготников в СССР были закреплены законодательно. К ним относились: инвалиды Великой Отечественной войны и семьи погибших или пропавших без вести воинов (партизан) и приравненные к ним; Герои Советского Союза, Герои Социалистического Труда, награжденные орденами Славы, Трудовой Славы, «За службу Родине в Вооруженных Силах СССР» всех трех степеней; лица, страдавшие тяжелыми формами некоторых хронических заболеваний, перечисленных в списке заболеваний, утверждаемом в установленном законодательством СССР порядке; лица, пребывавшие в составе действующей армии в период Гражданской и Великой Отечественной войн, во время других боевых операций по защите СССР, партизаны Гражданской и Великой Отечественной войн, а также другие лица, принимавшие участие в боевых операциях по защите СССР[1059]; инвалиды труда I и II групп и инвалиды I и II групп из числа военнослужащих; семьи лиц, погибших при исполнении государственных или общественных обязанностей, выполнении долга гражданина СССР по спасанию человеческой жизни, по охране социалистической собственности и правопорядка либо погибших на производстве в результате несчастного случая; рабочие или служащие, длительное время добросовестно проработавшие в сфере производства; матери, которым присвоено звание «Мать-героиня», многодетные семьи, семьи с детьми-инвалидами и одинокие матери; семьи, в которых родились близнецы[1060].

В основу критериев определения льготных категорий был положен общегосударственный интерес и принцип социального государства – защита наиболее уязвимых и наиболее заслуженных (защитников Отечества) групп населения. Для создания баланса между интересами общими и интересами предприятий в рамках действовавшего законодательства на каждом заводе могли вносить свои уточнения в списки льготников. Например, на Тульском оружейном заводе (ТОЗ) преимущественными правами на получение социальных благ, в том числе и ордеров на жилье или ссуд на индивидуальное строительство, обладали «Заслуженные ветераны ТОЗ». Для получения этого звания мужчине было необходимо проработать на заводе 30 лет, женщине – 25, а также

быть передовиком производства, активно участвовать в техническом творчестве, способствовать повышению экономической эффективности производства, содействовать пропаганде передового опыта, шефствовать над молодыми рабочими, специалистами, активно участвовать в общественной работе, образцово выполнять требования социалистической дисциплины труда, быть примером в соблюдении принципов коммунистической морали на производстве и в быту[1061].

Скорость продвижения в очереди на ведомственное жилье напрямую зависела от объема сдаваемой ежегодно жилплощади. Кейс, основанный на анализе отчетной документации двух златоустовских заводов – металлургического и машиностроительного – за 1965–1982 годы, показал, что плановые показатели по строительству жилья на обоих заводах чаще всего выполнялись. Однако объемы вводимого в оборот жилья ежегодно сильно различались[1062]. В таком виде источников, как истории заводов, обычно указываются абсолютные квадратные метры сданного жилья или количество получивших жилье семей, что не позволяет ответить на вопрос об эффективности заводской «социалки»[1063].

Прямым следствием серьезного дефицита жилья было превращение процедур распределения квадратных метров в конфликтное пространство, в котором формировались различные формальные и неформальные практики. Протоколы заводских профсоюзных конференций, на страницы которых нередко попадали критические высказывания рабочих и инженеров, фиксируют самые разные случаи. Иногда кадровые рабочие, проработавшие на предприятии по 20–25 лет, проживали в бараках и не состояли в первом десятке на получение квартир. В то же время другие работники завода, проработавшие всего 2–3 года, быстро попадали в первый десяток и оперативно получали жилье. Рабочий 7‑го цеха Златоустовского машиностроительного завода Сидоров так описывал ситуацию с распределением жилья: «Некоторые сменили 4–5 квартир, но некоторым приходится жить в очень плохих условиях»[1064].

Состоявшие в списках «первого десятка» при удачном стечении обстоятельств могли ускорить свое продвижение в общей очереди, отличившись в бригаде ударников или движении рационализаторов. При работе с таким видом источников, как интервью, становится очевидной значимость личных связей и субъективного фактора. Бывший профсоюзный работник вспоминает, что после возвращения из армии он устроился на Златоустовский машиностроительный завод и получил общежитие. Написать заявление на улучшение жилищных условий молодому рабочему порекомендовал начальник цеха. Мужчина встал в очередь и получил однокомнатную квартиру сразу, как был выдвинут на работу в профсоюзный комитет[1065].

Иногда жилье становилось разменной монетой в большой игре. В истории Челябинского трубопрокатного завода есть сюжет, связанный со строительством современного трубосварочного цеха, который должен был производить трубы большого диаметра для магистральных нефте– и газопроводов. Учитывая грозившее СССР эмбарго на поставку магистральных труб для энергоносителей, строительство цеха необходимо было ускорить. Для освобождения территории под новый цех понадобилось снести бараки и землянки, в которых проживали 390 семей. Директор завода Яков Осадчий добился от городских властей досрочного ввода в эксплуатацию жилья для работников своего предприятия и переселил туда жителей бараков и землянок в начале 1959 года, заставив своих «первоочередников» еще подождать[1066].

Одним из наиболее надежных вариантов решения жилищной проблемы была комсомольская путевка или статус молодого специалиста. Бывшая заместитель председателя профкома ЧТЗ и директор Дворца культуры завода Надежда Дида приехала в Челябинск по комсомольской путевке и быстро получила комнату в квартире на четырех хозяев: «…мы были по комсомольской путевке, два молодых специалиста с редкими профессиями. Мы были нужны заводу, и, чтобы мы остались, нам дали жилье»[1067]. Об относительно быстром решении проблемы с жильем вспоминала Л. Кон, поступившая на работу на Челябинский автомеханический завод по распределению как молодой специалист[1068].

***

Подводя итоги, следует заметить, что ведомственный жилищный фонд в Советской России как явление возник в результате национализации промышленных предприятий и банков в 1918 году, но вплоть до конца 1920‑х годов его удельный вес в общем объеме жилья был невелик. С началом индустриализации ведомства, обеспечивающие реализацию этой политики, получили приоритет в финансировании нужд капитального строительства и в том числе нужд возведения жилья для рабочих. С этого момента начался интенсивный рост доли ведомственного жилья. Для ряда индустриальных центров, особенно в «районах нового освоения», альтернатив ведомственному жилью просто не существовало. Ведомственный подход к вопросу обеспечения рабочих жильем приводил к тому, что возведение жилья часто финансировалось по остаточному принципу, сроки ввода нового жилья затягивались, а вместо комфортабельных благоустроенных квартир вводились бараки, жилье из временных материалов или общежития. Ситуация стала меняться в лучшую сторону в связи с переходом во второй половине 1950‑х годов к массовому жилищному строительству. Неблагоустроенный и барачный жилой фонд стал относительно быстро вытесняться серийным жильем, принадлежавшим предприятиям, организациям и стоявшим за ними ведомствам. Однако вплоть до конца существования СССР жилищный вопрос оставался остро актуальным из‑за продолжавшейся урбанизации, когда новые потоки выходцев из сельской местности оседали в городах.

Одним из неожиданных последствий развития ведомственного жилищного фонда стало то, что он начал выступать генератором социального неравенства внутри страны, причем сразу на нескольких уровнях. Во-первых, неравномерность в объемах инвестиций в капитальное и в жилищное строительство прослеживается на уровне отдельных республик, областей и городов. Количество предприятий, сосредоточенных в республиках и регионах, а также их отраслевая принадлежность, размеры и эффективность были факторами, усиливавшими дифференциацию между территориями. Во-вторых, «богатые» министерства и ведомства, обладавшие большими политическими и финансовыми ресурсами, могли обеспечивать своих работников более качественным жильем и в более короткие сроки. Неравенство возможностей между ведомствами порождало конкуренцию и в сфере регулирования трудовых ресурсов. В-третьих, еще один важный аспект неравенства был связан с различными возможностями, которыми обладали жители одного города. Работавшие на градообразующем предприятии и обладавшие перспективой получения ведомственного жилья оказывались, как правило, в более выгодных условиях, чем горожане, рассчитывавшие на муниципальные квадратные метры. Таким образом, ведомственное жилье оказывалось катализатором конкуренции и между горожанами.

При строительстве ведомственного жилищного сектора изначально был избран примат рациональности над эстетичностью. Поэтому некоторое время в нем преобладало временное, но очень экономичное жилье. Но затем идея рациональности здесь поднялась на качественно новый уровень, и именно в этом секторе начали внедряться первые типовые проекты жилищ, создавались специализированные проектные организации и домостроительные тресты и комбинаты. Именно здесь апробировались новые формы финансирования жилищного строительства от различных нецивилизованных видов «самостроя» и возведения жилья «хозяйственным способом» до вполне респектабельных форм жилищного кредитования и жилищной кооперации.

Жилье, впрочем, как и многое другое в СССР, являлось дефицитным ресурсом. Поэтому регулирование его распределения превращалось из чисто социальной или экономической в политическую задачу. При этом сама система распределения жилья, на первый взгляд, была вполне формализована. Организовывались очереди из нуждавшихся в улучшении жилищных условий, чьи потребности проверялись профсоюзными организациями на местах. Однако функционирование этой системы оставалось далеким от прозрачности – вместо анонимных, деперсонифицированных связей гражданам зачастую приходилось задействовать неформальные контакты и траектории взаимодействия, которые архаизировали всю систему и усложняли процедуры получения заветных квадратных метров. Нередко система распределения жилья зависела еще и от волюнтаризма администрации предприятия.

На протяжении 1950–1980‑х годов ведомственный жилищный фонд успешно выполнял свою основную функцию по закреплению рабочей силы за советскими предприятиями и организациями. Он был важнейшей частью обобществленного жилищного фонда СССР, оказавшей существенное влияние как на градостроительную политику периода «позднего социализма», так и на облик советских городов. Превосходя по своим финансовым возможностям муниципалитеты, ведомства и подчиненные им предприятия стали основным источником решения жилищного вопроса для советских граждан.

История советского школьного образования многие десятилетия справедливо вызывает интерес у большого количества историков, педагогов и краеведов. Данной теме посвящены десятки диссертаций, монографий и сотни научных статей. Однако внимание исследователей, как правило, все это время было ограничено центральными вопросами развития образования в стране, которые традиционно связаны с деятельностью Министерства просвещения/образования Российского/Советского государства. Вместе с тем известно, что в Советском Союзе собственные учебные заведения имели Министерство путей сообщения (МПС), Министерство внутренних дел, Министерство обороны, Министерство здравоохранения и др. То есть ежегодно сотни и тысячи учебных заведений страны различных уровней образования (дошкольного, школьного, среднего специального и высшего) осуществляли свою деятельность, находясь вне полного контроля Министерства просвещения/образования страны.

Не вызывает сомнений, что речь идет о серьезной научной проблеме, которая требует подробного освещения в отечественной исторической науке. В первую очередь, важно понимать, когда и при каких обстоятельствах стали складываться в России ведомственные сети учебных заведений. Кроме того, представляет большую научную задачу вопрос о причинах появления таких учебных заведений. Были ли они одинаковыми для всех министерств в Российском (Советском) государстве. Третьей стороной данной проблемы является анализ масштабов развития собственных образовательных учреждений различных ведомств в стране.

Вместе с тем к числу задач российского историка сегодня относится и выявление внутренней специфики работы ведомственных учебных заведений, а именно ответов на вопросы о том, как они управлялись, как взаимодействовали с учебными заведениями Министерства просвещения страны, где именно проходили границы ведомственных интересов в советском образовании. Наконец, важно также понимать, осознавали ли сами педагоги ведомственных учебных заведений их ведомственность, как эта ведомственность проявлялась в их профессиональной деятельности, усиливали ли они своими действиями ведомственное пространство этих учебных заведений или, наоборот, пытались его преодолеть? Отдельной строкой следует поставить вопрос и о причинах свертывания ведомственных учебных заведений в нашей стране на рубеже 1980–1990‑х годов. Масштабность поставленных проблем не позволяет раскрыть их в полной мере в одном исследовании. Поэтому мы попытаемся проанализировать их на примере деятельности учебных заведений (школьного и дошкольного образования) Свердловской железной дороги в 1945–1991 годах.

Как уже было упомянуто выше, история ведомственных учреждений образования в Российской империи и СССР вплоть до настоящего времени не являлась предметом серьезного научного анализа со стороны профессионального исторического сообщества. Одной из главных причин сложившейся историографической ситуации следует считать саму специфику ведомственных учебных заведений, которые в большинстве своем предназначались для решения задач конкретного ведомства, поэтому они традиционно изучались отечественными исследователями лишь в контексте подготовки кадров для изучаемой отрасли промышленности, сельского хозяйства или транспорта. Ярким тому примером являются исследования различных транспортных отраслей Западно-Сибирского нефтегазового комплекса, в которых разбирались проблемы образовательного обеспечения рабочих[1070]. В данном ракурсе историки неизбежно концентрировали внимание только на вопросах высшего и профессионально-технического образования изучаемого ведомства.

Однако в отдельных исследованиях частично затрагивается и более широкая тематика, связанная с историей становления ведомственной системы образования в России. Наибольшую ценность в этой связи имеет трехтомная коллективная монография под общей редакцией Е. Я. Красковского «История железнодорожного транспорта России»[1071], в которой в том числе раскрываются процессы создания Министерством путей сообщения собственных учебных заведений, а также принципы их финансирования. Причем акцент вновь был сделан на профессионально-техническом образовании в структуре данного министерства. Аналогичный фокус исследования характерен и для публикаций по данной проблеме в специальных научных журналах, посвященных отечественному транспорту[1072].

Непосредственная же история общеобразовательных школ и детских дошкольных учреждений МПС до сих пор прослеживается лишь в отдельных публикациях. Так, А. И. Шилов и П. С. Филиппова провели большую работу по выявлению кадрового состава учителей начальных школ Восточной Сибири в 1907–1917 годах, затронув в том числе и вопросы численности учителей железнодорожных школ[1073]. Интересный подход к предмету нашего исследования с позиции антропологии представил К. А. Маслинский в работе «Учитель железнодорожной школы (к типологии советских педагогических сообществ)»[1074]. К числу очевидных достижений автора можно отнести саму постановку проблемы ведомственных педагогических коллективов, интересный анализ границ ведомственности среди учителей железнодорожных школ на примере Оренбургской области. Тем не менее остались открытыми вопросы о том, насколько многочисленной была сеть подобных школ в Советском Союзе и были ли общими условия и особенности их развития в стране.

Последнее обстоятельство актуализирует поиск источников изучения истории учебных заведений системы МПС. Следует признать, что ведомственный характер школ и детских садов данного министерства в полной мере проявляется и в степени их представленности в архивных учреждениях Российской Федерации. Документация отделов учебных заведений МПС оказалась рассеянной между государственными и ведомственными архивами. Общее руководство сетью железнодорожных школ в Советском Союзе во второй половине XX века представлено в различных описях в Фонде 1884 Российского государственного архива экономики. Основное содержание фонда составляют преимущественно указания Управления учебных заведений по вопросам работы школ и дошкольных учреждений, а также статистические материалы.

Что же касается регионального среза работы учебных заведений МПС, то на примере школ и детских садов Свердловской железной дороги можно видеть, как данные документы оказались разделенными между Фондом Р-65 Государственного архива Свердловской области и ведомственным архивом Управления Свердловской железной дороги. К сожалению, часть делопроизводственной документации Отдела учебных заведений этой железной дороги, которая представлена в Государственном архиве Свердловской области по 1950–1960‑м годам, по более поздним годам отсутствует как в данном архиве, так и в ведомственном архиве Управления Свердловской железной дороги в г. Екатеринбурге.

В связи с этим большую роль в изучении истории и особенностей развития собственных учебных заведений Свердловской железной дороги также играют источники личного происхождения. В разные годы нами были проведены интервью с целым рядом учителей Сургутской средней общеобразовательной школы № 20, построенной в 1978 году и до 1992 года входившей в систему ведомственных учебных заведений Свердловской ж. д. Всего было проинтервьюировано пять учителей данной школы, которые составляли костяк педагогического коллектива этого общеобразовательного учреждения в 1980‑х годах. Среди них особую ценность имеют воспоминания Светланы Георгиевны Царегородцевой (р. 1938) – учителя русского языка и литературы, а также супруги первого директора 20‑й школы Валерия Васильевича Царегородцева. Она имела непосредственное отношение к созданию школы и управлению ею в 1978–1992 годах.

Кроме того, нами были опрошены: Надежда Михайловна Зяблицева (р. 1946) – учитель русского языка и литературы в Сургутской средней школе № 20 с 1978 по 1992 год; Людмила Ивановна Милютина (1951–2017) – учитель географии; Любовь Александровна Кузнецова (р. 1948) – учитель физики, астрономии и математики данной школы в 1985–2005 годах; Равиля Важитовна Ибрагимова (р. 1963) – учитель истории Сургутской средней школы № 20 в 1986–2022 годах. Все эти педагоги сыграли важную роль в становлении коллектива крупнейшей железнодорожной школы на территории Тюменского Севера, имели различный опыт взаимодействия с городскими общеобразовательными учреждениями г. Сургута, относившимися к системе Министерства просвещения.

Наконец, еще два наших респондента не являлись по профессии учителями, однако их сведения имеют большую ценность для поиска ответов на вопросы о месте учебных заведений в деятельности железнодорожного ведомства. По этой причине нами был опрошен Фанис Фаррахович Афлятунов (р. 1937) – ветеран железнодорожного транспорта, всю свою профессиональную жизнь проработавший на Свердловской железной дороге, добившись в 1970–1980‑х годах значительного продвижения по карьерной лестнице, в частности возглавляя локомотивное хозяйство Свердловской железной дороги. В 1989–1999 годах он занимал пост руководителя самого протяженного Сургутского отделения Свердловской железной дороги (1285 километров пути)[1075]. Кроме того, в числе наших респондентов оказался и Александр Леонидович Кирилюк (р. 1956), еще один бывший руководитель Сургутского отделения Свердловской железной дороги в 2009–2013 годах[1076] (в 2010 году в связи с реорганизацией системы управления РЖД должность официально называлась «заместитель начальника Свердловской железной дороги по территориальному управлению»), достигший больших профессиональных успехов в 1990–2000‑х годах, однако имевший немалый опыт работы на железнодорожном транспорте и в предшествующий, советский период. Сопоставление архивных источников и глубинных интервью респондентов позволяет показать появление и развитие разветвленной сети школ железнодорожников, особенности организации управления учебными заведениями МПС, их взаимодействие с Министерством просвещения, а также определить характер ведомственного пространства данных учреждений.

Первой исследовательской проблемой на пути изучения ведомственных учебных заведений Свердловской железной дороги является вопрос о численности школ, находившихся на балансе этой железной дороги. Разрозненность и неполнота имеющихся в нашем распоряжении источников не позволяют в полной мере увидеть картину на протяжении всего рассматриваемого периода. Тем не менее отдельные показатели для анализа данного явления у нас все же имеются.

Полученные сведения говорят о том, что в конце 1950‑х – 1960‑х годах ежегодно в системе Свердловской железной дороги работали более сотни общеобразовательных учреждений, почти две тысячи учителей и десятки тысяч учащихся. Так, в 1958/59 учебном году на одной только Свердловской железной дороге (Свердловская, Пермская и Тюменская области) числилось 36 средних, 27 семилетних и 59 начальных школ. В этих учебных заведениях работали 1997 учителей и обучалось 49 710 учащихся.

Самой многочисленной была сеть железнодорожных школ в Свердловской области, являвшейся центральной для данной железной дороги. В ней насчитывалось 20 средних, 15 семилетних и 32 начальные школы, что составляло 54,9% от всех школ Свердловской ж. д. Там же работали 56,1% всех учителей дороги и обучались 56,3% всех учащихся[1077]. Наименее развитой школьная сеть МПС была в Тюменской области, где имелось только три средних школы (две в Тюмени и одна в Вагае), одна семилетняя школа в Тюмени и девять начальных школ, четыре из которых вновь располагались в Тюмени, остальные – в Ялуторовском районе[1078]. Это было связано с недостаточной развитостью железных дорог в области, в первую очередь отсутствием в конце 1950‑х годов подобных транспортных коммуникаций на севере Тюменской области. Наиболее любопытной стороной отчетов о работе данных школ являются сведения о количестве детей железнодорожников в числе учащихся школ дороги. Так, в 1958/59 учебном году детьми железнодорожников считались 30 780 детей[1079] общеобразовательных организаций Свердловской ж. д. То есть в железнодорожных школах в данном подразделении МПС обучалось лишь 61,9% школьников, чьи родители были как-то связаны с работой на железной дороге.

Табл. 5. Развитие школьного образования Свердловской железной дороги в 1958–1970 годах. Составлено по: Российский государственный архив экономики (РГАЭ). Ф. 1884. Оп. 75. Д. 810. Л. 87–92; Д. 969. Л. 8–10

Важно также понимать, какое место ведомственная сеть школ Свердловской железной дороги занимала в сравнении со школами образовательного ведомства. По подсчетам историка А. К. Шитова, в 1957/58 учебном году в Свердловской области числилось 1586 начальных, 556 семилетних и 312 средних школ[1080], то есть в совокупности 2454 общеобразовательных учреждения. Выходит, что сеть железнодорожных школ Свердловской области составляла лишь 2,7% от численности школ области, подчиненных Министерству просвещения СССР. Даже совокупное количество школ Свердловской железной дороги составляло по отношению к общеобразовательным учреждениям Минпроса одной только Свердловской области менее 5%. На первый взгляд это была незначительная величина. Однако, учитывая тот факт, что речь шла чаще всего об удаленных пунктах области, где у детей не было фактически никакой другой альтернативы в обучении, значение этих школ на практике трудно переоценить.

Более того, в сравнении с численностью школ удаленных регионов страны подобные цифры выглядят весьма существенными и в количественном выражении. Например, в 1958 году в Ямало-Ненецком национальном округе насчитывалось 67 школ[1081], то есть почти в два раза меньше, чем сеть общеобразовательных учреждений (122 учебных заведения) Свердловской ж. д. В Ханты-Мансийском национальном округе в 1958 году, даже в условиях начала нефтегазового развития региона насчитывалось 252 общеобразовательных учреждения[1082], что, в свою очередь, лишь в два раза превышало число школ Свердловской ж. д. Это позволяет нам говорить о значительном характере изучаемого явления.

В последующие годы, как видно из данных таблицы, в системе МПС произошло сокращение как числа самих школ, так и учителей и учащихся в них (на 11,5 и 21,1% соответственно). На первый взгляд, это было связано с общесоюзными тенденциями. Как известно, аналогичные процессы сокращения школьной сети были характерны и для учебных заведений Министерства просвещения СССР. К примеру, в те же самые годы в Ханты-Мансийском национальном округе количество школ уменьшилось с 252 учреждений[1083] до 215, то есть на 17,2%. Происходило повсеместное сокращение начальных, так называемых малокомплектных школ, взамен которых строились крупные, средние общеобразовательные учреждения.

Вместе с тем в школьном образовании Югры, в отличие от железнодорожных школ Свердловской ж. д., в данные годы наблюдался заметный рост количества учителей и учащихся, что требует дополнительных исследований. Одним из объяснений подобному положению дел на Свердловской железной дороге являются внутриведомственные решения по линии МПС о принадлежности тех или иных общеобразовательных учреждений. Так, в 1970/71 учебном году на территории Свердловской и Пермской областей отдельно работали также 11 школ, где осуществляли педагогическую деятельность 208 учителей и обучалось 4543 учащихся, которые принадлежали другой – Горьковской железной дороге[1084]. То есть между различными железными дорогами МПС могли осуществляться обмены станциями и разъездами, в ходе которых менялась сеть учебных заведений этих дорог.

Интересное разъяснение данным тенденциям дает в своих воспоминаниях А. Л. Кирилюк. По его словам, постепенное сокращение количества школ Свердловской железной дороги в 1958–1970 годах было логичным, поскольку в тех местах, куда приходила железная дорога, неуклонно развивались промышленность, сельское хозяйство, строились города и поселки. В результате железнодорожные школы могли передаваться в подчинение этим городам[1085]. Частично о подобных особенностях взаимоотношений МПС с Министерством просвещения СССР речь пойдет ниже.

На примере изменения числа школ всех железных дорог страны мы можем утверждать, что в последующие годы тенденции к сокращению учебных заведений на Свердловской железной дороге также продолжились. Так, если в 1970/71 учебном году общее число школ МПС в стране составляло 2040 единиц[1086], то к 1992 году в системе железнодорожного ведомства осталось только 1387 школ, из которых 1033 – в России[1087]. Вероятно, аналогичный процесс происходил и со школьной сетью свердловских железнодорожников. Однако она оставалась весьма обширной и даже увеличивалась территориально. С прокладыванием магистрали на север Тюменской области в 1970–1980‑х годах Свердловская железная дорога начала открывать школы в городах нефтегазового региона, таких как Сургут.

Организация управления

Уже упомянутый коллектив авторов под руководством Е. Я. Красковского утверждает, что время возникновения у МПС собственных учебных заведений следует отнести еще ко второй половине XIX века. В 1886 году был создан учебный отдел МПС, а все железнодорожные учебные заведения стали содержаться за счет специального фонда, формируемого из доходов железной дороги[1088]. Однако это были именно профессионально-технические учебные заведения. По данным А. И. Шилова и П. С. Филипповой, начальные школы на Сибирской железной дороге фиксировались уже в начале XX века[1089]. То есть мы можем говорить о явлении «железнодорожная школа» как о дореволюционной российской традиции.

Вероятно, причины возникновения школы для детей железнодорожников кроются в организации самого железнодорожного хозяйства. Огромные расстояния, наличие сотен мелких станций и разъездов, каждая из которых должна была осуществлять бесперебойную работу, сами по себе подразумевали проблему закрепления кадров железнодорожников на всем протяжении магистральных линий. Кадровый вопрос решался с помощью социальной обеспеченности рабочих и их семей на удаленных территориях, в том числе созданием собственной образовательной сети. Нередко железнодорожные станции и разъезды находились на большом расстоянии от уже имевшихся населенных пунктов, поэтому МПС и подведомственные ему учреждения были вынуждены брать на себя организацию учебных заведений в этих местностях.

Расширение железнодорожной сети в СССР в период первых пятилеток вновь актуализировало проблему социального обслуживания железнодорожников и их семей на удаленных территориях. Наркомат путей сообщения решил вернуться к дореволюционным практикам и в 1936 году воссоздал собственные учебные заведения[1090]. Возобновление деятельности ведомственной школьной сети советскими железнодорожниками обуславливалось прежними причинами, которые не изменились с имперского времени. В какой-то степени вовлечение в систему образования данного Наркомата было вынужденной ведомственностью, обусловленной в первую очередь географией страны и особенностями железнодорожного строительства, выходившего на новые территории, где отсутствовала какая-либо социальная инфраструктура. Это было характерно и для Свердловской железной дороги, где рост собственной образовательной сети осуществлялся преимущественно за счет создания мелких начальных школ на разъездах и при вновь открытых станциях[1091]. Переезд тех или иных железнодорожных предприятий на новое место дислокации нередко приводил и к переезду обслуживающей его школы либо к ее полному закрытию[1092]. В итоге образовательная сеть железной дороги становилась чрезвычайно подвижной, но предельно зависимой от производственных работ транспортного ведомства.

Вместе с созданием собственных школ Наркомат путей сообщения организовал и Главное управление учебных заведений, которому подчинялись отделы учебных заведений, руководившие всеми образовательными учреждениями на подведомственных железных дорогах без разделения на уровни образования[1093]. Постепенно в некоторых железнодорожных отделениях специальные отделы или должностные лица, в обязанности которых входило руководство учебными заведениями, сокращались, а эти функции передавались профсоюзным организациям[1094]. Другие звенья управления школьными и дошкольными учреждениями МПС в немалой степени копировали образцы, существовавшие и применявшиеся в Министерстве просвещения. К примеру, на Свердловской железной дороге имелась централизованная бухгалтерия, занимавшаяся финансовыми ревизиями подотчетных учебных заведений. Такие же централизованные бухгалтерии создавались и для руководства школ и детских дошкольных организаций крупных станций[1095].

Проверкой учебных заведений на Свердловской железной дороге, как и на других железных дорогах страны, занимались инспекторы отделов учебных заведений. Они выносили замечания, предписания по их устранению и могли прибыть в ту или иную школу или детский сад Свердловской железной дороги с повторной проверкой. Такая практика, как указывают документы, была весьма распространенной. Например, в 1962 году повторной проверке и дисциплинарным наказаниям подверглось руководство железнодорожной школы № 50 ст. Тюмень[1096]. Подобные же факты имелись по многим другим станционным школам[1097].

Самостоятельной стороной работы организации управления учебными заведениями Свердловской железной дороги был вопрос о системе обеспечения кадрами этих общеобразовательных организаций. Имеющиеся в нашем распоряжении источники личного происхождения позволяют утверждать, что МПС выражало заинтересованность в пополнении кадров железнодорожных школ через свое участие в списках мест распределения, подаваемых в педагогические вузы. Например, Н. М. Зяблицева, окончившая в 1967 году Горьковский пединститут, вспоминала, что в этом же году по распределению в числе лучших студентов она попала на Свердловскую железную дорогу[1098]. То есть Свердловская железная дорога выступала как активный участник и заказчик получения в свои ряды талантливых педагогов из ведущих педвузов страны.

Молодые учителя, оказавшиеся в ведении Отдела учебных заведений Свердловской железной дороги, вторично распределялись по сети железнодорожных школ этого подразделения МПС. Причем, по данным С. Г. Царегородцевой, в отличие от первичного распределения в педагогических вузах, где выпускник мог отказаться от определенного ему места работы лишь по особым причинам, в Отделе учебных заведений молодой учитель мог свободно выбрать школу, в которой он хотел работать. Главное – нужно было отработать там не менее трех лет[1099]. Интересно, что самим педагогам, по словам Н. М. Зяблицевой, часто было совершенно без разницы, на какой именно станции работать учителем[1100].

Во второй половине XX века практика работы школ железнодорожников была во многом идентична повседневной деятельности школ Министерства просвещения. Учителя школ железной дороги регулярно участвовали в кустовых методических объединениях и дорожных учительских совещаниях. Учащиеся школ были задействованы в многочисленных соревнованиях, организованных по линии МПС. Единственной особенностью всех этих мероприятий был их ведомственный характер, то есть вовлечение в профессиональную деятельность в рамках мероприятий железнодорожного министерства. Например, С. Г. Царегородцева вспоминала, что учителя железнодорожных школ, благодаря тесной связи с железной дорогой, могли участвовать в курсах повышения квалификации далеко за пределами Свердловской железной дороги, выезжать в Волгоград или Ташкент, лишь бы эти курсы были инициированы МПС[1101]. МПС организовывало подобные мероприятия и для всех учащихся своих школ. Так, в 1962 году в г. Свердловске были проведены «дорожные» соревнования пионерских дружин по гимнастике, легкой атлетике, лыжные соревнования[1102], ориентированные только на школы МПС.

В целом система управления учебными заведениями на Свердловской железной дороге, несмотря на схожие с Министерством просвещения черты, обладала своеобразием. Оно выражалось в отсутствии на этой «дороге» разветвленной управленческой сети, в результате чего главный орган управления – Отдел учебных заведений находился на огромном расстоянии от управляемых им школ и детских дошкольных учреждений. Кроме того, учебные заведения Свердловской железной дороги имели собственную систему пополнения педагогических кадров, участвуя на равных с отделами народного образования различных областей в заявках на распределение выпускников педвузов. Внутри изучаемой железной дороги была создана также своя система повышения квалификации учителей, собственный контроль качества работы педагогов через инспекторов Отдела учебных заведений. Многие элементы учебно-методической, учебной и внеучебной жизни железнодорожных школ были тесно привязаны к «дороге». То есть было создано автономное ведомственное образовательное пространство, в немалой степени предопределявшее условия повседневной жизни учителей и учащихся железнодорожных школ.

Принципы взаимодействия

Разобравшись с вопросом о том, что представляла собой сеть учебных заведений Свердловской железной дороги в 1945–1991 годах, мы должны попытаться понять механизмы того, каким образом эта структура взаимодействовала с учреждениями и организациями, находившимися в ведении Министерства просвещения, а также с другими ведомствами в сфере обучения и воспитания.

Особо следует отметить неизбежное взаимодействие между системами образования различных министерств Советского Союза в тех случаях, когда границы этих систем начинали соприкасаться территориально. Близкое соседство городских и железнодорожных школ актуализировало вопрос о том, могут ли учиться в железнодорожной школе дети, чьи родители не работали на железной дороге. В случае, когда поблизости от учебных заведений Свердловской ж. д. не имелось школ Министерства просвещения, такая практика была распространенной. Именно поэтому уже в конце 1950‑х годов, как было указано выше, дети железнодорожников составляли в учебных заведениях на Свердловской железной дороге всего 61,9% контингента учащихся этих школ. Когда зоны действия школ двух министерств начинали соприкасаться, происходил раздел «сфер влияния», в том числе и в контингентах учащихся. Например, в 1956 году критике подвергся директор школы рабочей молодежи № 25 г. Молотова (Перми) товарищ Диневицер за то, что не передал в соответствии с указанием Отдела учебных заведений дороги учащихся школы, не связанных с железнодорожным транспортом, в школы города[1103].

При соприкосновении образовательных систем двух министерств в дело вступали принципы целесообразности и обмен активами. В одном из приказов начальника Отдела учебных заведений Свердловской железной дороги от 27 мая 1964 года говорилось буквально следующее: «Учитывая нецелесообразность содержания железнодорожной школы при наличии в ее районе двух городских школ и имея договоренность с городскими организациями (письмо гороно № 195 от 19.2.64 г.), передать контингент учащихся школы № 95 ст. Березники в количестве 368 человек Березниковскому гороно для обучения в школах города с нового 1964–1965 учебного года»[1104]. Выходит, ключевым понятием для содержания сети образовательных учреждений МПС вновь становилась «целесообразность», то есть вынужденная необходимость, которая исчезала при наличии рядом с железнодорожными станциями городских школ.

По мере развития отдельных населенных пунктов, которые соприкасались с зоной деятельности железнодорожников, МПС неоднократно шло на передачу целых школ и детских дошкольных учреждений на баланс других министерств, руководствуясь все тем же принципом целесообразности. Например, в декабре 1960 года приказом начальника Отдела учебных заведений Свердловской железной дороги в ведение Пермского городского отдела народного образования была передана средняя школа № 29 ст. Пермь-II[1105]. В некоторых случаях подобный обмен активами осуществлялся железнодорожным ведомством и по отношению к другим министерствам. Так, в октябре 1960 года детский сад № 93 совхоза ДорУРСа Постановлением Совета министров РСФСР и исполкома Свердловского областного Совета депутатов трудящихся был передан Свердловской железной дорогой совхозу Свердловского областного сельского хозяйства[1106].

Вместе с тем, легко решая вопросы о принадлежности школ, МПС менее охотно готово было обсуждать изменение принадлежности своих детских дошкольных учреждений, поскольку они были значительно сильнее ориентированы на условия труда родителей-железнодорожников. По данному поводу шли многочисленные межведомственные согласования с просьбой об устройстве в детских садах железнодорожников детей рабочих от других неподведомственных организаций[1107]. Трепетное отношение к своим дошкольным учреждениям напрямую вытекало из условий труда на предприятиях системы железнодорожного транспорта. В 1950–1960‑х годах, к примеру, в повседневной деятельности детских садов Свердловской железной дороги злободневной проблемой было продление времени их работы. Очень часто, в связи с круглосуточным режимом работы отдельных подразделений железной дороги, детские сады вынужденно переводились на 24-часовой график. Так, в 1957 году в детском саду № 13 ст. Исеть была создана группа детей в 25 человек с круглосуточным пребыванием. Аналогичная группа в это же самое время была создана в детском саду № 29 ст. Свердловск[1108].

О степени важности открытия детских садов на Свердловской железной дороге говорят и факты того, что отсутствие этих учреждений у отдельных подразделений дороги создавало опасные ситуации для жизни детей железнодорожников. Так, в 1962 году к начальнику Свердловской железной дороги В. П. Егорову обратились администрации партийной и профсоюзной организаций Путевой дорожной машинной станции № 2 с ходатайством об открытии в ПДМС-2 на базе ясель детского сада на 25 мест. Мотивация этого решения состояла в том, что из‑за отсутствия детского сада дети рабочих во время нахождения их родителей на работе оставались безнадзорными, что создавало угрозу их гибели, так как вагоны ПДМС-2 были расположены на соседних путях с главными, приемо-отправочными и сортировочными путями станций[1109]. Даже опоздание на работу воспитателя детского сада МПС могло сорвать деятельность того или иного предприятия железной дороги[1110]. То есть ведомственные производственные задачи гораздо сильнее проявлялись именно на уровне дошкольного образования Свердловской железной дороги.

Вместе с тем и в случае с детскими садами подразделения МПС были готовы идти на их передачу местным районным и городским отделам народного образования там, где имелась подобная возможность. Например, в 1963 году на уровне исполкома железнодорожного Совета депутатов трудящихся было принято решение передать детский сад № 93 поселка Палкино отделу народного образования Железнодорожного района г. Свердловска[1111].

Для полноты картины межведомственных взаимодействий двух министерств важно также понимать, что это взаимодействие могло нередко иметь и противоположный результат. То есть в случае необходимости Министерство просвещения могло в свою очередь передать железнодорожному ведомству некоторые собственные учебные заведения. К примеру, в июле 1964 года на основании решения Верещагинского горисполкома и письма Нытвинского районо учащиеся, учителя и школьное оборудование городской начальной школы № 3 г. Верещагино Пермской области были переданы в ведение железнодорожной школы № 87 ст. Верещагино[1112]. К сожалению, причины подобных решений в документах часто не отражены, но можно не сомневаться, что речь вновь шла о принципе целесообразности.

Границы ведомственного пространства

Попробуем теперь разобраться в том, осознавали ли педагоги и воспитатели учебных заведений Свердловской железной дороги это своеобразное ведомственное пространство и в чем конкретно оно проявлялось. Имеющиеся у нас данные позволяют утверждать, что ведомственность железнодорожных учебных заведений понималась ими достаточно хорошо с самого первого дня педагогической деятельности в железнодорожных школах и детских садах. К примеру, Н. М. Зяблицева, говоря о начале своей педагогической работы, сказала буквально следующее: «В 1967 г. я окончила Горьковский пединститут и по распределению среди лучших студентов попала на Свердловскую железную дорогу. И я ей до сих пор верна»[1113]. Использование категории «верность» по отношению именно к железной дороге свидетельствует о глубоком проникновении идентичности «железнодорожник» в сознание данного педагога.

Но какие еще причины, помимо принадлежности к разным министерствам, укрепляли ведомственную разобщенность школ и дошкольных учреждений Свердловской железной дороги с учебными заведениями Министерства просвещения? Кроме территориальной оторванности школ и детсадов станций и разъездов, этому же способствовали и финансово-материальные факторы. Так, по словам С. Г. Царегородцевой, выпускники педагогических учебных заведений Свердловской области в 1970‑х – середине 1980‑х годов стремились попасть на работу именно в железнодорожные школы системы МПС. Причина была в том, что Свердловская железная дорога гарантировала педагогам жилье, а также два раза в год бесплатный билет по Свердловской железной дороге и один раз в год – по всем железным дорогам страны. Работа же в общеобразовательных школах и детских садах Министерства просвещения таких преимуществ не давала[1114]. Антрополог К. А. Маслинский на воспоминаниях учителей железнодорожных школ Оренбургской области показал также, что педагоги и воспитатели железнодорожных учебных заведений, наряду с другими работниками железной дороги, получали возможность пользоваться ведомственными поликлиниками и больницами[1115].

Для понимания «железнодорожной идентичности» педагогов Сургутской средней школы № 20 важен и еще один любопытный момент, связанный с личной жизнью учителей этой школы. Согласно воспоминаниям Р. В. Ибрагимовой, все четырнадцать первых учительниц этого общеобразовательного учреждения были женами рабочих и инженерно-технических работников Сургутского отделения Свердловской железной дороги[1116]. Столь примечательная ситуация сложилась потому, что поселок железнодорожников при станции Сургут был компактным территориальным образованием, отделенным от города внушительным расстоянием (около 15 километров), и был ориентирован исключительно на обслуживание местного железнодорожного хозяйства. Личные, семейные отношения, общение со школьниками – детьми железнодорожников, решение повседневных бытовых вопросов во взаимодействии с членами семей других железнодорожников в этом поселке бесконечно расширяли ведомственное пространство Свердловской железной дороги, порождая самоидентификацию отдельных педагогов именно с железной дорогой.

Ил. 30. Руководитель Сургутского отделения Свердловской железной дороги Ф. Ф. Афлятунов (сидит в центре в парадной форме) на торжественной линейке «Последний звонок», весна 1994 года. Источник: архив Сургутской средней школы № 20

Можно также согласиться с утверждением К. А. Маслинского о том, что наличие железнодорожного статуса на протяжении большей части советского периода ставило педагогов учебных заведений МПС в выгодное положение, дававшее им большую профессиональную автономию по отношению к коллегам, работавшим в городских школах[1117]. Применительно к школам и детсадам Свердловской железной дороги эта выгода, пожалуй, была еще большей, чем для железнодорожных школ Оренбургской области. К примеру, проверяющий центр – Отдел учебных заведений – для средней школы № 20 станции Сургут в конце 1970‑х годов находился в г. Свердловске на расстоянии 1200 километров. Эта удаленность обеспечивала педагогическому коллективу высокую степень самостоятельности в работе, которой не имели остальные учителя региона. Не случайно воспоминания бывших учителей железнодорожной средней школы № 20 г. Сургута Н. М. Зяблицевой и Л. И. Милютиной подчеркивали самостоятельный, творческий характер их работы, где даже школьные педсоветы проходили в свободной форме[1118].

По этой же причине учителя и воспитатели ведомственных учебных заведений Свердловской железной дороги мало контактировали с коллегами из школ и детских садов Министерства просвещения. Лишь в конце рассматриваемого периода по мере совершенствования системы школьного образования в г. Сургуте неизбежно возник вопрос об усилении контактов учителей железнодорожной и городских школ, но редкие попытки наладить такой контакт заканчивались порой неприятно для одной из сторон. Например, в конце 1980‑х годов, по воспоминаниям С. Г. Царегородцевой, пять учителей средней школы № 20 ст. Сургут были направлены школьным руководством на городскую августовскую конференцию. Однако, когда они прибыли на мероприятие, один из организаторов от городского отдела народного образования задал им вопрос: «Зачем вы приехали?» – пояснив, что под них не запланированы места в зале, что фактически вынудило учителей отправиться домой[1119].

Столь унизительная ситуация, безусловно, не способствовала желанию учителей железнодорожных школ активизировать подобные контакты в будущем. При этом, по словам С. Г. Царегородцевой, руководство Сургутского городского отдела народного образования относилось к ним в конце 1980‑х годов с некоторым пренебрежением, намекая на определенное превосходство школ Министерства просвещения над школами системы МПС[1120]. На наш взгляд, это было связано с тем, что в конце 1980‑х – начале 1990‑х годов на территории Югры многие сургутские городские школы, шефство над которыми осуществляли ведущие нефтегазовые и энергетические предприятия региона, оказались в более выгодном финансовом положении, чем школы МПС, что, по всей видимости, и определяло то их чувство превосходства, которое отразила в своих воспоминаниях С. Г. Царегородцева. Все эти факты позволяют нам утверждать, что в 1980‑х годах учебные заведения Свердловской железной дороги вполне осознавали свою ведомственность, принадлежность к системе, в которой у них было гораздо больше общего со школами станций юга Тюменской области и Свердловской области, чем с городскими и районными школами Югры.

Оборотной стороной получаемой таким образом свободы, однако, были и многочисленные нарушения в работе школ и детских садов МПС, выявляемые в 1950–1960‑х годах проверяющими инспекторами. Особенно это было характерно для деятельности детских садов Свердловской железной дороги, где на протяжении всего изучаемого периода фиксировались плохое ведение документации, отсутствие у заведующих планов работы, проявления грубости и антипедагогических действий к детям, невыполнение санитарных норм и предписаний, присвоение продуктов питания работниками, неправильный учет товарно-материальных ценностей и даже хищения денежных средств родителей[1121].

Тем не менее границы ведомственности между железнодорожными и городскими школами и дошкольными учреждениями были довольно условными. Они проявлялись прежде всего в разной системе управления, в финансово-материальных факторах и особенностях территориального расположения железнодорожных школ. Однако полное разделение было невозможным, в первую очередь из‑за единства решаемых задач и профессиональной солидарности самих педагогов. По словам С. Г. Царегородцевой, учителя железнодорожных и городских школ все равно общались между собой. Если в железнодорожной школе появлялась учительская вакансия, которую она не могла быстро закрыть своими силами, то школа могла обратиться к конкретному учителю из школ системы Министерства просвещения с просьбой помочь. В случае согласия гороно он мог работать какое-то время в железнодорожной школе по совместительству[1122]. Л. А. Кузнецова, работавшая учительницей физики в разные годы в учебных заведениях и одного и другого министерств, и вовсе не смогла вспомнить каких-либо существенных отличий между педагогами железнодорожных и городских школ[1123].

Кроме того, единое образовательное пространство не разрушалось еще и по той причине, что МПС отчетливо осознавало пределы своих прав в области руководства учебными заведениями. По словам бывшего начальника Сургутского отделения Свердловской железной дороги Ф. Ф. Афлятунова, МПС брало на себя обязанности преимущественно по организации работы учебных заведений, обеспечивало их зданиями, мебелью, учебниками и тетрадями, но в то же время не вмешивалось в само содержание обучения и воспитания[1124]. Тем самым формировалось взаимовыгодное сотрудничество двух ведомств.

Свертывание

Наконец, необходимо сказать и об особенностях ликвидации системы ведомственных учебных заведений на Свердловской железной дороге. По словам Ф. Ф. Афлятунова, в конце 1980‑х годов в стране резко усугубился кризис продовольственного снабжения населения. Южные отделения Свердловской железной дороги нашли выход в покупке совхозов, находившихся поблизости. Для Сургутского отделения Свердловской железной дороги такой вариант был неприемлем из‑за общей неразвитости сельхозпроизводства на Тюменском Севере. Афлятунов был вынужден принять решение стимулировать развитие садоводства и животноводства рабочими-железнодорожниками через закупку и продажу по бросовым ценам населению комбикормов и других необходимых для такой деятельности вещей. В результате этого на балконах в многоквартирных домах у многих граждан по утрам стали петь петухи, а при станциях и депо дороги появились свинарники, садовые товарищества и т. д., которые помогали в том числе обеспечивать питанием учащихся железнодорожной средней школы № 20 станции Сургут[1125].

Однако ситуация радикально не решалась. Система материального обеспечения нефтяников, газовиков и энергетиков оказалась более надежной, что породило желание вначале отдельных педагогов учебных заведений Свердловской железной дороги перейти на работу в городские школы[1126]. Затем последовали запросы коллективов железнодорожных школ принять их в систему Министерства образования. Так, 7 октября 1992 года решением Малого Совета Сургутского городского Совета народных депутатов XXI созыва № 195 «с целью сохранения социальной инфраструктуры города, учитывая неоднократные обращения педагогического коллектива, средняя школа № 20 была передана в муниципальную собственность»[1127]. В 1993 году по ходатайству депутата А. В. Попова и администрации школы здание детского сада, принадлежавшее СМП-330, было передано школе № 20 как филиал[1128].

По мнению С. Г. Царегородцевой, все это происходило из‑за того, что МПС в условиях общесоюзного социально-экономического кризиса попросту стало невыгодно содержать на своем балансе учебные заведения[1129]. Однако, по словам Ф. Ф. Афлятунова, руководство Сургутского отделения Свердловской железной дороги выступало против данного решения, считая, что разрушение единого железнодорожного хозяйства приведет к множеству негативных последствий. По его мнению, подлинной причиной свертывания ведомственных школ и детсадов МПС была новая государственная политика в сфере образования[1130]. Так или иначе, изменившиеся условия (законодательство и требования рынка) сделали неактуальной идею содержания любой организацией или предприятием на своем балансе непрофильных, финансово затратных активов. Единственное исключение составляли профессионально-технические и высшие учебные заведения железной дороги, которые решали задачу подготовки кадров для отрасли, поэтому продолжили свое существование и в постсоветское время.

***

Таким образом, Свердловская железная дорога во второй половине XX века имела достаточно развитую сеть школьных и дошкольных учреждений. Причины ее формирования были связаны с особенностями производственной деятельности МПС, наличием сотен и тысяч железнодорожных станций и разъездов, необходимость обеспечения бесперебойной работы которых требовала закрепления на местах кадров железнодорожников, а следовательно, и обеспечения их семей детскими садами и школами. Это было естественным шагом в развитии государственного централизованного хозяйства, где железным дорогам исторически отводилась особая роль.

По своей организационной структуре управление железнодорожными школами и детскими садами мало отличалось от управления учебными заведениями Министерства просвещения. Однако их нахождение в системе другого, непрофильного министерства, безусловно, создавало определенные рамки ведомственности, которые обосновывались двумя основными факторами: территориальной оторванностью учебных заведений МПС от остальных школ, а также экономическим стимулированием, то есть необходимостью создания дополнительных льгот учителям, согласившимся работать в образовательных организациях дошкольного и школьного образования на удаленных станциях и разъездах. В результате была создана своя обособленная структура учебных заведений, которая развивалась в соответствии с территориальными потребностями и производственными задачами МПС. Особенно это было выражено в системе детского дошкольного образования.

Границы ведомственности ощущались учителями железнодорожных школ и детских садов Свердловской железной дороги в связи с наличием у них независимой системы распределения кадров педагогов, повышения их квалификации (проведения самостоятельных методических совещаний и педагогических чтений) и ориентацией на обучение детей железнодорожников. Последнее обстоятельство было важным в практике повседневной работы детских дошкольных учреждений железной дороги. Учителя и воспитатели образовательных организаций МПС из‑за территориальной удаленности управлявших ими отделов учебных заведений обладали также большей самостоятельностью и свободой в профессиональной деятельности. Эти ведомственные границы (железнодорожные/городские учебные заведения) отчасти осознавались и с другой стороны, то есть городскими школами Министерства просвещения, в первую очередь в тех случаях, когда железнодорожные станции располагались относительно недалеко от развитой сети образовательных организаций основного министерства. Причем отдельные работники общеобразовательных школ г. Сургута в конце рассматриваемого периода ощущали свое превосходство перед коллегами из железнодорожной школы.

Вместе с тем данные факторы (территориальный и экономический), способствовавшие созданию ведомственных учебных заведений МПС, не были постоянными. По мере развития городов и иных населенных пунктов в Советском Союзе две системы образования нередко вступали в соприкосновение, вследствие чего между ними неоднократно происходил обмен активами – учащимися, учителями и школьными помещениями в соответствии с ведомственными интересами, а также с принципом целесообразности (обмен школами для удобства управления ими), где МПС предпочитало отказываться от руководства непрофильными структурами там, где имелась такая возможность. Поэтому к образовательным организациям, находившимся на балансе Министерства путей сообщения, вполне оправданно применять термин «вынужденная ведомственность», а основным принципом функционирования такой сети был принцип целесообразности.

Отсутствию строгих ведомственных границ учебных заведений двух министерств способствовало единство выполняемых задач по образованию и воспитанию подрастающего поколения, где МПС работало в соответствии с постановлениями и предписаниями Министерства просвещения. Этому же содействовала и профессиональная солидарность учителей и воспитателей, которые в советской провинции сами искали контакты друг с другом для реализации общих педагогических установок. На рубеже 1980–1990‑х годов в новых экономических условиях, вызванных кризисом государственной и централизованной системы управления народным хозяйством и становлением рыночных отношений, началась постепенная ликвидация системы общеобразовательных и детских дошкольных учебных заведений МПС, ставших дорогостоящим бременем для непрофильного министерства.

Эти слова принадлежали специалистам НИИ музееведения в методической брошюре, изданной к Всесоюзному совещанию народных музеев в 1965 году. Пока профессионалы размышляли над тем, при каких условиях могут появиться общественные (народные)[1136] музеи, как их работу привести в соответствие с музейными стандартами, тысячи советских граждан разного возраста и социального положения, вопреки всем методическим рекомендациям и инструкциям, увлеченно делали выставки, открывали красные уголки, комнаты боевой и трудовой славы и при открытии торжественно именовали их музеями.

Масштаб[1137] и скорость распространения низовой музеефикации были зафиксированы в передовицах газеты «Правда» в 1974 и 1978 годах, в которых обсуждались достижения и проблемы общественных музеев, особенно заводских[1138]. Это был сигнал для всех вовлеченных в процесс создания и работы музея: ведомственные музеи на общественных началах[1139] находятся под пристальным вниманием. Такие музеи должны были создаваться по общественной инициативе (ветеранов, сотрудников и др.), демонстрировать достижения в развитии своего отраслевого ведомства (обороны, здравоохранения, образования, путей сообщения, внутренних дел и т. д.), научных и общественных организаций (профсоюзов, партий, обществ), сохранять общее корпоративное прошлое и пропагандировать политику партии и правительства. Однако большинство подобных музеев официально не регистрировалось, не имело определенного юридического статуса[1140], содержалось за счет организаций[1141] и зависело от личного отношения к ним дирекции. После распада СССР и перехода к рыночной экономике часть этих музеев исчезла[1142]. Другая часть перешла в разряд корпоративных, которые работали на имидж, индивидуальность бренда компании[1143], сохранив при этом свою позднесоветскую специфику: созданные в качестве инициативы «снизу», они балансировали между ведомственными, корпоративными интересами и интересами «общественности».

Кто и как представлял эти интересы в 1960–1980‑х годах? Как они отражались на работе музея и предприятия? Какие традиционные музейные функции и роли выполняли сотрудники музеев, а какие изобретали в условиях специфики работы своего предприятия и работы на нем? Как выстраивалось взаимодействие, с одной стороны, с руководством предприятия и ведомства, а с другой – с ветеранами, краеведами, посетителями и рядовыми сотрудниками организации? В этой главе мы попытаемся ответить на эти вопросы с помощью инструментов музейной антропологии[1144] на примере ведомственных общественных музеев Перми 1960–1980‑х годов, а именно Музея истории Пермского машиностроительного завода им. В. И. Ленина. Выбранный исследовательский инструментарий основан на изучении музейного социума и сообществ, сотрудников и посетителей, их мотиваций, моделей поведения и практик, на исследовании организационной культуры музея, миссии и ценностях, которые музей транслирует.

Специалисты обратили внимание на общественные музеи как одну из форм краеведческого движения, когда в их работе стали массово участвовать люди, не обладавшие специальными знаниями[1145]. Общественные музеи без особых бюрократических препятствий открывались там, где еще не было государственных музеев: в районных центрах, городах-новостройках, в сельской местности[1146]. Некоторые историки, архивисты, сотрудники государственных музеев отмечали серьезную опасность: любители собирали и хранили невероятное количество ценных документов, но не знали, как с этим обращаться[1147]. Другие видели в этом важное свидетельство растущего массового интереса советских людей к историко-культурному наследию, к проблемам охраны памятников истории, культуры и природы[1148]. Так или иначе, но благодаря именно этой низовой музеефикации сохранившиеся до наших дней общественные музеи сегодня выступают в качестве хранителей научно-технического опыта и индустриального наследия, а также потенциальных узлов памяти в меморативном ландшафте не только малых[1149], но и больших городов. Их экспозиционная, собирательская, культурно-просветительская деятельность представлена в разнообразной методической и научно-исследовательской литературе: начиная с рекомендаций, как создать общественный музей, строить экспозицию, вести учет и хранение, работать с посетителями, заканчивая диссертациями и монографиями, в которых рассматриваются предпосылки зарождения и развития сети общественных музеев в разных регионах, их нормативно-правовая база, типология, направления деятельности, фонды, функции и т. д.[1150] При этом ракурсе виден масштаб феномена, но не всегда понятно, как были устроены такие маленькие музеи по отдельности, какие сети и связи выстраивали внутри организаций, с другими музеями, властями и т. д.

Пермь – крупный индустриальный город, в котором на протяжении всего советского периода предприятия военно-промышленного комплекса и их директора выступали весомой политической и социально-экономической силой. Пермский машиностроительный завод им. В. И. Ленина (сегодня ПАО «Мотовилихинские заводы») – один из промышленных гигантов, находившихся в ведении Министерства оборонной промышленности СССР. Он располагался в Мотовилихе, старейшем районе Перми, который застраивался благодаря усилиям заводского начальства. В 1920–1930‑х годах вместе с ведомственным жильем возводились обслуживающие предприятия – фабрика-кухня, баня-прачечная, поликлиника, гостиница, гараж. В 1963 году был построен Дворец культуры им. В. И. Ленина, а в 1965–1966 годах – стадион «Молот». В 1976 году открылся Музей истории Пермского машиностроительного завода[1151]. Это был не единственный общественный музей в районе, кроме него работали Музей истории комсомола Мотовилихи, Музей рабкора. В 1985 году музею, первому и единственному на тот момент в городе, было присвоено звание «народный». Сегодня музей имеет корпоративный статус и принадлежит ПАО «Мотовилихинские заводы»[1152], но фактически работает как общедоступная городская музейная площадка.

Во второй половине XX века в Перми и Пермской области сформировался особый музейный ландшафт, в котором видимым было присутствие разнообразных общественных музеев: от школьного музея защитников полуострова Ханко до музеев истории района, университета, заводов[1153]. Первые общественные музеи в Перми, появившись во второй половине 1950‑х годов, стали модельными для других регионов[1154]. Так, в 1955 году от имени общественного совета Пермского областного краеведческого музея было написано обращение с призывом поддержать создание общественных музеев. С 1959 года в Пермской области началась работа по организации народных музеев при методической поддержке Пермского краеведческого музея, разработано положение о народных музеях Пермской области[1155]. Коллегия Министерства культуры РСФСР, оценив пермский опыт, издала специальное постановление, в котором рекомендовала всем управлениям культуры изучить и использовать опыт организации народных музеев[1156].

В 1965 и 1978 годах Министерством культуры СССР были утверждены типовые положения о народном музее/музее, работающем на общественных началах. В них не прописывалась специфика отдельных видов музея, поэтому руководители предприятий и общественники самостоятельно определяли, каким они хотят видеть заводской музей, а музейные методисты затем, погружаясь в реальный опыт создания заводских музеев, переводили его в пошаговую инструкцию для всех, кто только задумывался об этом. Обширная «нормативная» литература по ведомственным общественным музеям, в основном при предприятиях, позволяет представить и существовавший опыт создания, работы музеев, и представления методистов о границах музейной «нормы», а архив небольшого заводского музея с разнообразными материалами о деятельности музея и его сотрудников – увидеть работу ведомственного общественного музея на микроуровне.

В методических инструкциях отмечалось, что любой народный/общественный музей открывается по инициативе общественности. На практике в основе такой инициативы нередко лежал идеологический призыв «сверху» и готовность общественников поддержать его. В годы оттепели общественные (народные) музеи стали частью кампании по усилению роли общественности в строительстве коммунизма[1157]. Вектор движения был обозначен новой Третьей программой КПСС, принятой на XXII съезде партии в 1961 году. Наряду с самодеятельными общественными организациями (советы пенсионеров/ветеранов, женские советы, домовые комитеты, народные дружины, общество охраны природы и др.), выполнявшими преимущественно функции социального контроля, общественные (народные) музеи работали с коллективной идентичностью:

Тематика, сюжеты, герои новых самодеятельных музеев определялись юбилейными и мемориальными туристическими кампаниями: юбилеи Великой Октябрьской социалистической революции, 100-летие со дня рождения В. И. Ленина, Всесоюзные смотры музеев, посвященные юбилеям образования СССР, Всесоюзная экспедиция пионеров и школьников (1956–1964), Всесоюзный поход комсомольцев и молодежи по местам революционной, боевой и трудовой славы Коммунистической партии и советского народа (1965–1987) и т. д.[1159] В этот коллективный процесс познания истории были вовлечены самые разные возрастные, социальные, профессиональные группы, СМИ, общественные организации и независимые «любители». Через юбилейные кампании власти поддерживали свою легитимность, а через низовую музеефикацию отдельные граждане выражали свою заинтересованность в изучении и сохранении прошлого для поколений, которые не до конца осознают значимость исторических событий.

Видение себя в такой музейной роли было характерно для представителей старшего поколения, игравших ключевую роль в создании общественных музеев. В методической литературе создание любого, и заводского в частности, музея начиналось с появления небольшой инициативной группы из старых производственников, ветеранов труда и войны[1160]. Благодаря пенсионной реформе 1956 года пожилых людей поощряли участвовать в общественных кампаниях, трудиться на общественных началах, приближая наступление коммунизма. В последующие десятилетия это были тысячи советских пенсионеров, представителей советской интеллигенции, чей личный и профессиональный опыт был востребован в многочисленных общественных организациях[1161], в том числе в общественных музеях. В музеях актив ветеранов включался в передачу «славных традиций» молодому поколению. Они участвовали в создании музея, организации его работы, вели экскурсии, передавали в фонды свои документы и предметы.

История музея на Пермском машиностроительном заводе им. В. И. Ленина также начинается с общественной инициативы:

Хотя разговоры о возможности открытия заводского музея велись еще в 1960‑х годах[1163], общественная инициатива ветеранов была поддержана только после выхода постановления бюро Пермского горкома КПСС в феврале 1976 года, которое обязывало парткомы, комитеты профсоюзов и хозяйственных руководителей предприятий в срок до 7 ноября 1976 года принять меры к созданию музеев заводов и организаций[1164].

В созданный для этих целей Совет музея, своеобразную рабочую группу, вошли главные специалисты завода, начальники цехов и производств, секретари партийных организаций подразделений завода. Председателем Совета музея был назначен заместитель директора завода по металлургии И. Е. Косматенко. Рабочая группа работала в составе отдела научно-технической информации по утвержденному на полгода вперед плану по организации и созданию музея, решая вопросы от разработки тематико-экспозиционного плана до обеспечения музея канцтоварами, магнитофоном, киноустановкой[1165]. На должность директора музея был предложен начальник планово-экономического отдела, который в это же время по семейным обстоятельствам попросил предоставить ему работу с нормированным рабочим днем. Так, директором музея стал 62-летний М. В. Ротфельд, проработавший после окончания Московского института стали и сплавов на заводе более тридцати лет в разных должностях (начальником металлургического цеха, планово-экономического отдела) и возглавлявший музей до 1997 года. Вокруг него собрались заводские ветераны, которые активно включились в сбор материалов для музея. Они работали в архиве завода, областном краеведческом музее и библиотеке, в местных и столичных архивах[1166].

Ил. 31. Директор музея М. В. Ротфельд проводит экскурсию по музею, 1980‑е годы. Источник: Музей истории ПАО «Мотовилихинские заводы»

В методической литературе собирательская работа и комплектование фондов определялись как основная деятельность музея и еще одна важная составляющая его открытия. Организаторы музея использовали разные каналы распространения информации о нем и о кампании по сбору экспонатов: через заводское радио, газету, педагогические коллективы, общественные организации учреждений и предприятий района, в выступлениях на собраниях, совещаниях и конференциях. Они предлагали включиться в его создание и оказать соответствующую помощь.

Музей Пермского машиностроительного завода пополнял свои фонды из нескольких источников, в первую очередь за счет администрации завода: все образцы продукции, макеты, почетные грамоты, все возможные награды поступали в музей по приказу директора, в том числе часть документов была передана во второй половине 1980‑х годов первым (секретным) отделом[1167]. Необходимо учитывать, что ведомственные музеи при предприятиях ВПК действовали в соответствии с инструкцией о порядке подготовки и открытия экспозиций музеев и выставок, утвержденной начальником Главного управления по охране государственных тайн в печати при Совете министров СССР (1974). По ней определялись регламент и перечень того, что можно показывать в экспозиции и с разрешения каких органов. Если это касалось открытий, изобретений, научно-исследовательских и конструкторских работ, имеющих военное значение, такие сведения запрещались к показу. Имея серьезные ограничения в сборе материалов для экспозиции, сотрудники восполняли это поиском разрешенной к показу продукции. Так, в 1982 году председатель Совета музея отправил запросы на все киностудии СССР в поисках 76‑миллиметровой полковой пушки ОБ-25, которую производил завод в годы войны, а на киностудиях она использовалась в качестве реквизита[1168]. Однако основное комплектование фондов шло через заводчан, ветеранов и их потомков. Как вспоминала одна из сотрудниц музея: «Вообще заводчане заинтересованно помогали нам, сотрудникам музея, в поиске материалов. Так, фонды пополнили кусок рельса, обнаруженный механиком цеха № 50 М. Рахимовым. На нем – клеймо заводов Демидова. Снаряды времен войны принесли в музей рабочие, обнаружив их в шихте»[1169]. Фонды музея пополнялись и из семейных архивов: «П. С. Рагозин бережно сохранил и принес в музей серебряную медаль „За усердие“, которой был награжден его отец в числе мастеров и рабочих. Е. Ф. Акулов нашел печать казначейства Пермских пушечных заводов случайно, в огороде (!)»[1170]. Космонавт Г. М. Стрекалов, сын мотовилихинского рабочего, подарил музею свои перчатки, в которых он совершил свой третий полет в космос[1171]. Сотрудники обращались к жителям района со страниц заводской газеты с призывом найти у себя в семейных архивах те или иные сведения, предметы[1172].

Сотрудники ведомственных музеев на общественных началах фактически брали на хранение то, что не принимали крупные архивы и музеи. Туда стекались разные предметы и документы, регистрация которых в маленьких музеях была номинальной и особо не контролировалась. С одной стороны, фонды общественных музеев состояли из однотипных музейных экспонатов: грамот и благодарностей, памятных знаков, знамен и кубков, спортивных наград, мандатов участников партийных конференций, сувениров, стенных газет, листовок, «молний», связанных с трудовыми успехами, и т. д. С другой – туда поступали документы личного происхождения («массовые исторические источники», принадлежавшие «рядовым» гражданам, «вторичный материал о фондообразователях», не представлявший ценности для многих архивов), что позволяло расширить возможности документирования исторического процесса и социального быта[1173]. Собирательскую деятельность общественных музеев можно соотнести с позднесоветским массовым краеведческим движением и ростом интереса к локальной, семейной истории, домашним архивам и передаче их на хранение в музеи, архивы, библиотеки. Это было время переосмысления роли свидетельств простого человека, которое осуществляли как профессиональное историческое сообщество, так и многочисленные любители[1174]. В качестве примера работы с таким автобиографическим массовым материалом заводских музеев можно привести книгу «Первостроители Уралмаша как перформативный проект. Конструирование заводской идентичности», изданную в 2021 году. Коллектив авторов, работавший с локальной заводской памятью и идентичностью, выявил и описал значимые идентификации для уралмашевцев на основе музейного фонда первостроителей Уралмашзавода (к моменту издания книги фонд передали на хранение в областной архив). В него вошло более ста автобиографических текстов – ответы на вопросы музейной анкеты, которую сотрудники Музея истории Уралмашзавода начали собирать в 1967 году[1175].

Последним условием для открытия музея специалисты называли помещение и оборудование, обеспечивающие сохранность и показ собранных коллекций. Выбор места для Музея истории Пермского машиностроительного завода стал определяющим для понимания организаторами специфики его работы в позднесоветские годы. В этой специфике можно увидеть и особенности подхода к заводским музеям в целом, и отличия от предыдущих музейных инициатив на предприятии.

На Пермском орудийном заводе, как тогда именовался машиностроительный завод, первый музей возник еще 1921 году и должен был обучать работников основам профессионального дела на примере бракованных вещей с производства всех цехов и отделов, а также рассказывать про историю артиллерийского дела на заводе с 1864 года. Создатель производственного артиллерийского музея, заведующий полигоном А. С. Васильев видел в этом музее большой учебный потенциал «для будущих научно-образованных слесарей, токарей и мастеров и др. спецов по металлу и дереву» и призывал руководство завода поддержать музей средствами и помещением, которое бы располагалось исключительно на территории завода: «Музей должен быть при заводе. Иначе он своего назначения не выполнит, а выброшенный с территории завода оторвется от него и захиреет»[1176]. В 1935 году при поддержке директора завода П. К. Премудрова и на основе решения IV технической конференции у Васильева появился шанс создать полноценный технический музей при заводе как «хранилище технического опыта истории как самого завода, так и производства имеющихся достижений, его перспектив»[1177]. Но через пару лет директор завода был арестован, в 1938 году расстрелян, а музей и его создатель больше не упоминались в заводских документах.

Если в 1920‑х годах музей при заводе представлялся исключительно на заводской территории, то в 1970-x годах главным условием открытия музея стало его размещение за пределами завода, в доступном для заводчан микрорайоне. Музей изначально задумывался не столько техническим или корпоративным, по истории предприятия, сколько историко-краеведческим, с акцентом на истории Мотовилихи, заводском районе города Перми. Поиск подходящего помещения для музея шел разными путями. Одним из рассматриваемых предложений, сделанных директором завода В. Н. Лебедевым, был вариант расселения жильцов первого этажа ведомственного многоквартирного дома в Рабочем поселке. Но после ревизии существовавших пространств были обнаружены не используемые по назначению помещения во Дворце культуры им. В. И. Ленина, который десятилетием раньше выстроил завод. Таким образом, открытие заводского музея в декабре 1976 года вне территории предприятия стало еще одним шагом по развитию социальной и культурной инфраструктуры района.

Кроме того, музей и его сотрудники не ограничивались экспозиционными площадями и включались в активистскую коммеморативную деятельность в городе, принимали участие в размещении на территории района знаковых для истории завода экспонатов: пушки, изготовленной на заводе, мемориала памяти заводчан – героев фронта и тыла и т. д. Такая активная позиция сотрудников заводского музея совместно со столичными скульпторами в освоении городского пространства вызывала иногда раздражение, обвинения в ведомственности со стороны разных общественных сил:

Разве может появиться на площади или улице – общих для всех горожан – какая-либо «местная», ведомственная скульптура? – справедливо замечает в своем письме ветеран труда Г. В. Рочев… Что это? Отголоски этакой своеобразной ведомственности? Или гипноз авторитетов? В редакционной почте немало писем о том, что у нас в Перми не стало еще правилом широкое обсуждение проектных предложений по памятникам, которым стоять века. Называют неудачной, по мнению многих, монумент «Скорбящая» на воинском кладбище в Разгуляе. Немало критики и по мемориалу в Рабочем поселке: многие недоумевают по поводу композиции главной фигуры, расположения в низине плит с именами павших, Вечного огня, незаметного даже для мимо проходящих. И вот теперь еще один из «необсужденных» монументов…[1178]

Эта дискуссия развернулась в конце 1986-го – 1987 году по поводу установки памятника – пятиметровой фигуры рабочего с развернутым знаменем, призывающего к борьбе за власть Советов, в исполнении московского скульптора В. М. Клыкова и архитектора В. И. Снегирева. Их авторству принадлежало уже несколько памятников на территории Перми, один из них – в Мотовилихе – так и не был завершен[1179].

О чем и для кого рассказывает заводской музей

За 1970–1980‑е годы музей дважды открывал новую экспозицию. В 1976 году в районном Дворце культуры экспозиция строилась собственными силами, а в 1988 году – в новом помещении, с экспозицией под открытым небом, рядом с проходной завода при участии художников Московского комбината декоративно-прикладного искусства[1180]. Опыт открытия первой экспозиции, вероятно, был учтен при создании второй. В 1976 году на финальном этапе сдачи новой экспозиции оказалось, что музей не готов: «Музея не получилось. В лучшем виде организованный склад экспонатов, плакатов и другой атрибутики». Членам совета пришлось принять решение перенести открытие на месяц: «Нам надо самокритично, с позиций посетителей, оценить как общую планировку, так и содержание стендов и другой информации. Посетителю должен быть представлен стержень идеи, а не частности, за которыми он забудет, где был. <…> На первом этапе нас захлестнуло желание показать как можно больше, особенно на это уповали те, кто передавал материал. Это ошибка по причине отсутствия опыта и определенной спешки…»[1181]

Ил. 32. Экспозиция в ДК Ленина, начало 1980‑х годов. Источник: Музей истории ПАО «Мотовилихинские заводы»

Ил. 33. Экспозиция в новом здании, конец 1980‑х годов. Источник: Музей истории ПАО «Мотовилихинские заводы»

Сохранившиеся в фондах музея материалы позволяют восстановить разную степень и форму участия заводских специалистов и начальников в подготовке открытия музея. Судя по заметкам заводской газеты и воспоминаниям, работники одного цеха делали ремонт внутри здания, работники другого цеха – местную подсветку, работники третьего цеха отливали решетки для ограды, крыльцо и вход в музей выполнял еще один цех, благоустройство экспозиции под открытым небом – другой и т. д.[1182] Сотрудники публично благодарили всех участников подготовки на страницах заводской газеты, однако за этими благодарностями скрывались конфликты, разбирательства, невыполненные обязательства, затягивание сроков сдачи, с которыми работники музея сталкивались и в текущей деятельности[1183]. В критической ситуации заводская газета могла стать инструментом выяснения отношений[1184]. Причины конфликтных ситуаций были разными, но чаще зависели от наличия или отсутствия личного контроля со стороны директора завода.

Какая история/истории закладывались в экспозицию заводского музея? На первый взгляд, ведомственные общественные музеи мало отличались друг от друга из‑за однотипности коллекций и экспозиций. Но в музейных методических рекомендациях заводам предоставлялось право самостоятельно строить и рассказывать историю предприятия, опираясь на общеисторическую канву создания и развития Советского государства с упоминанием особой роли партии в развитии завода[1185]. Другое отношение у специалистов сформировалось к «настоящему» предприятий, отраженному в экспозиции. Видение настоящего воплощалось в следовании конкретным тематическим шаблонам.

Дата основания предприятия, как точка отсчета, была ключевой в выстраивании музейной экспозиции и создании опоры для формирования заводской коллективной идентичности. За первые двадцать лет существования музея благодаря поискам его сотрудников в столичных и региональных архивах историю завода удалось официально удлинить более чем на сто лет. При этом дата основания завода была «плавающей». В 1963 году праздновалось 100-летие Пермского машиностроительного завода, и уже тогда возникали предложения вести его отсчет не с 1863 года, когда был заложен сталепушечный завод, а с даты основания (1736) Мотовилихинского медеплавильного завода, закрытого в середине XIX века из‑за истощения медных рудников. Однако вместо 1986 года празднование 250-летия завода прошло в 1988 году вместе с открытием новой экспозиции музея[1186]. По каким причинам запланированный юбилей сместился с 1986 на 1988 год, пока неизвестно, вероятно, не последнюю роль сыграла нерешенная ситуация с переездом музея и открытием новой экспозиции. Так, история завода на один юбилейный год отсчитывалась не с закладки, а момента пуска медеплавильного завода в 1738 году. И только в 1996 году прошло празднование «настоящего» юбилея[1187].

Удлинение истории предприятия вписывалось в общий ретроспективный поворот, который советская интеллигенция проживала в 1960–1970‑х годах[1188]. Позднесоветское увлечение прошлым воплощалось в разных формах, в том числе в буме низовых инициатив по изучению и сохранению локальной, дореволюционной истории. Интерес к медеплавильному производству как первооснове всего «пермского» прозвучал еще в дискуссиях о дате основания города Перми десятилетием ранее. В дискуссии столкнулись две позиции: профессиональная, позитивистская, представленная ректором университета Ф. С. Горовым, и мифотворческая, представленная журналистом Б. Н. Назаровским. Она отсылала к чувству собственного достоинства пермяков, которые хотели бы вести свое происхождение от уральских мастеровых, а не императорских чиновников[1189]. Победил лагерь тех, кто поддерживал дату появления города с основания Егошихинского медеплавильного завода.

Итак, если дореволюционный период заводской истории менялся за счет собственных музейных поисков в архивах и отсылок к новым источникам конструирования заводских «корней», то советский период пересматривался под воздействием внешних факторов и глобальных перемен в стране. В эпоху гласности в новой экспозиции появился сюжет, связанный с судьбой директора завода в годы реконструкции П. К. Премудровым и другими 64 работниками завода, репрессированными в годы сталинизма. Этот блок подкреплялся рекомендациями конференции «Совершенствование форм и методов работы общественных музеев в свете решений XIX партийной конференции» от 23 мая 1989 года, в которых предлагалось отразить в экспозиции курс КПСС, направленный на перестройку социально-экономической и общественной жизни, оперативно использовать полученную информацию, в том числе освещать в экспозиции конкретные материалы жертв репрессий, их судьбы[1190]. Сотрудники музея тогда же представили новые экспозиционные стенды ветеранам для обсуждения: «С горечью и состраданием вспоминали ветераны о невинно пострадавших заводчанах, называли тех, чьи имена еще не занесены в скорбный список. Единодушно решили сделать все, чтобы восстановить имена всех невинно пострадавших»[1191].

Экспонирование настоящего и его музеефикация предполагали показ бесконфликтной современности, достижений научно-технического прогресса, демонстрацию мирной продукции, результатов решения социальных проблем. Музей истории Пермского машиностроительного завода демонстрировал в экспозиции музея гарпунную пушку, товары народного потребления в виде кранов-смесителей для душевых и ванных, пружин и рессор к автомобилям «Волга М-21» и «Москвич», инструментов, огнетушителей, детских игрушек и т. д. Но, по мнению методистов, все заводские музеи, за редким исключением, не справлялись с показом темы рационального природопользования и охраны окружающей среды[1192], одним из глобальных вопросов, к обсуждению которых СССР подключился в период внешнеполитической разрядки.

В методической литературе предельно четко описывалось, при участии кого создается ведомственный музей на общественных началах, что собирает и хранит музей, как и что показывает. Но всегда оставался открытым вопрос – а для кого он работает? Статистика посещения музея, встречающаяся на страницах заводской газеты, свидетельствует о популярности музея: «За прошедшие 10 лет музей посетило 100 000 человек, проведено более 3000 экскурсий»[1193]. В отличие от государственных музеев, видевших в заботе о коллекциях и их изучении свою главную задачу, общественные музеи были гораздо ближе и доступнее разным аудиториям.

Основной аудиторией заводского музея считались заводчане. На музеи организаций накладывались корпоративные обязательства по интеграции музейными средствами новоиспеченных заводчан в трудовой коллектив: «Бережно сохраняемая история трудового коллектива помогает каждому глубже почувствовать личную причастность к его делам, полнее осознать ответственность перед товарищами, социалистическим обществом»[1194]. Трудовые коллективы – основной заказчик ведомственного общественного музея, имеющий свободное время, достаточно высокий уровень жизни, чье мнение учитывалось в создании или корректировке новой экспозиции[1195].

Таким образом, ведомственные общественные музеи были вовлечены в разработку гражданской обрядности по формированию профессиональной идентичности. Появление профессиональных праздников (День учителя, День энергетика и др.), чествование трудовых династий, посвящение в профессию, получение первой зарплаты, проводы на пенсию, торжественная выдача «трудовых паспортов», подведение итогов социалистического соревнования, чествование победителей конкурсов профессионального мастерства[1196] вписывались, с одной стороны, еще в хрущевскую антирелигиозную кампанию[1197], направленную на замену религиозной гражданской обрядностью, с другой – должны были нащупать новый мобилизационный ресурс, который мог бы перезапустить отношение к труду, поднять привлекательность рабочих профессий.

Обращение к истории и прошлому предприятия играло в решении этой задачи большую роль. Методическая литература делала особый упор на использовании революционных символов, на необходимости обращения к страницам революционной истории края, предприятия, что должно было вызывать чувство гордости и стремление подражать героям. Сотрудники музея Пермского машиностроительного завода искали направления и форматы, в которых могли бы «оказывать воздействие на умы и сердца людей, в исторических документах, ценных реликвиях наглядно раскрывать героические дела заводчан, их высокие нравственные качества»[1198]. Поддержание семейных трудовых традиций шло через запись в «Золотой книге трудовых династий завода», куда вписывались семьи работников, трудившихся на заводе в несколько поколений с 1963 года. Процесс вхождения в рабочий коллектив сопровождался вручением в музее пропусков, партийных билетов. Сохранение связи между поколениями воплощалось в многочисленных встречах, экскурсиях с ветеранами и т. д.

Другой большой и значимой для музея аудиторией были учащиеся школ, района, заводского техникума, студенты. Сотрудники, судя по музейным документам, придерживались дифференцированного подхода в работе с детьми и подростками: использовали приемы цитирования, реконструкции, форму беседы, объяснения. Вместе с содержанием сотрудники объясняли такие понятия, как экспозиция, макет, экспонат, трудовая династия, и не забывали дисциплинировать: знакомили с правилами поведения в музее. Через рассказ об экспозиции старшеклассники узнавали про заводские профессии. Был ли заводской музей научно-техническим? Музей истории завода им. В. И. Ленина ориентировался на демонстрацию продукции в динамике, а не на оборудование и процесс, в ходе которого она была сделана. Как отмечал М. Ротфельд, первый директор музея: «…Для общения подростков с техникой в нашей стране развита сеть УПК – учебно-производственных комбинатов, где после соответствующей подготовки подросток допускается к управлению станком. А в музеях экспонаты руками трогать нельзя»[1199].

К числу музейных аудиторий также относились ветераны и краеведы, профессиональное музейное сообщество[1200] и туристы[1201]. Масштаб и разнообразие работы с аудиторией в общественном музее видится иным, если помнить, что в них обычно работало не больше двух-трех человек. Вокруг музея формировались и разные активы (сообщества): ветеранский, краеведческий, педагогический и др. У каждого из них был свой интерес в музее и понимание того, как он может им помочь: начиная с передачи на хранение семейных архивов, краеведческих поисков и заканчивая проведением внеклассных мероприятий для школьников.

***

Возникнув как результат разнообразных идеологических кампаний, ведомственный музей на общественных началах представлял сложный механизм балансирования между общественностью, инициировавшей создание музея, и предприятием, к основной деятельности которого музеи не относились. Состояние и положение музея зависели от многих факторов, в том числе контроля со стороны директора, понимания нужд и интересов музея и его работников, запросов посетителей.

В общественном музее работали сотрудники предприятия, не имевшие представлений о специфике музейной работы. Поэтому они осваивали новые роли и приобретали неизвестные им ранее профессиональные навыки: вели учет, организовывали хранение, проводили экскурсии, создавали выставки. Для чиновников и музейных специалистов общественные музеи скорее ассоциировались с любительством, самодеятельностью, чем со сферой профессиональной музейной деятельности, особенно в области хранения и учета, которые либо вообще не велись в общественном музее, либо велись нерегулярно[1202].

Несмотря на существование определенных стандартов и правил ведения музейной деятельности, они были всего лишь рекомендациями для сотрудников ведомственных общественных музеев, что позволяло им выстраивать историю завода в разных вариациях и изобретать новые музейные традиции и обряды. С их помощью сотрудники наполняли конструкции «новый человек», «строитель коммунизма» очень конкретными маркерами профессиональной и локальной идентичности заводчанина, жителя заводского района. Сложно понять, насколько ведомства, в ведении которых находились заводы, были заинтересованы в появлении таких музеев. Однако сами предприятия использовали их для формирования корпоративной культуры[1203].

Ведомственные музеи исторического профиля – открытие позднесоветской эпохи[1204]. Такие музеи актуализировали локальные идентичности, романтизировали предприятие и мифологизировали его историю, героизировали его работников независимо от занимаемых должностей. Будучи заводскими «витринами», они хранили память о больших и маленьких достижениях и собирали вокруг себя тех, кто готов был присоединиться к конструированию локальных историй и идентичностей, связанных с прошлым завода и района.

Изучение проблематики имиджа власти в СССР является актуальным трендом современных гуманитарных разработок. Отечественными исследователями изучаются конструкты образа «советского лидера», формируемые прессой и системой пропаганды 1920–1930‑х годов[1205]. Помимо позитивного имиджа власти, в современной отечественной и зарубежной историографии исследуется образ внутреннего «врага», фиксируемый в советском информационном пространстве 1920–1940‑х годов (плакатах, художественных фильмах и т. д.)[1206]. Применительно к хрущевскому периоду, в рамках которого произошли существенные модернизационные подвижки в практиках «властвования» и презентации лидера, разрабатывается проблематика имиджа власти[1207]. Существенно ограничивает исследовательскую позицию понимание «власти» как реализации практик управления исключительно политической элиты. Образы руководителей, занятых в управлении отраслей и предприятий народного хозяйства, получили рассмотрение в единичных публикациях[1208].

В советских печатных СМИ, наряду с позитивным освещением деятельности советских хозяйственных руководителей, использовались также понятия, обозначающие неизжитые негативные явления: карьеризм, бюрократизм, ведомственность, местничество, протекционизм, семейственность и т. п. Случаи, когда работник советского или хозяйственного аппарата управления больше заботился не о государственных интересах, а об интересах своего ведомства или своей местности, трактовались как ведомственность и местничество. Ведомственность и местничество рассматривались как специфические формы проявления карьеризма и бюрократизма, противостоящие социалистическому характеру системы управления. В дальнейшем феномен ведомственности, понимаемый как действия органов отраслевого управления (отраслевых министерств и ведомств), связанные с преувеличением узковедомственных интересов в ущерб общегосударственным[1209], стал представляться одним из существенных базовых компонентов/изъянов советской социально-экономической системы, обусловившей ее нарастающую экономическую неэффективность.

Обращение к контенту такого специфического источника, как журнал «Крокодил» за 1953–1964 годы, позволяет выявить особенности конструирования образов хозяйственных руководителей различного уровня в контексте ведомственной структуры советской социально-экономической модели. В русле редакционной политики «Крокодила» данный феномен имплицитно рассматривался скорее как необходимая производная от социалистической (плановой) социально-экономической системы, априорно прогрессивной и нуждающейся лишь в некоторых частных корректировках, не затрагивающих ее основы. В данном ракурсе журнальный контент «Крокодила» был направлен на подтверждение правильности партийно-государственного курса паллиативного реформирования сложившейся в послевоенный период административно-командной системы управления с целью повышения ее эффективности. Инструментами сатирического дискурса отражались реально существовавшие проблемы неэффективного использования экономического потенциала страны и подвергались критике существующие управленческие практики. Рассмотрение проблем советской экономической модели на страницах «Крокодила» происходило в русле демонстрации конкретных примеров из деятельности функционирующих работников хозяйственного аппарата управления.

Выбор хронологических рамок исследования – 1953–1964 годы – обусловлен двумя факторами. Во-первых, современные исследователи отмечают, что в середине 1950‑х годов произошла смена экономической модели опережения на модель затухания, что проявилось в отказе от больших целей развития, переходе к целеполаганию от достигнутого (с 1956 года), с последующим перерождением системы государственного планирования в систему торга за распределение ресурсов между различными группами влияния; а также в отказе от целостного развития единой экономической системы сначала (1957) в пользу территориальной экономической раздробленности (совнархозов). В данном контексте корректировка политико-экономического курса не могла не привести к изменениям в имидже советского руководителя. Во-вторых, модернизационные трансформации и векторность экономического реформирования в хрущевский период повлияли на черты образа управленца, конструируемого на страницах «Крокодила». Когнитивные возможности модернизационного подхода позволили при интерпретации полученных результатов рассматривать эволюцию образа советского руководителя в контексте транзита к послесталинской, умеренно авторитарной модели развития, выявить дискурсивные практики и медийные инструменты преодоления факторов, снижающих ее эффективность (некомпетентность, коррупция, злоупотребления властью), прежде всего на региональном и местном уровнях. В качестве метода исследования в работе использован контент-анализ. Источник обрабатывался методом фронтальной выборки. Общий источниковый объем определяется 432 номерами журнала, изданными за двенадцать лет.

Имидж хозяйственного руководителя представлен в журнале в разных жанрах (фельетон, карикатура, письмо, ответ на критику). Образный ряд советских управленцев формировался как под воздействием идеологических и пропагандистских клише, так и в соответствии с восприятием его журналистами и читателями. В результате анализа источников была разработана модель количественно-качественного анализа, позволяющая фиксировать отрицательные черты имиджа хозяйственных руководителей. Были выделены определенные группы-направления, включающие в себя более частные девиантные проявления. Первая группа включает в себя практики руководства, снижающие эффективность работы предприятия или наносящие ущерб хозяйству (государству) (бесхозяйственность, очковтирательство, бюрократизм, ведомственность). Сам термин «ведомственность» не фигурировал на страницах издания. Но, исходя из определения данной дефиниции, предполагающего преувеличение узковедомственных интересов в ущерб общегосударственным, можно говорить о том, что частные проявления ведомственного феномена попадали в сферу внимания журнала в контексте рассмотрения практик необоснованного расширения штатов, в сюжетах о зданиях социальных учреждений, занятых предприятиями, и пр. Важно отметить и тот факт, что в контексте отдельных сюжетов «Крокодила» – фельетонов, заметок, карикатур, где показаны практики излишнего администрирования, – достаточно сложно определить, является ли объектом критики ведомственный феномен или бюрократизм. Понятие «бюрократизм» может рассматриваться не только как стиль управления, но и как концентрация в своекорыстных целях реальных рычагов власти в руках работников специализированного аппарата[1210]. Исходя из некоторой схожести данных дефиниций, их проявления фиксировались в рамках одной группы. Вторая группа объединяет практики использования руководителем своего служебного положения в корыстных целях (взятки, самообеспечение за счет предприятия, хищение государственной собственности). В третью группу включены отрицательные профессиональные характеристики управленца и негативные проявления по отношению к подчиненным (некомпетентность, непрофессиональность, грубое, хамское обращение, безалаберное, халатное отношение к обязанностям по управлению коллективом, допускающее нарушения подчиненными дисциплинарных норм, и пр.).

В соответствии с выделенными группами характеристик был предпринят анализ элементов негативного имиджа представителей хозяйственного руководства различного уровня: местного, регионального, центрального. Руководство местного уровня – директора предприятий, подразделений и т. п., региональный уровень представлен краевыми и областными хозяйственными управленцами. Центральное руководство – представителями хозяйственных министерств, Госплана, ВСНХ.

Результаты предпринятого анализа материалов журнала «Крокодил» хрущевского периода позволяют прийти к выводу, что негативный имидж хозяйственных руководителей (вне зависимости от уровня) конструировался преимущественно путем критики их деятельности как наносящей ущерб хозяйству (государству). В ряду характеристик данной группы (бесхозяйственность, бюрократизм, очковтирательство) количественно превалировали первые две девиации (см. табл. 6).

Местные хозяйственные руководители предприятий городской инфраструктуры значительно чаще, чем управленцы других уровней, критиковались за различные проявления бесхозяйственности (около 67% от общего количества сюжетов данной группы). На страницах «Крокодила» публиковались заметки и фельетоны, касающиеся использования директорами предприятий дорогостоящего оборудования не по назначению, расходования излишних государственных средств и т. п. В качестве примеров можно привести сюжеты «Крокодила», повествующие о деятельности закарпатской артели «Мебельпром», изготавливающей мебельный клей из творога[1211], о руководителях центральной базы «Главкурортторга», закупающих товар, не пользующийся спросом у отдыхающих[1212], и пр. Управленцы регионального уровня, как правило, упрекались в бесполезных тратах на командировочные и транспортные нужды, совершаемых за счет государства[1213]. В публикациях конца 1950‑х – начала 1960‑х годов в ряду проявлений бесхозяйственности гораздо чаще, чем ранее, фигурировали сюжеты о сверхнормативных товарных запасах, в существовании которых обвинялись в первую очередь руководители предприятий и фабрик.

Табл. 6. Количественное распределение сюжетов, конструирующих отрицательный имидж хозяйственных руководителей на страницах журнала «Крокодил» за 1953–1964 годы, ед. в год

Ил. 34. Бюрократический надуванчик. Автор: М. Черемных. Источник: Крокодил. 1962. № 15. С. 1

Хозяйственные руководители центрального уровня зачастую обвинялись в принятии нерациональных решений: в результате бесхозяйственного отношения Министерства путей сообщения терялся и портился груз на железной дороге, спецзаказы министров на изготовление мебели отнимали время у работников мебельных фабрик и пр.[1214]

Так, например, в открытом письме «Крокодила», адресованном начальнику Главного управления «Главзападнефтедобыча» Министерства нефтяной промышленности СССР тов. В. А. Амияну, поводом для критики стал факт сдачи главком (по приказу В. А. Амияна) пригодного для работы оборудования в металлолом[1215]. В ряде публикаций издания адресатами критики выступали ВСНХ[1216] и руководители Госплана (заместитель начальника Госплана РСФСР Я. Е. Чадаев)[1217].

В очковтирательстве – приписках и иных манипуляциях с отчетными показателями – преимущественно обвинялись местные хозяйственные управленцы (около 81% от общего количества сюжетов данной группы). В качестве примеров данной девиантной практики можно привести сюжеты издания о руководстве строительно-монтажного треста № 1 Амурского совнархоза, которое «дважды включало в свои победные отчеты одни и те же невыполненные работы», руководстве треста «Прокопьевскшахтострой», исказившем отчет о выполненном плане почти на миллион рублей, и др.[1218] Сюжетов, посвященных практикам приписок, совершаемых региональными управленцами, было сравнительно немного на страницах издания (около 19%).

Наряду с разбором реальных фактов приписок, на страницах «Крокодила» публиковались карикатуры и фельетоны, в которых конструировался собирательный образ «очковтирателя»[1219].

Образы хозяйственных управленцев дискредитировало излишнее администрирование – бюрократизм, а также ведомственность. Практики ведомственности проявлялись в необоснованном расширении штатов предприятий и учреждений[1220]. В бюрократизме, как правило, «уличались» местные, реже региональные хозяйственные руководители. Примеры бюрократического отношения проявлялись в затягивании работ[1221]. Длинные очереди в приемных, бесконечные сроки рассмотрения жалоб, многочасовые заседания и т. п. являлись темой многочисленных сатирических произведений и карикатур «Крокодила»[1222], хотя большая часть данных сюжетов и носила обезличенный характер. Означенная форма «безотносительной критики» позволяла указать на существование проблемных полей в практиках управления, не обвиняя конкретных руководителей в причастности к данным нарушениям.

В большинстве сюжетов, обличающих хозяйственных руководителей в деятельности, наносящей ущерб хозяйству (бесхозяйственности, бюрократизме, очковтирательстве), чаще всего использовался один и тот же прием – приведение впечатляющих цифр, отражающих потери государства. В ряде случаев приводились конкретные цифры ущерба: «Завоз 150 тысяч кубометров балластного песка из Асбеста на строительство Омской железнодорожной линии (1700 км) обошелся в 37 млн руб.»[1223] Значительно чаще конкретные данные заменялись указанием примерного порядка исчисляемых потерь: «Портятся не десятки литров, а центнеры молока», «Прикрываясь статьей устава, они безнаказанно могут пускать на ветер миллионы народных рублей»[1224].

Немаловажно отметить, что критика на страницах «Крокодила» всех означенных явлений (бесхозяйственность, бюрократизм, очковтирательство) не носила системного характера. Вне зависимости от масштабности рассматриваемого события в качестве виновного определялся конкретный управленец – как правило, местный, реже региональный хозяйственный руководитель, «ответственный» за причиненный государству ущерб.

Корыстное использование служебного положения

В текстах «Крокодила», посвященных корыстной деятельности хозяйственного руководства, связанной с использованием служебного положения (взятки, хищения, самообеспечение за счет предприятий), также фигурировали управленцы местного уровня (см. табл. 6). Случаи взяточничества немногочисленны и в основном связаны с натуральными подношениями (мебель, билеты в театр, телевизоры и пр.)[1225].

В сатирической зарисовке «Двенадцать стульев» практика взяточничества рассматривалась в рамках сюжета о ревизии на мебельном комбинате: «Очень рад вас видеть! – сказал директор и предложил гостю стул. Ревизор продолжал стоять. <…> Директор расщедрился на шесть стульев. Ревизор слегка улыбнулся. <…> Сошлись на дюжине. С доставкой на дом за счет комбината…»[1226] Гораздо чаще на страницах издания рассматривались случаи «самообеспечения» управленцев за счет предприятий – строительство домов и отделка кабинетов за казенный счет, использование в личных целях служебных машин и пр. Сюжеты, посвященные данным девиациям, достаточно многочисленны, в качестве примера можно привести заметку о Б. Г. Капустине – управляющем госстройтрестом № 1 в Вильнюсе, который оборудовал квартиру и починил персональную машину за счет государства[1227].

Ил. 35. – Вот, товарищ ревизор, отчет о нашей работе… – Хорошо, я учту его содержание. Автор: А. Баженова. Источник: Крокодил. 1954. № 7. С. 5

В ряде сюжетов теневые схемы управленцев не конкретизировались, а только подразумевались. Примером такой пресуппозиции являлись публикуемые в журнале выдержки из текстов актов и объяснительных хозяйственных руководителей: «Недостача по лососине произошла ввиду того, что лососина по своей природе рыба жирная, из которой самопроизвольно выделяется жир»[1228]. Также в качестве примера можно привести стихотворение Л. Галкина «Не пойман, но вор!»:

Мы знаем его! Он живет по соседству, И часто мы слышим такой разговор: – Ворует, наверно: живет не по средствам. Да что тут поделать: не пойман – не вор! Жена его – в шубе из меха куницы, Сам важно и чинно в «Победе» рулит. Бобровая шапка сверкает, искрится. Известно, на воре и шапка горит! В отделе снабжения нашего треста работает. Вырвался там на простор. Все ясно: нашел себе теплое место, Но, как говорится, Не пойман – не вор! <…> Откуда взялися и домик и дача! Конечно, казенные денежки плачут! Не пойман – не вор! И мошенник беспечно живет припеваючи и без забот. Не пойман – не вор! Это вором, конечно, Такая пословица пущена в ход! За жуликов следует взяться построже, Пусть слышится чаще другой разговор: – Не пойман! Ну что же, поймать мы поможем! Не пойман, но жулик! Не пойман, но вор![1229]

В данном сатирическом произведении не указывалось на нарушения конкретных руководителей, но контекст изложения формировал отрицательный образ местных хозяйственных управленцев. В их негативном имидже были акцентированы проявления морально-этических личностных деформаций, наличие которых являлось неотъемлемым условием на пути к более «тяжким» девиациям – казнокрадству, хищениям, обману государства.

Приводимые на страницах «Крокодила» случаи корыстной деятельности хозяйственных управленцев регионального уровня единичны. Как правило, она была связана с выездом представителей управленцев областного уровня в регионы, где они «не занимаются своими прямыми обязанностями», а «загорают за казенный счет»[1230] либо отправляются на охоту, используя служебные машины и даже санитарный самолет[1231].

Ил. 36. Сколько раз я вам вдалбливал, что я не против критики! Автор: А. Цветков. Источник: Крокодил. 1962. № 28. С. 5

Профессиональные деформации, негативное отношение к подчиненным

Такие черты имиджа хозяйственных управленцев, как негативные практики руководства подчиненными, реализовывались в критике на страницах «Крокодила» грубости «хозяйственников», а также халатного, безответственного отношения к деятельности сотрудников. Грубость, проявляющаяся в хамстве, рукоприкладстве, чаще являлась элементом негативного имиджа местных руководителей (около 90% от общего количества сюжетов данной группы).

Ярким примером хама-управленца являлся главный инженер Пискарев – герой сюжета «Вместо доброго утра», который «сделал грубость нормой своего поведения», отпуская в адрес сотрудников «длиннейшую очередь из своего зоологического набора»: «Неучи! Бронтозавры! Распеку! Разгоню!»[1232] Хозяйственных руководителей регионального и центрального уровня критиковали преимущественно за «недосмотр» за подведомственными организациями и сотрудниками (лояльное отношение к бракоделам и расхитителям, низкие требования к уровню профессионализма нижестоящих управленцев).

Негативный имидж «хозяйственника» дополнялся личностными деформациями. Значительное внимание уделялось некомпетентности управленцев, проявляющейся в глупости, несоответствии должности, нежелании учиться. Данные негативные черты, как правило, были присущи хозяйственным руководителям местного, реже регионального уровня. На страницах журнала приводились многочисленные «ляпы», допущенные руководителями при составлении приказов и распоряжений[1233]. Хозяйственные управленцы центрального уровня реже «уличаются» в некорректности при составлении приказов и распоряжений. Примером такого курьеза был случай получения мурманскими рыбаками приказа из Министерства промышленности продовольственных товаров «О плане заготовок волоса на 1954 г.»[1234].

Конструирование имиджа хозяйственного руководителя осуществлялось путем негативного определения его нравственных качеств. В большей степени это относилось к образам местных управленцев. В сатирических рассказах и стихах, помещенных на страницах «Крокодила», воспроизводился собирательный образ местного хозяйственного руководителя, специфической чертой которого являлась двуличность – внешняя порядочность, маскирующая личностные деформации. В рассказе Ю. Арбатова «Ревизия» был изображен нелицеприятный портрет Ивана Капитоновича – директора «одного довольно крупного магазина, расположенного на главной улице областного центра». Убежденность директора в том, что «от трудов праведных не наживешь палат каменных», характеризовала его как человека «фальшивого», «скользкого», «темного», не достойного стать мужем простой колхозницы Татьяны Курносенковой, которой он сначала показался «человеком самостоятельным»[1235].

Важно отметить, что девиантные проявления данной группы не являлись приоритетным объектом критики журнала, более пристальное внимание на страницах которого уделялось обличению практик управления, наносящих ущерб государству.

Специфика конструирования и эволюция имиджа хозяйственника

На основании результатов предпринятого качественно-количественного анализа материалов журнала «Крокодил» можно сделать выводы о специфике конструирования и эволюции имиджа хозяйственника в рамках выделенного периода.

Нередко субъектами критики «хозяйственников» выступали представители центральной власти. В журнале приводились цитаты из выступлений А. И. Микояна, Н. С. Хрущева[1236]. Часто на первую страницу журнала выносились цитаты из речей делегатов на съездах партии. Так, например, в одном из номеров 1956 года на первой странице было помещено адресованное «хозяйственникам» замечание Ф. Р. Козлова (делегата ХХ съезда КПСС):

Все еще плохо выполняется решение июльского Пленума ЦК КПСС о специализации предприятий. В качестве примера можно привести завод полиграфических машин, который выпускает полиграфические машины, токарные станки, стабилизаторы напряжения, станки для часовой промышленности, электронные машины и сотни тысяч амбарных замков[1237].

Речь в данной цитате шла о необходимости повышения эффективности промышленного производства путем углубления специализации предприятий и их широкого кооперирования. В материалах ХХ съезда КПСС приводился конкретный пример комбайновой промышленности, в которой тогда создавалось несколько специализированных заводов по производству массовых стандартных деталей комбайнов, а производство зерновых комбайнов «Сталинец-8» организовывалось по принципу агрегатного производства[1238].

На страницах журнала создавался позитивный образ представителя высших органов власти СССР, проявляющих заботу о государственных интересах. Так, депутат Н. И. Смирнов на сессии Верховного Совета СССР рассказал о том, что

…в Ленинграде имеется 101 проектно-изыскательская организация. Полезные организации! Они составляют проекты для Приморья и Читы, Иркутска и Красноярска, Кемерова и Новосибирска. Проектанты, конечно, часто ездят на «место действия». И расходуют на эти поездки до 50 миллионов рублей в год. Потому что опять-таки расстояния! И в Ленинграде задумались: нельзя ли подсократить эти расстояния? Стоит поразмыслить об этом и москвичам[1239].

Слова депутата имели явно сатирический смысл, поскольку под «полезными организациями» им понималось нечто противоположное – не отличавшиеся эффективностью ведомственные структуры, напрасно расходовавшие государственные средства. Вынесенные на страницы издания цитаты из выступлений депутатов Верховного Совета СССР были призваны обозначать «правильные» стратегии управленцев, соответствующие курсу экономической политики в стране: «Каждый депутат, выступающий по бюджету, в своей речи обязательно упомянет три простых слова: „план“, „бережливость“, „качество“… Произнесенные с высокой трибуны Верховного Совета, они звучат как призыв для тех, кто идет вперед, они звучат как предостережение для тех, кто отстает»[1240]. Включение таких цитат в журнальный контент подчеркивало тематическую направленность данных номеров, отвечало актуальной повестке официального партийно-государственного дискурса, реализуемого в том числе и средствами сатирического издания.

Максимальное количество негативных характеристик образа хозяйственного руководства фиксировалось в период 1953–1957 годов (см. табл. 6). Типичной практикой периода являлась адресная критика «Крокодилом» деятельности руководителей министерств (открытые письма, стенограммы)[1241]. В конце 1950‑х – начале 1960‑х годов количество критических замечаний «Крокодила» в адрес хозяйственных управленцев снизилось.

Своеобразным маркером выступал карикатурный сюжет, вынесенный на обложку журнала «Крокодил» (1957. № 28), где писатель с увеличительным стеклом склонился над миниатюрной фигурой гневно кричащего управленца, многократно увеличив его изображение. Иллюстрацию сопровождал текст: «Есть еще писатели, которые в своих произведениях преувеличивают частные недостатки, доводя их до уродливых обобщений»[1242].

Требование «Не обобщать!» реализовалось в последующем снижении критики хозяйственных руководителей (поменялась тональность критических замечаний, уменьшилось их количество). Более выраженно тренд снижения критики проявился в отношении хозяйственных руководителей центрального уровня. В журналах конца 1950‑х – начала 1960‑х годов снизилось количество открытых писем министрам, замечания стали не столь существенными. Снижение остроты критики руководителей министерств проявилось и в курьезной смене адресантов. Так, например, автором открытого письма членам коллегии Министерства путей сообщения выступал хлебный щит (деталь товарного вагона)[1243], а критиком деятельности Министерства транспортного строительства – сазан, который отмечал, что «кой-кому следовало бы дать здо-о-о-ро-вого леща»[1244]. В 1960‑х годах на страницах «Крокодила» публиковались беседы и интервью с представителями центрального хозяйственного руководства, в которых они занимали положение не объектов, а субъектов критики[1245].

Конструируемый на страницах издания в конце 1950‑х – начале 1960‑х годов имидж региональных и местных хозяйственных управленцев также становился менее отрицательным, что было отражением «оптимистического» видения со стороны власти первых результатов совнархозовской реформы. Данная тенденция проявилась в снижении уровня ответственности управленцев за брак и неэффективную работу предприятий. В качестве виновных в плохой работе хозяйственных организаций выступали подчиненные, проверяющие инстанции, отрывающие руководителей от работы, и даже библиотекари. В заметке «Крокодила», посвященной обсуждению бюджета на VI сессии Верховного Совета СССР, редакция не без сожаления замечала, что «слова „план“, „бережливость“, „качество“» коснулись не всех:

А кто виноват? Скажу прямо: обычный библиотекарь, рядовой заведующий читальным залом! Ну что стоило ему взять за ручку, например, директора Бакинского электромеханического завода Кандилова, подвести к газетной подшивке и сказать ему: – Дорогой товарищ! Не откажите в любезности и соблаговолите, пожалуйста, ознакомиться с докладом товарища Гарбузова на третьей сессии Верховного Совета в октябре прошлого года. В нем имеется, простите, критика в ваш уважаемый адрес. Электродвигатели вашего завода обходятся государству – увы! – в полтора раза дороже, чем такие же двигатели эстонского завода. Сделай это библиотекарь в свое время, прошлогодняя критика, возможно, дошла бы до работников бакинского завода, и они бы сейчас не ахали и не охали[1246] .

Табл. 7. Количественное распределение сюжетов, конструирующих положительный имидж хозяйственных руководителей на страницах журнала «Крокодил» за 1953–1964 годы, ед. в год

В журналах издания увеличивалось количество сюжетов, где руководители предприятий осознавали свои ошибки, исправлялись и помогали исправиться другим. Так, например, в одном из номеров 1960 года был помещен рассказ «Как Федя стал знаменитым», в котором страдающий алкоголизмом токарь Федя Востриков «под благотворным воздействием» начальника цеха перевоспитывался, становился передовиком[1247]. Специфика сценарного конструирования имиджа хозяйственного управленца рубежа 1950–1960‑х годов достаточно точно была подмечена в одном из сюжетов «Крокодила». В сатирическом очерке М. Гениной «Краткое пособие для написания пьес и сценариев на современную тему» приводилось описание типичных сюжетов и действующих лиц, одним из которых являлся «директор завода (фабрики) <…> В прошлом сознательный, ныне бессознательный и даже отрицательный. <…> В погоне за славой и процентами подает в совнархоз (область) неверные сводки. Противится явно гениальным проектам (изобретениям, рацпредложениям) положительного героя. <…> Посрамлен общезаводским <…> собранием. После чего осознает свои ошибки»[1248].

Несмотря на произошедшее в 1960‑х годах некоторое снижение остроты критики, конструируемый имидж представителей руководства хозяйственных подразделений (особенно местного уровня) был далек от идеала, определяясь через достаточно негативные деятельностные практики и личностные проявления.

Положительный имидж хозяйственного руководителя

Представлен на страницах «Крокодила» и положительный образ хозяйственного руководителя, хотя сюжетов, посвященных его рассмотрению, было значительно меньше (см. табл. 7).

Среди образов положительных руководителей чаще фигурировали управленцы местного уровня (около пятидесяти фрагментов), реже центрального и регионального (шестнадцать и шесть фрагментов соответственно). Данное количественное соотношение отражало общую закономерность более пристального внимания журнала к местному руководству.

Презентуемый на страницах издания образ положительного хозяйственного руководителя местного уровня отличался внешней простотой и непритязательностью: «ничем не примечательный гражданин с зеленой папкой подмышкой»[1249], «скромный человек небольшого роста»[1250]. Черты характера были прописаны более детально: «серьезен, горяч, энергичен и напорист»[1251], в то же время непримирим к любым проявлениям лицемерия и ханжества: «Он этих пузырей надувных не любит, если заметит, такую накачку даст, что клочья полетят!»[1252] Положительные черты образа были усилены описанием биографии и заслуг героя, не последнее место среди которых занимало военное прошлое руководителя[1253], наличие наград[1254]. Важной характеристикой хорошего хозяйственного управленца был профессионализм. Радение руководителя за успешность предприятия проявлялось в его тесном взаимодействии с коллективом: директор предприятия спускался в цеха, общался с коллективом и т. п. Порой на страницах издания профессионализм и небезразличное отношение руководителя к работе определялись в эпическом ключе: «Имя его хорошо известно среди специалистов того дела, которому он отдал себя всего целиком, без остатка»[1255].

Образы «хороших» хозяйственных руководителей центрального и регионального уровня не прописывались с портретной детальностью. Положительность их имиджа проявлялась в принятии решений и запуске предприятий, повышающих эффективность работы отрасли[1256], справедливых санкциях в отношении расхитителей государственной собственности и предприятий-бракоделов[1257], награждении отличившихся работников[1258].

Конструирование на страницах издания образа положительного руководителя зачастую осуществлялось с использованием приема антитезы. «Хороший» хозяйственный руководитель противопоставлялся фигурам нерадивых управленцев, с которыми он вступал в «борьбу», преследуя не корыстные цели, а радея за благополучие предприятия. В этом смысле в материалах «Крокодила» находила отражение общая тенденция советского гуманитарного дискурса 1930–1950‑х годов, в русле которой различные формы экстремума (борьба, противостояние, преодоление) имели положительные коннотации, трактуясь как нормы советского бытия и маркируя «правильный» путь развития[1259].

Как правило, означенное «противостояние» разворачивалось между руководителями разных уровней. Статистически более частым фрагментом была «борьба» местных руководителей с бюрократами регионального уровня. Данная практика реализовывалась в письмах и жалобах «героев» в различные инстанции, с требованием выполнить обязательства, дать дорогу проектам и «урезонить» «бессовестных поставщиков» и равнодушный «бумажный люд» с их «пустыми обещаниями, фальшивыми посулами и клятвами»[1260].

Идея противостояния воспроизводилась и на уровне «руководитель – общественность». В текстах фельетонов вскрывалась ошибочность суждений граждан, порочащих «хороших» хозяйственных руководителей. В фельетоне В. Надеина «Ядовитая авторучка» инженер Осокин, жалующийся на начальство, оказывался мстительным «кляузником»[1261]. В рассказе Б. Данелия «Дело не в шляпе» Д. Грипасов – предполагаемый хапуга-тунеядец, по мнению общественности живший на нетрудовые доходы, оказывался «передовиком, общественником, хорошим семьянином», руководителем бригады коммунистического труда[1262]. Данная тенденция более рельефно читалась в изданиях начала 1960‑х годов, контрастируя с текстами «Крокодила» 1950‑х годов, в которых обличающий начальство «глас народа» был инструментом, позволяющим вскрыть истинное лицо «разложившегося» хозяйственного управленца.

Необходимость преодоления «хорошим» хозяйственным руководителем бюрократических проволочек накладывала отпечаток на эффективность работы управляемой им организации. Далеко не всегда герой мог похвастаться блестящей работой предприятия, наградами и премиями. В ряде случаев приходилось констатировать потери либо говорить об успехах лишь в сослагательном наклонении: «Мы получили бы продукции на триста пятьдесят тысяч рублей!»[1263] На страницах издания приводились примеры и очень эффективных управленцев. Как правило, это были руководители не среднестатистических предприятий, а заводов-гигантов, «известных далеко за пределами Советского Союза» и принимающих «гостей со всего мира». Характерно, что презентация успешного руководителя полностью реализовывалась через деятельность предприятия – доходы, техника, проекты, а описание характерных черт и личностных проявлений героя ограничивалось «обаятельной улыбкой»[1264]. Усеченность личностной презентации являлась примером проявления отмеченных ранее черт в конструируемом имидже положительного хозяйственного управленца – непритязательности и полной погруженности в деятельность предприятия. Сущностно, такое личностное проявление описывало эталон жизнедеятельностной стратегии не только хозяйственного руководителя, но вообще советского человека.

***

Советская сатира, в пределах официально установленных политико-идеологических границ, соблюдала выверенный баланс в освещении социально-экономических реалий. Образ «хозяйственника», воспроизводимый на страницах «Крокодила», был отражением тенденций и процессов экономического реформирования и административно-управленческих реорганизаций хрущевского периода: 1) нормативных представлений об облике советского руководителя, с имманентно присущими ему высокими деловыми и моральными качествами; 2) совокупности эмпирических данных, свидетельствующих о наличии девиаций от норматива в среде реально существующих управленцев.

В сатирически-критическом ракурсе внимание читателей фокусировалось на образах местных хозяйственных управленцев, приводилась мысль о том, что именно они в большей степени, чем руководители центрального и регионального уровня, были «ответственны» за экономические издержки и девиации хрущевского периода. В целом конструируемый на страницах «Крокодила» имидж «хозяйственника» аккумулировал негативные черты и практики, в «проработке» которых была в большей степени заинтересована власть. Поэтому в образе управленца были в основном акцентированы девиации, наносящие вред государству, – бесхозяйственность, бюрократизм, очковтирательство, а негативные проявления управленцев в отношении подчиненных, а также личностные деформации были показаны не столь масштабно.

Представленные в журнальном контенте «Крокодила» такие негативные явления, как карьеризм, бюрократизм, ведомственность, местничество, протекционизм, семейственность и т. п., свидетельствовали о присутствии в официальном советском медийном пространстве и общественном мнении понимания существования данной проблемы. Репрезентация сюжетов, многочисленных фактов, подтверждающих наличие негативных результатов ведомственной деятельности конкретных управленцев, на страницах издания коррелировалась с проводимой в хрущевский период чередой реформаций и реорганизаций в пределах существующей экономической системы. Дискурсивное отражение феномена ведомственности в сатирическом ракурсе происходило на эмпирическом уровне, а само это явление объяснялось субъективными ошибками, недоработками в практике управления, которые было возможно преодолеть в русле не подвергавшейся критическому осмыслению советской модели развития.