Дело шло к вечеру. В день, когда Эстер Уайлдинг ехала домой по прибрежной дороге, свет был болезненно-золотистым. С тех пор как ее сестра бесследно исчезла в море, прошел год.

Стоял март, для острова — пограничное время, когда менялся характер приливов. Свежий морской бриз гулял среди эвкалиптов. Рожденные летом тюленята уже охотились самостоятельно. Черные лебеди начинали устраивать гнезда для зимних выводков. В марте созвездие Лебедя стоит низко над горизонтом, при дневном свете его не видно. Эстер переключила скорость, нога теперь давила на педаль не так сильно: Эстер смотрела на позолоченные солнцем мелкие волны. Аура любила это время года больше других. В детстве она называла его «золотое пограничье». Эстер вспомнила восхищенный голос сестры: «Слушай, Старри: можно войти в море — и наши тела поплывут между тем, что вверху, и тем, что внизу. В такое время завеса между мирами истончается и любая твоя мечта может сбыться». В глазах Ауры появлялся озорной блеск. Эстер, не в силах сдержаться, принималась протестовать: нет никакой завесы, ведь существует только один мир — наш; почему бы Ауре не признать этот факт? «Мой юный профессор, — обязательно отвечала ей Аура, крутя запястьями так, что стукались друг о друга деревянные браслеты, — в один прекрасный день я отыщу мечтателя даже в тебе».

Порыв ветра, влетевшего в опущенное окошко, принес с собой смесь ароматов. Вот он, запах дома. Эвкалипт, соль, дым костра. Эстер отвернулась, словно не желая вдыхать запахи. Совсем рядом сверкало бирюзовое море; в мелкой волне ритмично изгибались бурые водоросли, волны набегали на белый песок и снова отступали. «Наши тела, наши тела». Эстер вцепилась в руль. Дорога пошла на подъем; в отдалении показались как на ладони семь гранитных валунов, поросших ярко-оранжевым лишайником и водорослями. Напевая: «…тела, наши тела», Аура кружится на мелководье, пальцы водорослей хватают ее за лодыжки. Эстер дернула коленом. Прикусила большой палец. Ощутив вкус крови, сжала кулак большим пальцем внутрь и раздраженно вздохнула.

В последний год Эстер жила на западном побережье, словно в добровольном изгнании. Древняя река, ливневые леса — край забвения, но ведь за забвением она туда и отправилась. Там не было никаких воспоминаний, за исключением тех, которые она сама создавала и воссоздавала каждый день. На западной оконечности острова, на краю земли, Эстер обрела место, где можно дышать. Но стоило ей утром выехать на перекресток, где грунтовая дорога упиралась в шоссе, а редеющий ливневый лес сменялся сухими пастбищами, как сердце у нее сжалось. Даже когда в пикап через вентиляцию начал проникать свежий запах прибрежных эвкалиптов, свободнее не задышалось.

Весь день Эстер казалось, что она покинула собственное тело и смотрит на себя, сидящую за рулем машины, со стороны. Эту прибрежную дорогу она запомнила лет в пятнадцать: Аура, которой в ту пору уже исполнилось восемнадцать, учила ее водить машину. Рука Эстер переключала скорости, ноги нажимали на педали; она снова видела, как вписывается в поворот, а за поворотом — скала с эвкалиптом, на ветке дерева висят качели. Вот она, опустив плечи, со стуком проезжает по невысокому мосту, а вот откидывается на спинку сиденья, высматривая парусные лодки в оставшихся после прилива озерцах, где на берегах переливаются розовые ракушки и зеленые водоросли. Подается вперед, если впереди неожиданный подъем, и не так сильно давит на газ перед очередным спуском, скрытым за изгибом дороги.

Именно так они всегда и возвращались. Вместе. Окна опущены, соленый ветер в лицо. Пол пикапа усыпан фантиками от чупа-чупсов и папиросной бумагой от самокруток Ауры. На приборной доске выложены в ряд ракушки и шишки банксии. Из магнитолы громко поют Стиви Никс, Дженис Джоплин, Мелани Сафка. Сердце Эстер то сжималось, то расширялось от благоговейного восторга перед старшей сестрой, которая сидела рядом с ней.

Эстер прибавила скорость; ее пугала собственная детская неспособность принять тот факт, что море, ветер, деревья и звезды могут существовать без Ауры. И все же. Неукротимые волны накатывали на берег. В топких озерцах плескались черные лебеди. Семь валунов стояли плечом к плечу, глубоко, словно тайну, храня тепло дневного солнца. Душа сопротивлялась, но тело помнило дорогу домой. Туда, где она до сих пор оставалась младшей сестрой Ауры Уайлдинг.

Одолевая последний подъем, Эстер неприязненно взглянула на скульптуру, которая стояла почти у обочины, недалеко от моря: растрепанная женщина в бикини улыбалась, положив руки на бедра. Обе ноги женщины ниже колен были вмурованы в изображавший море камень, снабженный табличкой с крикливым приглашением: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В БИНАЛОНГ-БЕЙ!» Скульптура, которая встречала и провожала приезжих, была здесь, сколько Эстер себя помнила. В отрочестве у нее случались приступы клаустрофобии, и при виде «Девушки из Биналонг-Бей», ее прихваченной морозом улыбки, волос, бикини и ног, навечно скованных каменным морем, у Эстер потели ладони и неприятно перехватывало дыхание.

Эстер мучилась каждый раз при встрече со скульптурой; все изменилось, когда Аура начала учить ее водить пикап.

— А я знаю, как эта девица может тебя развеселить, — сказала как-то сидевшая за рулем Аура.

Эстер покачала головой. Насупилась. Аура искоса взглянула на нее и вздернула бровь; плечи сестры заливало полуденное солнце.

— А я все-таки знаю. И докажу. Прямо сейчас.

Когда они проезжали мимо скульптуры, Аура опустила окошко и вскинула руку, сжимавшую воображаемый меч.

— Сестры Тюленья Шкура и Лебяжий Пух! Шела и Ала! — нараспев прокричала она. — Взмахните мечом, возвысьте голос! — Ветер унес ее смех вдаль. — Ну же, Старри, теперь твоя очередь.

Эстер еще крепче вцепилась в руль. Она сейчас ведет машину, как когда-то Аура. Руки держат руль, как сжимали его руки сестры. В зеркале заднего вида уменьшается «Девушка из Биналонг-Бей».

Когда до мыса и Солт-Бей оставалось совсем немного, голова у Эстер начала гудеть. Адское похмелье, с которым она проснулась утром и которое пыталась победить парацетамолом, снова пошло в атаку. Эстер была в пути уже семь часов, включая вынужденные остановки: иногда тошнота становилась совсем уже нестерпимой. Ей страстно хотелось, чтобы поездка закончилась, и каждый метр, отделявший ее от дома, казался личным оскорблением. Зрение начало шалить, от усталости перед глазами заплясали черные мушки, от тревоги все стало размытым. Эстер бросила взгляд на сумки под пассажирским сиденьем, пытаясь припомнить, в какой из них затаился пакетик леденцов, купленный на последней автозаправке. Сахар приведет ее в чувство. Эстер сбросила скорость. И на секунду отвлеклась от дороги.

Все произошло мгновенно.

Что-то с грохотом рухнуло на лобовое стекло; стекло пошло мелкими трещинами, но удержалось. Эстер пронзительно закричала. От удара и от испуга она резко вильнула, вдавила в пол педаль тормоза и юзом съехала на обочину. Тошнотворный животный запах. Пахнет кровью. И резиной: что-то горело.

Машина резко остановилась, подняв тучу пыли и мелких камешков. Эстер мелко дышала; ее трясло, и гулко стучало сердце. Открыв дверь, Эстер, как в тумане, на ватных ногах вышла из машины. Разум отказывался принять увиденное: изуродованное лобовое стекло, выгнутая, смятая жесть в том месте, где еще минуту назад была крыша. Словно это не металл, а глина, которой несколькими небрежными движениями придали совершенно другую форму. Эстер уставилась на искореженный бампер. Трещина бежала дальше, стекло щелкало, но все же держалось. А в середине всего этого лежал черный лебедь — пугающе неподвижный, весь в крови, грациозная шея безвольно поникла.

Эстер в ужасе закричала. Сжав виски ладонями, она огляделась, пытаясь сориентироваться. Не сразу, но узнала эвкалиптовую рощу на мысе, где они с Аурой чуть не целыми днями лазали по семи серебристым валунам, чтобы нырять с них в потаенную лагуну. На парковке пусто. Эстер одна. Нужно успокоиться, подумать, как быть. Нужно посмотреть, что с лебедем. Вызвать полицию. А надо ли вызывать полицию, если с небес на твой пикап падает лебедь? Но кому звонить, если не полицейским? Ауре. Имя сестры всплыло само собой. У Эстер свело желудок. Она согнулась пополам, и ее чуть не вырвало желчью. Пытаясь устоять на ногах, она оперлась о машину.

— Эстер?

Услышав знакомый голос, Эстер испуганно замерла; рядом, тормозя, хрустнул гравием автомобиль. Эстер непонимающе моргнула. Из машины — встрепанные волосы, черный кожзаменитель, чулки в сеточку, джинсовая куртка и ослепительный блеск — вылезала Тина Тернер.

— Эстер? — Она схватила Эстер за руки и вгляделась ей в лицо. В глазах мелькнула тревога. — Ты цела? Ты цела.

Эстер тупо смотрела на накрашенное лицо женщины в парике.

— Я видела, как падает kylarunya[1]. Видела. — Женщина указала на лебедя, распластавшегося по пикапу Эстер, а потом на собственную машину: мотор работает, дверца приоткрыта.

Под светло-рыжими космами тяжелого парика, под ярко-голубыми тенями, розовыми румянами и коралловой помадой Эстер узнала лучшую подругу Ауры. Сестра дружила с ней всю жизнь.

— Нин? — в замешательстве спросила Эстер.

— Все хорошо. — Голос Нин смягчился. — Ты просто немного испугалась. С тобой все хорошо.

Эстер издала невнятный полузадушенный звук, полуплач-полусмех, в котором страх смешался с облегчением. Теперь рядом с ней Нин, такая утешительно знакомая.

— Иди сюда, ты вся дрожишь, как морская улитка. — Нин стала растирать ей руки.

Эстер только теперь поняла, как сильно ее трясет. Солнце зашло за тучи, превратив бирюзовое море в синевато-серое. Глаза резанул холодный ветер.

— Садись ко мне в машину, я включу обогреватель.

— А как… — Эстер обхватила себя за плечи. Ей невыносимо было смотреть на неподвижную птицу.

— Я посмотрю, что с ней. Давай сначала согреем тебя. — Нин усадила Эстер в свою машину и включила печку, взяла с заднего сиденья плед и закутала в него Эстер. Хлопнула дверцей и, неловко ступая ногами в красных лакированных шпильках, поковыляла по гравию выяснять, что с лебедем.

Эстер сморгнула набежавшие слезы; ее поразило, как быстро ее успокоили большие глаза и крепкие руки Нин, какое чувство безопасности она ощутила, глядя на дерзкий разворот плеч этой женщины. Так она и росла, опираясь то на Нин, то на Ауру, — щенок, точно знающий, где его место в мире. До поры до времени.

Эстер потрогала лоб и поморщилась: там наливалась болезненная шишка. Закрыла глаза, опустила голову на спинку сиденья. Вот Нин и Аура, взявшись за руки, идут по берегу. На шее у обеих — ожерелья из переливчатых раковин. Эстер — всегда на пару шагов позади — бежит за ними. «Подождите меня!»

— Ты, наверное, испугалась. — Нин открыла дверцу и села за руль. Ветер захлопнул дверцу; порывы становились все резче, машина содрогалась.

— Не знаю, как это произошло, — пробормотала Эстер. — Я ехала — и вдруг как будто бомба взорвалась. Бах — и я больше никуда не еду. Останавливаюсь. Пикап искорежен, а на лобовом окне — черный лебедь. — Слушая собственный голос, Эстер смотрела на Нин, лицо которой светилось сопереживанием. В горле встал ком. — Я убила лебедя. — Эстер чуть не плакала.

— Это просто несчастный случай. — Нин сжала ей руку; скрипнуло платье из искусственной кожи.

— Ты же не веришь ни в какие неожиданности. — Эстер прищурилась.

— Толковать случившееся можно по-разному, но давай не станем, ладно? На твою долю и так много всего пришлось.

Слова Нин стали тем самым холодным душем, после которого Эстер отчетливо осознала, зачем она приехала и что ей предстоит. Оглядев наряд под Тину Тернер, Эстер поняла, куда собралась Нин.

— Ты тоже туда, — безучастно сказала она. — На «вечеринку». — Эстер изобразила пальцами кавычки. — Понятно.

Нин — Тина Тернер и Аура-Шер танцуют, взявшись за руки, в прихожей Дома-Ракушки. Они собрались на свой первый костюмированный бал в средней школе.

— Мама уже там — помогает все устроить. Я обещала приехать пораньше, помочь. — Нин поправила парик. — Тебе надо к врачу.

— Со мной все нормально.

— Я не спрашиваю, а говорю: тебе надо к врачу.

— Со мной все нормально, — повторила Эстер. — Мне бы сегодняшний вечер пережить. А сейчас… — Эстер замолчала.

— Да. Но я ведь здесь, верно? Я тебя одну не оставлю.

Сил у Эстер хватило только на кивок. Порывы ветра трепали черную птицу.

— Мы не можем оставить ее здесь, — сказала Эстер.

— И не оставим. — Нин завела машину.

— Нин! — Эстер в панике схватила Нин за руку; лицо исказилось. — На мой пикап свалился черный лебедь. За несколько часов до вечера памяти моей сестры. — Она прерывисто вздохнула. — Я не смогу, сама — не смогу.

Нин, ровно и глубоко дыша, одну ладонь прижала к груди Эстер, другую — к собственной груди. Вдох-выдох, вдох-выдох.

— Дыши, не торопись. — Нин дышала вместе с Эстер, пока та не успокоилась. — Не торопись.

Потом она снова взялась за руль и медленно подъехала к пикапу.

Эстер страстно захотелось обнять ее, попросить прощения за то, что она тогда молча исчезла, спросить Нин, как ей сейчас живется, не затянуло ли ее в черную воронку горя. Как она пережила несчастье? Нанизывает ли по-прежнему ожерелья из опаловых раковин вместе с женщинами из своего рода? Эти женщины когда-то учили Эстер и Ауру звать к себе лебедей и петь тюленям.

Но ничего, кроме «спасибо», Эстер сказать не смогла.

Не глуша мотор, Нин сходила к пикапу за вещами Эстер. В одной руке она тащила сумки, а другой придерживала парик, чтобы его не унесло ветром. Открыв дверцу, Нин сложила вещи Эстер на заднее сиденье. Эстер протянула ей плед, все еще хранящий тепло ее тела.

— Старри, — запротестовала было Нин.

Но Эстер уперлась. С пледом в руках Нин направилась к пикапу. Эстер отвернулась, ругая себя за трусость. Через несколько минут машина качнулась: Нин положила лебедя в багажник.

— Больше ничего не осталось? — спросила она, снова садясь за руль.

Эстер обернулась и оглядела сумки.

— Да, все на месте.

— С пикапом разберемся завтра. Здесь ему ничего не сделается. А теперь, — Нин сняла машину с ручного тормоза, — отвезем тебя к врачу.

— Все клиники сейчас закрыты, — заспорила Эстер, хотя голова у нее гудела.

— А я не в клинику тебя повезу, сама знаешь. — Нин вывернула на прибрежную дорогу.

Эстер так разнервничалась, что у нее свело желудок.

Нин коротко, но цепко взглянула на нее и мягко сказала:

— Лебедь — это не знак. Не кори себя еще больше.

Почти всю дорогу Эстер просидела с закрытыми глазами, лишь изредка поглядывая на полосы заката, отражавшиеся в подернутом сумерками море. Она почувствовала, что машина замедляет ход и останавливается, но глаз так и не открыла.

— Приехали, — сказала Нин.

Эстер неохотно оглядела грунтовую подъездную дорогу и газон перед родительским домом. Здесь прошло их с Аурой детство. Серовато-белый фасад. Завитки дыма из трубы. Отливающие перламутром окна светятся в лучах низко висящего солнца. С тех пор как Эстер уехала, прошел год, но ей казалось, что все десять, — в такое смятение ее приводила мысль о возвращении; она заранее представляла, сколько возникнет раздражающих помех. Но в эту минуту все было просто и спокойно. Возвращение домой. Туда, откуда она родом. В Дом-Ракушку.

— Все осталось как было, — тихо проговорила Эстер.

— И все изменилось, — прибавила Нин.

Эстер кивнула. Все стало другим.

Занавешенные окна в торце дома были темными, размыто светилось только окно отцовского кабинета. Зимний полдень, голые пальцы Дерева шелки[2] стучат в окно. Голос отца: «Черная дыра, Старри, — это область космоса, где гравитация такая сильная, что захватывает даже свет».

— Я не могу явиться к ним в таком виде. — Эстер коснулась наливавшейся на лбу шишки. — Не хочу, чтобы они суетились.

— Вот это правильно, — согласилась Нин.

Эстер с недоумением взглянула на нее.

— Фрейя у себя в студии с клиенткой, работа затянулась. А у одного из клиентов Джека паническая атака, человеку срочно понадобилась сессия на дому. — Нин говорила мягко и уверенно. — Вот почему мама приехала пораньше. К тому времени, как они освободятся, все будет уже готово. Ну и я тоже приехала пораньше.

Эстер опустила глаза и стала рассматривать собственные руки. Да, возвращаться не хотелось, но она и не подумала, что родители ее не встретят.

— Как всегда, — прошептала она.

— Ну-ну, Старри. — Нин открыла ей дверцу. — Не будем спешить.

— Ты не могла бы открыть багажник?

— Зачем?

— Я не оставлю ее в багажнике. В темноте…

— Старри…

— Какого хера! — вырвалось у Эстер. — Прости, Нин. Открой, пожалуйста, багажник.

Нин примирительно вскинула руку, другой рукой она потянулась к рычагу возле своего сиденья. Эстер постаралась не обращать внимания на беспокойство, отразившееся на лице Нин.

Они вылезли из машины, забрали с заднего сиденья вещи Эстер и пошли к открытому багажнику. Нин потянулась было за лебедем, все еще завернутым в плед, но Эстер ее опередила. Осторожно подведя ладони под плед, она подняла птицу — на руки легла тяжесть мертвого тела. Мягкие перья, кости, ребра. Интересно, подумала она, как Нин уложила шею птицы. Эстер почему-то боялась, что лебедю больно.

— Мимо прачечной? — спросила Нин.

Это чтобы не идти мимо тату-студии, в которой сейчас работала Фрейя, догадалась Эстер. Она послушно последовала на Нин, неся птицу в объятиях.

Они обогнули веранду перед домом, прошли вдоль торца. Эстер пошатывалась под тяжестью лебедя. Она, дрожа, несла память о жизни, которая больше не встретит ее дома, — о быстрых шагах Ауры в прихожей. «Старри, это ты?»

Эстер стиснула зубы. Медленно и глубоко вдохнула.

— Молодец. — Нин открыла дверь прачечной.

Эстер постояла на пороге. Руки ныли от тяжести. Она половчее перехватила лебедя и вошла.

На улице послышались голоса; выглянув в окно, Эстер увидела, что в саду стали появляться гости. Очередь из припаркованных машин заняла чуть не пол-улицы.

Эстер отвернулась. Глубоко вздохнув, она подошла к кровати, взглянула на закутанную в плед птицу. Закрыла глаза: ей представились безжизненно опавшие черные крылья. Безжизненно опавшие.

Она вгляделась в зеркало, критически изучая отражение. Черные джинсы, ботинки, джемпер. Если кто-нибудь спросит, она сошлется на «Семейку Аддамс». Возвращение домой отняло у Эстер все силы. Кроме того, Эстер уже сделала одну попытку найти костюм: как-то она всю ночь просидела наедине с ноутбуком и бутылкой водки, исследуя интернет в поисках идей. Но при виде вязаных гетр и щипцов для волос, колготок в сеточку и блесток на Эстер накатила паника, и понадобилось полбутылки «Смирнофф», чтобы прогнать воспоминания: ей двенадцать лет, она смотрит, как пятнадцатилетняя Аура собирается на свой первый бал. Они с Нин уже в десятом классе, их пригласили на вечеринку, где собирались двенадцатиклассники. Аура перемерила три костюма Шер; один из них наконец заслужил одобрение Фрейи и Джека. В нем они и разрешили Ауре выйти из дома.

Эстер так и сяк рассматривала свое отражение в зеркале. Сняла невидимые волоски, приставшие к черной одежде. Не с первой попытки, но сумела запудрить синяк. Если не стоять на свету, а волосы зачесать набок, то тени скроют налившуюся шишку.

В дверь комнаты осторожно постучали.

— Заходи.

— Как ты тут… — На пороге, распространяя запах лака для волос, показалась Нин. Она успела заново взбить парик и поправить макияж — голубые и коралловые тени, блеск для губ, — но глаза у нее запали. — Что это на тебе? Где костюм?

Под внимательным взглядом Нин дерзкое желание Эстер объявить себя Мортишей или Уэнсдей испарилось.

— На западном побережье не так много магазинов, где продают маскарадные костюмы. — Эстер хотелось говорить уверенно, но, услышав, как жалко прозвучал ее голос, она внутренне сжалась.

— Твою мать, — буркнула Нин.

— Я просто…

— Слушай, Старри. — Нин глубоко вздохнула, и выражение ее лица смягчилось. — Знаю, тебе нелегко. Но вообще-то нелегко всем, кто сегодня придет. Ты уехала. У тебя были причины. А остальные, кто оказался не готов избегать тех мест — ни на острове, ни в собственной душе, — которые покинула Аура… — Нин внезапно замолчала, запрокинула голову и сморгнула. Слезы покатились по вискам двумя голубыми, с блеском, ручейками и исчезли под париком. Эстер, напуганной слезами Нин, захотелось утешить ее, но она замерла, не зная, как быть.

— То есть я тебе гарантирую, — продолжила Нин, промокая глаза извлеченным из кармана бумажным платком, — никто из сегодняшних гостей не забьет на маскарадный костюм, хотя всем этим людям тоже нелегко. В эпоху интернет-магазинов добыть маскарадный костюм — пара пустяков. И пусть тот факт, что ты пальцем не пошевелила, чтобы почтить память сестры, останется между нами, ладно?

Ответ застрял у Эстер в горле. Безмолвные звездные блики, которые бросал зеркальный шар, плясали между ней и Нин, мерцали на коже. Приглушенные голоса собравшихся в саду гостей потихоньку перемещались ближе к дому. Время от времени было слышно Куини: она встречала гостей. Нин подошла к окну, Эстер встала рядом. Она пыталась уловить голоса родителей, но пока безуспешно. С увеличенной фотографии на мольберте улыбалась Аура. Фотографию сделали в аэропорту — утром того дня, когда они все вместе провожали Ауру. Ей предстоял долгий перелет в Копенгаген. Эстер обняла сестру на прощание, и ей показалось, что Аура уходит — как вода сквозь пальцы.

Чрез минуту Эстер обнаружила, что Нин уже не стоит рядом с ней, а ходит вокруг, разглядывая ее под разными углами. Наконец Нин остановилась перед Эстер, постукивая по подбородку накладным красным ногтем.

— Что ты задумала?

— Прикидываю, с чем мне придется работать. Как дополнить вот это, — Нин широким жестом указала на Эстер, — вещами, которые я тебе привезла. — Достав из кармана джинсовой куртки телефон, она начала листать экран.

— Ты привезла мне костюм? — У Эстер сжалось сердце: Нин предвидела, что у нее, Эстер, при себе только отговорки. — Нин… — Эстер снова захотелось все ей объяснить.

— Спокойно, Старри. — Нин, нахмурившись, взмахнула рукой. — Я как раз погрузилась в море ссылок по запросу «маскарадный костюм, плюс белая девушка, плюс восьмидесятые».

Навес неярко светился на фоне вечернего неба. На низких ветвях эвкалиптов мерцали неоновые химические фонарики — розовые, зеленые, оранжевые, желтые. Между ними радужными спиралями завивались пластиковые пружинки. По траве тянулся серпантин, кое-где прилипший к росе. Там и сям были привязаны огромные надувные символы семидесятых: стереомагнитола, роликовые коньки, три синтезатора. Надувные шары подергивались на легком ветру, который приносил аромат ночных лилий Фрейи. Когда-то Эстер любила этот запах. Сейчас он казался ей приторным, липкой пленкой оседал в горле.

Эстер шла за Нин, волоча ноги. Она потеряла мать из виду, да и отца не могла отыскать. Музыка стала тише, теперь слышались только ударные. Эстер шла, не поднимая головы; она снова ощутила прилив благодарности к Нин: козырек и взбитые волосы закрывали лицо, избавляя ее от необходимости встречаться взглядом с гостями. Избавляя ее от необходимости быть младшей сестрой. Дочерью, которая продолжает жить.

Эстер с Нин приближались к тенту; на них накатила волна всеобщей энергии. У Эстер взмокли ладони, и она сжала руку Нин. Та ответила пожатием. Они шли плечом к плечу.

С потолка тента над столом, на котором были флуоресцентно-пурпурный пунш, составленные в пирамиду большие тарелки с «волшебным хлебом» и прочие блюда шведского стола в духе восьмидесятых — его сотворила Куини, — свисал светильник из черных магнитофонных кассет. Эстер отвернулась. У одной стены возвышалась маленькая сцена с подобием диджейской кабинки, в которой пока никого не было. На подставках по обе стороны сцены мерцали экраны двух смартфонов, подсоединенных к динамикам. Дым-машина, скрытая за динамиками, время от времени испускала клубы пара с фруктовым ароматом; над ней переливались диско-шары.

С мольберта Эстер продолжала улыбаться большая, как постер, фотография Ауры. Эстер не могла отвести глаз от лица сестры, четыре года назад застывшего на снимке. Снимок — и то, что было сразу после: Аура обнимает Эстер на прощание; в глазах светится надежда. «Я найду тебе Агнете, Старри». Обещание навестить скульптуру, дань датской народной сказке, которую они столько раз слышали в детстве. Аура ушла в зал вылета, чтобы отправиться дальше, в Копенгаген. В следующий раз Эстер увидела сестру почти три года спустя, когда та, никого не предупредив, вернулась. Надежда в ее глазах погасла.

Эстер оглядела людей, собравшихся под навесом, и подняла глаза к вечернему небу. Хотелось найти созвездие, удержаться за него. Далекие звезды казались тусклыми из-за сиявшей под ними вечеринки.

Музыка оборвалась.

Фрейя, вся в блестках, как любимая ею Стиви Никс[12], поднялась на сцену, высвободившись из объятий женщин, среди которых была и Куини; татуировки этим женщинам когда-то сделала она сама. Через секунду к ней присоединился Док Браун[13] в защитном комбинезоне.

Эстер увидела отца, и на глаза у нее навернулись слезы. А какой костюм он выбрал! На Эстер нахлынули волны горя и любви. Фрейя откашлялась. Эстер укрепилась духом.

— Друзья, — сильным, чистым голосом произнесла Фрейя. — Вот и настал этот вечер. — По толпе прошел тихий гул: людям хотелось поддержать Фрейю. — Прошел год с тех пор, как нашу дочь, нашего первенца, Аурору Сэль Уайлдинг, видели в последний раз. Видели входящей в море. — Фрейя проглотила комок в горле. — Каждый из нас помнит, где был в тот день. Нас много раз спрашивали об этом. — Фрейя кивнула на Ларри Томпсона — стоявшего в толпе сержанта местной полиции, который расследовал дело об исчезновении Ауры. Именно Томпсон сказал им, что одежду и обувь Ауры нашли на песке у моря. И именно он потом принес известие о том, что поисковую группу отзывают; дело передали коронеру, который и стал руководить расследованием. Никто ничего не знал, сплошные вопросы без ответов. Они горевали и злились, и их горе и гнев пришлось выдержать именно Томпсону.

Сержант взглянул Фрейе в глаза и кивнул. Скорбное выражение его лица резко контрастировало с прической и черной курткой из «Рыцаря дорог»[14].

Фрейя какое-то время смотрела на него, после чего оглядела всех, кто стоял перед ней. Эстер затаила дыхание, ожидая, что мать заметит ее. Но глаза Фрейи, заблестевшие от воспоминаний, смотрели мимо.

— Когда Аура была совсем маленькой и я учила ее выговаривать ее имя, она решила, что Аурора — это слишком трудно. И в конце концов сообщила нам, что ее зовут Аура. Словно мы почти угадали, а она просто нам помогла.

Эстер услышала глубокое дыхание Нин, стоявшей рядом. Фрейя помолчала, взглянула на Джека, на его полное боли лицо. Глаза за очками Дока Брауна казались неестественно большими.

— Мы хотели назвать ее в честь сияния, которое переливалось над головами наших северных предков, и того сияния, сродни северному, что мы видим здесь, в нашем южном доме, — продолжала Фрейя. — Но вышло так, что Аура — виноват в этом ее детский выговор или нет — взяла себе имя еще лучше. Она не была небом. Она была всем, что между небом и землей. Нам повезло: она провела с нами тридцать прекрасных лет. Она — энергия, что питает нас этим вечером. То есть… взгляните на нас… — Фрейя обвела рукой толпу в маскарадных костюмах. — Когда мы потеряли ее… — Она прерывисто вздохнула и начала снова: — После того, как мы… Вы пришли. Все. Чтобы помочь нам найти Ауру. Мою девочку. Спасибо вам. За то, что пришли. Сегодня. Вы… — Голос Фрейи дрогнул, и она покачала головой.

Первые звонки и электронные письма насчет вечера памяти начались три месяца назад. Эстер так и не смогла смириться с произошедшим, сколько бы мать ни говорила о необходимости отгоревать. Она не могла смириться с тем, что Ауры больше нет, даже когда отец однажды расплакался в телефонную трубку, бормоча что-то о «неявной потере» и о том, как «важен ритуал, даже если тело так и не нашли». После этой фразы Эстер окончательно отказалась осмысливать тот факт, что сестры больше нет в живых. Она просто не могла думать об Ауре как о мертвой. Не могла думать: «Аура умерла». Наконец Фрейя перестала слать Эстер письма с идеями насчет достойного поминального вечера, а Джек прекратил оставлять сообщения на ту же тему в голосовой почте. Прошло несколько недель. Однажды Эстер, уехавшей из дома в Каллиопу[15], пришло письмо. В письме было приглашение на вечеринку «Назад в восьмидесятые»:

На обороте была приписка от руки: «Старри, мы любим тебя. Папа».

Эстер остро хотелось порвать приглашение, а клочья отправить прямиком в ведро, но рука не поднялась. Приглашение, прицепленное к холодильнику магнитом, будто следило за ней — до того самого дня, когда Эстер проснулась на рассвете, позвонила на работу и сказалась больной. А сама села в машину и поехала на восток.

— Мы предлагаем вам почтить память Ауры по-разному. — Голос Фрейи снова окреп. — Она любила очки «вью-мастер»[16]. Спасибо моей сестре Эрин: у нас есть слайды, они вон на тех столах.

Услышав об Эрин, Эстер выглянула из-под своего черного козырька, однако лица обожаемой тетки в толпе не увидела.

— Сегодня вечером будет звучать музыка из плейлиста Ауры. Танцуйте же! Давайте окунемся в полную радости любовь к нашей дорогой девочке. — Фрейя помолчала. — И последнее: когда вы пришли сюда, вы, наверное, заметили в дальнем углу сада гирлянду на березе — там мы поставили столик с книгой памяти. Туда можно писать все, чем вы хотите с нами поделиться. Без вас сегодняшний вечер не состоялся бы. Спасибо, что сегодня вы с нами; вы прекрасны. Я хочу особенно поблагодарить Куини, которая помогла устроить столь роскошный прием в духе восьмидесятых. Угощайтесь, прошу вас… — Конец речи потонул в воодушевленных аплодисментах. Толпа хлынула к сцене, окружив Фрейю и Джека — они как раз спускались с возвышения. Динамики пискнули, затрещали, и наконец снова зазвучал плейлист Ауры с песнями восьмидесятых. Almost With You группы The Church. Эстер ссутулилась и, оставив Нин, пробралась в конец шатра. Налила пурпурного пунша в неоново-желтый пластмассовый стаканчик и залпом выпила, поморщившись от непонятного вкуса во рту. Налила еще. Сжала зубы, проглотила тошнотворно сладкий пунш.

Люди обнимались, перемешивались в толпе. Кое-где гости расступились, и на освободившемся месте начались танцы. Пары сходились, Эстер присмотрелась к одной из них: мистер Верона, их школьный учитель английского в костюме Мадонны из «Отчаянно ищу Сьюзэн»[17] эпохи ажурных чулок, обнимал своего мужа Марко, который со светлыми локонами и ниткой фальшивых жемчугов на шее выглядел копией Розанны Аркетт из того же фильма. Аура любила обоих; когда она окончила школу, мистер Верона и Марко явились в Ракушку на ужин в честь того, что Ауру приняли в университет Нипалуны, на факультет искусствоведения. «Когда мы с мистером Вероной обсуждаем литературу, мне все еще кажется, что мечты сбываются», — сказала Аура Эстер, пока они готовились к торжеству. Эстер, тогда четырнадцатилетняя, училась в девятом классе; она улыбнулась, хотя и не поняла, что Аура хотела сказать своим «все еще». Неужели окончание средней школы — это прямо-таки судьбоносный момент жизни? Когда Аура после первого же года бросила университет и вернулась домой, мистер Верона помог ей устроиться официанткой в ресторан Марко. «Разочаровалась я в университете. Все, Старри, больше мы это не обсуждаем», — сказала она Эстер, застегивая форменное платье, причем лицо ее ничего не выражало. На этой работе сестра продержалась до двадцати семи лет — до самого своего отбытия в Данию.

Зазвучала другая песня — I Should Be So Lucky.

Внимание Эстер привлекла рука в сетчатой перчатке: мистер Верона и Марко звали ее на танцпол. Эстер неловко помахала, вежливо отказываясь от приглашения. Тогда мистер Верона, поправив бант на голове, двинулся к ней через толпу; на шее у него раскачивались крест и блестящие бусы из фальшивого жемчуга. Эстер запаниковала: ей грозила светская беседа. Она отступила в сторону, в тусклый свет, и пряталась за спинами стоявших с краю гостей, пока не увидела, как ажурные чулки мистера Вероны возвращаются к лодочкам и отутюженным чиносам Марко.

Эстер обнаружила, что стоит за крыльями и хвостом Фалькора из «Бесконечной истории»[18]. Дракон пил пунш в компании Бастиана, Атрейю[19] и Тины Тернер; Нин болтала с приятелями Ауры и коллегами по ресторану, где та работала после неудачи с университетом. Ребята были в тех же костюмах из «Бесконечной истории», что и на маскарадной вечеринке в честь двадцать первого дня рождения Ауры. В тот день они собрались у ног Ауры, которая в одной руке сжимала микрофон караоке, а в другой — бокал в держателе. Алкоголь придавал Ауре особый шарм. На ней переливались тюль и блестки цвета слоновой кости; на зализанных назад светлых волосах сияли четыре нитки жемчуга. Она не столько пела вместе с Лималем, сколько хрипло орала друзьям: «Скажи мое имя!», передразнивая Девочку-Императрицу. «Спаси Фантазию!» — и она вскидывала руки; гости восторженно орали. Она будто притягивала к себе свет всех садовых фонарей, и тот отражал ее радость. Эстер, которой до восемнадцатилетия оставалось еще несколько месяцев, стояла за спинами гостей, как и обещала. «Скажи мое имя», — упрашивала друзей Аура. Эстер, притаившись в полутьме, слушала, как друзья Ауры ревут: «Лунное дитя», и покрывалась гусиной кожей от восторга и зависти. Когда Аура, продумывая наряд, пересматривала «Бесконечную историю», она раз десять прокрутила эпизод, в котором Бастиан изливает вслух свое горе и тем спасает себя и всех, кого любит.

— Все нормально? — спросила Нин, подходя к Эстер.

— Лучше не бывает.

— Ты с ними уже говорила?

Эстер взглянула на толпу, все еще окружавшую Фрейю и Джека, и закатила глаза.

— Могла бы просто подойти к ним, — настаивала Нин.

Зазвучала Hounds of Love[20].

— Кто к кому подходит? — Эстер обвела толпу рукой. — Ну кто? — Она улыбалась Нин как ненормальная. — Хочешь пунша?

Эстер подняла пустой стаканчик и повернулась, собираясь уйти. Кейт Буш вопила на весь шатер.

— Нет, спасибо. — Нин явно встревожилась. — Старри…

Эстер отмахнулась от ее предостережений. Опрокинув один за другим еще два стаканчика и налив себе третий, она без особой цели направилась к столу, о котором упомянула в своей речи Фрейя. Тому самому, на котором лежали красные очки «вью-мастер» и альбом со слайдами. Грохот You’re the Voice Джона Фарнема отдавался во всем теле. «Пой, Фарнзи, пой!» Аура скачет по комнате, вскинув руки и выставив пальцы рожками.

Эстер взяла «вью-мастер» и выбрала диск со слайдами «Детство». Вставила диск в прорезь, поднесла очки к глазам. С того конца темно-красного туннеля на нее уставилась Аура — яркая, трехмерная, с широкой щербатой улыбкой; она держала на руках новорожденную Эстер. Глаза защипало от слез. Эстер нажала рычажок, и диск повернулся. Аура и Эстер в одинаковых ветровках стоят, придерживая капюшоны и вцепившись друг в друга, на вершине Кунаньи — горы Веллингтон — и улыбаются пухлым облачкам у ног. Эстер снова щелкнула рычажком. Они с сестрой возле Звездного домика, руки с мечами, как у принцессы Ши-Ра[21], вскинуты, лица перекошены в победном кличе; между ними смеется Джек.

Заиграла Flame Trees группы Cold Chisel. Эстер нажимала рычажок, пока не досмотрела слайды до конца. Вынув «Детство», она вставила в прорезь новый диск — «Юность». Первый слайд: Аура-подросток, веснушчатое лицо озарено огнем свечей, горящих на торте. Ауре исполнилось тринадцать лет. Волосы выгорели под летним солнцем. Открытое лицо, счастливая улыбка — Аура смотрит в объектив. Следующий слайд: Аура и Нин, одетые Шер и Тиной Тернер, готовы отправиться на свою первую большую вечеринку. Им по пятнадцать лет, они излучают восторг. Серенький день, Аура стоит в прибое спиной к фотографу, силуэт обведен серебристым светом. Щелк. Аура на веранде Звездного домика — сидит, обняв колени, отвернулась от камеры. Щелк. Аура стоит под березой и пристально смотрит прямо в объектив, словно только что заметила, что ее снимают. Джимми Бернс[22] перекрикивал подпевку. Эстер щелкала рычажком, пока не вернулась к слайду с именинными свечами. Ее поразило, насколько по-разному сестра выглядит на первом и втором дисках.

Она быстро пролистала альбом в поисках других снимков Ауры-подростка, но таковых не обнаружила. Тогда она взяла диск с надписью «Выпускной» и щелкала, пока не нашла фотографию, на которой семнадцатилетние Аура и Нин держали свидетельства об окончании школы. Там же были Куини и Фрейя. Все четверо — в ожерельях из раковин; ожерелья изготовили специально по этому случаю тетушки Куини и Нин. Глаза Ауры больше не сияли. Эстер тогда стояла рядом с Джеком, который делал снимок; ему пришлось трижды попросить Ауру улыбнуться.

Эстер отложила «вью-мастер», повернулась и оглядела гостей, толпившихся у пустой сцены. Она избегала чужих взглядов и смотрела только на отца: тот стоял у жены за спиной все время, пока та произносила речь перед гостями. Из динамиков грянула группа Huey Lewis and the News — The Power of Love.

Наконец Джек взглянул в сторону Эстер, и в груди у нее словно открылась какая-то дверца. Джек улыбнулся. Эстер еле заметно помахала ему рукой.

Отец снял очки, и они повисли у него на груди. Жестом, понятным только Эстер, Джек вытянул руку и на несколько секунд соединил большой и указательный пальцы в кольцо. Ошеломленная, Эстер ответила отцу тем же жестом. Тот снова улыбнулся, на этот раз криво: он явно волновался.

Дурнота, с которой Эстер боролась весь день, внезапно поднялась из самых глубин ее существа — настойчивая, немилосердная.

Выбегая из шатра, Эстер не заметила, что следом за ней выходит еще один человек.

Вечерний воздух оказался таким холодным, что хотелось сжаться в комок. Эстер убежала в дальний угол сада, к украшенным гирляндой деревьям, согнулась пополам, и ее вырвало на траву. Вдохнула поглубже, постаралась отдышаться, утихомирить сердце. Наконец тело исторгло из себя все, и Эстер, обессилев, села на землю.

Болела голова, пульсировала под лентой козырька шишка. Эстер вытащила заколки, державшие ленту, сорвала с головы козырек и облегченно вздохнула. Пальцами распутала волосы до самых кончиков. Залитые лаком пряди, до этого стоявшие торчком, тут же опали. Болела каждая клеточка тела. Усталость, потрясение, горе. Абсурдность происходящего.

Эстер вытерла глаза. Мертвый лебедь у нее под кроватью. Шея безвольно повисла. Не летает. Не дышит.

По воздуху поплыли звуки синтезатора. Tainted Love[23].

Эстер опустила голову. Она не видела, как он идет. Не видела, как он подходит.

— Эстер-сан…

Эстер вздрогнула. «Состаренный» при помощи талька, перед ней стоял мистер Мияги[24] в застегнутой бежевой рубахе и бежевых же штанах. На лбу красовалась знаменитая повязка-хатимаки с цветком лотоса. Эстер с трудом сдержала смех. Том Мацумото. Вот так сюрприз. Снова они вместе на задворках праздника. Как когда-то в школе. На одной вечеринке, где отрывались одноклассники, Том вот так обнаружил ее в темном углу, причем от нее несло рвотой, и протянул ей стакан воды. Его лицо было исполнено любви и заботы.

— Томми-сан! Ты что, шел за мной?

Том пожал плечами и улыбнулся. В последний раз Эстер видела его год назад, когда поисковую группу отозвали и Ауру перестали искать. К тому времени они с Томом уже почти не общались. Когда им было чуть за двадцать, произошел ужасно неловкий случай. Их пригласили на свадьбу общих приятелей, знакомых обоим еще по школе. Свободные дружеские отношения, установившиеся между ними в детстве, обернулись кое-чем посерьезнее шампанского с черной самбукой, которое они пили на свадебной вечеринке. Эстер тогда в первый раз увидела Тома пьяным. «Любовь» началась с неловких обжиманий. А рано утром оба проснулись в кустах бугенвиллеи на лужайке для гольфа. Гости уже разошлись, начали собираться служащие. Ни Эстер, ни Том потом так и не смогли преодолеть неловкость, возникшую между ними после того неуклюжего соития; они просто молча отдалились друг от друга.

Том, грустно улыбаясь, сунул руки в карманы.

— Я тебя видел. — Он кивнул на навес. — Но ты в мою сторону не смотрела.

Эстер взяла поданный Томом стакан воды, отпила и встала. Они обнялись. Эстер держала Тома в объятиях чуть дольше, чем нужно, и испытала болезненный укол, когда он высвободился. После года, проведенного на западном побережье, Эстер казалось, что новые люди, которые появлялись в ее жизни, очень скоро исчезнут снова. Туристы приезжали на неделю, персонал менялся примерно каждые три месяца, и теперь Эстер поразил вид Тома, который знал о ней столько всего. Какую огромную часть ее жизни он носит, обернув своей жизнью! В детстве они были неразлучны.

— Ну как ты? — спросила Эстер.

— Нормально.

— Остался в Нипалуне? Универ? Ламинарии, да?

— Ага. Исследования морских и антарктических систем. У нас грандиозный проект по восстановлению водорослей, просто грандиозный. Разводим ламинарию, уже сделали несколько поразительных… — Том осекся, опустил глаза и покачался на пятках. — Прости. Нашел время рассказывать про водоросли.

— Хорошо, что у тебя все хорошо. — Эстер взглянула на стоявших у края навеса. Фрейя и Джек обходили гостей. Отец вытягивал шею, пытаясь разглядеть что-то поверх толпы.

— А ты как? Астрономия? — спросил Том.

Эстер покусала нижнюю губу и отвела глаза. Том прочистил горло:

— Я все думал про твоего отца. Говорят, НАСА через пару месяцев закроет программу «Спейс шаттл»? Когда «Атлантис» в июле вернется домой. Из своего последнего полета.

Эстер поддала носком ботинка пучок травы. В детстве, которое пришлось на восьмидесятые и девяностые, они бегали в Звездный домик помечтать, и «Спейс шаттл» вызывал у них восторженный трепет. Когда они представляли себе, какими будут в двухтысячном году — им двадцать лет, они уже взрослые, — дух захватывало от фантазий о полетах в космос. Международную космическую станцию уже построили, но на что окажутся способны они сами? Том хранил верность морю и его обитателям. А Эстер? «Я стану ученым и придумаю новый способ изучения звезд». Детские амбиции. Снова свело желудок. Эстер нахмурилась. Как же она-взрослая подвела себя-ребенка! Ничтожество двадцати семи лет от роду. Эстер подавила новый приступ тошноты. На дворе 2011-й, она взрослая — но разве ее жизнь хоть чем-то напоминает ее же детские мечты?

— Мне чуть башню не снесло, когда Джек выдал тебе знак Космоклуба.

— Так ты заметил? — еле слышно спросила Эстер.

Том кивнул.

— Помнишь день, когда он научил нас этому знаку? — Эстер вытерла нос рукавом.

— Конечно. — Том криво улыбнулся. — Джек такой: «Сегодня космос расскажет нам о будущем», а ты его к черту послала.

— Неправда!

— Правда. Слушать про космос тебе нравилось, но твой папа все равно с тобой намучился. И я тоже.

— А потом он придумал секретный знак Космоклуба. И состоять в Космоклубе стало круто. Тогда я и присоединилась.

— Точно. А до этого он даже футболками не мог тебя заманить.

— Да уж. — Это Эстер помнила. — Проклятые футболки.

— Я свою храню до сих пор.

— Да ладно.

— Нет, правда. Ну как забыть такой девиз?

Оба улыбнулась: они снова понимали друг друга.

— De Profundis ad Astra, — нараспев произнесли они в один голос. — «Из бездны к звездам».

Из шатра на весь сад грянули Simple Minds — Don’t You Forget About Me.

— Ты не просветила отца, что мы нашли его подшивку научно-популярных журналов и сообразили, что девиз он не сам придумал?

— Чтобы разбить ему сердце? — Эстер фыркнула.

Том усмехнулся.

— Иногда я смотрю в ночное небо — и не могу удержаться. — Он поднял руку и свел в кольцо большой и указательный пальцы. Посмотрел в «телескоп», перевел взгляд на Эстер и поднял бровь, приглашая последовать его примеру.

Эстер коротко улыбнулась. Подняла ладонь, задев кисть Тома. Оба замерли, вскинув руки к звездам.

— Если смотреть с такого расстояния, то участок неба размером с песчинку вмещает десять тысяч галактик. А в каждой галактике — миллиарды звезд, — продекламировала Эстер, припомнив лекцию Джека в Космоклубе.

— У меня это до сих пор в голове не укладывается, — сказал Том.

Они постояли, глядя на небо. Кенни и Долли[25] запели Islands in the Stream.

— Как же я любил Космоклуб, — проговорил Том. — Особенно когда Джек водил нас в Звездный домик.

— Ага. Наш любимый Космоклуб.

В детстве Эстер и Аура не складывали шалашей и не устраивали себе хижин. У них был Звездный домик. Его еще в XIX веке построили охотники на тюленей и лебедей. Со временем деревянная лачуга пришла в упадок и разрушилась бы окончательно, если бы Джек Уайлдинг не предложил муниципальному совету объявить сбор средств на реставрацию. После восстановления он собирался взять заботу о домике на себя.

История Звездного домика стала любимой сказкой Уайлдингов. В то лето, когда Фрейя вынашивала Ауру, а островные тюленихи — тюленят, Джек восстанавливал хижину. Доска за доской, балка за балкой, гвоздь за гвоздем. Через три года, когда Фрейя вынашивала Эстер, а на недальних болотах высиживали лебедят черные лебеди, Джек устроил в бывшем охотничьем домике обсерваторию, где можно было наблюдать звезды в любую погоду. Несмотря на немудрящее устройство — комната с двумя аккуратными окнами и маленькая открытая веранда, — из Звездного домика отлично просматривались и ночное небо, и море, и болота.

— Эстер?

Эстер непонимающе взглянула на Тома.

— Я спросил — ты много времени проводишь в Звездном домике?

Эстер покачала головой:

— Сейчас — нет. Последний год я прожила на западном побережье. После того как… — Она не договорила.

— Понимаю, — тихо сказал Том. — Я бы тоже уехал куда подальше.

После той злополучной свадьбы они с Томом не общались, но, когда жители городка приступили к поискам Ауры, Том появлялся в Ракушке первым и уходил последним. О тех днях у Эстер остались лишь смутные воспоминания, но одно она помнила твердо: присутствие Тома. Он приходил к ним утром и поздно вечером: разливал по термосам горячий чай, готовил горячие сэндвичи с сыром и помидорами. Он был с Уайлдингами, когда полиция объявила, что поисковую группу отзывают, а дело об исчезновении Ауры передают коронеру; когда Джек держал в объятиях бившуюся в рыданиях Фрейю, когда прибежала Куини с медицинским саквояжем. Том был в Ракушке и в ту ночь, когда Эстер выскользнула из дома, думая, что уходит незамеченной. А потом, оглянувшись, увидела, что Том смотрит на нее в окно. Смотрит, как она сидит на березе и обдирает с дерева кору.

Эстер посмотрела на Тома, одетого мистером Мияги. Интересно, а он тоже вспомнил ту ночь? Серебрилась кора березы, увешанной электрической гирляндой. Под березой стоял столик, накрытый неоновой скатертью. Большая тетрадь в твердой обложке открыта, посредине лежит ручка. A-ha запели Take On Me.

— Ты уже написал что-нибудь?

— Нет, — ответил Том и поспешно добавил: — Но напишу.

— Да мне все равно.

Интересно, подумала Эстер, остался ли еще пунш.

— Я так понимаю, ты тоже не собираешься ничего писать?

— Нет. — Эстер фыркнула и отбросила от лица прядь жестких от лака волос. — Чтобы написать об Ауре, мне не хватит всех тетрадей мира.

Том мягко посмотрел на Эстер и попросил:

— Расскажи мне о ней.

Эстер почесала нежный рубец на запястье.

— Если хочешь, конечно, — прибавил Том.

Эстер помнила, что значит дружить с Томом. Помнила, как деликатно он соблюдал ее границы. Он всегда соблюдал ее границы.

— Аура любила эту старую березу, — прошептала Эстер и смущенно добавила: — Но ты и так знаешь эту историю.

— Расскажи еще раз. — У Тома на глазах выступили слезы. — Хочу послушать.

Из-под навеса раздался перебор гитар: The Church исполняли Under the Milky Way.

Эстер сделала глубокий вдох.

— Мы были подростками. Мне тринадцать, а Ауре, значит, шестнадцать. Мама как раз собралась расширить свое тату-производство. Помнишь?

— Помню.

— Она подумывала переделать этот уголок, но тогда пришлось бы срубить березу. Аура взбесилась. Мы все знали, что ей дорого это дерево, но тут она просто с катушек слетела. И в знак протеста начала составлять список фактов.

— Потрясающий был список, — улыбнулся Том.

— Да уж. — Эстер вспомнила, как Аура ходила за Фрейей по пятам по всей Ракушке, читая вслух то, что она узнала о березах; ее голос дрожал от страсти, гнева и веры в свою правоту: «Кора серебристой березы обновляется так же, как человеческая кожа. В дикой природе серебристые березы редко растут поодиночке: они легко размножаются семенами и растут, как правило, рощами. Каждое дерево дает кров и пищу сотням живых существ». И так — каждый день. Каждый день битва между мамиными татуировками и рассказами Ауры начиналась снова.

— Я знаю, на кого бы я поставил. — Том взглянул на березу.

Эстер улыбнулась.

— Самый убойный аргумент она предъявила как-то вечером, за ужином. Объяснила наконец, что когда она за год до всей этой истории попала в больницу с аппендицитом, то очень боялась операции. А Эрин объявила ей, что береза будет ждать ее. Рассказала, что у народов Восточной Европы серебристая береза почитается как средство от печалей: надо высказать дереву душевную боль, обнять его — и береза заберет все твои горести. А потом сбросит вместе с корой, как ненужную кожу. Все меняется: ты, твоя боль, дерево. — Эстер взглянула на березу, бледный ствол которой светился в вечерней темноте. — Тем вечером за ужином Аура поделилась, что после выписки из больницы у нее появился ритуал — рассказывать истории этой березе. Поэтому дерево было ей так дорого. Береза забирала ее печаль и страхи и сбрасывала их с корой, серебристой, как шкура тюленя. Вот почему Аура называла ее Деревом шелки. Мама тогда, я помню, побелела.

— Аура любила рассказывать истории про шелки, — задумчиво сказал Том.

— Да. Она по ним с ума сходила, сколько я себя помню, — прошептала Эстер.

Эстер и Аура свернулись рядом в креслах-подушках. Они в библиотеке начальной школы. На коленях у девочек раскрыта большая книжка со сказками. Ланч-боксы они пристроили рядом. Держа в одной руке половину вегетарианского сэндвича, Аура медленно читает, водя пальцем по строчкам, чтобы Эстер успевала за ней.

— Жители островов Северной Атлантики рассказывают о шелки — полулюдях-полутюленях, способных принимать человеческий облик. В самых известных легендах говорится о том, как шелки в полнолуние выходят из моря, сбрасывают шкуру и оборачиваются женщинами. Какой-нибудь любопытный рыбак крадет и прячет шкуру одной шелки, отчего ей приходится семь лет прожить с ним. Рыбак обещает вернуть шкуру, но медлит. Шелки находит шкуру сама. Набросив ее на себя, она снова оборачивается тюленем и возвращается в море.

Аура замолкает и, едва дыша, поворачивается к Эстер. Глаза у той широко раскрыты от восторга.

На лице Эстер, призывая ее из неглубокого сна в утро, играл солнечный свет. Эстер открыла глаза и не сразу поняла, где находится. Снова напомнила о себе почти забытая уже тошнота. Эстер огляделась. Она лежала в кровати у себя в комнате. В памяти всплыли обрывки ночи: Нин ведет ее домой. Укладывает спать.

Эстер откинулась на подушку. Натянула одеяло до подбородка. На стене переливались фиолетово-золотистым нечеткие тени деревьев, качавшихся за окном на ветру. В последний год каждое утро начиналось одинаково: сначала несколько блаженных секунд, а потом Эстер вспоминала, что Ауры больше нет. Сегодня Эстер настигли еще и звуки: визг покрышек, звон бьющегося стекла, металлический запах крови; руки ощутили мертвый вес погибшей птицы. Фотография Ауры улыбается в бликах диско-шаров. Поет мать, лучезарная в своем горе. Отец дарит ей, Эстер, тысячи галактик в кольце из большого и указательного пальцев. Том. Какое у него было лицо, когда он от нее отшатнулся. Эстер со стоном зажала уши, зажмурилась и лежала так до тех пор, пока мир не погрузился в немую тьму.

Сбежав от Тома, сбежав с вечера памяти, Эстер нашла убежище в Звездном домике. Какое-то время она сидела на веранде, тщетно рассматривая звездное небо. Время года не то, созвездие Лебедя опустилось ниже горизонта. Рядом сидит, касаясь ее плечом, Аура. «Мне папа рассказывал еще до того, как ты родилась. Водил меня сюда… показывал созвездие Лебедя и говорил, что моя младшая сестра уже летит ко мне на крыльях с самой яркой звезды, что в „шее“ Лебедя. А когда тебя привезли из больницы, я, оказывается, подняла крик и потребовала, чтобы тебя увезли обратно. Папа рассказывал: я ждала младшую сестру — звездного лебеденка, а мне подсунули бесформенного крикуна, лицо с кулачок».

Под утро к Звездному домику явилась Нин. Парик Тины Тернер она несла в руках; на лице читалась тревога. Эстер повисла на ней. Конечно, Нин знала, где ее искать. Когда Эстер переполняли чувства, она искала утешения в Звездном домике. В день, когда Ауру в последний раз видели живой, ее видели именно возле Звездного домика. Аура кричала морю: «Ала, Ала!» Она звала Эстер. И теперь Нин сидела с Эстер и смотрела на звезды, дожидаясь, когда та сможет встать.

Эстер повернулась на бок, пытаясь отодвинуться от воспоминаний, но только провалилась в них еще глубже. Лицо Ауры скрыто маской принцессы Ши-Ра, видны только глаза, в которых светится буйное озорство. «Сестры Тюленья Шкура и Лебяжий Пух! Шела и Ала! Взмахните мечом, возвысьте голос!» Восклицания эхом отдаются от гранитных валунов; Аура сбегает от Звездного домика на песок, мимо лиан и ракушек. Эстер с воплями несется следом за старшей сестрой, обе размахивают пластмассовыми мечами Ши-Ра.

Эстер села и пинком отбросила одеяло. Спустила одну ногу под кровать, дотронулась пальцем до мягкого пледа, внутри которого покоился мертвый лебедь. Быстро забилось сердце.

— Как ты там? — прошептала она.

За закрытой дверью лентой струился из прихожей смех Нин. Эстер встряхнулась, чтобы прийти в чувство, вышла из спальни и направилась на кухню.

На плите, шипя, остывали сковородки. В воздухе висел запах яичницы, тостов и кофе, и от голода у Эстер заурчало в желудке.

— Ya, Старри, — произнесла Нин с набитым ртом — она дожевывала остатки тоста с желтком.

— Ya, Старри. Nina nayri? — Куини, которая сидела рядом с Нин и обнимала ладонями чашку чая, подняла брови, осведомляясь о самочувствии Эстер.

— Доброе утро. Нормально, — ответила Эстер Куини, после чего повернулась к Нин: — Спасибо, что привела меня… — Она запнулась: Нин кому-то улыбалась. Шея покрылась гусиной кожей: Эстер почувствовала, что у нее за спиной кто-то есть.

— Неужто конденсатор потока[27] меня обманывает? — Отцовский голос. Эстер обернулась — отец протягивал к ней руки. — Или это наша девочка, которая вернулась домой?

— Привет, пап. — Эстер шагнула в его объятия, расслабленно прижалась к потертой фланелевой рубашке, такой надежной, вдохнула запах сандалового мыла, исходивший от отцовской кожи. Жесткая ключица вдавилась ей в щеку; зарыться лицом было не во что. Прошлой ночью отец был в мешковатом костюме, и Эстер не разглядела, как он похудел, какую плату взял с него этот год. — А где…

— Мы уже уходим, — вмешалась Куини, — а вы оставайтесь, наверстывайте упущенное.

Нин поняла намек и принялась собирать сумки, с которыми обе приехали в Ракушку, прихватив небольшую стопку тарелок, на которых Куини вчера раскладывала закуски.

— Спасибо за то, что вы сделали вчера вечером, и… за все. Мы вам очень благодарны, Куини, — сказал Джек.

— Не за что. Wulika.

— До свидания, Куини.

— Я вас провожу, — вызвалась Эстер. Нин запротестовала было, но, увидев лицо Эстер, замолчала.

— Что с тобой? — спросила Нин, когда они остались у входной двери вдвоем.

Эстер теребила подол рубашки, слова полились потоком.

— Мне надо уехать, я не могу здесь оставаться, Нин. Ты видела маму сегодня утром? У нее что, нет времени вылезти из своей студии и позавтракать с нами? Со мной? Я с самого приезда с ней не поговорила. А папа… Какой он грустный. Как похудел. Черт, как же он похудел.

— Спокойней. — Нин обняла ее. — Я так понимаю, ты тоже не потрудилась подойти к матери, поговорить с ней?

— Нет, — поколебавшись, призналась Эстер.

— Всему свое время. — Нин порывисто обняла ее. — Дело не в тебе одной. Не только ты сейчас переживаешь боль. Согласна?

— Да.

— Хорошо. Теперь вот что. Сегодня я буду разбираться с твоим пикапом. Ключи все еще у меня. Позвоню Нифти, договорюсь, а потом скажу тебе, сколько времени займет ремонт.

Напряжение покинуло Эстер, плечи обмякли.

— Что бы я без тебя делала. Спасибо. Спасибо за прошлую ночь, за все, за то, что заботишься обо мне, Дурашка. — Прозвище, которое Аура когда-то дала своей лучшей подруге, само сорвалось с языка. — Прости, — пробормотала Эстер. — Я по привычке.

Нин сжала зубы.

— Долго меня никто так не называл. — Она сделала глубокий вдох. Подождала. — Я знаю одно: когда мы теряем любимых людей, они возвращаются к нашим предкам, на звезды. Их любовь не исчезает бесследно. Ее впитают земля, море и небо, все вокруг, и их любовь продолжит жить. Вот что я знаю. Но мне все еще больно. Больно каждый день, когда ее нет с нами.

На глаза Эстер навернулись слезы.

— Спасибо, что говоришь об этом. О том, как ее не хватает.

— Слушай, — сказала Нин, помолчав. — Сегодня мама на дежурстве, но после вчерашнего вечера нам надо прийти в себя, поэтому мы отправляемся за ракушками. Если тебе станет совсем невмоготу, присоединяйся к нам. Как в старые времена.

После сэндвичей с сыром и салатом Эстер открутила крышку термоса и стала разливать чай в стаканчики, которые подставляли ей Куини, Нин и прочие женщины ее рода, сидевшие на складных стульях. Эстер распечатывала упаковки печенья и пускала их по кругу.

— Здравствуй, Корал, — сказала Эстер одной из младших двоюродных сестер Нин, наполняя ее стаканчик.

— Ya, Старри, — ответила Корал с застенчивой улыбкой.

— Как стажировка? — беззаботно спросила Эстер, коротко взглянув на татуировку в виде листа эвкалипта, украшавшую лодыжку Корал. Работа Фрейи.

— Хорошо, — порозовев, ответила Корал. — Твоя мама — удивительный человек.

В душе у Эстер сцепились гордость и зависть, но она постаралась скрыть чувства улыбкой.

— Ya pulingina, Старри, — вступила в разговор Роми, старейшина рода Нин. — Добро пожаловать. — Она облизала с пальцев кокосовую стружку и с довольным видом пошевелила бровями. — Рада тебя видеть.

— И я тебя, тетя Ро. — Эстер обрадовалась, что можно переключиться на что-нибудь еще.

— Пойдешь? — Тетя Ро оглядела Эстер с головы до ног. Та выдержала взгляд.

— Я больше не плаваю в море, тетя Ро. Вы что, забыли?

После того как Аура покинула их, Эстер поклялась, что больше никогда в жизни не шагнет в воды океана.

Тетя Ро невозмутимо разглядывала Эстер.

— Тебя не было очень долго, — объявила она.

— Да, меня долго не было. — Эстер налила стакан чая и себе. — Как продвигается дело? — Ей очень хотелось сменить тему. С самого детства Эстер приходила посидеть на песке, пока Нин и Куини собирают раковины, но сама к ним не присоединялась. Куини еще в детстве объяснила ей, что kunalaritja, искусство нанизывания ожерелий, ей знать не полагается.

— Хорошо. Но тревожно. В последний раз я видела столько раковин только в молодости. Когда их собирала мама. Или ее мама. Или Пилунимина. — Тетя Ро поцокала языком. — В океане слишком жарко. Rikawa[28] погибает.

Слушая тетю Ро, Эстер зарыла руки в песок и сжала в кулаки — ей хотелось что-нибудь удержать. Пару радужных раковин. Засыхающие водоросли.

— Помнишь историю Пилунимины?

— Да, тетя Ро.

Назад Эстер ехала уже под крапчатым черным небом, припудренным звездами. Впереди светилась Ракушка. Сама себе остров, сама себе звезда.

Эстер свернула на подъездную дорожку. Кто-то — наверное, Джек — оставил для нее свет на веранде. Свечу, которая горела в кухонном окне, Эстер увидела, лишь когда вылезла из «комби». Где бы Фрейя ни находилась, днем или ночью она всегда зажигала свечу — дань уважения умершим близким. «Предки не спят». При виде одинокого огонька сердце Эстер пропустило удар. Она медленно прошла через сад и поднялась на веранду. Мышцы после лопаты сводило, тело словно окоченело. Эстер потянулась было открыть входную дверь, как вдруг та распахнулась.

— Мама! — От удивления у Эстер сдавило горло.

На пороге стояла Фрейя: глаза налились слезами, светлая коса-колосок с серебристыми прядями перекинута через плечо.

— Min guldklump, — прошептала Фрейя, — так она звала Эстер в детстве. «Мой золотой самородок». Фрейя раскинула руки.

Застигнутая врасплох, Эстер не удержалась и упала в объятия матери. Закрыв глаза, она вдыхала запах Фрейи — соленая вода, шалфейный шампунь, легкий лимонный аромат жидкости для смывки пигмента. Пару секунд Эстер казалось, что мать дрожит. Потом они расцепили объятия, и Эстер все поняла.

Фрейя стояла прямая как палка, с напряженным лицом.

— Я искала тебя ночью, на вечере памяти.

— Да? — Эстер сжала зубы.

Фрейя, кажется, хотела что-то объяснить, но передумала.

— Я рада, что ты приехала.

Эстер кивнула, старательно избегая смотреть матери в глаза.

— Входи. — Фрейя отмахнулась от несказанных слов. — Я приготовила ужин.

Когда со стола убрали и Фрейя вновь пришла из кухни, Эстер снова потянулась за вином. Выливая остатки к себе в бокал, она заметила, как родители обменялись взглядами.

— Что это?

— Что, Старри?

— Вот эти взгляды. — Эстер не торопясь, основательно отпила из бокала. — Вы только что переглянулись.

Фрея прикусила щеку; она не спускала глаз с бокала в руке Эстер.

— Хочешь что-нибудь сказать? — У Эстер запылали щеки.

Джек закрыл глаза и вдохнул поглубже. Отец пытался разрядить напряжение, повисшее в воздухе.

— Может быть, десерт? Мама приготовила рисаламанде[34] с вишневым соусом. — Он умоляюще взглянул на Фрейю.

Та выдержала его взгляд.

— Да. С вишневым соусом.

— Мне не надо, я наелась. — Эстер испытала хулиганское удовольствие от того, что отвергла десерт, приготовленный матерью. Она даже не успела провалиться в отвращение к себе.

Фрейя, кажется, этого не заметила. Она не сводила глаз с Джека, они словно продолжали свой безмолвный разговор. Наконец Фрейя повернулась к Эстер:

— Нам нужно кое-что тебе…

— Фрей, я не знаю, можно ли… — вмешался Джек.

— …кое-что сказать тебе, Эстер, — закончила Фрейя.

Желудок Эстер сделал отвратительный кульбит.

— Что?

— Я нашла… — Глаза Фрейи налились слезами, — одну вещь, которая принадлежала Ауре.

Джек, словно в молитве, закрыл ладонями рот, глядя на Фрейю; та сходила к стеллажу и вернулась, прижимая к груди какую-то книжку. Села, в упор уставилась на Эстер и начала:

— Я прибирала у нее в комнате. После того, как она нас покинула…

Эстер представила себе, как мать заботливо прикасается к вещам Ауры, и сморгнула.

— Вот это лежало на столе. — Голос Фрейи почти не дрогнул. Она подвинула книгу Эстер. — Узнаешь?

Эстер, захваченная врасплох, уставилась на подростковый дневник Ауры. Ши-Ра на обложке держала в руках меч Могущества, рукоять которого сверкала драгоценными камнями; за спиной у принцессы, на черном фоне, водили хоровод золотые звезды. Дневник был снабжен золотой закладкой и золотой же резинкой, не дававшей ему раскрыться. Аура выиграла эту записную книжку в лотерею, когда они все вместе ездили в Хобарт на Королевское шоу. Эстер с ума сходила по этому набору: золотая маска и меч принцессы Ши-Ра, голографическая наклейка и дневник с изображением принцессы. Копила на него несколько недель. А Аура выиграла свой набор, купив лотерейный билетик за пятьдесят центов.

Эстер пыталась унять дыхание. Дневник Ауры был потертым на краях, углы и корешок тоже немного затрепались.

— Открой, — настаивала Фрейя.

Эстер потянулась к дневнику. Сняла золотую резинку. Подцепила пальцем обложку. Витиеватый почерк сестры бросился ей в глаза.

Тяжело дыша, Эстер захлопнула дневник. Где-то в недрах сумки, висевшей на стуле, зазвонил телефон.

— Старри, — сказал Джек.

— Эстер, — перебила его Фрейя; на лице читалось напряжение. — Это дневник Ауры. Или что-то вроде дневника. Подросткового. Но он, наверное, был очень важен для нее — она взяла его с собой в Данию.

Фрейя потянулась к дневнику и раскрыла его перед Эстер. Медленно перелистнула несколько незаполненных страниц в самом начале. Вот и первая запись:

Точки у восклицательных знаков были в виде сердечек. Эстер стало больно: подростком Аура, выписывая «й» и восклицательные знаки, вместо точек рисовала сердечки. Эстер, конечно, втайне подражала сестре, когда делала домашние задания, но ей не хватало аккуратности, и сердечки у нее выходили похожими на фасолины.

Фрейя перелистнула еще несколько страниц и снова развернула дневник к Эстер. На этих страницах подростковый почерк Ауры сменился взрослым. В центре страницы значилось:

Эстер перевела взгляд со слов, написанных рукой сестры, на лица родителей. Фрейя знаком показала, чтобы Эстер перевернула страницу; та послушалась.

На Эстер уставилась Девушка из Биналонг-Бей: отксерокопированная и обрезанная фотография скульптуры была наклеена на страницу. Над фотографией Аура написала загадочные слова:

На следующей странице Аура написала:

Эстер продрал озноб.

— Что это значит? — спросила она родителей, отдернув руку от дневника.

— Мы не знаем. — Фрейя перевернула очередную страницу. Еще одна отксерокопированная фотография, еще одна надпись, позагадочнее прежних:

Картинка изображала подводную сцену: обнаженный молодой мужчина, чье лицо скрывала пугающе густая копна темных волос, возлагал венок из цветов на голову целомудренной, полностью одетой женщины. Вокруг плавали серебристые рыбки.

На соседней странице Эстер прочитала еще две фразы.

У Эстер заныло в животе, хотя она и не поняла смысла написанных Аурой слов. Она пролистнула дальше. Аура наклеила семь фотографий — скульптуры или иллюстрации, — сопроводив их загадочными надписями на соседних страницах.

— Они тебе о чем-нибудь говорят? — напряженно спросила Фрейя.

Эстер полистала вперед, потом назад. Голову словно распирало изнутри.

— Нет. — Закрыв дневник, она отодвинула его от себя.

Фрейя раздраженно потерла виски, глядя на нее.

— Но это дневник твоей сестры. Как ты можешь отмахиваться от него?

Джек тихо сказал:

— Не надо так. — И потянулся к Фрейе.

Та попыталась взять себя в руки.

— Все эти рисунки и надписи что-то значили для Ауры. Неужели тебе не хочется разобраться, о чем они?

— Да мне все равно. Не понимаю, почему из-за этого дневника столько шума. Аура всегда носила с собой блокноты. — Рассердившись, Эстер не поддалась желанию придвинуть дневник к себе, прикоснуться к витиеватым каракулям Ауры. Изображать нерешительность было проще, чем признать правду: дневник сестры пугал ее, служил болезненным свидетельством того, как мало Эстер знала о последних днях сестры.

— Шума много, потому что мы считаем этот дневник очень важным. — Фрейя заметно дрожала. — Достаточно важным, чтобы попросить… — она широко раскрытыми глазами всмотрелась в лицо Эстер, — чтобы ты прочитала его и взяла с собой.

Какое-то время Эстер переводила взгляд с матери на отца и обратно.

— Куда я должна его взять?

Фрейя взглянула на Джека, но тот не сводил глаз с Эстер. Фрейя сложила руки на груди и сделала резкий вдох.

— Мы хотим, чтобы ты поехала в Данию.

— Ну конечно. — Эстер фыркнула.

— В последний год мы много думали, хотели узнать побольше о том, как Ауре жилось в Дании и что с ней произошло перед возвращением. С того дня, как я нашла ее дневник, путешествие в Данию кажется… — Фрейя умолкла.

— Чем? Чем оно кажется? — насмешливо спросила Эстер. — Вы что, смеетесь? — Она недоверчиво уставилась на родителей. Перед глазами Эстер опять возникли кадры из «вью-мастера»: Аура стоит на берегу лицом к морю и спиной к неведомому фотографу, руки на бедрах. На дне сумки снова зазвонил телефон, дрожь звонка передалась Эстер, прошла по хребту. — Смеетесь? — повторила она. — Вы правда хотите, чтобы я отправилась на другой конец света только потому, что вы нашли записную книжку с писульками Ауры?

— Эстер! — Фрейя повысила голос и встала.

Материнский окрик заставил Эстер подпрыгнуть.

— Фрей, — встревоженно произнес Джек.

Та пропустила его предостережение мимо ушей. Она оперлась на стол и подалась вперед, стараясь сдержаться.

— Эстер, ты ничего не понимаешь. Вот это — не случайные «писульки». — Она потыкала дрожащим пальцем в дневник. — «Если хочешь перемен — взмахни мечом, возвысь голос». Для Ауры эти слова что-то значили. К тому же ты не знаешь… — Рот матери скривился. — Перед тем как исчезнуть, она вытатуировала все семь строк у себя на теле.

Эстер рассмеялась ей в лицо.

— Ничего подобного. У Ауры не было татуировок. Она боялась иголок. — Жаркое негодование сдавило ей горло.

Фрейя села.

— Послушай меня, Эстер, — требовательно сказала она. — Аура никому не показывала свои татуировки. Они всегда были закрыты одеждой.

Эстер уставилась на мать.

— Нет. — Мысли замкнуло. — Не может такого быть. Я бы знала про татуировки. Она бы мне сказала. Я бы их заметила. К тому же, если она никому их не показывала, как ты о них узнала? — Эстер показалось, что это хороший аргумент.

Фрейя взглянула на Джека. Он еле заметно пожал плечами, и Эстер поняла: отец знает и скрывает от нее что-то, о чем она, Эстер, не в курсе. Это больно ее задело.

— Папа, — проскулила Эстер, — ты об этом знаешь?

Джек посмотрел на нее — в глазах стояли слезы.

Фрейя холодно взглянула на дочь:

— Я знаю про татуировки Ауры, потому что некоторые нанесла сама.

Эстер не мигая смотрела на мать.

— Кое-какие она сделала, когда была за границей. Другие сделала я, когда Аура вернулась. Перед тем, как она умерла. — Фрейя проглотила комок и раздраженно посмотрела на Джека. — Скажи что-нибудь, — призвала она мужа.

Джек прочистил горло.

— Старри, — хрипло начал он. — Мы… надо, чтобы ты… Чтобы ты отправилась в Копенгаген и выяснила, что случилось с Аурой в этом городе. Там произошло что-то, после чего она вернулась. Ты сама знаешь, как она изменилась. Какой она стала… отстраненной. — Отец помолчал, прикрыв рот ладонью, и продолжил: — Мы пытались связаться с людьми, с которыми она общалась в Дании, но… мы просто не знаем, что с ней там случилось.

— Это правда, — подтвердила Фрейя, к которой вернулась уверенность. — Но что-то с ней явно произошло. Мы затащили тебя домой, чтобы показать тебе… чтобы ты сама увидела, какой необычный дневник вела Аура. — На лице Фрейи читалось лихорадочное отчаяние. — Ответы должны быть где-то там.

Эстер воззрилась на родителей.

— Если вам так уж надо это знать, если вам так уж надо в Данию, то почему бы вам не отправиться туда самим? — выпалила она.

Фрейя села. Джек старался не смотреть Эстер в глаза.

— Так почему? — Эстер перевела взгляд с отца на мать.

— Ты была к ней ближе всех, — сдавленно проговорила Фрейя. — Поэтому именно тебя мы просим поехать в Данию. Ты знала ее лучше всех. Ты сможешь докопаться до правды. Понять, что именно она не сумела сказать нам, не смогла себя заставить. — Фрейя положила ладонь на нарисованную на обложке Ши-Ра. Джек молчал.

Эстер не шевелилась. Как бережно мать держит дневник Ауры. В уме проплывали образы: вот Фрейя делает татуировку Ауре, вот Аура закрывает татуировки от всех, включая Эстер. Ей вспомнился день, когда Джек позвонил ей и сказал: «Старри, Аура вернулась». В голосе отца было что-то странное.

Эстер гонит машину из Нипалуны, она же Хобарт, в сторону Солт-Бей. Она чуть не подпрыгивает от восторженного нетерпения: она не видела сестру почти три года, сейчас они встретятся вновь. Наконец-то, твердит она себе. Сестры иногда отдаляются друг от друга, особенно когда одна из них улетает за океан. Неожиданно для себя Эстер останавливается у придорожного магазинчика и покупает Ауре цветы — голубую узамбарскую фиалку в горшке. Аура еще подростком предпочитала живые цветы срезанным.

Подъехав к Ракушке, Эстер бросается к двери, держа в дрожащих руках фиалку. Она ожидает увидеть молодую женщину, с которой простилась в аэропорту: блестящие глаза, звенящие браслеты, сияющая улыбка. Но в гостиной сидит на диване хрупкое подобие, тень некогда полной жизни сестры, которую Эстер знала и любила.

Все следующие недели Аура оставалась у себя, почти не обращая внимания на Эстер, когда та стучалась к ней. Эстер начала испытывать сосущий, тошнотворный страх. Аура дома. Но это совсем не та Аура, которую знала Эстер.

* * *

Сейчас, сидя за столом с Фрейей и Джеком, Эстер почувствовала, как по телу расползается тот же тошнотворный страх. Из сумки снова донесся приглушенный звонок телефона. Она поковыряла кожу вокруг ногтя. В ушах звенели слова Фрейи: «Мы затащили тебя домой, чтобы показать тебе, чтобы ты сама увидела, какой необычный дневник вела Аура». Эстер медленно перевела взгляд с Фрейи на Джека.

— «Затащили»? В каком это смысле? — Она посмотрела на родителей, сузив глаза. — Мама, что значит «затащили тебя домой»?

Ни Фрейя, ни Джек ей не ответили.

— Боже мой. — Эстер уже все поняла, но отказывалась поверить. — Вы ради этого и устроили вечер памяти? Вчера? Чтобы заманить меня домой?

— Нет, Старри, — тихо сказал отец. — Были и другие причины.

Эстер со скрежетом отодвинула стул и встала.

— Не семья, а черт знает что.

— Не ругайся, Старри.

— Папа, ты что, смеешься надо мной? Я бросила… — Она еле успела прикусить язык и начала снова: — Я уехала с работы, семь часов за рулем, я убила этого гадского лебедя. Да, мама. Папа тебе не сказал? Эта черная сволочь упала мне на пикап, прямо на ветровое стекло, и убилась. Нин привела меня в чувство, отвезла домой. Все это сделала она. А потом переодела меня в эту сучью Кайли Миноуг, потому что кем надо быть, чтобы явиться на вечер памяти в честь сестры без маскарадного костюма. — Эстер покачала головой. — Оказывается, это был просто предлог? Вы хотели заманить меня домой. Вы же знали, что я не смогу не приехать. Знали, что ради нее я вернусь. Знали, что я всегда… — Голос Эстер дрогнул. — Ни один из вас не в состоянии сказать себе честно, почему я уехала. Вы что, не видите, что мы по уши в дерьме? Конечно, ваше горе всегда было важнее моего.

Снова зазвонил мобильный. Эстер наконец добыла его из сумки, взглянула на экран и тихо сказала:

— Придется ответить.

Она отвернулась и отошла подальше, так чтобы родители ее не слышали. Дрожащий палец коснулся зеленого значка на экране.

— Мисс Уайлдинг, — произнес язвительный голос, не узнать который было невозможно. — Это Саймон Макгрэт, управляющий «Каллиопа Лаунж». Мне стало известно, что вчера вы покинули рабочее место, никому не сообщив, а сегодня не вышли на работу.

Эстер собралась с духом.

— Срочное семейное дело, — забормотала она в телефон, прикрывая микрофон ладонью. — Я оставила сообщение дежурному менеджеру.

Перед тем как уехать, Эстер написала менеджеру, присматривавшему за кухней: «Кейн, уезжаю домой по срочному семейному делу, вернусь как только смогу, прикрой меня».

— Кейн говорит, что никаких сообщений не получал.

Эстер вполголоса выругалась на свое непосредственное начальство: они с Кейном провели вместе немало пьяных ночей, и у нее была причина ожидать от него дружеской поддержки.

— К завтрашней вечерней смене будьте на месте. В противном случае можете собирать вещи.

Макгрэт отключился. Эстер сунула телефон в карман и повернулась к родителям.

Фрейя сидела взявшись за голову. Джек посерел лицом. Руки и ноги у Эстер начало покалывать; страстно хотелось сбежать.

— Я знала, что это все неспроста. — Она снова села. Взяла дневник Ауры. — Ну почему нельзя было просто поужинать вместе? — тихо проговорила Эстер.

— Старри, давай я сварю кофе, и мы все обсудим. — Джек встал и раскинул руки, словно желая обнять ее.

— Да, кофе, — настойчиво подхватила Фрейя. — Я расскажу тебе про семь татуировок Ауры, расскажу все, что про них знаю, и мы обдумаем твое путешествие в Данию. Моя двоюродная сестра Абелона давно хочет повидать тебя.

Эстер взорвалась.

— Ни в какую Данию я даже не собираюсь, — скептически сообщила она. — Дания — это не про меня. — Она взмахнула дневником Ауры. — Это про вашу неспособность принять то, что нас мучит. Она ушла. Ушла.

Эстер глубоко вздохнула. Плечи опустились. Она взглянула на Джека, потом на Фрейю.

— Даже если я отправлюсь в Данию, Аура домой не вернется, — тихо проговорила Эстер. Сдернув свой рюкзак со спинки стула, она схватила дневник Ауры и вышла из дома. В серебристый холодный вечер.

Эстер сидела на крыльце Звездного домика. На коленях лежал открытый дневник Ауры, подсвеченный телефонным фонариком. Эстер переворачивала страницу за страницей, и волоски на шее вставали дыбом.

Первая часть дневника повествовала о жизни Ауры в начале 95 года, когда ей только-только исполнилось пятнадцать. На Эстер смотрели фотографии Нин и Ауры, вырезанные и наклеенные на страницы, края Аура обвела разноцветными фломастерами с блестками. Улыбающиеся лица, скрытые за огромными солнечными очками; ожерелья из конфет, добытых в автоматах со жвачкой. Волосы за летние дни, проведенные на пляже, выцвели на концах, одежда — последний улов в местном благотворительном магазине: винтажные ночные рубашки из шифона, которые девчонки носили как платья, сочетая их с берцами. Каждую фотографию Аура снабдила подписью. «Раковина и Тюлениха — друзья навеки». Странная запись рукой Нин: «Друзья, пока радуга не разогнется, кухонная раковина не породит жемчужину, а бабочка не станет бабушкой». Эстер покачала головой. Этот подростковый язык Ауры и Нин и смешил ее, и вызывал в ней нежность. С кем она говорила так в свои пятнадцать, когда голова кружится от счастья дружбы? Ни с кем. У нее был только Том, но их разговоры сводились в основном к обсуждению космоса. Эстер перевернула страницу, потом еще одну. Десяток покоробившихся страниц с приклеенными к ним вырезками из «ТиВи хитс», «Смэш хитс» и «Долли»[35]. Во всех речь шла о Ривере Фениксе, все вырезки Аура сопроводила декларацией «Аура Е-2 жива от любви к Риверу».

Эстер вздохнула, припомнив безумное увлечение Ауры этим актером.

Припомнила разговоры, которые Нин и Аура вели, когда Куини бывала на ночном дежурстве и Нин ночевала у них. Ривер. Он, конечно, старше, ну и что? Ауре просто будет о чем с ним поговорить, в отличие от мальчишек из ее класса. Эстер зарывалась лицом в подушку, чтобы никто не слышал ее буйного смеха: ей было даже неловко, что Аура говорит о Ривере Фениксе так, будто он еще жив[36], обитает в Солт-Бей и рано или поздно обязательно влюбится в Ауру, как непременно влюбится в нее и весь остальной мир.

Зажав телефон под подбородком, Эстер взялась за дневник обеими руками. Пролистав страницы, посвященные Риверу Фениксу, она открыла разворот со списком. Взглянула — и глаза наполнились слезами.

Эстер стала читать пункты, отмеченные жирными точками.

• Научиться плести макраме.

• Научиться печь расписной кекс, как у Эрин.

• Устроить гаражную распродажу, продать детские вещи и начать копить на машину.

• Вместе с Нин работать добровольцем в Комиссии по дорожным авариям.

• Научиться играть на гитаре.

• Положить конец голоду на планете.

• Выучить названия лунных морей.

• Побывать на концерте Fleetwood Mac.

• Поплавать с тюленями в Сент-Хеленс.

• Стать инструктором по дайвингу.

• Работать над сохранением водорослевых лесов.

• Стать всемирно известной специалисткой по сказкам.

• Построить Нин скульптурную мастерскую, а еще галерею, где ее род будет хранить свои kanalaritja.

• Произнести заклинание, чтобы призвать шелки и встретиться со своими морскими сестрами.

Рисование всегда давалось Ауре плохо. На полях сестра изобразила некое существо — кажется, она имела в виду тюленя, но вышел у нее плод внебрачной связи таксы с дельфином, при виде которого Эстер чуть не рассмеялась вслух. Она перечитала последний пункт, удивляясь тому, как быстро в ней вспыхнула детская ревность.

• Произнести заклинание, чтобы призвать шелки и встретиться со своими морскими сестрами.

И Аура, и Эстер знали свою личную мифологию: сестра морская и сестра небесная. Они знали сказки о тюленях и лебедях. Эстер любила их, но любовь кончилась, когда Аура стала подростком и ею овладела мысль найти сестер-тюленей. Ей настолько хотелось оказаться среди своих морских сестер, что она начала нырять вместе с Фрейей. А Эстер нырять так и не научилась. Оказавшись в воде глубже, чем по пояс, она пугалась: ноги переставали чувствовать песок. «Я ее что, не устраиваю?» — со слезами спросила Эстер Джека, когда они как-то утром вместе сидели на верхней ступеньке Звездного дома, а Фрейя и Аура ушли нырять. Вместе. «Она очень любит тебя, Старри», — ответил Джек, пытаясь ее утешить. Много позже Эстер поняла, что ни она, ни отец не уточнили тогда, о ком они говорят.

Последний пункт списка был написан красными чернилами.

• Платить за Старри в астрономической школе, поддерживать ее мечту и помочь ей стать ученым. Пусть она прославится на весь мир, как Карл Саган[37].

Эстер несколько раз перечитала эти слова, потирая грудь. Забота пятнадцатилетней Ауры о ней, Эстер, о ее мечтах поражала. Когда Аура писала эти строки, Эстер еще не исполнилось двенадцати. Когда это Аура обращала внимание на ее мечты о науке, в особенности об астрономии? И все же вот оно, свидетельство заботы. Оставленное рукой Ауры.

Следующая страница была заполнена сердечками и летучим почерком Ауры: они с Нин собираются на свою первую серьезную вечеринку. Воспоминание пахло мускусом и ванилью: Эстер торчала в коридоре, в ароматном облаке, наблюдая, как Аура и Нин поливают друг друга дезодорантом «Импульс». Они готовились отбыть из Ракушки.

9 апреля 1995 года.

Сегодня у нас с Нин в школе отобрали бумажные гадалки — пригодятся, когда мы все соберемся. Подумаешь! Свое предсказание я уже прочитала. Я буду целоваться с Ривером!!! Да, буду! Сегодня на вечеринке в стиле восьмидесятых. Нин вот-вот приедет. Она оденется Тиной Тернер — естественно, она же Simply the Best[38]! А я буду Шер — естественно, потому, что сделаю все, чтобы повернуть время вспять[39]; Ривер на углу магазина снова впервые заговорит со мной, и я снова замру!!!

Эстер перечитала запись. Что, если в жизни Ауры и правда был парень, которого звали Ривером? Она не могла припомнить ни одного мальчика с таким именем, который жил бы в их городе. Эстер пролистала страницы назад, потом — вперед. В душе поднялось непонятное, непрошеное чувство. После страницы, посвященной вечеринке, подростковые записи кончались. Дальше следовало несколько чистых листов, и вот наконец слово, отмечавшее начало жизни Ауры в Дании: «Семь шкур».

Эстер прошептала: «Семь шкур», пробуя на язык холодные грани слов, отчего ее бросило в дрожь. Пролистала семь страниц с фотографиями скульптур и копиями иллюстраций. Задержалась на семи заголовках и строчках под ними. «Шкура первая. Смерть. Если хочешь перемен — взмахни мечом, возвысь голос. Шкура вторая. Расплата. Он подарит тебе цветы: забудь. Ты посеешь семена: помни». Сердце Эстер громко забилось. Она держала в руках нечто доселе ей незнакомое, но принадлежавшее Ауре, и душа наполнялась неверной, пугающей надеждой. Однако надежда эта таила в себе опасность: Эстер казалось, что Аура где-то рядом. Эстер покрылась гусиной кожей, будто Аура, облитая лунным светом, в ожерелье из радужных раковин, в любую минуту могла показаться на дорожке, ведущей к Звездному домику. «Значит, ты нашла мой дневник, Старри?»

— Старри?

Охнув от ужаса, Эстер направила слабый луч телефонного фонарика в темноту.

— Ну-ну, это же я. — Из темноты возникло теткино лицо.

— Эрин?

— Прости, не хотела тебя напугать. — Эрин подняла богато украшенную татуировками руку. — Я знала, что найду тебя здесь.

Эстер поднялась и обняла тетку.

— Ты бальзам для скорбящих глаз. — Она отстранилась и окинула взглядом Эрин, стоящую перед ней в ярком лунном свете.

Тетка погладила ее по волосам, по щеке.

— Ну и гуля, — заметила она, глядя на шишку на лбу Эстер. — Джек рассказал мне про лебедя.

— Я похоронила его вон там. — Эстер указала на свежий холмик; под ногтями все еще чернела земля.

Эрин покачала головой:

— Никогда ничего не делаешь наполовину, да? Ну, идем домой. Ночью ждут холодный фронт.

— Никуда отсюда не пойду.

— Я имею в виду — ко мне домой. Пока мы тут разговариваем, на кухне остывает расписной кекс.

— Да? — Эстер посмотрела на тетку, вздернув бровь.

— И нечего корчить мне рожи, — усмехнулась Эрин. — Идем, идем.

Сунув дневник Ауры под мышку, Эстер следом за теткой пошла по дорожке к шоссе. Мысли в голове неслись одна за другой. Эстер подняла глаза к звездам. Какое хорошее напоминание: есть все-таки нечто неизменное в ее жизни.

Эстер провела на западном побережье год, но обшитый досками дом Эрин на берегу моря в ее глазах никак не изменился, разве что историй в нем стало больше: книги, картины, витрины с редкостями — костями, раковинами, засушенными водорослями, необработанными драгоценными камнями. И если Фрейя на этом острове славилась как реформатор искусства татуировки, то ее сестра Эрин, человек с университетским образованием, пристально изучала роль женщин в мифах, фольклоре и сказках. Эрин была внештатным преподавателем в университете Нипалуны-Хобарта, ее часто просили прочитать лекцию или провести семинар по женским повествовательным практикам. Она была первым человеком, которого Аура посвятила в свои планы отправиться в Данию и учиться в Копенгагене.

Эстер устроилась за кухонной стойкой. Эрин сорвала с мяты, росшей на подоконнике, несколько листочков и вскипятила чайник. В воздухе густо пахло медом, специями и… сексом.

— А мы… — Эстер оглядела крошечную студию, — …одни?

И она, вскинув бровь, взглянула на тетку.

Эрин, сдержанно улыбаясь, отрезала от расписного кекса два щедрых куска, положила их на винтажные блюдца и добавила по ложке медового мороженого. Одно блюдце вместе с серебряной вилочкой она подвинула Эстер, которая при виде угощения тихонько присвистнула от восторга. Густая глазурь, украшенная розовыми лепестками, дроблеными фисташками и засахаренным имбирем, стекала по бокам кекса. Выпечка пирогов, как и многие другие увлечения Эрин, была тесно связана со сказками; она открыла для себя расписные кексы, прочитав итальянскую сказку XVII века про сбежавшего жениха и невесту. Девушка испекла пирог в виде суженого и тем вернула беглеца. Еще подростком Эстер знала: Эрин печет, чтобы наколдовать любовь.

— Ну так что? — спросила Эстер, с улыбкой отправляя в рот первый кусочек. Кекс, благоухающий кардамоном, миндалем, розой и имбирем, таял на языке. Голова кружилась от облегчения: как хорошо оказаться подальше от родителей. От грозного звонка с работы. Подцепив немного медового мороженого, она закатила глаза от удовольствия. — Повторю. — Она отломила вилкой еще кусочек. — Ну так что?

Эрин усмехнулась. Привалившись к стойке и красиво скрестив ноги, она с непроницаемым лицом ела кекс с мороженым. Дверь спальни открылась, и Эстер увидела знакомое лицо. Ей застенчиво улыбался Френки, местный рыбак, от которого она редко слышала больше двух слов подряд. Френки подошел к Эрин, поцеловал ее в щеку и прошептал что-то на ухо.

Эстер выпучила глаза.

— Ты приворожила Френки расписным кексом? — просипела она, когда за рыбаком закрылась входная дверь.

— Не стоит недооценивать тихонь, — блаженно вздохнула Эрин и поднесла вилку с куском пирога к губам. — Или магический потенциал рецепта из старой сказки.

Эстер фыркнула:

— Не хочу показаться маловеркой, но, подозреваю, дело не только в пирогах. — Она указала вилкой на тетку: копна кудрей, изящные татуировки от пальцев до локтей, серебряные украшения, яркие, пронзительно-светлые глаза. — Возьмись я печь пирог по рецепту из сказки, чтобы приворожить себе любовника, то приворожу… — Эстер помолчала, вспоминая своих коллег из «Каллиопы», — …малька какого-нибудь.

— Хм. Множество сказок начинаются с мальков, — парировала тетка. Она облизала вилку и поставила пустое блюдечко в раковину. — И потом, неужели ты, моя восточная звезда, забыла, что смысл не в пироге, а в ритуале. — Эрин вымыла и вытерла руки. Процедив мятный чай, она повернулась к Эстер. Легкомысленное выражение сменилось серьезным. — Нелегкие тебе выпали дни. Лебедь. Вечер памяти. А сегодня, кажется… перебор.

Эстер всмотрелась в теткино лицо.

— Кто из них тебе все рассказал?

— Фрейя. Когда ты убежала. Если хочешь, расскажи ты.

Эстер пожала плечами. Эрин потянулась к шкафчику над холодильником. Достав бутылку датского аквавита[40] и два стаканчика, она, повернувшись к Эстер, покачала их в ладони. — Может, ну его, этот чай? Давай призовем Йоханну и Гулль?

Эстер неохотно улыбнулась тетке. Призывать далеких датских предков всегда было делом Эрин и Ауры, к Эстер этот ритуал отношения не имел.

Поставив стаканчики на стол, Эрин налила в каждый на два пальца. Из невысокого секретера достала банку с морской водой, пузырек черных чернил, свечу и спички. Повернулась к Эстер, вскинула бровь. Та недовольно засопела, но расчистила место, убрав со стойки книги, бумаги, ручки, ракушки и пемзу с пляжа. Эрин расставила на стойке банку, пузырек и свечу, чиркнула спичкой и поднесла огонек к свече. Эстер смотрела, как занимается фитиль. Как Аура любила этот момент! Эстер ждала, что скажет тетка.

— Старейшины. Предки. Йоханна и Гулль. Женщины нашего рода, женщины моря и звезд, мы просим у вас отваги. — Эрин открыла банку с морской водой, окунула палец и провела себе на запястье прозрачную мокрую черту. Эстер последовала ее примеру. Открыв пузырек с чернилами, Эрин прочертила по другому запястью черную мокрую линию. Эстер снова повторила за ней. Эрин дала ей полотенце, вытереть пальцы. Эстер смяла его, глядя, как блестят на коже морская вода и чернила: одна черта прозрачная, другая — черная.

Когда линии на запястьях подсохли, Эстер и Эрин подняли стаканчики и залпом выпили.

— Живая вода. — Эстер закашлялась.

— Жидкий огонь, — просипела Эстер, чувствуя, как аквавит стекает по пищеводу. — А дальше что? Мороз по коже? Стакан упадет с полки? Свет замигает? И Йоханна и Гулль вот-вот завоют как ветер?

Эрин оперлась о стойку и посмотрела Эстер в лицо.

— Когда мы с твоей мамой подростками были в Дании, с этим ритуалом нас познакомила наша двоюродная сестра Абелона, и мы сразу усвоили его смысл: установить связь со всем, что больше твоей собственной жизни. Принять истории, из которых мы вышли и в которые уйдем. Смысл ритуала в том, чтобы распахнуть разум и душу. Судя по тому, что произошло сегодня за ужином, он может пойти тебе на пользу.

Эстер залилась краской стыда под испытующим взглядом Эрин.

— Ты знаешь про дневник? — спросила она, хотя ответ был уже ясен.

— Фрейя мне его показывала.

Эстер помолчала, пытаясь не расплакаться. Почему она все узнала позже всех? Эстер достала из рюкзака дневник и положила его на стойку. С обложки на них смотрела Ши-Ра.

— Мама с папой уверены, что вторая часть, «Семь шкур», полна символов. Они желают, чтобы я тоже отправилась в Данию. Разобраться, что это за символы. Но ты, конечно, и без меня это знаешь.

— Конечно. — Эрин не сводила глаз с дневника. — Они так решили не на пустом месте, верно? Твои родители? — Эрин придвинула дневник к себе и пролистала его до изображения Девушки из Биналонг-Бей. — То, как мы понимаем истории, раскрывает и натуру рассказчика, и натуру того, кто читает и слушает. Сказания — живые существа, верно? Они умирают, только когда их забывают. Мне кажется, твои родители могут быть правы насчет этого дневника, если смотреть на него как на истории, которые оставила после себя Аура. Истории, которые по той или иной причине имеют ценность.

Эстер скривилась:

— Это все очень хорошо, но можно поменьше Эрин-профессора и побольше Эрин — моей тетки? Мне нужны подробности. О жизни Ауры. Мама сказала, что Аура вытатуировала на теле семь строчек. Поэтому какие бы картинки она сюда ни вклеивала, какими бы словами их ни подписывала — они очень много для нее значили. — Эстер невольно повысила голос. — И ни об одной татуировке она мне не говорила.

Эстер выходит в коридор. Дверь ее спальни хлопает громче, чем ей бы хотелось. Эстер бросается к входной двери, но все же оборачивается. Взгляды встречаются: Аура медлит на пороге своей комнаты, в воздухе висит вопрос Эстер, оставшийся без ответа. «Аура, скажи, что с тобой? Скажи мне, что с тобой происходит с тех пор, как ты вернулась из Дании, и я останусь, я не поеду назад, в Нипалуну. Я останусь с тобой. Только расскажи. Просто скажи мне, что с тобой».

Эрин потянулась к дневнику Ауры, погладила обложку.

— Да-а, помню это ужасное потрясение: оказывается, наши сестры не говорят нам всей правды.

Эстер провела ладонью по напрягшейся шее.

— Помоги мне, пожалуйста. Я приехала домой на вечер памяти Ауры и обнаружила, что его затеяли только для того, чтобы предъявить мне вот это. — Эстер указала на дневник. — А потом мама сказала, что я должна перепахать всю свою жизнь и умчаться на другой конец земли по следам Ауры — чего ради? Чтобы привезти домой ответы, которые, по их мнению, вернут нас друг другу? Как будто путешествие по стране, которой я не знаю, в которой у меня нет знакомых и на языке которой я не говорю, может кончиться чем-то еще, кроме полной катастрофы. Я никуда не полечу. Что бы ни было написано в этом дневнике, что бы ни означали эти семь шкур — ничто не вернет Ауру. Ничто не объяснит, что случилось с ней в тот день. Ты знаешь, что папа до сих пор бегает по вечерам? Все еще надеется ее найти. Надеется, что он… — Голос Эстер дрогнул.

Обе несколько секунд молчали.

— С чего начнем? — спросила Эрин.

Эстер шумно выдохнула.

— Не знаю. У тебя фора, я-то ее дневник только сегодня увидела. Так что…

— Ты просмотрела все семь изображений? Прочитала все семь строчек?

— Да, пролистала.

— Узнала кого-нибудь?

— Девушку из Биналонг-Бей. Конечно же. И строчка — первая татуировка Ауры. «Если хочешь перемен — взмахни мечом, возвысь голос». Когда мы были подростками, то, каждый раз начиная какое-нибудь дело, ходили к этой сучьей скульптуре. Мне плохо делалось от ее вида, но потом… Аура… благодаря Ауре я стала смотреть на нее иначе. И я, когда мы проезжали мимо этой девицы, больше не чувствовала себя загнанной в ловушку — я начала ощущать силу и радость.

Эрин вздернула бровь.

— Может быть, здесь, — она кивнула на дневник, — Аура делает что-то подобное. Может быть, первая строка, ставшая ее первой татуировкой, позволила ей переосмыслить ее отношения с этой скульптурой? Может быть, Аура переписала историю Девушки, поняла, что для нее значит эта скульптура?

Эстер представила себе Девушку из Биналонг-Бей — не настоящую, а свободно выходящую из каменного постамента, который держал ее за ноги, одна рука на бедре, в другой, поднятой, — меч. Теперь у Девушки было лицо познавшего себя, свободного человека.

— Да? И слова ее тоже об этом? И ее первая татуировка? — спросила Эстер.

— Взгляни на второй рисунок. — Эрин перевернула страницу. Мужчина и девушка под водой, он держит над ее головой венок из цветов. Эстер всмотрелась в рисунок, но ничего не увидела.

— Агнете… — намекнула Эрин.

— Боже мой! — Эстер снова склонилась над фотографией. — Я не знала этого рисунка. Но это же она, да?

О датской сказке Agnete og havmanden, «Агнете и Морской король»[41], Эстер и Аура вспоминали в детстве всякий раз, когда кухонные часы, запинаясь, отбивали время. Морской король и его семеро сыновей поддерживали циферблат с обеих сторон, дожидаясь, когда вернется их Агнете. Часы прибыли из самого Копенгагена в плотно набитой посылке, покрытой почтовыми штампами, когда Эстер и Аура были еще маленькими. Их прислала в подарок датская кузина Фрейи и Эрин, Абелона. Та самая Абелона, у которой Фрейя и Эрин останавливались в Копенгагене, когда были подростками, и которая обучила их ритуалу предков. Эстер и Аура знали про Абелону только по письмам, которыми Абелона и Фрейя время от времени обменивались. Она виделась им кем-то вроде Ханса Христиана Андерсена: сказки про снег и лед, море и северное сияние, которыми она наполняла свои послания, написанные на северном острове, казались девочкам знакомыми, но странно зачарованными отражениями их южного дома.

Сидя на кухне, Эстер под тиканье новых часов слушает, как Аура вслух читает письмо Фрейе. В Копенгагене установили новую скульптуру, посвященную балладе об Агнете и Морском короле; в честь события выпустили разнообразные сувениры, в том числе и эти часы.

— «„Агнете и Морской муж“ — самая молодая скульптура в Копенгагене и одна из самых старых и любимых сказок», — читает Аура. Глаза ее блестят. — Фрейя, мама когда-нибудь рассказывала ее тебе? Однажды девушка по имени Агнете прогуливалась по берегу моря. Вдруг из воды показался Морской муж, он стал просить Агнете уйти с ним. Агнете была смелой девушкой и любила приключения. Она согласилась. Морской муж возложил венок из морских цветов ей на голову, и Агнете забыла обо всем, что оставила в земном мире. Семь лет прожила она в морской глубине, семерых сыновей родила; и все бы хорошо, но однажды Агнете плавала у поверхности озера и услышала, как звонят колокола в церкви. Она вспомнила дом, вспомнила все, что любила, и бросила море, пообещав мужу и детям, что вернется.

Аура замолкает, сжав губы.

— А дальше? — Эстер, опираясь на расставленные локти, подается вперед.

Аура держит театральную паузу.

— А дальше? — умоляюще повторяет Эстер.

Насладившись интригой, Аура низким голосом продолжает:

— «Иные говорят, что Агнете вернулась в свой подводный дом. Но другие, например скульптор Сусте Боннен, считают, что Агнете отвергла подводную любовь и чары, которые завлекли ее на дно морское. Она осталась со своей семьей на берегу и не вернулась в море».

Эстер берет фотографию, рассматривает скульптуру. Восемь фигур — Морской муж и семеро его сыновей, отлитые из бронзы, — сидят на бронзовой платформе, скрытые неглубокой зеленоватой водой. Эстер переводит взгляд с фотографии на часы. Протягивает руку за письмом.

— «Люди, которые идут вдоль канала Фридериксхольм, проходят мимо этого изваяния каждый день, — читает она вслух. — Они и не подозревают, что там есть скульптура, потому что на воде рябь, день слишком пасмурный или солнце светит слишком ярко. Но если вода спокойна, если солнце освещает ее правильным образом, то в воде видны фигуры. Морской муж и семеро мальчиков ждут, когда Агнете вернется домой». Наверное, этот Морской муж был сказочно прекрасен, — мечтательно вздыхает Аура.

Эстер больно глядеть на изваяния Морского мужа и его детей среди бородатого мха. Они застыли в осязаемой тоске. Кто-то уткнулся лицом в сгиб локтя, а кто-то тянется к поверхности, умоляя Агнете вернуться. Самой Агнете среди них нет.

— Старри? — Эрин коснулась руки Эстер.

Та взглянула на тетку:

— Я вспомнила наши часы, вспомнила, как Аура любила сказку про Агнете.

Аура улыбается у выхода на посадку. Она улетает в Копенгаген. «Я найду для тебя Агнете, Старри». А потом она их оставила. И в каком-то смысле тоже не вернулась домой.

Взяв дневник, Эстер провела пальцами по строфе, которую Аура написала на соседней странице, рядом с Агнете и Морским мужем. «Он подарит тебе цветы: забудь. Ты посеешь семена: помни».

— Ты думаешь, что эти строчки — попытка Ауры переосмыслить истории, которые стоят за каждой фотографией или иллюстрацией? — спросила она.

— Тебе виднее. — В глазах Эрин отражался огонек свечи.

Эстер пролистала дневник до третьей фотографии. Еще одна скульптура. На постаменте стояла на фоне деревьев девушка — босая, в крестьянском платье, голова покрыта платочком. Узкие плечи, одна рука на животе, другая касается шеи. Какая она хрупкая! Над фотографией Аура написала:

А на соседней странице — третья строка:

— Нет. — Оттолкнув дневник, Эстер закрыла глаза, но образ безжизненного тела Ауры в морских волнах никуда не делся. Она затрясла головой. — Мне надо проветриться.

— Хорошо, Старри. — Эрин сжала ее пальцы, потом отпустила и сняла с вешалки шерстяной шарф. — Пойдем подышим морским воздухом.

Берег серебрился в свете полной луны, чернильно-черное море серебрилось пеной. Маленькие спокойные волны, катившиеся от самого горизонта, казались Эстер похожими на обрывки бумаги, плотики, дрейфующие по лунной дорожке. Идя рядом с Эрин, она полной грудью вдыхала запах соли, водорослей и эвкалипта.

Впереди высились фиолетовые, очерченные серебристым морским светом силуэты семи валунов, надежного оплота всей жизни сестер Уайлдинг. Эстер бросила взгляд через плечо — отпечатки ее следов на мокром песке наливались лунным светом. В ночь, когда она выскользнула из дома и убежала за Аурой к морю, ее следы были куда меньше. Всю дорогу она думала, что ее не видно, но вот сестры вышли на холодный песок.

В самый темный час, перед рассветом, Эстер приняла решение. Если она откажется от своей жизни на западном берегу, то это будет крах всего. Нужно вернуться, нужно сохранить работу, твердила она себе. Бросив после исчезновения Ауры университет, Эстер уверяла себя, что просто потеряла интерес к астрономии. Покидая родителей и восточное побережье, Эстер убеждала себя, что это место перестало быть ей домом, что одиночество спасет ее. Когда жизнь на западном побережье затрещала по швам, когда Эстер начала слишком усердно посещать разгульные вечеринки в «Каллиопе» и на нее посыпались выговоры, она твердила себе, что так принято среди персонала отеля. Эстер неплохо научилась сбегать от себя. Делать что угодно, лишь бы не признавать, что она опять сошла с важной для себя дороги. Лишь бы не смотреть в лицо тому, чего она не в силах перенести. Жизни без Ауры.

Лежа на диване Эрин, Эстер наблюдала, как над черно-бирюзовой водой поднимается розовый шар солнца. Лучи упали на валуны. Буро-красные водоросли осветились, оранжевые — заполыхали огнем.

Эстер аккуратно свернула постель и оставила на холодильнике, под магнитом, записку с множеством извинений. Дневник Ауры так и лежал на кухонной стойке. На его страницах Эстер не нашла ничего. Ничего, кроме вещей, о которых она знать не хотела.

Прокравшись к ключнице, висевшей у входной двери, Эстер подцепила ключи от машины Эрин и выскользнула в прохладное голубое утро.

Гостиную заливал свет утреннего солнца. Позади Эстер толклись в воздухе сверкающие пылинки. За закрытой дверью Эрин запищал радиобудильник. Через несколько минут зашумел душ.

Входная дверь осталась приотворенной. Эстер осторожно заглянула — дверь Эрин пока закрыта. Эстер бросилась к кухонной стойке, схватила дневник Ауры и снова выбежала. У нее за спиной с тихим щелчком закрылся замок.

Солнце еще не успело подняться высоко, а Эстер уже ехала по шоссе на запад. Хребет, эвкалиптовый лес, яркие краски позднего утра. Эстер возвращалась в Каллиопу, в край темно-зеленой реки, который она любила. У нее еще достаточно времени принять душ, выпить двойной эспрессо и вовремя явиться на кухню.

Через час после начала смены, после того как директор, проходя мимо, отметил, что Эстер на месте, на кухне зазвонил телефон.

— Возьми, — распорядился Кейн.

Эстер насупилась, вытерла руки о передник и взяла трубку.

— Вам звонят, — послышался голос администратора.

У Эстер свело желудок. Она просила родственников не звонить ей на работу без крайней необходимости.

— Эстер.

— Эрин… — Эстер помолчала и, укрепившись духом, продолжила: — Эрин, прости, пожалуйста, что я взяла твою машину. Я написала в записке, что мне пришлось срочно возвращаться, из гостиницы позвонили. В свой следующий выходной, через пару дней, я пригоню машину назад и заберу свой пикап. У меня не было выбора. Я знаю, что на работу ты ездишь на велосипеде, и подумала, что ты…

— Эстер! — Голос тетки был таким жестким, что Эстер замолчала и стала слушать. — Мы поговорим обо всем этом позже. Заодно объяснишь, почему соврала насчет своей гостиничной должности. — Эрин вздохнула. — Когда я попросила соединить с тобой и сказала, что ты менеджер, администратор меня исправила. Сказала, ты посудомойка.

Эстер опустила голову и зажмурилась.

— Зачем понадобилось нам врать? Тебе никому ничего не нужно доказывать, тем более родственникам.

Эстер отвела трубку подальше от уха, а потом впечатала ее себе в лоб.

— Эстер, что с тобой происходит? Прежде чем взять машину, надо было спросить у меня, ты же не знаешь моего расписания. А вдруг бы я собиралась в Лонсестон на конференцию?

Эстер ничего не ответила.

— Эстер, я волнуюсь за тебя. Меня тревожит твое поведение. У тебя явно очень тяжело на душе. Тебе нужна помощь, нужна…

— Эрин, ты очень добра ко мне, спасибо.

— Эстер, я…

— Люблю тебя. Извини, мне пора. — Эстер вдавила трубку в рычажки. Сердце неслось вскачь. В груди затягивался узел, который Эстер по опыту опознала как панику.

— Кейн! — резко позвала она шефа через всю кухню. Он так и не извинился за то, что не прикрыл ее, когда она уехала на вечер памяти. — Перерыв.

— Десять минут, — отозвался тот, отвлекаясь от доски и указывая острием ножа на циферблат настенных часов. Задержал взгляд на Эстер, как всегда. Она ответила тем же. Проницательные светлые глаза, густые темные волосы, широкие плечи. В любой другой вечер Эстер получила бы удовольствие от того, как реагирует ее тело, когда он рядом, но сейчас ей стало противно: под его взглядом ладони взмокли, колени ослабели.

Прихватив со стойки, рядом с которой шипела сковорода, открытую бутылку мерло, Эстер торопливо удалилась в курилку на задах кухни. Села на пластмассовый стул, основательно глотнула из бутылки, вдохнула полную грудь воздуха. Когда мышцы расслабились от вина и узел в груди стал не таким тугим, она запрокинула голову на спинку стула и стала смотреть вверх, в ночное небо.

Стучат в дверь: это Джек. Эстер десять лет, она сидит за столом и читает «Космос». Джек заходит. Руку держит за спиной, в глазах озорное выражение. Одним взмахом он расправляет новый постер, которому суждено украсить ее стену: женщина в черном викторианском платье смотрит в телескоп. В нижнем углу что-то написано. Эстер читает вслух:

— «Наш ум жаждет знаний обо всем, что нас окружает, и чем больше мы узнаем, тем больше нам хочется знать». Внизу: «Астроном-реформатор Мария Митчелл, девятнадцатый век».

Джек улыбается Эстер:

— Когда-нибудь напечатают еще один такой постер, только с другим портретом. А надпись, столь же торжественная, будет гласить: «Астроном-реформатор Эстер Уайлдинг».

Перед началом утренней смены Эстер, спотыкаясь, ввалилась на кухню с диким похмельем; из событий предыдущей ночи в голове не осталось почти ничего. Эстер проснулась голая. Рядом — пустая бутылка из-под виски. Ни Кейна. Ни записки.

Все утро она отмывала тарелки, оставшиеся от завтрака, отскабливала засохший, застывший жир от сосисок и бекона. То и дело приходилось бросать раковину и убегать в туалет для персонала, где ее рвало в унитаз до тех пор, пока перед глазами не начинали плыть черные пятна.

Ближе к концу смены Эстер снова корчилась в туалете, не в силах подняться с прохладных плиток пола. Тут входная дверь распахнулась, и до Эстер донесся щебет двух официанток из утренней смены.

— Ну-у, видела его утром?

— Кого?

— Нечего так улыбаться. Сама знаешь кого.

— Может, и видела.

— Оу? В каком смысле?

— Случайно столкнулись на автозаправке, когда он ехал на работу. Такой классный, такой крутой!

— Смотрю я на тебя и понимаю — тебя уже не спасти.

— А хоть бы и так?

— А как же Эстер?

Сжавшись в комок на полу кабинки, Эстер навострила уши.

— Ты же знаешь про нее и Кейна?

Тошнота схватила за горло. Эстер зажала рот ладонью, стараясь приглушить рвотные спазмы.

— Не понимаю, что он, да и все остальные, в ней находят. С людьми разговаривает сквозь зубы, зато налей ей хоть каплю — и она уже на многое готова. Психованная.

— Да? А парням она нравится. Она крутила с Марком из ландшафтного дизайна, помнишь? Потом с Райаном из технической службы. А Бен, ее сосед по общежитию, просто с ума по ней сходит, только и разговоров, какая она знойная женщина. Теперь вот Кейна закогтила. Дидре на днях на весь паб рассказывала, что они наверняка трахаются. Она уже не раз видела, как он выходит из дома Эстер.

— Ну и что? Меня это не волнует. Эстер не помеха. Таких как она парни трахают просто потому, что могут. Давалка. — Пауза. — Все дело в том, что я, в отличие от нее, не собираюсь просто так давать Кейну все, чего ему хочется. Чего ему очень, очень хочется.

— Ну ладно, Беби Спайс[47]. — Обе захихикали. — Помаду не одолжишь?

От стыда Эстер покрылась гусиной кожей. Тыльной стороной ладони она вытерла выступивший над верхней губой холодный пот, безмолвно молясь, чтобы рвотные спазмы прекратились.

Несколько минут тянулись, как несколько часов. Наконец официантки удалились, и Эстер извергла в унитаз очередной поток желчи, после чего рухнула на пол, пытаясь отдышаться и прийти в себя. Входная дверь снова открылась, и Эстер невольно застонала. Кто-то открыл и закрыл кран. Зашумела сушилка. Все стихло. Эстер закрыла лицо ладонями и стала ждать, когда тот, кто пришел мыть руки, наконец уберется.

— Эстер? — послышался голос Дидре, и у двери легла ее тень.

Эстер опустила руки, но отвечать не стала.

— Кейн отправил меня искать тебя. Бурная ночь, да?

Эстер прикусила щеку. В висках стучало.

— Дорогуша, с тобой там все в порядке?

— Отвали, — огрызнулась Эстер. — Без твоей помощи обойдусь. — Она сжала виски. Хоть бы головная боль прошла.

Наконец дверь туалета хлопнула. Эстер с трудом поднялась на ноги, вытерла рот. Спустила воду.

Нагнувшись над раковиной, Эстер поплескала водой себе в лицо. Сделала несколько глубоких вдохов. Взглянула на экран телефона, проверяя время. До конца смены оставалось двадцать минут. Она как-нибудь продержится. Ей не нужна помощь этой старой сплетницы, вообще ничья не нужна. Она сама справится.

Еще холодной воды в лицо, еще несколько глубоких вдохов. Наконец Эстер на ватных ногах вышла из кабинки. Проходя мимо зеркала, она старалась не смотреть в глаза своему отражению.

Проснулась она уже под вечер; на реке сгущались фиолетовые тени. Из ресторана Эстер вернулась прямиком домой. Приняла душ, выпила две растворимые таблетки берокки[48], потом две таблетки парацетамола и провалилась в глубокий сон.

Эстер потянулась, наслаждаясь тем, что головная боль прошла без следа. В висках больше не стучало, зато пробудилась память. Эстер натянула стеганое одеяло на голову и крепко зажмурилась. «Не понимаю, что он, да и все остальные, в ней находят. Психованная». Эстер застонала. Но ведь это правда? Она вспомнила, как бросила учиться после исчезновения Ауры, вспомнила официальные письма из университета, уведомлявшие ее о последнем сроке сдачи работ, — все эти письма она проигнорировала, оставив их без ответа. Вспомнила невыплаченный студенческий кредит. Письма от научного руководителя, которые даже не удосужилась прочитать. Соседей по съемной квартире, которых нашла благодаря Тому и которых бросила, предоставив им выплачивать ее долю аренды. Знал ли об этом Том, когда они встретились на вечере памяти? Конечно, знал; эта мысль была словно удар под дых. И все же он был добр к ней, хотя она совсем не заслуживала его доброты. Да еще и пыталась к нему клеиться. Выражение ужаса на его лице. Дружбу с Томом Эстер тоже безвозвратно погубила.

Эстер отбросила стеганое одеяло и уставилась в потолок. Желудок пронзила острая боль. Она уже не помнила, что́ ела в последний раз.

Она села, спустила ноги с кровати и задумалась, чем бы таким позавтракать.

— Можно подумать, ты чего-то заслуживаешь, — прошептала она. Голод стал настойчивее. Эстер вздохнула, встала и потащилась на кухню.

Эстер позвонила на работу и отпросилась на пару дней, сославшись на выдуманное расстройство желудка. Засела у себя в спальне и выходила только поесть и принять душ, да и то лишь после того, как понимала, что соседи разошлись по делам.

Затаившись в кровати, Эстер разглядывала фотографию Ауры, сделанную Кларой Йоргенсен. Что она означает? Эстер разглядывала молодого человека, обнимающего Ауру, разглядывала все, что можно было разглядеть. Ямочки. Бородку. То, как он улыбается, как смотрит. Тени, лежащие у него на лице и скрывающие его взгляд. Кто он? Неужели из-за него Аура вернулась домой с потухшими глазами?

Эстер рыскала по сайту Клары, переключаясь с фотографии Ауры на страницу контактов и обратно. На странице контактов открылась форма: «Пожалуйста, напишите сообщение в окошке внизу, и я с удовольствием вам отвечу».

Эстер щелкала то по фотографии Ауры, то по форме, каждый раз трусливо переключаясь обратно.

Всю вторую половину дня Эстер ехала на восток. В глазах все расплывалось, голова кружилась. Эстер не задерживалась ни отдохнуть, ни поесть. Когда тени стали длиннее, она выбралась наконец на прибрежное шоссе и не останавливаясь проделала весь путь до подъездной дорожки Эрин.

Дверь дома распахнулась, и Эрин, широко шагая в голубом свете, направилась к Эстер.

— Наконец-то. — Тетка сложила руки на груди. — Ты понимаешь, что совсем берега потеряла?

Эстер вытащила ключи из замка зажигания и хлопнула дверцей. Все было как в тумане, ей стало дурно. Эстер, прислонившись к водительской дверце, вяло подняла руки в знак капитуляции.

— Извини, — без выражения произнесла она. — Не знаю, что сказать. Я ужасная сволочь. — И она протянула тетке ключи.

Эрин шагнула к ней, и гнев на ее лице сменился тревогой.

— Ты хорошо себя чувствуешь? У тебя цвет лица какой-то странный.

— Все нормально. — Эстер одной рукой отмахнулась от теткиных расспросов, а другой оперлась о машину.

Эрин подошла ближе — и зажала нос.

— Да от тебя несет как от винокурни.

Эстер пожала плечами.

Тетка заглянула ей через плечо. Заметила в багажнике сумку, мусорные пакеты с пожитками — и по ее лицу стало ясно: она все поняла.

— Пошли, — решительно распорядилась Эрин. — Я как раз разогреваю ужин.

Эстер взглянула тетке в глаза. Она и хотела принять приглашение, и не решалась.

Эрин вздохнула:

— Есть идеи получше? Ты, как уехала, не ответила ни на одно сообщение Нин. И отцу не отвечала. И, насколько я понимаю, с Фрейей вы тоже слова друг другу не сказали.

Эстер промолчала.

— Здесь распоряжаюсь я. — Эрин положила руку Эстер на плечо. — Идем, поешь что-нибудь. И душ прими, наконец.

Эстер отсиживалась у Эрин несколько дней. Пока тетка читала лекции в университете, Эстер отсыпалась. Наконец вытащила вещи из теткиной машины. Машину она вымыла, натерла до блеска и пропылесосила. Перестирала гору одежды и развесила сушиться. После — поливала теткин огород. Сидела под эвкалиптами с чашкой чая, смотрела, как вдалеке перекатываются волны, и мечтала, чтобы этого было достаточно для перерождения.

Еще она до бесконечности проверяла телефон. Никто не писал. Никто не звонил.

Когда на третий вечер они сидели за ужином, Эрин подняла бокал и задумчиво посмотрела на Эстер. Они ели принесенную курьером пиццу с сыром и базиликом.

— Что? — Эстер сунула в рот растянувшийся кусочек моцареллы и запила красным вином.

— Мы до сих пор не поговорили про дневник Ауры.

Эрин отпила еще вина.

— Что ты сейчас о нем думаешь? И о Дании?

Эстер вспомнила фотографию, сделанную Кларой: Аура широко улыбается, стоя перед Лиден Гунвер; ее обнимает мужчина, которого она явно любит. Эстер никому не говорила о своем открытии, даже Эрин. Ни о фотографии, ни о Лиден Гунвер. Ни о письме от Клары.

Эстер взглянула тетке в лицо. Кажется, ей льстит, что она знает об Ауре что-то такое, чего не знает больше никто. Хорошо это или нет?

— Ничего не думаю, — соврала она. — Всерьез пока не думала. Не до того было.

Эрин потянулась за вторым куском пиццы. Звякнули серебряные браслеты.

— Когда собираешься к Джеку и Фрейе?

Вопрос был задан со всей прямотой, и Эстер покрылась гусиной кожей.

— Ты не можешь избегать их до бесконечности, — прибавила Эрин.

— Мама знает, что я здесь? — спросила Эстер.

Тетка пристально на нее посмотрела.

— Знает конечно, — промямлила Эстер и отодвинула тарелку.

— А ты как думала? Родители показали тебе дневник Ауры, ты сбежала c cемейного ужина — и на этом все?

— Ты не понимаешь, — тихо сказала Эрин. — Ты не представляешь, как трудно разговаривать с мамой.

— Я с ней подольше твоего знакома. Имею основания считать, что понимаю.

— Да, но знакома не так, как я. Не как дочь.

Какое-то время Эрин, видимо, обдумывала слова Эстер, а потом взяла ее за руку.

— Самое важное — это неоконченный разговор, который вы должны завершить. Можно избегать его, но он от этого никуда не денется. Горевать по Ауре тяжело. Тебе нужно домой, к родителям. К маме.

* * *

На следующий день, после обеда, Эстер плелась вдоль Ракушки к студии Фрейи. Окно в кабинете Джека было занавешено. После вчерашнего ужина с Эрин Эстер написала родителям, что она снова в городе; как насчет встречи? Джек ответил сразу: он на пару дней уехал на конференцию, но с нетерпением ждет с ней встречи.

Фрейе на ответ понадобились несколько часов. «Приходи в студию завтра после обеда. К тому времени я уже закончу с клиентами. Поговорим».

Шагая по дорожке к студии, Эстер пыталась избавиться от нервозности. Время еще только шло к вечеру, сумерки не наступили, но на подоконнике у Фрейи уже горела свеча. «Предки не спят». Из студии доносилась музыка; голос Кристин Ану, текучий, как река, напевал My Island Home. До Эрин донеслись женские голоса: Фрейя и еще кто-то. Время от времени раздавался смех. Потянуло эвкалиптовым дымом. Эстер расправила плечи, стараясь успокоить дыхание.

У самого входа в студию Фрейи разливался по воздуху знакомый запах, от которого кружилась голова: по обе стороны двери густо росли белые лилии. С наступлением ночи блестящие белые цветы раскроются в большие душистые звезды. Их аромат напомнил Эстер, как она девочкой крутилась под дверью у Фрейи, у порога священного пространства матери. Эстер легонько приложила ладонь к цветку, как делала ребенком. Старательно растопырила пальцы, словно лилия могла прочесть ее душу и допустить или не допустить ее в святая святых. В детстве она с дрожью восторга смотрела, как приотворяется створка, ведущая в волшебный мир.

Эстер поправила висевшую на плече сумку и громко постучала в закрытую дверь.

— Мама? — Голос слабо прорезал холодный воздух.

На стук никто не ответил. Эстер взялась за ручку. Дверь распахнулась.

Эстер закрыла за собой и заглянула за ширму. Фрейя склонилась над клиенткой, длинная коса с проседью лежала на плече. Мать говорила с кем-то, кого Эстер не могла рассмотреть. Тату-машинка стрекотала, как цикада.

Фрейя ждала Эстер, она сама сказала, когда прийти. И что же? Она пришла, но ее заставляют ждать. Эстер ущипнула себя ногтями за нежную кожу запястья. Почему она так огорчается? Когда привыкнет? Запах лилий, въевшийся в волосы, в одежду, отвлек ее.

Ауре пятнадцать лет; она идет по коридору, неся охапку звездчатых цветов. Лицо белое, как лепестки лилий.

— Кто их подарил? — канючит Эстер. Аура не поддается. — Мама, Аура не говорит мне, кто подарил ей цветы. — Нытье Эстер разносится по всему дому.

— Тише, Старри. Никто. Просто кто-то пошутил, — шипит Аура.

Эстер передернулась от нетерпения.

— Мама! — Чтобы перекричать тату-машинку, пришлось говорить громче.

Фрейя обернулась. Взгляд был таким холодным, что у Эстер кольнуло в груди. Фрейя подняла руку с растопыренными пальцами: «Еще пять минут».

Эстер оглядела студию. За узнаванием следовали воспоминания. Кушетка розового бархата, которую Фрейя купила на eBay; школьная пьеса, в которой играла Эстер и которую Фрейя пропустила, потому что ездила за кушеткой в Лонсестон. Отделанная сусальным золотом старинная ширма, за которой сейчас работала Фрейя; на ширме нарисованы семь белых журавлей в полете. В детстве Эстер гипнотизировала журавлей взглядом, чтобы они задвигались, чтобы научили ее летать.

Эстер рассматривала студию матери, и обида тяжким грузом ложилась на плечи. Пространство Фрейи, свидетельство ее успеха, к которому она пришла сама. После нескольких отказов в тату-салонах Нипалуны Фрейя решила привести в порядок сарай позади Ракушки и устроить в нем собственную студию.

Эстер провела пальцами по спинке кушетки, обтянутой карамельного оттенка кожей. Кушетку, которая стояла посреди комнаты, покрывали имена; каждая женщина, приходившая к Фрейе учиться, после первой самостоятельной татуировки набивала на этой кушетке свое имя. Эстер стала рассматривать завитушки и острые росчерки букв. Они с Аурой, бывало, валялись после уроков поперек кушетки, свесив головы, — воротник школьной формы расстегнут, пакет горячей картошки из магазина на углу один на двоих. Слизывали с пальцев соль, что пахла курицей, и гладили имена женщин, сбивавшихся к Фрейе, чтобы учиться искусству татуировки. Имена разворачивались по спирали, в самом центре которой — в центре кушетки — Фрейя набила имя Куини. Своей первой клиентки.

Когда студия Фрейи только-только открылась, хорошо, если клиентов было несколько в месяц. Так продолжилось до тех пор, пока к Фрейе не пришла доктор Куини Робертсон, которая тогда восстанавливалась после двойной профилактической мастэктомии. Фрейю ей порекомендовала одна из пациенток. Два дня доктор Робертсон приходила в студию Фрейи и ложилась под тату-машинку. После этого в городке стало известно, что Фрейя — великая мастерица скрывать шрамы. Шрамы, оставшиеся после хирургических операций. После побоев. После самоповреждений. О Фрейе заговорили как о татуировщице, способной превращать боль и потери в красоту и утешение. Женщины, которые побывали в студии Фрейи, начали рассказывать о том, что́ чувствуют благодаря ей. Их видят, слышат, их считают важными. У Фрейи появились ученики. Соцсети разнесли в своих клювах уголек молвы, и заполыхал лесной пожар: женщины съезжались к Фрейе сначала со всей Лутрувиты, со всей Тасмании, потом начали прибывать и с материка. Одни — чтобы Фрейя сделала им татуировку; иные же хотели обучиться этому искусству сами. Фрейя открыла запись. Женщины продолжали приезжать.

Эстер взглянула на экран телефона. Пять минут Фрейи превратились в двадцать пять. Машинка за разрисованной ширмой то замолкала, то начинала стрекотать снова, замолкала и снова стрекотала. Эстер смотрела на нарисованных журавлей до тех пор, пока один из них не взмахнул крыльями, показав бледно-розовую кожу. Ей вспомнился черный лебедь: падение с небес, разбитое ветровое стекло, окровавленные перья, удар, от которого ее тряхнуло. Эстер зажмурилась, пытаясь прогнать из головы звуки и образы, но мысли переключились на Ауру. Эстер поняла, что Аура здесь. В студии Фрейи. За ширмой. Лежит на кушетке под тату-машинкой Фрейи. Фрейя и Аура в их тайном мире превращений. Без нее, Эстер.

— Мы закончили, — объявила Фрейя, с торжествующим видом появляясь из-за ширмы. За ней следовала Корал, двоюродная сестра Нин, которую Эстер видела на берегу наутро после вечера памяти.

Следом за ними вышла еще одна женщина, и Эстер поняла, что татуировку ей делала Корал. Женщина робко — видимо, ее смущало присутствие Эстер — подошла к зеркалу; глаза ее были закрыты. Открыв глаза и увидев свое отражение, женщина тихо ахнула. Одну ее руку, от плеча до запястья, Корал раскрасила насыщенным желтым, золотисто-коричневым и оливково-зеленым: по руке вились стебли и листья огромных водорослей. Рисунок завораживал. Эстер не могла оторвать взгляд от водоросли, которая, извиваясь, спускалась к запястью, словно в танце. На локте, с внутренней стороны, Корал изобразила зеленую раковину с розоватым кончиком, почти скрытую, как тайна, в извивах водорослей.

— Несколько часов боли. А теперь — восторг. Это у всех так? — Женщина широко раскрытыми глазами разглядывала свою руку. — Мне кажется, я стала всесильной. — И она рассмеялась со слезами на глазах, восхищенно изучая свою новую кожу.

— Адреналин и эндорфины — непобедимая команда, — ласково заметила Фрейя.

Эстер смотрела на мать, разрываясь от ревности и обиды. После исчезновения Ауры Фрейя практически перебралась жить в студию. Спала на кушетке. Готовила на кухоньке, принимала холодный душ. Домой она заходила только за чем-нибудь необходимым. В иные ночи Эстер стояла под окнами материнской студии, в темноте, среди лилий, и щипала кожу, слушая, как мать ломким голосом подпевает Стиви Никс.

— Как же она мне нравится. — Женщина, стоявшая перед зеркалом, повернулась к Корал и дрожащим шепотом закончила: — Я снова обрела себя.

— Давайте-ка закутаем вас. — Корал с женщиной направились к кушетке за ширмой.

Фрейя проводила их взглядом. При виде Эстер ее улыбка увяла.

— Я слышала, ты покинула западный берег, — заметила она.

Эстер кивнула.

— Что дальше? — Фрейя сложила руки на груди.

Эстер пристально посмотрела на мать.

— Сколько татуировок ты ей сделала? — ответила она вопросом на вопрос. «Какую строчку она попросила набить в первую очередь? Было ли ей больно? Слушала ли ты музыку, делая ей татуировку? Жгла ли эвкалиптовые листья для очищения? Для нее тоже? Каким стало ее лицо, когда она увидела в зеркале свою новую кожу? Почему она не попросила меня прийти сюда с ней? Почему ты меня об этом не попросила?»

— Фрейя, мы закончили, — позвала Корал. Натянуто улыбаясь, Фрейя пошла провожать Корал и женщину со свежей татуировкой. Когда она вернулась, ее лицо ничего не выражало.

Мать и дочь остались в ужасной тишине вдвоем.

— Хочешь чаю? — спросила Фрейя.

— Нет. Я хочу знать, сколько татуировок ты сделала Ауре.

Фрейя прислонилась к стене.

— Четыре. Я набила ей последние четыре строки из «Семи шкур». Первые три татуировки она сделала не в Австралии.

Эстер сняла сумку с плеча и достала дневник Ауры, при виде которого у Фрейи заблестели глаза. Эстер протянула дневник матери. Та полистала и вернула его Эстер.

— Вот эта — первая, что я ей набила.

Эстер провела пальцами по ксерокопии, приклеенной к странице. Еще одна иллюстрация к сказке об Агнете и Морском короле. На рисунке пышно разодетая женщина стояла на поросшем травой холме и печально, тоскливо смотрела на пролетавших по небу лебедей. Над иллюстрацией Аура написала:

И на соседней странице:

Эстер взглянула на Фрейю. Ей ужасно хотелось рассказать матери, как она нашла в Сети фотографию Ауры и ее загадочного мужчины, смеющихся у ног Лиден Гунвер. Рассказать про Клару Йоргенсен и завязавшуюся между ними переписку. Но Эстер остановило окрепшее с годами упрямство.

— Где именно ты делала ей татуировки? — спросила она.

Поколебавшись, Фрейя жестом велела Эстер повернуться спиной; та подчинилась. Фрейя перекинула волосы ей через плечо и ткнула пальцем в точку между лопаток.

— Первая татуировка, первая строка из «Семи шкур», появилась здесь. — Палец Фрейи пополз вниз по позвоночнику Эстер. — Потом стали появляться остальные. Одна под другой. Черными чернилами. Тонкой иглой. Почерком Ауры.

Когда Эстер ощутила руки матери у себя на спине, ее пробрала дрожь: она словно почувствовала татуировки Ауры на собственном теле. Представила себе спину сестры, исписанную черными чернилами, ее же почерком. Лестница. Созвездие. Карта.

Эстер повернулась лицом к Фрейе:

— Что она тебе про них говорила? Про татуировки?

— Сказала только, что первые три сделала в Дании — в том порядке, в каком эти строки появляются в «Семи шкурах». — В голосе Фрейи была нежность. — Не знаю, почему она не набила в Дании все семь.

Эстер полистала дневник и перечитала первые три строчки.

— Аура сказала мне, что в Дании эти татуировки стали ее Деревом шелки.

Эстер посмотрела в окно, на березу в дальнем углу сада.

— Но какие горести она им отдавала? Какие горести брали на себя эти татуировки?

Фрейя помедлила с ответом.

— Этого она не говорила. Зря, наверное, но я тогда не стала требовать от нее ответа. Просто радовалась, что она вернулась ко мне, что я могу сделать для нее что-нибудь стоящее. Пока я наносила татуировки, мы в основном молчали. Но я подозревала, что они для нее много значат… — Взгляд Фрейи стал отсутствующим. — Они несли некий смысл. Она как будто хотела сказать мне что-то еще. Нам сказать, — быстро поправилась Фрейя. — Она хотела сказать нам что-то еще. Просто не знала как. — Глаза матери наполнились слезами. — И я была рада сделать для нее что-нибудь. Например, татуировку.

От слов Фрейи в душе Эстер схлестнулись вина и гнев. С Аурой могла бы быть она, она могла бы ответить на призыв сестры о помощи. Но Эстер в тот день не обратила внимания на записку Ауры.

Эстер бросила дневник сестры в рюкзак.

— Аккуратнее, — с упреком заметила Фрейя.

В груди Эстер затянулся узел.

— А я и понятия не имела, — резко сказала она.

— О чем ты понятия не имела? — Фрейя вытерла щеки.

— Что это за чувство. Что бы ты чувствовала, если бы я нуждалась в твоей помощи — и ты пришла бы мне на помощь. — Эстер сдерживалась изо всех сил.

— Не поняла? — Фрейя стиснула зубы.

— Как хорошо, что ты пришла на помощь Ауре, мама. Здесь, во время этих тайных тату-сеансов. Когда Аура дала тебе понять: ты нужна ей. Это хорошо. Правда. Но мне это чувство не знакомо. Ведь когда я нуждалась в тебе, тебя было не найти. Нет, правда. Какая неожиданность: ты была здесь. Делала татуировки женщинам. Поддерживала других женщин. Спасала других женщин. — Эстер понимала, что ее понесло, но не могла остановиться.

— Думай, что говоришь, — предупредила Фрейя.

— Что? Правда глаза колет?

— Какая чепуха, — презрительно бросила Фрейя.

Слова прозвучали как пощечина.

— В тот день именно я договорилась о семейной сессии с тем мозгоправом, папиным приятелем. Я единственная ждала дома вас обоих, сидела и ждала, как собака. А ты была здесь. Спасала очередную женщину. Не удосужилась пройти десяти метров до дома. И папа тоже. Сидел у себя в кабинете с очередным горюющим клиентом. А я была там. Вот там. — Эстер ткнула пальцем в направлении Ракушки. — Из всей нашей семьи к мозгоправу явилась только я. В отличие от вас.

Фрейя молча смерила Эстер взглядом.

— Тебе правда нечего сказать? — Эстер уже кричала. — Так и будешь молчать? И тебе не интересно, почему я не поеду в Данию? — Она зло посмотрела на мать.

В глазах Фрейи блеснули гнев и боль, но она не произнесла ни слова.

Эстер повернулась и выбежала из студии, хлопнув дверью. Привалилась к двери, тяжело дыша. Тело отзывалось на обиду и злость болью.

Через несколько минут из студии донеслась приглушенная Everywhere группы Fleetwood Mac. Эстер сжала кулаки.

— Проклятая песня!

Фрейя в ответ прибавила громкость.

Эстер опустила глаза на материнские лилии; взгляд застилали горячие слезы. Не успев сообразить, что делает, Эстер оборвала цветам головки, швырнула их на клумбу и зашагала прочь.

Несколько дней спустя Эстер шагала по дорожке, которая вилась между кустов калоцефалуса и покачивающихся амарантов. Впереди сиял под полуденным солнцем Звездный домик, окна которого отсвечивали золотом.

Поднявшись на веранду, Эстер смахнула с верхней ступеньки листья эвкалипта, села и уставилась на море, катившее волны до самого горизонта. Пробежала взглядом по очертаниям острова — вот и все, что она знает в жизни. Покосилась на могилу черного лебедя, земля на которой уже начала подсыхать. «Моя любовь никогда тебя не оставит».

Ладони покалывало, и Эстер потерла руки, пытаясь избавиться от нервозности, а нервничала она с того самого дня, как они с отцом уговорились встретиться. Посмотрела на часы в телефоне. Джек опаздывал.

В ожидании отца Эстер открыла письмо Клары Йоргенсен. После Каллиопы она перечитала его столько раз, что почти выучила наизусть. «Здесь у вас есть друзья, с которыми вы еще не знакомы».

Эстер отвлек тихий звук, похожий на трепетание маленьких крыльев. Она подняла взгляд. За спиной, в углу веранды, толклись коричневые с золотом насекомые; крылья вспыхивали голубым и пурпурным. Эстер подождала, когда глаза привыкнут к теням. В углу порхало целое солнечное затмение из мотыльков, переливчатых, словно отделанная блестками шаль, которую женщина встряхивает перед тем, как завернуться в нее снова.

— Вот ты где.

Эстер обернулась: к ней приближался Джек, с сумкой на плече.

— Извини за опоздание.

— Привет, — прошептала Эстер и, улыбаясь, указала на ступеньку.

— О. — Джек опустился рядом с ней. — К тебе присоединились сóвки.

— Совки?

— Ночные мотыльки.

— И верно. Я их помню — они здесь были, еще когда мы тут сидели в детстве. Давно я их не видела — в смысле, в таком количестве.

— Это их место. Они всегда здесь, в прохладном темном углу. Совки могут сидеть без движения месяцами, сидеть у всех на виду. — Джек подтолкнул ее локтем. — Может, и ты, Старри, не видела того, что у тебя прямо под носом. — Отец улыбнулся: он говорил из лучших побуждений.

Эстер отвернулась. Ясноглазый психотерапевт. Отец всегда такой, пока дело не дойдет до его собственного горя.

— Они тебе когда-то нравились, — продолжал Джек. — Нравились синие «глазки» у них на крыльях, зубчатая линия-оборка.

Эстер нахмурилась: в памяти забрезжило что-то, чего она никак не могла вспомнить.

— Зубчики как кардиограмма, — пробормотала она. Ритмичный писк аппарата. На мониторе то резко поднимается, то так же резко опадает яркая линия. — В день, когда мы навещали Ауру в больнице, ты привел меня сюда посмотреть на совок. Я тогда была совсем девчонкой. Ауре удалили аппендикс. Да?

Джек что-то сосредоточенно искал в сумке.

— Папа?

Джек взглянул на Эстер, потом на мотыльков.

— Да.

В тени тихо шелестели маленькие крылья.

В памяти встали смутные воспоминания о больнице: ослепительный свет, писк кардиографа, зеленая зазубренная линия на мониторе. Аура лежит в кровати — она спит. Рядом свернулась Фрейя — вторая кожа, раковина.

Мысли взвились вихрем, потом осели. Она распахивает дверь Ракушки, вбегает в прихожую, зовя сестру. Влетает в гостиную — и внезапно останавливается. Немая пустота в глазах Ауры. Ссутуленные плечи. Необъятный дух сестры съежился, оставив от нее женщину-призрак, в которой нет ничего от необузданной, горячей сестры Эстер. Что было у нее, Эстер, под носом в последние недели перед гибелью Ауры? Чего она не разглядела?

— Итак, — начал Джек.

Эстер очнулась; она сидела рядом с отцом, за спиной трепетали совки. Эстер проглотила комок в горле и сжала руки.

— Я хотела попросить прощения.

Джек взглянул на нее. Глаза лучились состраданием и пониманием.

— Думаю, ты уже в курсе, что мы с мамой поссорились, и я об этом очень сожалею, — продолжала Эстер.

По крыше Звездного домика постукивали, перешептываясь, ветви эвкалиптов.

— Мне кажется, прощения надо просить не только у меня, — мягко заметил Джек.

Эстер отвернулась. В прозрачных мелких волнах покачивались, отливая бронзовым, черным и зеленым, водоросли.

— Я ей ничего не должна.

Джек дал словам Эстер повисеть в воздухе и взял ее за руку.

— Мама пересказала мне кое-что из того, о чем вы… говорили. — Он потер большим пальцем ее ладонь. — Старри, прости, что мы не пришли. Прости, что в тот день нас не было рядом с тобой. Ради нашей семьи. — Джек проглотил комок. — Прости, что мы подвели тебя.

Эстер взглянула на отца; сердце у нее разрывалось.

— Спасибо, папа.

Джек сидел, не выпуская ее ладони.

— Ты написала, что хочешь мне что-то сказать.

Разругавшись с Фрейей, Эстер написала Джеку, прося его прийти в Звездный домик, когда он вернется с конференции.

— Да. — Она вздохнула. — Извини, папа, но моя просьба поставит тебя в неловкое положение. По-другому никак.

— Боже мой, Старри! В чем дело? — Джек нахмурился.

Эстер достала из сумки ноутбук и показала отцу сделанную Кларой Йоргенсен фотографию Ауры и загадочного мужчины, стоящих перед Лиден Гунвер. Джек тяжело, прерывисто вздохнул при виде Ауры, и Эстер сжала его ладонь. Статую Лиден Гунвер Джек знал по дневнику Ауры, и теперь Эстер изложила ему содержание народной песни. Может быть, строчки из дневника Ауры указывают на ее желание переосмыслить судьбу девушки из песни? Еще Эстер рассказала, что ее уволили из гостиницы, а под конец упомянула о письме Клары. Джек отчаянно моргал, пытаясь осознать услышанное.

— И еще. — Эстер медленно, глубоко вдохнула.

Джек взглянул на нее, явно к чему-то приготовившись. Собираясь на встречу с отцом, Эстер сомневалась в своем решении, но теперь, рассказав Джеку про письмо Клары и взглянув на могилу черного лебедя, она вдруг решилась. Сделав еще один глубокий вдох, Эстер медленно проговорила:

— Папа, я еду в Данию.

— Старри! — тихо сказал Джек, не сводя с нее глаз.

— При одном условии, — твердо прибавила Эстер. — Я не хочу, чтобы мама знала о моем отъезде.

На лице Джека появилось испуганное выражение.

— Прости, папа. Я знаю, что прошу слишком много, но это мое единственное условие.

Джек отвернулся к морю и спросил:

— И как это устроить?

— Эрин не должна знать о моем отъезде. И Нин тоже. Во всяком случае, поначалу. Скажи всем, что я уезжаю на юг, искать работу в какой-нибудь гостинице. Знать правду будем только мы с тобой. И человек, у которого я остановлюсь в Копенгагене. Например, двоюродная сестра мамы и Эрин? Абелона?

Джек кивнул с отсутствующим видом.

— Ее тоже попроси никому не говорить.

— Это не проблема, они с Фрейей и Эрин редко общаются. — Голос Джека прозвучал словно издалека.

— Хорошо. Будем импровизировать на ходу. Но я полечу туда. На этих условиях — полечу.

Когда Эрин наконец произнесла эти слова вслух, Копенгаген вдруг стал реальностью. Неясный, странный, незнакомый двухмерный город-поплавок, полный шпилей и камня, известный Эстер только по детским сказкам, слайдам из «вью-мастера» и экрану компьютера. Эстер обвела взглядом знакомые бухту, эвкалипты, море, семь валунов и раковины, скрывавшие внутри жизнь. Она выпустила руку Джека и проглотила вставший в горле комок. По ногам вверх поползло покалывание.

— Старри? — позвал Джек.

Накатила паника. Грудь сдавило. Эстер подняла голову; ее затошнило, язык будто распух.

— Я не знаю, как полечу в эту сраную Данию. Не знаю.

— Не ругайся, Старри.

Эстер бросила на Джека испепеляющий взгляд; тот виновато развел руками. Эстер придвинулась к отцу, в безопасность объятий. Джек поцеловал ее в макушку и заговорил, подбирая слова:

— То, что ты собираешься сделать, тебя пугает. Но я готов помочь со всем, что тебе понадобится. Билеты, деньги, информация. — Он снова сел и взглянул Эстер в глаза.

— Ты ей не скажешь? — Эстер постаралась встретиться с ним взглядом.

— Не скажу.

Эстер снова прижалась к нему и прошептала:

— Хорошо. Я поеду в Данию.

Они сидели, глядя на волны.

— Задача перед тобой нелегкая, — заговорил Джек ей в макушку. — Тебе обязательно будет неуютно, тебе придется столкнуться со множеством страхов. Действовать в ситуациях, которые невозможно просчитать заранее, — а именно с этим ты столкнешься в Копенгагене. Нелегкое дело, но… я знаю, что ты сильный человек. — Он положил подбородок ей на голову. — Может, будет легче, если ты запомнишь: любая хорошо написанная история о поисках чего-нибудь — это история о том, что́ ты сейчас чувствуешь. Чтобы добраться до вожделенных сокровищ, героиня должна пройти мимо дракона.

Эстер провела пальцем по запястью Джека, по синей жилке под тонкой кожей.

Солнце уже почти опустилось под сияющую черту, отделявшую небо от моря. Глядя на свет, Эстер полузакрыла глаза — фокус, которому научила ее Аура еще в детстве. «Поймай золото ресницами, сохрани его на потом — и во сне, в темноте тебе не будет страшно».

— Знаешь, Старри, ты ведь могла бы сказать нам, что работаешь посудомойкой. Это не стыдно. Необязательно было объявлять себя менеджером, чтобы придать веса своей жизни в Каллиопе.

Эстер ощетинилась:

— Может, обойдемся без сеанса психотерапии?

— Это не сеанс психотерапии.

— Да ну.

— Хотя психотерапия бы не помешала. У меня есть много коллег, которым я доверяю…

— Папа!

Джек не стал продолжать. Они смотрели, как меняется небо.

— Что дальше? — спросила Эстер, помолчав.

— Завтра закажем тебе билеты. И я, если хочешь, свяжусь с Абелоной.

— Хорошо бы, — согласилась Эстер и сжала кулаки.

— А потом…

— А потом, — голос Эстер невольно дрогнул, — я полечу в Данию.

На следующий день Эстер и Джек встретились в кафе; Эстер привезла с собой ноутбук и блокнот. Склонившись друг к другу над чашками с кофе, они обсуждали отлет Эстер, запланированный на следующую неделю, — Фрейя как раз собиралась отбыть в Нипалуну: ее пригласили в арт-резиденцию, в известный тату-салон.

— Так будет проще, — сказал Джек Эстер.

Она согласилась.

Достав из кошелька кредитную карточку, Джек положил ее рядом с ноутбуком. Эстер опустила глаза. Джек подвинул ей карточку, и Эстер начала вводить цифры. Дойдя до подтверждения бронирования, она занесла палец над кнопкой мыши.

— Неужели я бронирую билеты в Данию? — дрожа, спросила она.

Джек серьезно взглянул на нее:

— Неужели?

Аура стоит перед Лиден Гунвер в объятиях загадочного мужчины. Свет в глазах, на лице, свет лежит у нее на плечах. «Может быть, она выбрала глубину. Может быть, она свободна».

Эстер набрала в грудь воздуха и щелкнула мышью.

За день до вылета Эрин отвезла Эстер (та захватила уже уложенные сумки) в автомастерскую за пикапом.

— Обязательно уточни, сможет ли машина доехать до Бруни[52], — наставляла Эрин. Она обняла Эстер и прибавила: — Будь на связи, ладно? И отвечай мне, бога ради, когда я тебе напишу или позвоню.

— Обязательно, — прошептала Эстер в ее кудри.

Эрин полагалось думать, что племянница отправляется на юг искать работу в гостинице. Обнимая тетку, Эстер испытала острое желание сказать правду. Не только насчет Дании, но и насчет того, что она сделала, прежде чем покинуть дом Эрин. «Пока ты была в душе, я украла рецепт расписного кекса из твоей поваренной книги». У Эстер сводило желудок оттого, что приходится врать Эрин. Но если сказать тетке правду, то про ее отлет в Копенгаген моментально узнает и мать, — мысль об этом заставила Эстер помалкивать. Злясь на мать, она не хотела, чтобы та чувствовала себя победительницей.

Когда они расставались, у Эрин на глазах стояли слезы. Наконец она уехала, и Эстер, не позволяя себе заплакать, помахала ей на прощание.

Забрав пикап, Эстер отогнала его в гараж, где машине предстояло дожидаться ее возвращения; место в гараже арендовал Джек. Встретившись с отцом и оставив пикап в надежно запертом боксе, Эстер с Джеком вернулись в Ракушку. Джек приготовил на ужин горячие сэндвичи с сыром. Надев свитеры, они поели на веранде, а потом сидели и смотрели на звезды под бокал-другой вина. Последняя ночь на острове вышла беспокойной — Эстер провела ее в своей старой комнате, наполненной старыми снами.

Перед рассветом стало промозгло и холодно, в воздухе стояло обещание скорой зимы. Эстер, изо рта которой вырывались облачка холодного пара, смотрела, как бледнеют звезды и луна. Небо посветлело до насыщенного перламутра. По ковру низкого тумана Эстер прошла по саду, к березе. Осенняя кора уже начала шелушиться. Через весь сад Эстер оглянулась на студию Фрейи с темными окнами. В вышине, в ветках эвкалиптов, захохотали зимородки. На горизонте сквозь серую гряду пробилась розовая полоска.

Шагая через сад, Эстер встряхнула руками; тело налилось страхом, как свинцом. Взглянув на березу, Эстер подошла к ней и положила ладони на холодную, шероховатую, почти серебристую в первых лучах солнца кору. Под березой, обхватив себя за плечи, стояла Аура. «Надо высказать дереву душевную боль, обнять его — и береза заберет все твои горести. А потом сбросит вместе с корой, как ненужную кожу».

Эстер подошла ближе и обняла Дерево шелки, дерево Ауры. Обняла крепко-крепко.

В аэропорту Эстер и Джек прошли досмотр багажа за три часа до отлета и устроились в зале ожидания. Джек вернулся из буфета с двумя стаканчиками; полушутливая просьба Эрин об утреннем виски была проигнорирована. Эстер пыталась пить мятный чай, который принес ей Джек, но чай отдавал мылом. Джек, сейчас немногословный, обнял ее. Глядя на табло с информацией о рейсах, Эстер изгрызла палец до крови; в аэропорту шестеренки времени переставали сцепляться друг с другом. Чтобы чем-нибудь себя занять, она ушла в туалет. Потом осмотрела сувенирный магазин. Сама не зная зачем, купила пачку печенья с кокосовой посыпкой и сунула в сумку. Снова присоединилась к Джеку за столом. Села. Стала ждать дальше.

Через некоторое время Джек достал из кармана ключи и стал снимать их с брелока. Эстер с любопытством на него посмотрела.

— Вот, держи. — Джек вложил ей в ладонь серебряный брелок в виде руки со сведенными в кольцо большим и указательным пальцами.

— Космоклуб, — усмехнулась Эрин и скептически спросила: — Это ты на заказ сделал?

Перевернув брелок другой стороной, она обнаружила, что на металле выгравирована последовательность цифр: 299 792 458. Эстер вопросительно взглянула на отца.

— Скорость света, — пояснил тот. — А точнее, сколько метров свет проходит за секунду. Я заказал этот брелок после… ухода Ауры. После того, как ты уехала на западное побережье. Мне хотелось, чтобы у меня оставалось что-нибудь осязаемое. Чтобы помнить, что я не один. Я хочу, чтобы ты взяла этот брелок. Чтобы помнить. Пока ты будешь в чужих краях. Помнить, что ты не одна. — Джек подался вперед и провел пальцами по последовательности цифр. — Свет звезд, которые ты увидишь в Дании, приходит к нам из прошлого. Он начал свой путь, еще когда она… — Джек поднял глаза к туманному небу, переждал, когда чувство утихнет, и закончил: — Я хочу, чтобы ты помнила: свет иных звезд, которые ты увидишь в Дании, начал свой путь, еще когда Аура была с нами.

Эстер сжала брелок в кулаке.

— Он сделан из переработанного серебра Лутрувиты. Ты заберешь этот остров — и нас, жителей острова, которые любят тебя, — на остров, который тебя еще ждет.

— Папа… — Эстер пыталась найти слова.

— De Profundis ad Astra, — дрожащим голосом произнес Джек.

— Он мне нравится до усрачки.

— Не ругайся, Старри, — улыбнулся Джек.

— Спасибо. Спасибо тебе за все. За помощь. За то, что не сказал маме. За то, что понял, почему я тебя об этом попросила.

Они еще посидели в суете аэропорта. Потом Джек прочистил горло:

— А знаешь ли ты, что австралийские совки вполне неплохо чувствуют себя, даже когда оказываются довольно далеко от родины, южных штатов Австралии? Например, на острове Маккуори[53] в Антарктике?

Эстер покосилась на него и подозрительно ухмыльнулась.

— Это что, аналогия? Я — австралийская совка, а мой Маккуори — Копенгаген, где я, вдали от дома, обрету благополучие?

Джек, судя по выражению лица, хотел было запротестовать, но передумал и снова обнял Эстер. Глубоко вздохнул.

— Хер его знает, Старри.

— Папа, не ругайся! — заверещала она.

— Никак не привыкну, — напряженно сказал Джек. — Какие-то придурки называют это «день, когда твой младший ребенок выпорхнул из гнезда, чтобы открыть для себя мир».

Эстер сжала его ладонь.

— Да уж…

Из динамиков объявили посадку на рейс. Время вдруг побежало очень быстро. Эстер поняла, что не готова улетать.

— Так, ладно. Ничего не забыла? — разволновался Джек. — С Абелоной я все уладил, она встретит тебя в Копенгагене. Кларе ты написала, да? И скоро с ней встретишься?

— Да, папа. И еще раз — да.

Они пошли к выходу на посадку; Джек обнимал Эстер за плечи. Субботнее утро, Эстер и Аура устроили налет на родителей, свернулись рядом с ними в кровати и ноют; наконец Джек сдается и разрешает им включить «Рейдж»[54] и «Ши-Ра».

Эстер прильнула к отцовскому теплу. Опустив голову, она внимательно смотрела, как переступают ее ноги. Когда они подошли к очереди на посадку, Эстер сказала:

— Не хочу затягивать. — Она крепко обняла отца и тут же расцепила руки.

— Звони в любое время. Пиши. Дай знать, если понадобятся деньги. Или помощь. Если вообще что-нибудь понадобится. — Джек держал ее ладони в своих, пока она не высвободилась.

Подошла ее очередь, и Эстер вручила посадочный талон служащей; та просканировала его и знаком попросила ее проходить. Эстер сделала несколько шагов, но потом словно оцепенела. Руки и ноги закололо от паники. Она обернулась. Джек стоял там же, где они расстались, и смотрел ей вслед.

— Мисс? — Служащая легонько подтолкнула Эстер. — Не задерживайтесь, пожалуйста. Самолет полон.

Эстер двинулась к телетрапу.

— Не могу, — сказала она не услышавшим ее пассажирам, которые спешили мимо.

Она снова обернулась. Отец стоял, сложив руки на груди; по нему, как рябь, пробегали пятна солнечного света, и казалось, что он под водой. Эстер всмотрелась в его лицо. Отец поднял руку и соединил большой и указательный пальцы на уровне глаз, а потом кивнул ей.

— Пожалуйста, проходите, — повторила сотрудница аэропорта.

Эстер заставила себя сдвинуться с места. Пойти к самолету.

Аура вбегает в море, зовет за собой, ныряет в волны.

Войдя в рукав трапа, Эстер вскинула руку. Соединила большой и указательный пальцы в знак Космоклуба и шла так, пока не потеряла Джека из виду.

В аэропорт Копенгагена Эстер вошла на подгибающихся ногах, сутулясь и осторожно неся голову, трещавшую после множества порций водки с содовой, которые она выпила в попытке унять страх: как-никак она покинула знакомый мир ради мира незнакомого. За окнами терминала стояла темнота. Через двадцать четыре часа после вылета Эстер бросила считать, как давно уехала из дома и отстает ли она или опережает время. Сама мысль об этом казалась неправдоподобной и нелепой. За людьми, направлявшимися к таможенному контролю, Эстер шла едва не в горячке.

В очереди на проверке паспортов Эстер напомнила себе совет отца: «На таможне просто отвечай на вопросы. Коротко. И не волнуйся».

— Какова цель вашего визита? — спросила служащая, протягивая руку за паспортом Эстер.

— Я, э-э-э… — Эстер кашлянула. «Коротко. И не волнуйся». — Моя цель — выяснить, что произошло с моей сестрой, когда она училась в Копенгагене.

— Что вы имеете в виду? — требовательно спросила женщина.

— Она сюда прилетела, моя сестра. Аура. Потом улетела, вернулась домой, в Австралию. И исчезла. Или утонула. Думают, что она утонула в море. Или утопилась. Никто не знает. Поэтому родители попросили меня отправиться в Данию, чтобы найти ее друзей, встретиться с родственниками, с которыми она тут общалась. Которые ее любили. Мою старшую сестру. Я в первый раз улетела из Австралии. С Лутрувиты. Из Тасмании. Я оттуда. Меня должна встретить родственница, у которой я остановлюсь. Мамина двоюродная сестра. Я в первый раз так далеко от дома. Я уже говорила? Никогда еще так не уставала. Долгие перелеты — тот еще геморрой, да? — В легких кончился воздух, и Эстер вдохнула поглубже, чувствуя, как горят щеки. Сунула кулаки поглубже в карманы.

Служащая критически оглядела ее с головы до ног.

Не доверяя себе, Эстер постаралась успокоиться и просто уставилась на таможенницу в ответ.

После бесконечно долгого ожидания служащая полистала паспорт, с такой силой влепила штампы, что Эстер вздрогнула, и вернула документ.

— Надеюсь, вы найдете то, что ищете. — В глазах таможенницы мелькнуло понимание. — Добро пожаловать в Данию.

Джек Уайлдинг сидел на крыльце Звездного домика. Держа в руке телефон, он смотрел в пространство, на залив, повторявший изгиб мелкой лагуны, скрытой за семью валунами. Туда, где он все еще видел своих дочерей. Обе бегали между валунами и морем, поднимая тучи брызг. Одна так и осталась в тенях эвкалиптов, в бликах моря.

Джек потер бровь, прогоняя усталость и напряжение. Опаловое осеннее море раскинулось до самой границы мира. Эстер написала ему откуда-то с того берега, из другого полушария, а потом легла спать под весенними звездами Копенгагена. Когда Эстер была маленькой, они с ней ходили купаться в заливе, плескались на мелководье. Фрейя и Аура ныряли на глубине. После исчезновения Ауры, в страшные дни поисков, Эстер поклялась, что никогда больше не подойдет к воде.

Джек вздохнул. Чтобы соответствовать его душевному состоянию, его чувствам, утру после отлета младшей дочери полагалось быть низким, затянутым тяжелыми тучами. Но рассвет выдался хрустально-ясным. Жизнерадостное утро в Солт-Бей. Прохладный воздух; жаркое солнце; холодный песок. Спокойное прозрачное море. Для дайвинга лучше и быть не может.

Он открыл глаза с первыми лучами солнца, когда Фрейя выскользнула из узла их сплетенных тел; кожа обоих все еще была соленой. Вернувшись посреди ночи из Нипалуны, она потянулась к Джеку. Воспоминание. Расплата. В серебристых тенях раннего утра, сквозь туман полусна Джек смотрел, как она выбирается из тепла общей постели, натягивает серую кожу гидрокостюма и уходит. К морю. Один из обычаев их брака, неизменный обычай. Утром у Джека был клиент; провожая его после сессии и проходя мимо ванной, Джек заметил, что гидрокостюм уже висит в душевой. Мокрый, блестящий. Неживой, но полный жизни. По плиткам ванной и дальше по коридору тянулись лужицы соленой воды. Джек стоял один в доме и смотрел на точки и лужицы, которые оставила Фрейя.

Когда Джек учился на последнем курсе Тасманийского университета, ему предложили место на вводном курсе мифологии и психологии — факультативном курсе для будущих психологов и искусствоведов, которого все давно ждали. День первой лекции оказался полон аномальных происшествий. Для начала Джек проспал, не услышав будильника. Опоздал на автобус. Наконец он примчался в университет. Лекция уже вовсю шла. Джек проскользнул в двери аудитории, моля Бога, чтобы тот послал ему свободное место, но все места у прохода оказались заняты. Джек пробирался вдоль стены, ощущая взгляды пылающей кожей. Нахлынула паника. Чтобы собраться и успокоить дыхание, Джек стал смотреть на собственные ноги; тогда-то он и увидел ее. По голубому ковру тянулась неровная дорожка из темных пятен. Джек проследил за ней взглядом; дорожка привела его к паре свободных мест в задних рядах аудитории. С закружившейся от облегчения головой Джек прошел по дорожке из пятен и сел за девушкой с мокрыми серебристо-светлыми волосами. Длинная коса лежала у девушки на спине; с кончиков прядей капала вода, отчего на ковре ширился темно-синий круг. Джек достал книги и постарался сосредоточиться на иллюстрации, которую лектор вывел на экран и о которой теперь рассказывал. «Зевс судил Атласу держать на плечах западный край земли…»

Джек никак не мог собраться с мыслями. Девушка, сидевшая перед ним, не смотрела на экран и ничего не записывала. Она сосредоточилась на чем-то, что было перед ней и чего Джек не мог рассмотреть. Он придвинулся ближе; оказывается, девушка рисовала на собственной руке. Лектор вывел на экран рисованное изображение бурного, вздымавшегося к самым звездам моря, отчего на аудиторию легли голубоватые отсветы. «Атлас сочетался браком с морской нимфой Плейоной. У них родились семь дочерей, также известных как Плеяды». Джек наблюдал, как девушка тонким черным перышком рисовала у себя на коже. Мужчина, руки которого были отягощены звездами, стоял на краю земли, и женщина манила его к себе из плескавшегося у ног моря.

Зажегся свет, аудитория начала пустеть. Девушка продолжала рисовать. Джек неуклюже складывал книги в рюкзак, стараясь не слишком торопиться. Наконец они остались в аудитории вдвоем. Девушка обернулась. Посмотрела ему в глаза. В день, который начинался так неправильно, Джек Уайлдинг встретил девушку с морем в волосах и сказками на коже. В этот день он полюбил ее навсегда.

Стоя в прихожей их общего дома и глядя на капли на полу, Джек подумал, не пойти ли по этой дорожке. Как по хлебным крошкам, по которым можно выбраться из леса. Дойти до задней двери, прошагать по тропке, выложенной песчаником, и оказаться у порога тату-студии. Где все утро жужжит машинка.

Но Джек ушел к Звездному домику.

На крыльце он смахнул с верхней ступеньки листья эвкалипта; ветер подхватил их. Джек поднял воротник стеганого жилета. Взглянул на могилу лебедя Эстер. Снова, дрожа, перечитал ее сообщение.

Весь этот год он чуть ли не умолял Эстер поддерживать хоть какую-то связь — и это в то время, когда дочь была всего в нескольких сотнях километров от него, на западном побережье; нельзя, чтобы теперь, на другом конце земли, в Дании, она впала в такое же молчание. Нельзя потерять и ее. Но вот. Вот она, пишет. Может быть, у них все получится. Может быть, его идея устроить вечер памяти, заставить Эстер приехать домой все-таки имела смысл. «Этот вечер может вернуть ее нам, Фрей, но что еще важнее — этот вечер может вернуть ее ей самой. Она живет как лунатик». Фрейя поначалу воспротивилась его предложению. Но когда Джек приступил к подготовке, вечер памяти стал для нее реальностью. Она присоединилась к мужу. И попросила о помощи Нин и Куини. Вечер памяти стал чем-то большим, чем просто поводом заманить Эстер домой и показать ей дневник Ауры. Вечер памяти стал для Фрейи ритуалом. Этот ритуал принял на себя всю тяжесть похорон, которые она отказывалась устроить, и дал ей возможность принять и признать потерю, оплакать своего первенца.

Джек снова взглянул на экран телефона. После ссоры с Эстер Фрейя не упоминала о дочери. Как утаить от нее, что Эстер в Дании? Рано или поздно ему придется об этом сказать. Только вот когда именно?

Чтобы утешиться, Джек еще раз перечитал сообщение Эстер. Вот она. Держит обещание. Говорит без слов. «Я вас не покину».

Джек набрал и отправил ответ. Сунул телефон в карман и поднялся. Постоял, прислонившись к перилам и глядя на море, несколько раз глубоко вдохнул, чтобы унять сердце. С Эстер все нормально, она с Абелоной. С его дочерью все нормально.

Перед тем как отправиться домой, Джек бросил взгляд назад, на семь валунов. На хранителей его дочерей.

Дома Джек заварил чашку чая и ушел к себе в кабинет — просмотреть записи и подготовиться к приему следующего клиента. После исчезновения Ауры он на время прекратил консультации, однако вернулся к работе, когда счел, что в состоянии продолжать. Сессии, на которых клиенты с его помощью раз за разом прорабатывали чувство потери, стали смыслом его существования. Когда Джек объяснял клиентам семь стадий проживания горя, ему казалось, что он читает молитву.

Джек регулярно ловил себя на мысли о том, что если сам проживет этот процесс, если поможет как можно большему числу людей пройти через эти стадии, то и он сможет найти выход. Каждую неделю он заглядывал в душу своих клиентов, переживающих горе. Каждую неделю его собственный терапевт Уилл напоминал ему, что ни у кого проживание горя не развивается по прямой. Недавно Уилл спросил его: «Все еще бегаешь по вечерам, Джек?»

Заметив яркий блик на стене кабинета, Джек нахмурился, отвлекся. Он отложил бумаги и ручку и присмотрелся: от светлого пятна на стене исходило сияние. Утренний свет, проникавший в кабинет через окно, лег на стену, отразившись от фотографий в застекленной рамке. На одной были Эстер и Аура — за несколько месяцев до того, как все изменилось. В глазах веселое буйство, на сияющих лицах — взаимное обожание, которому нет конца. Девочек сфотографировали на берегу моря всего за несколько недель до того, как Аура попала в больницу. У Джека стало тяжело на сердце.

Эстер проснулась укутанная теплым одеялом. Засмотрелась на скошенный потолок, тяжелый деревянный гардероб и вспомнила, где она. Она попала в этот дом вчера вечером, когда было уже темно, но ей казалось, что это было давным-давно, а Солт-Бей и вовсе представлялся чем-то немыслимым. Эстер потянулась. Где-то на улице жизнерадостно звякнул велосипедный звонок. Совсем рядом щебетали птицы. На стене плясали радужные утренние отблески. Эстер потянулась и немного отодвинула штору. В солнечном свете крошечные радуги исчезли. Она вернула штору на место. Радуги вернулись, снова заплясали в приглушенных тенях.

Эстер вдруг осознала, что лежит в кровати Ауры, в спальне Ауры, выходящей на пруд, в любимом городе Ауры, соленом сказочном городе. В доме их далеких прапрабабок.

Эстер села. Потерла глаза.

Побрела на кухоньку. Сварив кофе, унесла чашку на стойку у окна, которое выходило на озеро. В сумке, оставшейся на диване, приглушенно чирикнул телефон, и Эстер достала его, а заодно и дневник Ауры. Пришло сообщение от Джека.

Прочитав сообщение, Эстер улыбнулась. Отпила кофе. Села у окна и стала копаться в телефоне.

Она снова открыла фотографию, сделанную Кларой Йоргенсен. Будь это бумажный снимок, Эстер загнула бы ему уголки и прижала ногтем, чтобы лучше держалось. Увеличивая лицо Ауры, Эстер вспоминала урок естествознания, на котором им говорили, что слово «фотография» происходит от греческих слов «фотос» — «свет» и «графо» — «пишу». На фотографии Клары Аура была написана светом. Глаза сияли. Рот открыт, как будто Аура от души смеется — безудержно, свободно. Эстер еще увеличила снимок, приблизила к себе. Разрумянившиеся щеки сестры. Жизнь, энергия. Руки Ауры сложены под грудью. Эстер стало больно дышать; как она любила руки Ауры! Она еще увеличила снимок, чтобы рассмотреть пальцы, переплетенные с пальцами обнимавшего Ауру мужчины. Интимность этих объятий, свидетельство близких отношений делали сестру чужой. Так же, как улыбка незнакомца, которого Аура явно любила. Эстер уменьшила фотографию. Над Аурой и ее мужчиной высилась Лиден Гунвер. Морской муж соблазнил ее и заманил в глубину, на смерть — какая трагическая история. Но Аура, стоявшая возле изображения Лиден Гунвер, вовсе не скорбела. И она, и ее спутник лучились счастьем.

Чем занималась Эстер дома, на своем южном острове, в те минуты, когда Клара Йоргенсен фотографировала ее сестру? Когда Аура держала за руку мужчину, которого встретила и полюбила на другом конце земли? Кто он? Может быть, этот человек разбил ей сердце? Как Аура из счастливой женщины, что стояла на фотографии рядом с ним, превратилась в женщину-призрак, которая встретила Эстер в гостиной Ракушки?

Эстер отложила телефон. Подтянула колени к груди.

За окном прямо над озером пролетел клин лебедей; птицы заскользили по темной воде, направляясь к берегу. При виде их грации и красоты у Эстер екнуло сердце. Она вспомнила, как черный лебедь упал с небес на лобовое стекло ее машины, как руки ощущали его тяжесть, когда она опускала его в могилу. Вспомнила блестящие черные перья, которые сунула в дорожный бумажник и привезла с собой. Ей вспомнился четвертый рисунок из «Семи шкур» Ауры. Женщина в пышном наряде скорбно смотрит в небо, страстно желая улететь. Земля словно не отпускает ее, поймала и держит. О женщине словно забыли.

Эстер овладели беспокойство и возбуждение. Она допила кофе и оглядела комнату. Ее ждал нераспакованный багаж.

Через двадцать минут одежда уже висела в гардеробе, а вещи заняли свое место в комнатах. Сварив еще чашку кофе, Эстер достала купленное в аэропорту печенье и вместе с чашкой унесла в гостиную. Сунув руку в сумку, висевшую на подлокотнике дивана, Эстер сжала в кулаке брелок Космоклуба и поднесла к свету, раскрыв ладонь. Услышала голос Джека: «Ты не одна».

Но сейчас она одна. На другом конце земли. В чужой стране.

Внезапно закружилась голова, Эстер повело в сторону. Сжимая в руке брелок, она, шатаясь, добрела до дивана и легла. Руки и ноги онемели. Эстер попыталась сжать кулаки; паника ширилась, хватала за горло. Дыхание стало прерывистым, желудок свело. Ее затошнило. Над губой выступил холодный пот. Через пару минут, показавшихся часами, ее отпустило. Она лежала на диване, опустошенная, испуганная. Руки все еще дрожали. Эстер пыталась дышать ровнее.

— Эстер? — послышался снизу высокий голос Абелоны.

Эстер затрясла головой. Что она себе возомнила? Не может быть, чтобы она оказалась в Дании. Она не в Дании.

Абелона позвала ее еще несколько раз. Эстер не отзывалась. Забрав телефон, кофе и печенье в спальню, она пристроила все это на прикроватном столике и снова забралась под одеяло. Отвернулась к стене, натянула одеяло на голову и закрыла глаза.

* * *

Услышав, что фиолетовую дверь открывают, Эстер заворочалась в постели. Комнату наполнял мягкий дневной свет; приближались шаги Абелоны. Эстер затаилась, делая вид, что спит. Абелона на цыпочках вошла в комнату, подождала и ретировалась, после чего, судя по звукам, что-то поставила на столик в гостиной. Открылся ящик. Зашуршала бумага. Ящик закрылся. Несколько секунд тишины. Потом снова открылась и закрылась дверь. Шаги Абелоны простучали вниз по лестнице.

Аромат, распространившийся по комнатам, манил. Эстер дождалась, когда шаги стихнут, и откинула одеяло. От сладкого печенья, которое она грызла весь день, во рту образовался налет. Войдя в гостиную и увидев глубокую тарелку с ароматным дымящимся супом, а также толстый ломоть хлеба, намазанный блестящим холодным маслом, Эстер тихо взвизгнула. В последний раз она нормально ела еще в самолете. Эстер стала читать оставленную Абелоной записку.

Меня не будет весь вечер, и, когда ты спустишься, я уже уйду. Кристина считала Fiske suppe[61] лекарством от всего: от джетлага, от сердечных неурядиц, от усталости. Съешь его — и придешь в себя. Увидимся завтра утром.

Эстер послушалась совета. Она взяла ложку и помешала в тарелке: белая рыба, картошка, лук-порей, сельдерей, морковка. Потом обмакнула в суп бутерброд и стала есть, сдвигая в сторону рыбу. Разложив рыбу на подоконнике снаружи, для чаек, Эстер снова легла.

* * *

Стоя на следующее утро под душем, Эстер размышляла, чем заняться. Взять дневник Ауры и побродить по Копенгагену? По местам, где бывала сестра? Или сходить посмотреть на университет, где она училась? Куда? Куда лучше всего пойти? А решив, куда отправиться, что она там будет делать? Просто следовать интуиции? А потом? Эстер наблюдала, как ее мысли утекают в слив вместе с мыльной пеной. Она никого не знает, по-датски не говорит, понятия не имеет, как перемещаться по Копенгагену. Велосипед — это, конечно, очень соблазнительно, но она не знает местных правил дорожного движения. А вдруг она упадет? Эстер провела ногтями по нежной коже на запястье, направила на царапины горячую воду, почти кипяток.

После душа Эстер, замотавшись в полотенце, постояла перед открытым гардеробом. Окончательно растерявшись, сбросила полотенце на пол и вернулась в кровать. Снова с головой укрылась стеганым одеялом. Ей вспомнилось утро после свадьбы друзей — утро, когда они с Томом проснулись в кустах бугенвиллеи.

Аура ставит на столик стакан воды, кладет две таблетки парацетамола. Присаживается на кровать и отводит одеяло с лица Эстер.

— Как я ему теперь в глаза смотреть буду? — вопрошает Эстер. — Мы так целовались, что у меня губы распухли. А еще мне в грудь воткнулся шип бугенвиллеи. И у меня пошла кровь, Аура. Кровь. Когда я сидела на нем, мне иногда казалось, что он сейчас отрубится. А потом его вырвало. — Эстер утыкается в руки Ауры. — И брызги попали на меня.

Аура изо всех сил сдерживает смех. Или рвотные спазмы.

— Ну то есть возьми лучшего друга детства, годы сексуальной неудовлетворенности и любопытства, добавь шампанского и самбуки, да еще — ни много ни мало — на свадьбе… Не суди себя строго, Старри. При таких вводных кривой секс в кустах — естественное развитие событий.

Эстер чувствует себя полным убожеством, но все равно не может сдержать смех.

— Я знаю, что буду неоригинальна, — продолжает Аура.

Эстер нетерпеливо стонет:

— Ну?

— Тебе нужно встать. И прогуляться.

— Что-о?

— Я не шучу. Иногда, если хочешь решить проблему, к которой не представляешь, как подступиться, надо для начала прогуляться. Вспомни, как все меняется, когда ты двигаешься. Шаг, потом еще один, потом еще…

Эстер всматривается в лицо Ауры. Когда-то давным-давно, когда они были подростками, она после школы замечала, как сестра в одиночестве бродит вдоль кромки моря.

— Шаг, потом еще один, — повторяет Эстер.

— Потом еще. Не торопясь, понемногу. — В глазах Ауры отражается свет.

Эстер отбросила стеганое одеяло и, буркнув «отлично», встала. Вытащила из гардероба черные джинсы и черный вязаный джемпер. Зашнуровала ботинки. Сунула в сумку дневник Ауры. Взяла в руки поднос, на котором стояли чистые тарелки Абелоны.

— Отлично, — повторила она и открыла фиолетовую дверь.

У подножия лестницы Эстер разжала руку. Она так цеплялась за направляющий канат, что костяшки побелели. Поднос тоже можно было не стискивать с такой силой. Прихожую заливал утренний свет. Лебеди из папье-маше зависли в тихом полете.

Толкнув распашную дверь в конце коридора, Эстер вошла в яркую гостиную. Комнату с открытой планировкой и панорамными окнами в одной стене заливал солнечный свет. Ярко-белые стены, встроенные книжные стеллажи, набитые книгами и документами. Высокие фиговые деревца в горшках, блестящие листья монстеры. Несколько больших кресел, обтянутых бархатом, горчичным и зеленым. Розовый коврик с традиционным датским узором — дома, на кухне у Фрейи, были глубокие тарелки с таким же рисунком. Деревянный журнальный столик родом из пятидесятых. С потолка низко свисали три лампы.

Акцентная стена по центру гостиной была окрашена в бледно-розовый металлик — цвет воспоминаний. Казалось, она впитывает свет. Эстер замерла. На золотистой стене висела в большой квадратной раме картина, изображавшая двух лебедей. В картине было что-то загадочное, и Эстер подошла ближе. Посредине тянулась горизонтальная линия, по обеим сторонам которой были изображены два лебедя — белый и черный; клювы их соединялись у черты. Лебеди полностью повторяли друг друга и позой, и цветом, словно негатив и позитив. Двуединство. Свет и тьма. Над и под. Лебеди встречались еще в одной точке горизонтальной линии: крылья черного лебедя немного заходили на белую половину. Эстер была уверена, что никогда не видела эту картину, но что-то в ней выглядело очень знакомым.

— Эстер? — позвал откуда-то голос Абелоны.

Эстер, собираясь с духом, сделала глубокий вдох, отвернулась от картины и пошла на зов.

— Доброе утро, — ответила она, проходя через распашную дверь. За углом коридора ждала лимонно-желтая кухня, наполненная ароматами корицы, свежего молока и табака. На разделочном столе блестела глубокая миска с сахарной пудрой. Эстер опустила поднос с тарелками на стол.

— God morgen[62]. — Абелона выколотила пепел из трубки на тарелку, стоящую на открытом окне.

— God morgen, — попробовала повторить Эстер. — Спасибо. За суп и хлеб.

— Лекарство помогло. — Абелона внимательно изучила Эстер. Руки, припорошенные мукой, обнажены по локоть. Пучок волос удерживала тонкая кисточка для смазывания.

Эстер оглядела теплую кухню: жизнерадостно-зеленая ваза с розовыми ирисами, черно-белый плиточный пол.

— Завтрак? — Абелона указала на хлеб, все еще в коричневой бумаге, и клинья какого-то пестрого сыра. — Ничего особенного, хлеб испечен сегодня утром, а данбо[63] нынче с тмином, так что твой первый завтрак будет настоящим датским завтраком.

— С удовольствием. — Эстер приступила к хлебу и сыру. Когда она уже доедала бутерброд, ее внимание привлекло тиканье часов. Она огляделась. На полке позади нее Морской муж и семеро его сыновей, застыв от горя, сдерживали время в ожидании Агнете. Часы выглядели такими знакомыми, что у Эстер заныло в груди. Это чувство усилилось, когда она сообразила, что часы показывают время Солт-Бей, о чем Абелона сказала еще в машине.

— У меня рука не поднялась снова перевести их на датское время. — Абелона стряхнула с ладоней хлебные крошки. Эстер отвернулась и подождала. Абелона налила в кофейную чашку горячей воды из чайника, достала из фруктовой вазочки лимон, отрезала кружочек, опустила в чашку. Предложила чашку Эстер; та взяла, не задавая вопросов. Абелона снова набила трубку. Попивая воду с лимоном, Эстер наконец заметила, что передник Абелоны испачкан красками.

— Что-то я не пойму, ты печешь или рисуешь? — Эстер прогнала упрямый образ: Аура стоит там, где стоит сейчас она сама, и просит Абелону перевести Агнетины часы на тасманийское время.

— Хм. Хороший вопрос. И то и другое я делаю в одном и том же фартуке. Сейчас я пеку. Старый семейный рецепт. Sosterkage. Пирог «Семь Сестер». Для нас с тобой. На вечер. — Абелона указала на гудящую духовку, в которой стояла полная до краев жестяная форма.

Эстер не знала, как отвечать на доброту Абелоны, и потому промолчала. Абелона продолжила:

— Если бы я жила триста лет назад и была женой моряка — åh gud[64], — простонала она и перекрестилась, — я бы пекла такой пирог мужу, перед тем как он уйдет в море. Викинги ориентировались по звездам, поэтому в любое время года этот пирог пекли, чтобы умилостивить невидимые глазу силы небесные, подземные и морские. Но в ноябре такой пирог пекли в честь Семи Сестер[65]. В это время они светят от заката до рассвета. Сейчас до ноября еще далеко, но на дворе апрель — месяц, в котором сходятся все времена года. В новостях сказали, что погода испортится. И я пеку семь звезд, чтобы почтить все незримые силы. Я разведу огонь, мы поужинаем, отведаем пирога, и ты расскажешь мне все.

Эстер сжала губы: она заранее представила, как не сможет проронить ни слова. Из двоих сестер мастерицей рассказывать была Аура, а не она.

Абелона окинула ее взглядом:

— Застегнулась на все пуговицы. Хочешь прогуляться?

— Да, было бы неплохо.

— Absolut, — согласилась Абелона. Раскуривая трубку, она несколько раз коротко, резко затянулась; наконец из трубки поплыли колечки. Абелона выдохнула облачко дыма в открытое окно. Ей как будто хотелось что-то сказать, но она не могла решиться. Наконец хозяйка дома прочистила горло: — Твой отец сказал — мама не знает, что ты здесь.

Эстер в негодовании покачала головой. Абелона какое-то время внимательно смотрела на нее.

— Вот они, дела семейные, ja?

Эстер пожала плечом.

— Где собираешься гулять? — сменила тему Абелона. — Подсказать тебе, куда сходить?

— Да нет, спасибо. Хочу посмотреть одну скульптуру в Королевском парке[66].

— Это недалеко отсюда. Подожди, я нарисую карту.

Не успела Эстер запротестовать, как Абелона потянулась к лежавшим на разделочном столе блокноту на спирали и карандашу. Закончив, она вырвала листок из блокнота и вручила его Эстер.

— Спасибо. — Она сунула карту в карман.

Абелона в очередной раз затянулась, задержала дыхание, отвернулась и выпустила дым в окно, после чего оглянулась на Эстер.

— История о Лиден Гунвер — старая грустная сказка, ставшая датской песней. Моя mormor, м-м, бабушка, да, имела обыкновение оставлять Лиден Гунвер розы. Клала цветы к ее ногам. Она говорила, что сказки — они как зеркала, ja? Они показывают нам то, что мы не всегда хотим видеть. Моя mormor, подобно Лиден Гунвер, однажды поверила мужчине, с которым не стоило связываться. Аура любила эту историю.

— И что ей там нравилось?

— Наверное, то, что у моей mormor было что-то общее с Лиден Гунвер. Как и у самой Ауры.

— А у нее было с ней что-то общее?

— Ja. Да ты и сама знаешь. Раз Аура наклеила фотографию скульптуры в дневник. Джек мне сказал. А еще сказал, что ты привезла дневник с собой.

Эстер кивнула. Абелона, судя по всему, ждала от нее подробного рассказа. Эстер поерзала. Ну как рассказать про дневник Ауры? Или о том, как она из-за этой тетрадки оказалась в Копенгагене? Не в силах найти нужные слова, Эстер взглянула на татуированные руки Абелоны и произнесла первое, что пришло ей в голову:

— У Ауры на спине были татуировки — строки из ее дневника.

Абелона вскинула бровь.

— У нее в дневнике семь рисунков, все подписанные, — продолжала Эстер. — И все семь этих строк она набила у себя на спине.

— Семь? — переспросила Абелона.

— Да, а что?

— Я знаю только об одной. — Абелона покачала головой. — И часто думаю об этом.

— О татуировках Ауры?

— Nej[67]. Иногда я спрашиваю себя: может быть, желание сделать татуировку — это что-то, что мы получаем в наследство? Как болезненное воспоминание. Или любовь.

Эстер подумала над словами Абелоны. Женщины, одна за другой, подходили к зеркалу в студии Фрейи, и по их лицам было видно: они открывают себя заново.

— Я никогда не смотрела на дело с этой стороны, — сказала она.

— Ты знаешь, кто такая Гулль? Наша далекая прапрабабка.

— Немного, — призналась Эстер. — Аура интересовалась семейной историей больше, чем я.

Абелона принялась перемывать миски и ложки с остатками теста.

— Гулль первая в нашем роду обрела собственную кожу. Бунтарка, жила в девятнадцатом веке. Переоделась мужчиной, плавала по восточным морям. Вернулась к сестре, тихой Йоханне, с целым собранием татуировок, которые она сделала во время путешествий и которые теперь скрывались под одеждой. У нас история ее татуировок стала семейной легендой. Мама, конечно, вам ее рассказывала.

Эстер смутно помнила, что, когда она была маленькой, Фрейя упоминала о Гулль и ее татуировках, однако Эстер тогда не обращала на эти сказки особого внимания. Зато Аура ловила каждое слово о Йоханне и Гулль. Нахмурившись, Эстер поняла: еще подростком Аура хранила драгоценную историю о прапрабабке, которая по своей воле покинула дом, путешествуя, решила нанести себе на кожу отметины и вернулась домой, скрывая татуировки от всего мира.

Абелона вытерла мокрые руки о передник, и Эстер снова увидела узор татуировки, взбирающийся по ее руке от запястья к локтю; волны вздымались и шли на убыль. Заметив ее интерес, Абелона вытянула руку. Эстер робко придвинулась, чтобы прочитать текст, мелко выписанный на коже волнами.

— «Лучшее лекарство от всех… недугов… соленая вода… Пот… слезы… или море», — вслух прочитала она, и у нее перехватило горло.

— Это из Карен Бликсен[68], — сказала Абелона. — Еще она была известна как Исак Динесен.

Пот, слезы или море. Когда-то Эстер и сама так думала. Пока не покончила с морской водой. После Ауры.

— Моя Кристина любила эти слова, — тихо проговорила Абелона. — Они прозвучали в нашем брачном обете. Мы встретились благодаря морю — плавали в бассейне с морской водой. Зимой там никого, кроме нас, не было. Кристина говорила — это ее лекарство. Но рак был с ней не согласен.

— Да, мама рассказывала, когда мы были подростками. Когда Кристина умерла, она семь ночей зажигала свечи на берегу моря, — тихо проговорила Эстер. — Соболезную.

— Tusind tak[69].

На ветках магнолии, отягощенной весенними бутонами, пели черные дрозды.

— У тебя только одна татуировка? — Эстер старалась, чтобы голос не дрожал. Еще немного — и за горем Абелоны прорвется ее собственное.

— Всего одна. Пока. Но… — Абелона потерла ладони, — я хочу заполнить обе руки. Словами, которые я прочитала и полюбила. Словами, которые писала мне Кристина. Строками из ее любимых рассказов. — Она пожала плечами. — Не знаю. Как захочу, так и сделаю. Тебе за пятьдесят, ты находишь любовь всей своей жизни, и находишь только затем, чтобы через год ее потерять. Если тебе повезло пережить эту потерю, то все становится полухрен.

Эстер не сразу поняла, что хотела сказать Абелона, и сморщила губы.

— Ты хотела сказать — похрен? — уточнила она. — Тебе все становится похрен?

— Угу. Похрен. Именно.

— Где ты берешь такие слова? — фыркнула Эстер.

— Я преподаю в школе искусств. Мои ученики говорят на двух, трех, а то и четырех языках. Так что мне приходится постоянно обновлять свои познания в английском. — Говоря, Абелона покрутила запястьями, совсем как Аура. Синие волны на ее коже превращались в россыпь прекрасных слов и снова становились волнами.

— Какой красивый рисунок, — пробормотала Эстер, разглядывая кожу Абелоны. — Слова-волны, даже пробелов нет.

— У меня чудесная художница. Лилле Хекс. Владеет одним из самых старых тату-салонов Европы, который до сих пор работает. Здесь, в Копенгагене.

— Правда?

— Ja. Тату-салон «Стьерне». Это в Нюхавне. Отсюда на велосипеде десять минут. Через озеро, потом через Королевский парк, в который ты хотела зайти, и — бах! — и ты на месте.

По шее Эстер прошел холодок. До Линден Гунвер было рукой подать.

— Тату-салон там с девятнадцатого века, а в то время Нюхавн был довольно суровым районом. В «Стьерн» кто только не ходил. Моряки, проститутки, циркачи. Говорят, даже особы королевской крови. Мы думаем, что наша Гулль свои татуировки сделала там же. Вот я и подумала: почему бы и мне туда не зайти? — Абелона улыбнулась. — Я познакомилась с Лилле Хекс, рассказала ей про Кристину, про слова, которые хочу наколоть. И она набросала этот рисунок. Любовь на первый взгляд. На первый взгляд?

— С первого взгляда.

— С первого взгляда, — исправилась Абелона.

— Какое все это чудесное, — сказала Эстер. — Твоя татуировка, история про салон, твоя художница.

— Твоей сестре тоже нравилось.

Ну конечно. Аура наверняка знала про татуировку Абелоны, и она ей нравилась. Эстер поколупала нежную кожу у ногтя на большом пальце.

— Эта история ей особенно полюбилась, когда я рассказала, что мы с вашей матерью и теткой ходили в «Стьерн», когда были подростками. В то лето Фрейя и Эрин прилетели из Австралии погостить. До того дня никто из нас не бывал в тату-салонах, и в кресло сесть никто не решался. В те времена мы еще не знали, что наше тело принадлежит нам. — Абелона выдвинула ящик и достала оттуда мягкий кожаный кисет с табаком. — Но мы учились. Особенно твоя мама. И Эрин. Я знаю, что она носит у себя на коже собственные истории. — Абелона выколотила пепел из трубки и снова набила ее. — Мне времени понадобилось чуть больше. Но Аура подошла к делу иначе.

Эстер перестала тревожно ерзать.

— Что ты имеешь в виду?

— «Стьерне». — Абелона повторила название салона так, будто оно должно было что-то значить для Эстер, но та растерянно покачала головой. — Там Аура и сделала свою первую татуировку. Насчет других мне ничего не известно. Я не знала, что их было семь, но это я уже говорила.

Эстер качнула коленом.

— Аура, по словам мамы, сделала первую татуировку не в Австралии, но мама не сказала, где именно. Ты не знаешь, кто работал с ней в «Стьерне»?

Абелона привалилась к стойке и вскинула руки.

— Да. Пока Аура училась здесь, они с ней очень сдружились. Она сейчас там. Сегодня. Если хочешь, можешь с ней познакомиться.

— С кем, Абелона?

— С Лилле Хекс, Эстер. Ауре делала татуировки Лилле Хекс.

Она шла по берегу озера, упиваясь видом перламутрово-голубого полуденного неба и крутя на указательном пальце ключи от дома Абелоны. Поймала, сжала в кулаке брелок Космоклуба, к которому эти ключи прицепила. Раскрыла ладонь, снова покрутила ключи на пальце.

Повозившись с задвижкой, Эстер справилась с входной дверью и вздохнула от облегчения: вой ветра скрыл шум ее неуклюжего возвращения. Эстер привалилась к закрытой двери и прислушалась: спит Абелона или нет? В доме царила тишина. И темнота. Эстер оперлась рукой о стену и попыталась наступить на ботинок, чтобы вытащить ногу. С волос вдоль спины стекал ручеек дождевой воды: дожидаясь такси в Нюхавне, она попала под ливень, который никак не хотел прекращаться. Адрес Эстер назвать не смогла: она не знала, где живет Абелона, а телефон был разряжен. Эстер хватило только на то, чтобы попросить высадить ее у моста через Сортедам. Таксист высадил ее не у того моста, и остаток дороги Эстер прошла пешком. Под дождем. Она убедилась, что попала в нужный дом, лишь когда ключ подошел к замку.

Привалившись к стене, Эстер попыталась снять второй ботинок. Она наклонилась, чтобы стащить его, но, подтягивая носок, потеряла равновесие и упала на что-то твердое и угловатое, стоявшее в прихожей. Эстер тихо взвыла, и тут же послышался звон. Что-то разбилось.

Сквозь шум крови в ушах Эстер прислушалась к тому, что делается в комнате Абелоны, и подождала. В доме снова воцарилась тишина. Эстер, пошатываясь, поднялась и зашарила по стене в поисках выключателя. Загорелся свет; она увидела на полу осколки зеленой керамической вазы и среди них — розовые тюльпаны.

Кружилась голова, но Эстер постаралась навести порядок. Собрала осколки, подняла тюльпаны; шатаясь, прошла на кухню. В бледном свете уличного фонаря, горевшего за окном, Эстер заметила мусорное ведро. Выбрасывая осколки и цветы, она порезала палец. Зажмурилась, сунула палец в рот.

Эстер заметила его, лишь когда повернулась. Он стоял на разделочном столе. Под стеклянным колпаком поблескивал пирог, похожий на цветок с семью круглыми лепестками. Пирог, который Абелона пекла этим утром. Чтобы отметить приезд Эстер в Копенгаген.

Эстер моргнула, глядя на пирог и стремительно погружаясь в пучину стыда. Она совершенно забыла просьбу Абелоны вернуться домой к семи. Эстер взглянула на цифровые часы над духовкой. Два часа ночи.

В коридоре она постаралась промокнуть оставшуюся после вазы лужу собственной курткой, но куртка помогла мало. Тогда Эстер сняла джемпер. Тот и впитал остатки воды.

Поеживаясь в одном лифчике, Эстер, с мокрыми вещами и ботинками в руках, стала карабкаться по спиральной лестнице к фиолетовой двери. Кожа еще хранила его запах.

Утром Эстер проснулась с головой, сдавленной тисками похмелья. Застонала. Перекатилась на бок. Оказывается, она спала поверх одеяла. В лифчике и джинсах. Эстер села. Еле удержав рвотный спазм, бросилась в ванную, где ее вырвало в унитаз. В желудке было пусто, блевать нечем, но спазмы не утихали.

Когда дурнота отступила, Эстер разделась и скорчилась под душем. Она сидела на полу, и струи хлестали ее тело, смывая с ее кожи запах Девятого Вала. Иногда в голове вспыхивали обрывки воспоминаний: вот она с ним. Джинсы на лодыжках. Руки вцепились в край стола. Его стоны. Эстер подставила лицо под воду. Подтянула колени к груди. Палец саднило. Глядя на порез, Эстер пыталась припомнить, как все получилось. Звук, с каким разбилась в прихожей ваза; бледный свет на кухне; пирог Абелоны. Эстер вспомнила все. Скульптуру лебедя, увиденную в парке. Панику, охватившую все ее тело. Как аквавит обжигал горло. Счастливую пару, сидевшую в баре и обсуждавшую планы на выходные. Эстер развела колени и согнулась: снова накатила тошнота. Какое-то время она давилась, но потом рвотные спазмы утихли. Положив руки на колени, Эстер запрокинула голову. Хотелось, чтобы вода, что лилась сверху, превратила ее в кого-нибудь другого.

Омывшись, Эстер вышла из душа. Натянула тренировочные штаны и джемпер. Перерыла сумки в поисках парацетамола. Дрожащей рукой закинула в рот две таблетки; холодная вода, которой она их запила, ударила в желудок будто кулаком. Мокрые куртку и вчерашний джемпер Эстер пристроила на батарею сушиться. Поставила телефон на зарядку. Включила чайник на кухне. Пошарила в кухонных шкафчиках. Пусто. Она в Копенгагене уже два дня — и до сих пор не купила еды для себя же. Даже молока к чаю у нее нет. Из съестного — только остатки заветренного печенья в кокосовой посыпке. Злая от стыда, Эстер налила кипятку, забрала печенье и села на диван.

В спальне запищал, оживая, телефон; Эстер сходила за ним, вернулась на диван и стала скроллить уведомления.

Голосовое сообщение от Джека. Голосовое и эсэмэска — от Нин.

Эстер занесла палец над экраном, чтобы набрать ответ, но закрыла сообщение Нин, так ничего и не напечатав. Слушать голосовые что от отца, что от Нин у нее не хватило духу. Как слушать голоса людей, которых она так подвела? Эстер швырнула телефон на другой конец дивана.

Сжала кулаки. Оглядела мансарду.

Качнула коленом. Погрызла ноготь. Стала щипать мягкую, в шрамах кожу на запястье.

Обычно Эстер умела останавливаться, но теперь она позволила себе мысленно пройтись по содержимому дорожной косметички, представить острые предметы. Бритву. Щипчики. Ножницы. Позволила себе вспомнить, какое облегчение доставлял ей каждый из этих предметов после ухода Ауры. После того дня, когда Аура исчезла, оставив записку, на которую Эстер не обратила внимания.

Эстер коснулась чувствительной, нежной кожи. Вообразила острые края.

Ее передернуло. Потом еще раз. Эстер свернулась на диване; желудок свело. Неужели опять вырвет? В голове звенело, но Эстер старалась дышать глубоко. Наконец спазмы немного утихли, и у Эстер знакомо засосало в животе. Голод. К картошке в баре она едва притронулась. А до этого только и поела, что хлеба с сыром, когда завтракала с Абелоной.

Эстер, дрожа, села и потянулась за опостылевшим печеньем. Заставила себя сунуть одно в рот. Прожевала, запила горячей водой. Съела еще одно. Подождала, опасаясь, что печенье запросится наружу, но оно осталось в желудке. Дрожь начала утихать.

Эстер снова свернулась на диване, закрыв лицо руками. Заплакать бы. Она почти молилась об этом. Что угодно, лишь бы испытать хоть какое-нибудь облегчение. Но глаза оставались сухими. Молиться тоже не получилось.

Эстер уставилась в потолок, ругая себя. Зачем она вообще сюда примчалась? Из-за совершенно незнакомой женщины, которая сфотографировала Ауру и сказала Эстер, что у той есть друзья в Копенгагене? Ну и ну. Надо просто уехать. Отправиться домой. Дома она хотя бы вернется к привычной роли никчемной неудачницы.

Эстер легла на бок и стала рассматривать книги на стеллаже у противоположной стены.

Бо́льшая часть названий на корешках была на датском, но внимание Эстер привлекли несколько английских названий. «Открывая наготу». «Импрессионизм». «Искусство видеть»[70].

Эстер стала рассматривать корешки дальше и обнаружила еще несколько английских книг. «Природа и искусство». «Рисуя светом»[71]. «Огонь в море».

Из глубин сознания поднялось растревоженное воспоминание. Ночь. Зима.

Дорожка на карте Абелоны вывела Эстер через аллею деревьев с густыми кронами к просвету в высокой, аккуратно подстриженной живой изгороди. Над головой перекликались двое воронов. Подняв голову, Эстер остановилась как вкопанная.

Лиден Гунвер, молодая рыбачка, стояла на постаменте, опустив взгляд. Контраст между ней, такой ранимой и беспомощной, и образом Ауры, излучающей радость, был разительным.

Эстер разглядывала неуверенную линию узких плеч, босые ноги и лицо Лиден Гунвер, полное надежды и любопытства. Особый смысл скульптуре придавало отсутствие подразумевавшегося Морского мужа. Его всеведение.

Дурные предчувствия заставили Эстер вонзить ногти в ладони. Что же так нравилось Ауре в истории Лиден Гунвер? Может, она стояла здесь в объятиях собственного тритона?

Припомнив ксерокопии из дневника Ауры, Эстер попыталась извлечь из них хоть какой-то смысл. Девушка из Биналонг-Бей, скованная замерзшей водой. Агнете, увлеченная на дно озера чарами Морского короля. Лиден Гунвер, которую обманом заманил под воду тритон и которая так и не вернулась. Общий смысл всех этих историй был ясен, но какое отношение они имели к Ауре?

Смахивая случайные листья, упавшие к ногам Лиден Гунвер, Эстер подумала: может быть, Аура когда-то делала то же самое? Стояла там, где сейчас стоит она?

Эстер опустилась на скамейку неподалеку от скульптуры и какое-то время сидела, рассматривая идущих мимо людей. Снова подняла взгляд на Лиден Гунвер.

Достав из сумки бумажник, Эстер встала и повесила сумку на плечо. Подошла к скульптуре, несколько раз вдохнула, выдохнула и сунула черное лебединое перо в щель возле босой ноги Лиден Гунвер.

Покинув Королевский парк, Эстер, следуя карте Абелоны, вышла на яркие, мощенные булыжником улицы, где средневековые башни и романтическая архитектура эпохи Возрождения соседствовали с угловатыми модернистскими зданиями. Она откусила от канельснегля[72], купленного в пекарне, которую порекомендовала Абелона. Пальчики оближешь. От теплой смеси корицы и сахара тело приятно заныло.

— Вам обязательно надо попробовать канельснегль. — Кондитерша, она же продавщица, достала из стеклянной витрины поднос с липковатыми слоеными булочками. — Возьмите вот эту, ведь сегодня среда.

— Обязательно. — Эстер сделала вид, будто понимает, о чем речь. Женщина за прилавком улыбнулась.

— Такие булочки едят по средам. — Она указала на булочку-улитку, в завитках которой виднелась молотая корица. — Они называются онсдагсснегле[73].

Эстер попыталась повторить датское слово.

— Правильно. Улитка, которую едят по средам. — Продавщица опустила булочки в бумажный пакет. Эстер улыбнулась, ощутив странное удовольствие от понимания слова.

Она, задрав голову, рассматривала дома, выкрашенные в тона охры, меда и горчицы — цвета, которые напоминали ей о доме: песчаник, смола, вулканическая почва. По мере того как Эстер углублялась в улицы Копенгагена, перед ней открывался Нюхавн.

Наверное, она забрела не туда, где металась накануне вечером, охваченная паническим страхом. Вдоль причала выстроились яхты. По ту сторону бухты виднелись ряды таунхаусов самых жизнерадостных цветов, будто сияющих на солнце: бледно-голубые, розовые, желтые. Оранжевые, синие, зеленые. Большинство переделаны в рестораны и бары. Мощенные булыжником улицы были полны людей: кто стоял в очереди на прогулку на кораблике, кто сидел под зонтиками на открытой веранде одного из бесчисленных ресторанов.

Эстер достала из кармана карту Абелоны. «Иди вдоль бухты по, как у нас говорят, солнечной стороне». Эстер перевела взгляд с одной стороны бухты на другую. «Салон „Стьерне“ — в цокольном этаже первого же голубого таунхауса. На улице ищи вазоны с цветами». Эстер пошла по солнечной стороне, внимательно разглядывая тенты на открытой веранде ресторана. А вот и голубой таунхаус. Вазоны с белыми и розовыми цветами увели ее за угол, в проезд позади дома. Присмотревшись, Эстер с удивлением обнаружила, что бар, где она вчера подцепила Девятого Вала, располагается прямо над «Стьерне». Она была здесь, но в таком состоянии, что ничего не заметила.

— Во всяком случае, ты пыталась, — пробормотала она, засовывая карту в карман. Руки дрожали от смешавшихся в крови сахара, кофеина и адреналина. У нее получилось.

Салон, располагавшийся в цокольном этаже, Эстер обнаружила, лишь свернув в проулок. Несколько ступенек, что спускались с мостовой, вели к массивной деревянной двери, над которой висела обычная для тату-салонов вывеска: пинаповская красотка рассыпáла пригоршню звезд над словами «Тату-салон „Стьерне“». В окнах по обеим сторонам двери, на уровне тротуара, были выставлены переводные татуировки и виднелся небольшой зал. Под стеклянными колпаками горели высокие толстые свечи, рядом стояли вазоны с белыми цветами. Эстер на миг померещился запах лилий.

Мимо Эстер, замершей у двери салона, тек поток туристов. Волоски у нее на шее, сзади, встали дыбом, когда она подумала, кто еще стоял там, где стоит сейчас она. «Моряки, проститутки, циркачи. Говорят, даже особы королевской крови. Мы думаем, что наша Гулль свои татуировки сделала там же». Гулль, которая, переодевшись мужчиной, пересекла Атлантику и вернулась домой с тайнами татуировок, стояла когда-то на этом самом месте, уверенная в своем праве выбора. Подростками здесь стояли Фрейя, Эрин и Абелона, не решаясь войти и подначивая друг друга. Эстер невольно представила мать — юную девушку, которую «Стьерне» вдохновил на мечту о собственном салоне. Несколько десятилетий спустя у этой двери стояла Абелона, оплакивающая свою единственную настоящую любовь. А потом она изменила свою кожу, нанеся на нее брачную клятву Кристины. Перед этой дверью стояла Аура, одна, за полмира от родного дома, сжимая в руках трафарет для татуировки. Эстер схватилась за перильца.

— Undskyld[74], — сказал голос у нее за спиной.

Молодая женщина протиснулась мимо Эстер, спустилась по ступенькам и толкнула деревянную дверь. Эстер поспешила за ней, пока створка не закрылась.

Стоило ей переступить порог салона, как шумная суета гавани стала доноситься словно бы издалека. На стойке синела морского оттенка ваза с кораллово-красными розами. За стойкой устраивалась впустившая Эстер женщина. На белых стенах — десятки сертификатов. Фотографии. Розовая неоновая надпись по-английски; слова, поразившие Эстер. У стены — стеллаж с расставленными по цвету пигментами для тату. Все свободное место у окон занимали растения в кадках, отчего свет казался зеленоватым. Гигантская монстера распластала листья по потолку, и Эстер, глядевшей вверх, казалось, что она под водой и созерцает колышущиеся листья кувшинок.

— Я могу вам помочь? — спросила женщина за стойкой, глядя на Эстер из-под блестящей черной челки. Волосы перехватывал шарф цвета ночного неба, и такого же цвета были глаза незнакомки. В перемычке носа у нее поблескивала маленькая золотая сережка, в ушах висели двойные золотые кольца, которые при каждом движении тихо позвякивали. Искусная татуировка украшала кисти и пальцы женщины; узоры подчеркивал золотистый лак на ногтях.

Эстер кашлянула и спросила:

— Вы не Лилле Хекс?

Незнакомка покачала головой.

— Тала. — Она сняла пальто, открыв грудь и руки, украшенные черными геометрическими фигурами и символами. — Вы записаны?

За спиной у Эстер знакомо зажужжала тату-машинка. Эстер оглянулась через плечо; другая женщина склонялась над клиентом, лежащим на кушетке. Кофта его была поднята, торс обнажен.

— Я пришла не для того, чтобы сделать татуировку. — Эстер не отрывала взгляда от розовой неоновой надписи на стене.

Тала обернулась:

— Сильвия Плат.

Эстер взглянула на нее. Она не поняла сказанного, но ей отчаянно хотелось быть женщиной, которая понимает, — так же, как Тала.

— Это цитата. Сильвия Плат[75].

— Ясно. — Эстер кивнула. — Прекрасные слова.

Тала сжала красные губы в вежливой улыбке.

— Я пришла поговорить с Лилле Хекс, — пояснила Эстер.

Тала настороженно взглянула на нее:

— Вы из муниципалитета? Но ведь Лилле Хекс ясно дала понять, что без адвоката она…

— Что? Нет, я не из… муниципалитета. — Эстер замолчала, заметив за спиной у Талы нишу с множеством трафаретов. Полумесяцы, стрелы, цветы. Горы. Русалка. Вздымающаяся, вся в завитках, волна Хокусая[76]. — Сюда приходила моя сестра. — Эстер снова сосредоточилась на Тале. — Лилле Хекс делала ей татуировку, и я хотела спросить — может, у нее найдется время поговорить о моей сестре.

— А ваша сестра?..

— Аура Уайлдинг.

Тала всмотрелась в лицо Эстер и пробормотала:

— Ufattelight[77].

— Как? — Эстер нахмурилась.

— Вы, наверное, Старри. Та самая, ради которой Аура и делала татуировки.

Эстер задохнулась.

— В каком смысле?!

— Исключительно в хорошем, — торопливо заверила Тала, неверно истолковав восклицание Эстер. — Мы все ее любили, а ей нравилась Лилле Хекс. Аура часто заходила поболтать. И рассказывала в основном о своей младшей сестре. Рассказывая про вас и себя или собираясь сделать очередную татуировку, она все говорила что-то вроде… подними меч?

«Сестры Тюленья Шкура и Лебяжий пух! Шела и Ала! Взмахните мечом, возвысьте голос!» Эстер проглотила рвавшиеся из нее слова.

— Каждый раз? — Эстер так старалась сохранить самообладание, что у нее задергалась щека. — Она сделала не одну татуировку?

Тала подумала, прежде чем ответить.

— А вы не спрашивали у сестры?

Эстер ответила не сразу — не хотелось, чтобы голос дрожал.

— Аура умерла больше года назад. Я пытаюсь ради родителей, ради нашей семьи выяснить, что с ней произошло, почему мы ее потеряли. Мы не знаем, как она умерла. — Эстер поторопилась ответить на незаданный вопрос Талы. — Предполагается, что она утонула. В последний раз ее видели на берегу моря, в нашем родном городе. На берегу нашли ее вещи — одежду, обувь. Кажется, она вам нравилась, и тут я явилась сказать, что она умерла. Простите.

— Боже мой. — Тала побледнела. — Мои соболезнования.

Эстер отвернулась; ей не хотелось видеть в глазах Талы ни слез, ни потрясения. Не хотелось случайно увидеть того мимолетного выражения на лице Талы, к которому она уже привыкла: люди, заглядывая в бездну ее горя, с тихим облегчением понимают, что это горе — не их горе.

Выждав несколько минут, Эстер снова повернулась к Тале:

— Что вы имели в виду, когда говорили, что Аура делала татуировки ради меня?

— А… — Лицо Талы смягчилось. — Аура… — Она начала снова: — У вас есть татуировки?

Эстер покачала головой:

— У нас мама татуировщица, мы выросли на пороге ее студии.

— Верно, Аура же говорила. — Тала оперлась на стойку и понизила голос: — Аура была одной из нас, понимаете? Татуировки для нее были полны смыслов. Она называла их заклинаниями, начертанными на коже, ожившими историями.

Геометрические фигуры на руках Талы завораживали, переливались, как оптическая иллюзия.

— А как Аура говорила о вас, когда ей делали татуировки… — Улыбка Талы сменилась серьезностью: она вернулась к прежней теме. — И она умолчала про них?

У Эстер перехватило горло.

— Я остановилась у одной нашей родственницы, Абелоны. Она сказала мне, что Лилле Хекс делала татуировки и ей самой, и Ауре. Поэтому я и пришла сюда. Вот бы Лилле Хекс уделила мне хоть несколько минут. Рассказала хоть что-нибудь об Ауре или ее татуировках.

— Понимаю. — Тала тепло взглянула на Эстер, не возражая против перемены темы. — Но на этой неделе ее не будет. У нас возникли некоторые разногласия с арендодателем. Это место — лицо местной истории и культуры, а он хочет превратить его в ресторанную кухню. — Тала полистала ежедневник, лежавший на стойке. — Лилле Хекс вернется через две недели. Хотите, я вас запишу? Она будет вас ждать.

Эстер кивнула. От разочарования она словно онемела. Две недели ожидания казались вечностью.

— Я передам Лилле Хекс, — сказала Тала, записав телефон Эстер. — Она с удовольствием с вами поговорит. Как и я.

— Спасибо. — Эстер слабо улыбнулась. — Я тоже буду рада ее видеть.

— Я могу вам еще чем-нибудь помочь?

Эстер поразмыслила.

— Можете. — И она объяснила Тале, что ей нужно.

У Талы заблестели глаза, и она потянулась за бумагой и ручкой. Написав кое-что, она протянула листок Эстер.

— Эти два места никогда меня не подводили. — Тала улыбнулась. — Удачи.

Взяв листок, Эстер сказала «спасибо» и повернулась, чтобы выйти.

— Постойте, — окликнула Тала. — А как вас зовут? Аура всегда называла вас Старри.

— Эстер, — ответила Эстер. — Меня зовут Эстер Уайлдинг.

— Pas på dig selv, — проговорила Тала. — Берегите себя, Эстер Уайлдинг.

Эстер шла по рынку, тупо таращась на цветы; ряды уходили в бесконечность. Расслабленно помахивая пустой корзиной, она обдумывала свой разговор с Талой. Наконец Эстер остановилась перед ведром цветов с тугими розовыми бутонами и уставилась на них пустым взглядом. Из дома Абелоны она уходила в надежде, что сегодня ей удастся больше, чем вчера, и она действительно отыскала и Лиден Гунвер, и салон «Стьерне»; ей хотелось думать, что день вышел хорошим. Но разговор с Талой, реальность всего того, чего она не знала об Ауре, накрыли ее с головой, как незамеченная вовремя волна, и заставили понять, насколько не к месту, насколько потерянной она оказалась в потоке всего, что оставила за собой Аура.

Какая-то женщина подошла к тому же ведру и потянулась за букетом розовых цветов. Ровесница Абелоны, вся в черном. Красная помада, массивные серебряные украшения. Женщина что-то произнесла, обращаясь к Эстер.

— Простите, я не говорю по-датски. — Эстер виновато пожала плечами и пошла было прочь.

— Я хочу сказать, — незнакомка тут же перешла на английский, — какое чудо — сезон пионов. — Она улыбнулась и взяла букет.

Эстер смотрела, как она уходит. Снова перевела взгляд на тугие розовые головки.

— Так это пионы!

На полках возле кассы Эстер отыскала зеленую стеклянную вазу и положила ее в корзину, к пионам. Нажала на кнопку, и экран телефона осветился. Заказ, который она оставила в индийском ресторане по дороге на цветочный рынок, был готов.

Эстер попросила Талу подсказать, где продают цветы и еду, красивые и душистые — такие, чтобы при помощи того и другого можно было заслужить прощение. И рекомендованные Талой цветочный рынок и ресторан не подвели. Но настоящее испытание ждало Эстер впереди.

Отперев замок, Эстер поставила пакеты в коридор и закрыла за собой дверь.

— Эстер? — Голос Абелоны пролетел ей навстречу через весь дом.

— Я, — откликнулась Эстер.

Распашные двери в конце коридора что-то удерживало, они были открыты. Эстер внесла пакеты в гостиную. Три низко висящих плафона сияли, как три восходящие луны. В камине трещали поленья. На бледной стене светилась картина с лебедями: черный и белый тянулись к разделявшей их горизонтальной линии, отражая друг друга.

— Я здесь, — крикнула Абелона из кухни.

Эстер пошла на голос.

— Привет. — Ставя пакеты на разделочный стол, она вдруг застеснялась.

— Привет. — Абелона сидела за обеденным столиком в углу у открытого окна и курила трубку. Пучок седых волос на этот раз удерживали на макушке палочки для еды.

— Это тебе. — Эстер вытащила из пакета букет пионов. — И это тоже. — Она достала вазу, завернутую в тонкую бумагу. И вазу, и цветы она вручила Абелоне; та поставила вазу на стол, положила рядом цветы и бесстрастно взглянула на Эстер.

— Я, м-м, хочу попросить прощения за то, что вчера не явилась на ужин. — Эстер теребила замочек молнии на куртке. — Я понимаю, сколько хлопот тебе доставила своим приездом. И… — она поискала нужные слова, — еще я хочу попросить прощения за разбитую вазу. Я… все испортила. Прости, пожалуйста.

Выражение лица Абелоны чуть заметно смягчилось. Она отложила трубку и встала. Взяла вазу, пионы и подошла к раковине.

— Спасибо.

— Еще я заказала для нас ужин. Как обещала в записке. По рекомендации местной жительницы. Надеюсь, тебе нравится индийская кухня?

Абелона открыла шкафчик, полный посуды, и знаком попросила Эстер достать тарелки.

— Нравится, — ответила она.

Фрейя Уайлдинг опустила иглу на пластинку и, закрыв глаза, стала слушать потрескивание. Трепет предвкушения, ожидание голоса Стиви. Tango in the Night. Ударные. Big Love.

Пламя шести свечей замерцало, отразившись в стекле. Фрейя бросила взгляд в окно, на крошечные язычки на фоне ночи. Поднялась убывающая луна — спелая, золотистая. На северном небе, там, где сейчас Эстер, она просто жидкое световое пятно, бледный мазок на полуденной синеве.

Фрейя зажгла седьмую свечу, встряхнула коробок и протянула руки к огонькам. На одном запястье прочертить чернилами, на другом — морской водой. Дожидаясь, когда и то и другое высохнет, Фрейя мерила студию шагами.

В Ракушке царила темнота; когда она выскользнула из кровати, Джек не пошевелился. Накануне вечером он задержался на пробежке дольше обычного, и Фрейя поняла: что-то случилось. Вернулся Джек таким же напряженным, каким уходил.

— Как пробежался? — спросила Фрейя.

— Отлично. — Джек хмурился. — Бегать лучше всего по вечерам. — Невысказанные слова забивались по углам, в щели стен. Как-то вечером, спустя несколько недель после исчезновения Ауры, Фрейя отправилась с мужем на такую позднюю пробежку. И смотрела, как он бегает вдоль линии воды — сначала в одну сторону, потом обратно, как мучительно повторяет один и тот же путь, словно беспокойная собака вдоль забора. Все ищет, ищет.

Когда Фрейя готовилась к серьезному разговору с мужем, ей в голову пришел именно этот образ — Джек на берегу. Вручая мужу стакан воды, она смотрела ему прямо в глаза.

— Что ты от меня утаиваешь?

В последние несколько дней Джек держался до странности тихо, лицо осунулось от тревожности. Пробежки с каждым вечером становились все дольше; Фрейя с трудом удерживалась от комментариев. Таковы были условия их молчаливого договора. Она оставляет ему его вечера: для пробежек, он ей — ее прозрачные утра: для погружения в море.

— Джек, в чем дело?

Избегая ее взгляда, Джек взял стакан.

— Эстер уехала, — слабо, устало проговорил он. — Улетела в Копенгаген. К Абелоне. Прости меня, Фрей. Она поставила единственное условие: чтобы я ничего тебе не говорил.

Они засиделись допоздна; Фрейя хотела знать все до мелочей об отъезде Эстер. Наконец глаза у Джека начали слипаться. Когда супруги легли, Джек уснул, едва коснулся головой подушки. Зато Фрейя ворочалась с боку на бок, пока простыня не съехала, а одеяло не свернулось жгутом. Она вся пылала от волнения. Бессонница, дикий зверь, настигла ее, вцепляясь в волосы. «Она поставила единственное условие: чтобы я ничего тебе не говорил». От чувства вины сердце заколотилось, застучало в висках. Фрейю мучило воспоминание о последней ссоре с Эстер; она тогда промолчала, а ведь могла бы рассказать, что случилось с Аурой. У нее ведь была возможность — там, тогда — все рассказать. Но Фрейя промолчала. Правильно она поступила? Или неправильно? По отношению к дочери? К которой из дочерей? Вопросы в голове кружились дурным хороводом.

Фрейя села. Каждый вдох отзывался болью.

Она вышла из дома. Прохладный ночной воздух принес желанное облегчение. Фрейя отперла, а потом заперла за собой дверь студии и шумно выдохнула. Ей дышалось свободно в двух местах: в спокойной зеленой долине моря и в святая святых ее студии.

Запела электрогитара. Seven Wonders группы Fleetwood Mac. Фрейя встала перед зажженными свечами.

— Старухи Лутрувиты, славлю вас. — Она сцепила руки в замок, взявшись за запястья. — Йоханна. Гулль. Бабушка. Мама. — Фрейя помолчала. — Мое ластоногое дитя. Аурора Сэль. — Голос Фрейи дрогнул. — Славлю вас, женщины моего рода. И сегодня прошу у вас смелости. — Она сквозь пламя смотрела на дверь студии.

Аура постучалась к ней через пару недель после того дня, когда к тротуару причалило такси, вернувшее им старшую дочь, которой не было дома почти три года. В первый раз Аура постучалась так тихо, что Фрейя не обратила на стук внимания: ей показалось, будто это птица стучит клювом в окно, или, возможно, сама студия поскрипывает под ветром. Во второй раз Аура постучалась громче, и Фрейя открыла дверь. На пороге стояла дочь; на бледном лице — отсутствующее выражение. Как мало Фрейя знала в тот день, как мало понимала. «Моя дочь, моя неистовая волна, исчезает у меня на глазах». Ей захотелось подойти к себе самой и хорошенько встряхнуть, образумить. «Сделай же что-нибудь. Не медли».

Аура прижимала к груди свой дневник с Ши-Ра на обложке. В студии у Фрейи крутилась Tango in the Night. Когда зазвучали первые такты Everywhere, губы Ауры тронула легкая, как намек, улыбка.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила Фрейя.

— У тебя сегодня есть клиенты? — Аура ушла от ответа.

Фрейя покачала головой.

— Ты поможешь мне, мама? — Глаза дочери помрачнели, наполнились слезами.

Пока Фрейя делала трафарет по картинке, которую показала ей Аура, картинке из дневника, в голове у нее звучал совет Джека: «Очень важно, чтобы мы ее не торопили. Пусть говорит, когда будет готова». Фрейя покачала головой: «Да к черту». Закончив с трафаретом, она вернула дневник Ауре.

— Ты это писала в средней школе? Когда у тебя была фаза увлечения восьмидесятыми? — Фрейя решила подтолкнуть дочь.

Аура кивнула:

— Я вела его в пятнадцать лет. До той самой ночи.

Ее прямота была как удар под дых. Фрейя повернулась к дочери спиной, выстраивая в рядок пигменты и готовя тату-машинку.

— Я взяла его с собой, чтобы не оставлять эту часть своей жизни в прошлом. Чтобы ни в коем случае не забыть, ради кого я там, кому хочу помочь.

— Расскажи мне про эту татуировку, — мягко, тихо попросила Фрейя, взглянув на Ауру через плечо.

— Я хотела сделать в Копенгагене все, но не получилось.

— Все?

— Семь строк из моего дневника.

Фрейя пыталась сложить воедино фрагменты, которые предъявляла ей Аура. Голова кружилась. Держа трафарет, Фрейя подкатила свой стул к кушетке и ласково улыбнулась Ауре, надеясь, что улыбка скроет бурю, бушевавшую у нее в душе.

Какое-то время Аура смотрела ей в глаза; потом села, перебросила волосы через плечо и расстегнула длинное платье в цветочек, обнажив торс. Легла на живот, подставила голую спину.

Аура устраивалась на кушетке с такой уверенностью и готовностью, что Фрейя мгновенно поняла: она делает татуировку не в первый раз. А потом увидела их.

Изо всех сил стараясь дышать спокойно, Фрейя читала татуировки. Слова начинались на уровне затылка и спускались по хребту — прекрасные слова, черные чернила, почерк Ауры.

Фрейя рукой в перчатке провела по коже Ауры.

— Нравятся? — тихо спросила та.

— Великолепная работа. Они полны силы, min elskede[83].

— Они — мое Дерево шелки.

У Фрейи перехватило дыхание, когда она осознала смысл этих слов.

— Сейчас я наложу трафарет. — Она выдохнула. — Сделать эти четыре строки под первыми? С таким же расстоянием между строками?

— Да.

Фрейя подготовила бритву и стала втирать спирт и вазелин, готовя кожу Ауры под трафарет. Ее elskede. Ее любимая.

— Расскажи мне об этих словах, — осторожно попросила Фрейя. — Что это за рисунок, рядом с которым они написаны? Тот, с лебедями?

Аура молчала. Фрейя напряглась: она просит слишком многого?

— Это иллюстрация к одной скандинавской сказке, на которую я наткнулась в университете.

— К одной сказке, — сказала Фрейя, нанося линии на спину Ауры. — Я знаю эту сказку?

— Ее написала в девятнадцатом веке одна женщина. Не братья Гримм и не Андерсен. Так что, скорее всего, — нет, не знаешь.

— Хорошо. — Фрейя старалась говорить беззаботно. — Значит, это иллюстрации к семи сказкам — и твои собственным подписи к этим иллюстрациям?

— Иллюстрации — только три ксерокопии. Остальные четыре — это скульптуры.

— Скульптуры?

— Они для меня много значат. Есть здешние, есть те, что в Дании и в… в других местах.

Фрейя ждала, пока Аура преодолеет свое нежелание говорить, но тщетно. Разговор сошел на нет. Фрейя не пыталась его продолжить. Она сняла трафарет с кожи Ауры, проверила, чтобы новые строки располагались точно под прежними и соответствовали изгибу плеч.

— Я написала их для храбрости, — внезапно сказала Аура. — Эти семь строчек. Чтобы вернуть силу и свободу в истории, которые эти рисунки и скульптуры рассказывают о женщинах и девушках. Об их телах. Об их желаниях. И о том, как мир их наказал.

Фрейя замерла. Перечитала слова, которые въелись в кожу дочери и к которым она прибавила четвертую строку — она уже готовилась ее вытатуировать.

«Кем бы ты стала, если бы случайно не оказалась на берегу?»

При взгляде на татуировки Ауры на глаза Фрейи навернулись слезы: она все поняла. Аура писала у себя на коже собственную историю. Она больше не хотела прятаться.

— Семь историй. О семи женщинах, жизнь которых навеки изменила вода. — У Ауры дрогнул голос. — Как и мою.

Фрейя проглотила комок в горле и прошептала:

— Аура, я столько…

— Три строчки я нанесла в Копенгагене. И хочу, чтобы ты нанесла четыре оставшиеся. Тогда они будут окончены. Тогда она произойдет.

— Что — она?

Аура посмотрела на мать:

— Трансформация.

Фрейя сделала глубокий вдох и сжала ногу дочери рукой в перчатке. Перехватила тату-машинку поудобнее.

— Готова?

Аура собралась с духом. Кивнула.

Фрейя подвела иглу, чувствуя, как сокращаются мускулы под кожей дочери. Молчание заполняли жужжание тату-машинки и голос Стиви Никс.

— Почему семь? — спросила Фрейя немного погодя.

Аура оглянулась на нее и почти безмятежно улыбнулась: боль и адреналин делали свое дело.

— Семь татуировок, семь правд, сброшенные, как тюленья кожа. Они — мой постскриптум. К тому периоду моей жизни. История о том, как я искала свой путь. С того самого дня.

Игла звукоснимателя перескакивала с дорожки на дорожку, мелодия заикалась. Фрейя пришла в себя: оказывается, она задремала на кушетке. Ощущение, что Аура здесь, исчезло. Небо в окне студии начинало светлеть: крапчато-серая шкура рассвета, еще не залитая золотом.

Фрейя села. Чернила и морская вода на запястьях давно высохли. Она встала и задула свечи.

— Эстер, — прошептала она сквозь дым. В безопасности ли она сейчас? А в следующую минуту? Была ли она в безопасности прежде? За окном, окрашивая море красным, поднималось огненное солнце. — Min guldklump, — тихо проговорила Фрейя, не сводя глаз с линии горизонта.

Вот и вторая дочь покинула дом. Стала недосягаемой.

Тошнотворно знакомое чувство.

Эстер проснулась от спазмов в желудке. Поясница тоже болела. Эстер вылезла из кровати и побрела в ванную, где принялась рыться в сумочке с туалетными принадлежностями в поисках тампонов и обезболивающего. Приняла две таблетки. Надо было взять с собой грелку — хоть обычную, хоть электрическую. Эстер снова легла. Боль понемногу начинала проходить, и тут зазвонил телефон. Эстер зашарила пальцем по экрану. Когда она сообразила, что случайно приняла звонок, было уже поздно.

— Эстер?

— Здравствуйте. — Плохо соображая, Эстер отбросила одеяло, вгляделась в экран и тихо выругалась: она ответила на видеозвонок. — Эрин? — Эстер постаралась, чтобы голос прозвучал не слишком удивленно.

— Прости, что разбудила. У нас полдень.

— Полдень? — тупо переспросила Эстер. Потом сознание прояснилось, и она села. — Значит, ты все знаешь.

— Знаю.

— Тебе папа сказал, что я здесь?

— Фрейя.

— И мама знает? — Эстер заговорила громче.

— А ты что думала? Что ты соберешься на другой конец света, а отца просто попросишь не говорить маме? — Голос тетки был решительным, но добрым. — Я бы тоже хотела знать, что ты улетаешь, знать в тот день, когда возила тебя в мастерскую за пикапом.

Эстер промолчала, избегая смотреть на экран, где была Эрин.

— Но, — продолжала та, — могу понять, почему ты решила не распространяться о своем решении.

Эстер колупнула кожу возле ногтя и не сумела удержаться от вопроса:

— И что мама сказала?

— Тебе не кажется, что об этом лучше поговорить с ней?

Эстер снова промолчала. Эрин налила себе чаю и перешла в гостиную.

— Так как ты там? Чем сегодня займешься?

— Черт! — Эстер все вспомнила. — Я же в половине второго обедаю с Абелоной.

— Тогда беги.

— Нет. — Эстер сама удивилась своему ответу. — Мы еще успеем немного поговорить.

Эрин отпила из чашки.

— Как прошли первые две недели?

Эстер подумала о мягком свете зеленых настольных ламп, о теплом запахе деревянных полированных столешниц и тишине, которые она так полюбила в «Черном алмазе» — современном здании копенгагенской Королевской библиотеки[84], выстроенном у самой воды.

— Ну… нормально… Хорошо прошли. Не знаю, чего я ожидала. Я думала, все будет так…

— Просто? — Эрин смотрела на нее куда мягче.

— Может быть. Вроде как — стоит мне приехать сюда, и все получится само. Наверное, только меня и удивляет, что все вышло совсем не так.

— Ну-ну, будь к себе помягче.

Эстер села, откинувшись на подушки.

— Я здесь чувствую себя очень странно. Хуже, чем дома. Эрин, она здесь везде. Везде. И нигде. Это… странно. По-настоящему странно. Мне кажется, я еще думала: вот приеду — и…

— И…

— Ужасно глупо, — прошептала Эстер.

— Вовсе нет, — прошептала в ответ Эрин. — Ты думала, что приедешь и каким-то чудом ее найдешь? Что она окажется в Копенгагене?

Эстер прикусила губу.

— Я высматриваю ее в толпе. Я сплю в кровати, в которой спала она. Живу в доме, в котором жила она. Но мне почему-то кажется, что призрак здесь — я. Это нормально?

— Конечно.

— Все, что я здесь делаю, она тоже делала, когда жила здесь. Я понимаю, что в этом весь смысл: чтобы понять, что с ней случилось, я должна выяснить, как она здесь жила. А я с ума от этого схожу.

— Могу себе представить, как странно ты себя чувствуешь: с одной стороны, ты все делаешь в первый раз — покидаешь родительский дом, отправляешься за океан, знакомишься с Абелоной, исследуешь Копенгаген; а с другой — осознаешь, что в каком-то смысле ты ничего не делаешь впервые. Все твои первые разы она сделала за тебя.

— Да!

— Это сложное чувство, малыш. Сложное и очень важное. Квинтэссенция опыта всех, у кого есть сестра или брат.

— И у тебя был такой опыт? С мамой?

Эрин фыркнула:

— А как же. Но я побывала на обоих концах диапазона. Я мучилась и ревновала, если Фрейя успевала меня в чем-то опередить, я мучилась и ревновала, если Фрейя поступала мне наперекор, и я мучилась и ревновала, если она делала что-нибудь без меня. Одержать верх тут невозможно.

Эстер покачала головой, и они посидели в молчании. Наконец Эрин спросила:

— Как там Абелона?

Эстер поразмыслила.

— Она очень похожа на…

— Нас?

— Ага. Ей за шестьдесят — и у нее такая жажда жизни, несмотря на потерю, которую она пережила, и горе… Рядом с ней я чувствую…

— Воодушевление? — рискнула спросить Эрин.

— Я хотела сказать — усталость.

Эрин рассмеялась.

— Смотри, вдруг она на тебя повлияет.

— Подозреваю, что ее план в этом и состоит. — Эстер потянулась. — Ну а ты как? Может, у тебя на столе остывает очередной пирог? — И она лукаво улыбнулась тетке.

Эрин явно сдержала улыбку.

— Наверное, у меня уже не так много времени на разговор. Френки вот-вот принесет заказ из закусочной.

— Я догадывалась, — рассмеялась Эстер. — А теперь хочу сделать признание.

— И какое? — Эрин подняла брови.

— Когда я уезжала, то умыкнула у тебя рецепт расписного кекса. Сфотографировала его, пока ты была в душе.

Эрин рассмеялась, как заквохтала. От удивления Эстер тоже засмеялась.

— Я думала, ты рассердишься?

Эрин покачала головой:

— Мне кажется, старые рецепты как старые сказки. Их невозможно украсть. Они сами тебя найдут, когда ты будешь в них нуждаться. Даже если подрезать такой рецепт у собственной тетки. — Эрин вскинула бровь. — И как? Уже испекла?

Сильные руки с синими тучами и волнами обнимают ее, а она вцепилась в край стола в конторе бара в Нюхавне, где в свой первый штормовой вечер пила аквавит.

Эстер вздохнула:

— Я приехала сюда не за любовью.

— Подождет.

— Рецепт? Или любовь?

Эрин только улыбнулась.

— Клара тебе писала? Или ты ей?

— Мы переписываемся по электронной почте. Она была занята, работала, так что завтра мы с ней встречаемся в первый раз.

— Здóрово.

Эстер пожала плечами.

Эрин прищурилась, как всегда, когда чуяла ложь.

— Значит, пока ты осматривалась на местности и исследовала Копенгаген?

— Пока — да. — Эстер говорила с напускной уверенностью, но сердце у нее забилось быстрее. — Я пока в режиме ожидания, не хочу торопить события. Вроде встречи с Кларой. А еще я хочу познакомиться с одной женщиной, которая знала Ауру. С Лилле Хекс.

— Лилле Хекс? — Эрин все еще смотрела на Эстер прищурившись.

— Владелицей тату-салона. В Нюхавне. Ты же там была, да? В «Стьерне»? — У Эстер громко стучало сердце.

— Куда мы с Абелоной ходили подростками?

Эстер кивнула:

— Где Абелона сделала себе татуировку после смерти Кристины. Она говорила, что и Гулль когда-то делала татуировку именно там.

— Ого. — Эрин наконец перестала щуриться.

Отвлекающий маневр сработал. Сердце у Эстер поуспокоилось.

— Там же набивала татуировки и Аура, — продолжила она. — Не знаю, сколько раз. С ней работала Лилле Хекс. Хозяйки последние две недели не было в городе, я жду, когда она мне позвонит. Кажется, у них с Аурой были близкие отношения.

Лицо Эрин изменилось, посерьезнело.

— У тебя получается.

— Что получается?

— Ты сумела узнать о жизни Ауры такое, что мы и не узнали бы, не отправься ты в Копенгаген. Горжусь своей племянницей. — Эрин улыбнулась. — Джек и Фрейя будут несказанно благодарны.

При упоминании о родителях Эстер напряглась.

— Отец сказал, что ты давно ему не звонила и не писала, — нажала Эрин.

Эстер почувствовала, как нарастает паника.

— Эрин, — начала было она, но тетка подняла руку.

— Если ты хочешь мне что-то рассказать — расскажи им, когда будешь готова.

— Спасибо. — Эстер расслабилась.

— Ну, какие у тебя еще успехи?

У Эстер сжался желудок.

— Вообще, последние две недели я просидела в библиотеке.

— Да?

— Разбиралась с иллюстрациями, ксерокопии которых есть в дневнике Ауры.

Эрин замерла, не донеся чашку до рта.

— И?

— Я нашла ее. — Эстер изо всех сил старалась сдержать улыбку.

— Кого?

— Писательницу. Написавшую все три сказки, иллюстрации к которым Аура наклеила в свой дневник.

У Эрин подскочили брови.

— И?

С одной стороны, Эстер не хотелось никому показывать папку с копиями, которые она сделала в библиотеке для себя. Но только с одной стороны. Она потянулась за папкой, лежавшей на прикроватном столике, и достала самую верхнюю распечатку.

— Знакомься, это Хелена Нюблум[85]. — Эстер с улыбкой подержала лист так, чтобы тетке было видно.

— Рада знакомству. — Эрин наклонилась к экрану, чтобы получше рассмотреть распечатанную Эстер зернистую черно-белую фотографию женщины в викторианском платье. К темным, зачесанным назад волосам приколоты цветы. На груди необычный, абстрактной формы кулон, на платье — резная брошь. Спокойное, даже флегматичное лицо.

— Ты читала ее произведения? — спросила Эстер.

— Нет, но кое-кто из моих коллег наверняка да.

Эстер отложила ксерокопию.

— Три иллюстрации из дневника Ауры относятся к трем разным сказкам. — Эстер порылась в папке. — Одна из них — та, где обнаженный мужчина держит венок над головой девушки…

— «Агнете и Морской муж», — вставила Эрин.

— Да. Но эта иллюстрация — работа шведского художника Йона Бауэра — одна из иллюстраций к переложению легенды, которое сделала Хелена Нюблум. У Нюблум сказка называется «Агнета и Морской король». Агнета — с «а» на конце.

— Боже мой! — воскликнула Эрин. — Аура нашла письменный вариант этой легенды?

Эстер кивнула.

— Следующая ксерокопия из дневника Ауры — это тоже Бауэр и тоже одна из иллюстраций к сказке Нюблум, ее самой популярной в Скандинавии сказке «Лебединое обличье» — Svanhamnen[86].

Эрин прижала пальцы к вискам.

— Знаю. — Эстер не без удовольствия наблюдала за реакцией тетки. — Эта сказка похожа на легенды про шелки, только тут не рыбак крадет шкуру у женщины-тюленя, а старушка забирает оперение принцессы-лебедя. Принцесса оказывается в облике земной женщины, словно в ловушке. В поисках убежища она как юная нищенка приходит в замок неподалеку. Где…

— Принц? — перебила Эрин.

— Хозяин. Господин Улоф. Влюбляется в нее и предлагает ей все земные блага, лишь бы она осталась с ним. Она остается, но хочется ей лишь того, полузабытого: вернуть себе лебединое оперение, вернуться в небо, к сестрам. — Эстер припомнила картинку из дневника Ауры: женщина в роскошном наряде с тоской смотрит на лебедей в коронах, пролетающих по небу. Вспомнила она и слова Ауры: «Шкура четвертая. Переход. Кем бы ты стала, если бы случайно не оказалась на берегу?»

— И она вернула себе оперение?

— Да. — У Эстер заколотилось сердце. — Она взмыла в родные небеса и не оглянулась.

— Хелена все поняла правильно, — заметила Эрин.

— Да. Поразительная для своего времени писательница. Думаю, этим она Ауре и понравилась. Вот что я нашла в комментариях. — Эстер взяла другой лист и стала читать: — «Хелена Нюблум — представительница скандинавской литературы той эпохи, когда писательницы начали восставать против угнетения и неравенства, зашифровывая феминистские послания в нарративы своих произведений».

Эрин тихо присвистнула.

— Писательницы всех стран мира веками делали именно это: прятались за своими произведениями, чтобы те попали в руки читателям. Вспомни сестер Бронте, которые скрывались за мужскими псевдонимами, потому что только так их романы могли увидеть свет.

Эстер с энтузиазмом закивала и подняла палец в знак того, что собирается читать дальше.

— «Хелена Нюблум прибегала к уже устоявшимся метафорам или к пересказу хорошо известных народных легенд, чтобы развенчать нормы общественной жизни. Чтобы дать выход гневу, протесту, чтобы заговорить во всеуслышание. В конце концов, это же „просто“ литература».

Эстер взглянула на экран телефона, на Эрин. Глаза тетки ликующе сияли.

— Наша Хелена была бунтаркой, — заметила Эрин.

— Если ее произведения — образец подрывной деятельности, то я не понимаю, как их вообще печатали. Ведь в девятнадцатом веке издательский мир был закрытым мужским клубом. Никто бы такого не потерпел, да? — спросила Эстер.

— Вероятно, она это отлично понимала. Может быть, не все ее сказки содержат зашифрованные послания. Многие могли повествовать о знакомом. Девушка встречает юношу. Юноша спасает девушку. Потом они живут долго и счастливо. Но среди подобных сказок были и истории вроде найденных тобой. Найденных Аурой. Любимых Аурой. — Эрин пораженно всплеснула руками. — Тебе попадались английские переводы?

— Только про Агнету и про Принцессу-лебедь. Могу отсканировать и выслать тебе по электронной почте.

— Поразительно. А третья сказка? — спросила Эрин.

— Ее я еще не нашла. Но продолжаю искать.

— Здорово. Дай мне знать… — Эрин прервал стук в дверь, и она крикнула Френки, чтобы заходил. — Старри, звони, не пропадай надолго. Ладно?

Эстер торопливо попрощалась с теткой и отключилась. Телефон она бросила на кровать, и ей тут же расхотелось действовать. Эстер легла, прикрыв глаза локтем. Сердцу тяжело было биться под грузом всего, что Эстер утаила от тетки или о чем откровенно солгала: первые две недели вышли малопродуктивными не потому, что она ждала, когда осколки жизни Ауры сами сложатся перед ней в законченную картину. Эстер просто тянула время.

Встречу с Кларой она откладывала до тех пор, пока не начала испытывать неловкость. Они действительно встретятся завтра, тут она сказала правду. Зато Лилле Хекс звонила Эстер с того самого дня, как та побывала в «Стьерне». Эстер переключала звонки на голосовую почту. Ее эсэмэски Джеку были умышленно туманными: Эстер не хотелось отвечать на отцовские вопросы.

По правде говоря, последние две недели она провела в библиотеке, где рылась в книгах. Но библиотека же стала для нее убежищем, местом, в котором зарождающееся у Эстер чувство равновесия могло окрепнуть. Чувство это было настолько непрочным, что Эстер боялась всего, что может толкнуть ее назад, в подводное течение горя и привычных «обезболивающих». К тому же библиотека давала Эстер возможность уйти из дома и не показывать дневник Ауры Абелоне, которая, кажется, все отчетливее понимала причины ее прокрастинации.

В последние несколько дней Абелона оставляла под фиолетовой дверью записки. Последнюю Эстер обнаружила вчера вечером, поздно вернувшись из Нюхавна.

Эстер потянулась к телефону уточнить время и пулей вылетела из кровати, одной рукой натягивая джинсы, а другой набирая ответ Абелоне:

Эстер стремительно прошагала по дорожке вдоль озера, поглядывая на скользивших по спокойной глади лебедей. Перешла Фреденс-Бро — мост Мира — и повернула на Эстер-Фаримагсгаде, спеша на встречу с Абелоной.

С Кларой и Лилле Хекс Эстер могла разыгрывать вежливость; с Абелоной было иначе. Отношения, которые установились между ними после вечера, проведенного за разговором о Хильме аф Клинт и чашкой «Русского каравана», были первыми после исчезновения Ауры отношениями, которые Эстер воспринимала как настоящие. Записка, подсунутая под фиолетовую дверь, была справедливой: Эстер действительно избегала Абелону. Но Абелона тут была ни при чем. Эстер просто не могла ей лгать. Не могла выслушивать прямые вопросы о жизни Ауры и о ее собственной жизни в Копенгагене; ни на те ни на другие она не смогла бы дать ответа. Но еще больше, чем перспектива встретиться с Абелоной лицом к лицу, Эстер пугала перспектива ее разочаровать. Пробежав мимо пекарни «Лаурлаур», Эстер остановилась, вернулась и подошла к витрине.

— Здравствуйте. Две drømmekage snegl. — Она указала на припорошенные корицей булочки, блестящие от сахара. Улыбнулась. Улитки мечты — то, что надо к кофе. — Tak. — Эстер расплатилась и сунула бумажный пакет в сумку. Перешла дорогу, уворачиваясь от велосипедистов, и заторопилась дальше.

Впереди, на фоне акварельного полуденного неба, показалась башня шероховатого красно-желтого кирпича — Рундеторн. Эстер сверилась с картой, нарисованной Абелоной, и стала высматривать на улице тележку с кофе. Сначала она заметила белые волосы, собранные в неподражаемую прическу на макушке. Подойдя ближе, Эстер улыбнулась: на этот раз Абелона применила в качестве шпильки и заколок мастихин и несколько канцелярских зажимов. Абелона, держа в руках два бумажных стаканчика с кофе, стояла спиной к Эстер: она с кем-то разговаривала.

— Абелона, — позвала Эстер.

Та с улыбкой обернулась:

— Эстер! Твой кофе почти остыл.

— Понимаю. Извини. Припозднилась из-за видеозвонка из дома. Тетя Эрин. — Эстер достала из сумки сверток с булочками и беззаботно сказала: — Я купила нам улиток мечты.

— Tak. — Абелона протянула ей стаканчик. — Но мне уже пора. — И отступила, вовлекая в разговор третьего человека — женщину, с которой она болтала, дожидаясь Эстер. — Знакомься. Это Лилле Хекс.

Длинные седые волосы Лилле Хекс волнами ниспадали до локтей, глаза были зелеными, как лагуны Солт-Бей. По линии декольте вытатуированы черная линия горизонта, розовое зарево рассвета и, будто подсвеченные сзади, бесчисленные черные птички, силуэты которых складывались в одну большую птицу в полете.

Эстер не могла отвести взгляд от рисунка.

— Здравствуйте, Эстер Уайлдинг. — Лилле Хекс тоже рассматривала ее. — Я пыталась дозвониться до вас две недели, с того дня, как вы приходили в мой салон.

— Тала сказала Лилле Хекс, что ты живешь у меня, поэтому, не дозвонившись тебе, она связалась со мной. Мы решили выпить кофе, и я подумала — почему бы нам не собраться всем вместе, — улыбнулась Абелона.

Эстер улыбнулась в ответ. От стыда ее чуть не передернуло.

— Мне пора возвращаться на работу, так что оставляю вас наедине друг с другом и с улитками мечты, — объявила Абелона. — Эстер, увидимся дома вечером?

Эстер кивнула.

— Fantastisk. — Абелона подмигнула Эстер, расцеловала Лилле Хекс в обе щеки и ушла.

Эстер смотрела на небо, на улицу, на прохожих, на стаканчик с кофе, на собственные ботинки — на что угодно, лишь бы не на Лилле Хекс.

— Простите, что я вам не перезвонила. — Молчание между ними ширилось, и Эстер вдруг подумала, что Аура наверняка не заставляла женщин вроде Лилле Хекс ждать.

— Ну что же. — Лилле Хекс наконец нарушила тишину, и Эстер напряглась. — Абелона рассказывала мне, что вы увлекаетесь звездами.

— Э-э-э… да. — Эстер непонимающе взглянула на нее.

— Ja. Ну вот. Я подумала, что встретиться здесь, возле Рундеторна, — неплохая идея. Еще она называется Сказочная башня. — Лилле Хекс взмахнула рукой, указывая на башню напротив. — Там планетарий и обсерватория. А еще — одна из лучших смотровых площадок. К тому же там продают отличное мороженое. Если двое незнакомых людей решили встретиться в жаркий день, то места лучше не найти, верно?

Эстер застенчиво, благодарно улыбнулась.

— Прекрасно.

Когда Эстер следом за Лилле Хекс переходила дорогу и шла к башне, ей отчаянно хотелось разделить эту минуту с Аурой. Пожать руку, заглянуть в глаза. Сказать: «Ты разыскала этих женщин, Аура, и мне кажется, я понимаю, почему ты их полюбила».

Они устроились на скамейке на верхнем этаже Рундеторна, в тени обсерватории посреди смотровой площадки. В руках стаканчики с кофе, на бумажном пакете из пекарни — сладкие крошки, оставшиеся от «снеглов». Люди прогуливались по смотровой площадке: пары держались за руки, кто-то фотографировал, кто-то указывал вдаль, кто просто лизал мороженое, купленное в киоске. В небе с криками кружили чайки.

Поднимаясь на вершину Рундеторна, Лилле Хекс удалось подбодрить Эстер своими дружелюбием и разговорами. Она рассказала, что широкий спиральный пандус в центре башни устроен по приказу короля[88] в XVII веке: его величество пожелал подниматься в обсерваторию, прямо к звездам, верхом на коне.

— Мания величия в чистом виде, — фыркнула Эстер.

Лилле Хекс улыбнулась: Эстер все поняла правильно. Напряжение немного отпустило Эстер.

— Я всегда говорила Тале: король позволял себе подниматься к звездам на коне, а ты чем хуже? — продолжила Лилле Хекс. — И когда мы приходили сюда, Тала брала с собой лошадку на палочке и скакала наверх с воплями: «К звездам!»

Эстер улыбнулась. Уверенная в себе женщина из салона «Стьерне» мало походила на девочку, которую описывала Лилле Хекс.

— В честь нее я и назвала Талу. В честь тагальской богини утренних и вечерних звезд. Салон в Нюхавне я тоже купила в ее честь.

— Из-за названия? — спросила Эстер. — Тату-салон «Стьерне»?

— «Звезда», — перевела Лилле Хекс.

— Какой богини, извините?

— Тагальской. Это Филиппины. Много лет назад я встретила отца Талы на берегу под небом, звезд на котором было больше, чем мне случалось видеть в жизни. Именно женщины его рода разожгли во мне страсть к татуировке. И тем, что их собственные татуировки были историями, исполненными традиционными символами, и тем, что иные из них сами наносили татуировки. Теперь Тала сама мастерица, она очень увлекается тагальской культурой.

Эстер вспомнила, какую силу и грацию излучала Тала во время их разговора. Как завораживали татуировки на ее груди и руках. Вспомнила красную помаду, золотистые ногти, пирсинг в носу. Ее независимость; слова Абелоны о том, что Тала пытается найти собственный путь в искусстве татуировки. Эстер покосилась на Лилле Хекс. Интересно, какое детство выпадет дочери, у которой такая мать? Лилле Хекс, казалось, точно знала, чего хочет, ее уверенность в себе была такой притягательной! Глаза у Эстер налились слезами: она вдруг поняла, что энергией и обаянием Лилле Хекс напоминает ей мать.

Они заглянули в просторный, ярко освещенный Библиохолл, где туристы осматривали выставленные в витринах предметы искусства. На полках выстроились сувениры, связанные с Андерсеном.

— Здесь двести лет размещалась университетская библиотека, но потом фондам перестало хватать места. Всем этим словам, написанным мужчинами. Словам, запертым в королевской башне. — Лилле Хекс смотрела, как какая-то пара несет на кассу сувенир с андерсеновской полки. — Он приходил в этот зал, тогда еще библиотеку, за вдохновением, а потом писал. Поневоле задумаешься.

— О чем?

— О том, сколько королевских залов можно наполнить нерассказанными, ненаписанными женскими историями. — Лилле Хекс презрительно махнула рукой. — С татуировками здесь, в Нюхавне, поначалу было то же самое. Художниками были мужчины; женские тела служили холстами.

Эстер припомнила черно-белые фотографии на стенах «Стьерне». Женщины в татуировках улыбаются в объектив фотоаппарата, мужчины сидят — в руках тату-машинка, из полуоткрытых губ свисает сигарета.

Они продолжили подниматься по спиральному пандусу. На верхнем этаже Эстер и Лилле Хекс постояли перед сине-золотым планетником, который висел на стене и показывал текущее расположение планет. Экскурсовод рядом объяснял кучке туристов:

— История планетника Круглой башни начинается в Париже, где датский астроном Оле Рёмер совершил революционное открытие, определив скорость света…

Эстер сжала в кармане брелок Джека и провела пальцем по цифрам, выгравированным на серебре. «Свет иных звезд, которые ты увидишь в Дании, начал свой путь, еще когда Аура была с нами».

— Ну что, наверх? — предложила Лилле Хекс.

Эстер следом за ней поднялась по короткой лестнице на смотровую площадку под голубым бархатом безбрежного неба.

Они доели булочки, допили кофе — и сидели в безмятежном молчании. Лилле Хекс нежилась под солнечными лучами; она явно никуда не спешила. Аура незримо сидела между ними.

После некоторого молчания Лилле Хекс повернулась к Эстер:

— Итак…

— Это мурмурация[89], да? — перебила Эстер. — Вот эти птицы? — И она указала на татуировку Лилле Хекс. Ладони вспотели. Эстер хотелось говорить только об Ауре, и только об Ауре она не могла говорить.

— Да. — Лилле Хекс положила руку на грудь. — Скворцы. Знаешь про них?

— Не очень.

— Ja. Я тоже не много знала о них, пока не увидела Sort Sol своими глазами.

— Что-то?

— Черное Солнце, — объяснила Лилле Хекс. — Такое бывает здесь весной и осенью, когда тысячи скворцов, прилетая на лето и улетая на зиму, останавливаются отдохнуть на болотах на западном побережье. Птиц так много, что когда они снижаются, то заслоняют солнце.

Эстер попыталась представить себе это поразительное зрелище.

— Значит, вы увидели Черное Солнце — и решили сделать татуировку?

— Nej. Я решила сделать татуировку после того, как прочитала, что мурмурация — это ответ на угрозу, защита от хищников. Стая превращается в единое тело, она движется как одно существо — и так защищается. Я растила Талу в одиночку, в одиночку купила «Стьерне», но не преуспела бы ни как мать, ни как мастер татуажа, если бы не умела принимать помощь. В молодости я не слишком умела о ней просить. Я даже мысли такой не допускала.

Волоски на руках Эстер встали дыбом.

— Мои скворцы, — Лилле Хекс погладила татуировку, — напоминают мне о том, чего у меня не было бы, если бы я не обращалась к миру. Чтобы получить то, чего мне хотелось больше всего в жизни, мне надлежало набраться храбрости и попросить о помощи.

Эстер приняла слова Лилле Хекс, как иссохшая земля принимает воду. Поток лиц, всех тех людей, которые пытались помочь ей, но которых она оттолкнула. Том, Нин, Джек, Абелона. Даже — может быть — Аура?

— Вы делали татуировку моей сестре. — Эстер приободрилась. — Ауре. — Выговорив наконец имя сестры, она испытала облегчение.

— Да. Хочешь узнать про ее татуировки?

Эстер кивнула:

— У нее их было семь. Абелона сказала, что татуировки делали вы.

— Верно. Я собиралась сделать все, но сделала только три.

— Почему?

— После третьей татуировки Аура не вернулась. В те дни она была счастлива, я никогда не видела ее такой счастливой. Она как будто влюбилась.

Третья татуировка. «Может быть, она выбрала глубину. Может быть, она свободна». Эстер вспомнила фотографию Ауры с тем молодым человеком, перед Лиден Гунвер, и сердце забилось быстрее.

— А она не говорила, что влюбилась?

Лилле Хекс вздохнула:

— Я спрашивала, не встретила ли она кого-нибудь, но Аура отмолчалась. Уходя, она сказала, что мы скоро увидимся. Но новой встречи не произошло. Может быть, она передумала, а может быть, выбрала другого мастера — я не знала. И не знала, что с ней произошло. Не знала, пока ты две недели назад не появилась в моей студии и Тала не сказала, что ты ищешь меня. — Лилле Хекс прижала руку к сердцу. — Все еще не могу поверить. Соболезную тебе, Эстер, это ужасная потеря.

Эстер опустила взгляд.

— Тала упомянула, что вы с Аурой были очень близки. Она не говорила вам, что для нее значат эти татуировки?

Лилле Хекс покачала головой:

— Мы были близки, Аура много говорила со мной о татуировках. Но часть своей души она никому не показывала. Закрытая комната.

— Абелона говорила что-то подобное.

— Ja. У многих моих клиенток в жизни произошло нечто такое, что заставило их прийти ко мне: татуировки для них — это способ вернуть себе свое тело, свою историю, независимость. Но даже если между нами возникают близкие отношения, я не всегда знаю, какой смысл они вкладывают в эти изображения. Если мне не говорят — я не спрашиваю. Аура не говорила.

Эстер рвала салфетку на мелкие клочья.

— То есть татуировки Ауры были ее способом вернуть себе свое тело? Свою историю?

— Не знаю, Эстер. Не знаю, — мягко проговорила Лилле Хекс.

Эстер была в замешательстве.

— Вы не помните, когда вы с ней познакомились?

Лилле Хекс нахмурилась:

— Можно попросить Талу проверить записи, но, мне кажется, Аура прожила здесь около полугода. Насколько я помню, она училась на первом курсе университета. В первый раз она пришла в нашу студию, по ее словам, чтобы кое-что выяснить. Я к этому привыкла. Люди желают взять у меня интервью, потому что мы один из старейших тату-салонов Европы. Но Аура задавала очень интересные вопросы, меня привлекало, что она человек с сильным характером.

Глаза Эстер налились слезами. От восторга. От горя.

— Ты хорошо себя чувствуешь? — спросила Лилле Хекс, но Эстер жестом попросила ее продолжать.

— Аура говорила, что надеется когда-нибудь превратить слова, которые она вытатуировала на себе, в книгу.

— Книгу? — Эстер покрылась гусиной кожей.

— Ja. Те семь строк — результат ее университетских штудий. Аура хотела написать книгу. Сказку о женщинах и воде.

— Аура хотела написать книгу. Вот это да. — По щекам Эстер катились слезы.

— Мои слова причиняют тебе боль, но не слишком помогают, — заметила Лилле Хекс.

— Нет. Помогают. Все это время мы не могли понять, что произошло, бродили как в темноте. А сейчас я кое-что узнала. И это кое-что нам поможет. — Эстер с благодарностью взглянула на Лилле Хекс. — Можете вспомнить что-нибудь еще? Хоть что-нибудь?

Лилле Хекс пристально посмотрела на Эстер:

— Это скорее ощущение…

— Продолжайте.

— Аура задавала мне много вопросов об истории и ритуале женской татуировки. Она рассказывала о вашей матери, тоже татуировщице. Она умеет закрывать ими шрамы, да?

Эстер кивнула.

— Ауру привлекала другая концепция. Она не хотела ничего прикрывать. Напротив. Она говорила, что хочет открыть, явить миру то, что у нее внутри.

Эстер взглянула на крыши Копенгагена. В голове вертелись слова Эрин, что-то о семи опорных моментах каждой истории. Потрясенная, Эстер прислонилась макушкой к стене обсерватории и стала смотреть в небо.

— Я в растерянности. — Она запнулась. — Родители и тетя рассчитывают, что я найду ответы, дознаюсь, что случилось с сестрой, но я даже не представляю, какие вопросы задавать.

Лилле Хекс положила руку ей на плечо, и Эстер выдавила улыбку.

— Если бы вам надо было понять человека вроде Ауры, с чего бы вы начали?

Лилле Хекс задумчиво нахмурилась:

— Я делаю людям татуировки тридцать лет и за это время крепко усвоила одно: человек решает нанести изображение на кожу, когда хочет перемен. Если бы я размышляла о смыслах той или иной татуировки, то начала бы с этого места. Может быть, я стала бы размышлять, желание каких перемен Аура хотела выразить на коже этими семью фразами. Может быть, перед тем, как сделать первую татуировку, я спросила бы себя, не умалчивает ли Аура о чем-нибудь. Какую историю она носила в себе, о чем хотела рассказать своими татуировками?

Утром следующего дня Эстер с Абелоной сидели в гостиной; Эстер обнимала ладонями чашку «Русского каравана». Дом вокруг них, наполненный весенним утренним солнцем, жил своей упорядоченной жизнью. Увидевшись с Абелоной вечером того дня, когда Эстер познакомилась с Лилле Хекс, Эстер застенчиво поблагодарила ее за это знакомство.

Абелона отпила из чашки и посмотрела на наручные часы.

— Во сколько ты встречаешься с Кларой?

Эстер взглянула на телефон.

— Через час. — Она дернула коленом.

— Ты нервничаешь.

Абелона полистала дневник Ауры. Этим утром она подсунула под фиолетовую дверь записку:

Эстер вывела на экран телефона фотографию Ауры и ее загадочного мужчины, стоящих перед статуей Лиден Гунвер, и передала мобильный Абелоне.

— Этот снимок сделала Клара. Я собираюсь расспросить ее, когда и при каких обстоятельствах.

— Кто это? — Абелона нахмурилась.

— Надеюсь, Клара объяснит. — Эстер изучала лицо Абелоны. — Ты его не знаешь?

— Nej. Может быть, Клара знает?

Каждый раз, когда Эстер смотрела на этого мужчину, с той самой ночи в Каллиопе, когда она только-только нашла снимок в интернете, желудок у нее сжимался от тревоги. Неужели из-за него Эстер лишилась сестры? Она боялась, что от утвердительного ответа ее вырвет.

— Все будет хорошо. — Абелона вернула телефон. — Ты встретишься с Кларой. И все узнаешь. — И она вернулась к дневнику Ауры.

Пока Абелона читала, Эстер рассматривала ее лицо. Каждый раз, когда Абелона, изучая очередную страницу, улыбалась или хмурилась, Эстер спрашивала ее, о чем она сейчас прочитала. Эстер долго не хотела никому показывать записи, боясь неловкости и тревоги. Чувство единения, возникшее, когда она дала дневник Абелоне, удивило ее саму. Абелона перелистывала страницы, время от времени шепча что-то по-датски. Она бегло проглядела пустые листы, отделявшие подростковые годы Ауры от ее взрослой жизни.

— «Семь шкур», — прочитала она вслух и вздохнула. — У-уф. Аура любила истории о шкурах, ja? — Она взглянула на Эстер.

— О шелки. Да. — Эстер подвигала чашку. — Хочешь верь, хочешь нет, но я ревновала. Мне просто хотелось, чтобы она думала: я ничем не хуже этих мифических существ из ее обожаемых сказок.

— Ja, могу себе представить. Ты хотела стать для своей сестры всем. — Абелона потянулась за чашкой. — История, старая как мир. Наши прабабки были такими же. Гулль хотела удержать Йоханну от замужества, от переезда в Австралию. Больше ей ничего не нужно было.

Эта мысль больно отозвалась в душе Эстер. Она оглядела гостиную: стены, потолок, дверь. Дом, в котором жила Гулль.

— Мне кажется, все началось с Йоханны, — вспомнила Эстер. — Увлечение Ауры этими шелки. Все началось с нашей семейной мифологии.

— Ja? — Абелона предложила еще чаю, и Эстер протянула ей через стол свою чашку.

— Когда мама или Эрин доставали старые фотографии и изображения родословного древа, из нас двоих Аура всегда проявляла к ним куда больший интерес. Мне они казались скучными, чопорными. Для меня они никогда не были реальными, а для Ауры — были. Но я хорошо помню, как меня поразила история Йоханны. Как она в Нюхавне взошла на борт корабля, отплывавшего в Австралию. Она тогда только-только вышла замуж за вдовца и стала мачехой для его пятерых детей. Верно?

Абелона кивнула — глаза ее ярко блестели.

— А самого младшего из пятерых, совсем еще младенца, Йоханна всю дорогу прятала в складках своего плаща. Да?

Абелона снова кивнула:

— Семья покойной матери хотела воспитать малыша здесь, в Дании. Муж Йоханны согласился, но, по-моему, только чтобы ни с кем не ссориться. В день отплытия они с Йоханной тайно пронесли малыша на борт, чтобы не добавлять его в список пассажиров. Ребенка усыпили сладкой водичкой с парой капель коньяка и спрятали под плащом Йоханны.

Эстер щелкнула пальцами.

— Когда Аура услышала эту историю, она тут же решила, что плащ Йоханны — это волшебная тюленья шкура. Что Йоханна — шелки, связанная со своими смертными мужем и детьми. Что она навеки была обречена страдать от разлуки с родными, которые остались в Дании. Что она всю жизнь прожила, тоскуя по ним. По Гулль.

На лице Абелоны появилось странное выражение.

— Что ж, хорошая история.

— Семейные легенды почти всегда хороши. Мне кажется, что желание Ауры отправиться в Данию таится в наших корнях. Когда мы были маленькими, мамина лучшая подруга, Куини, говорила нам, что истории и места связаны друг с другом; нельзя взять легенду о шелки родом из Северного моря и пересадить ее на побережье моря в Южном полушарии, где мы росли. На Лутрувите, в Тасмании, есть свои древние легенды о женщинах, тюленях и море.

— Это верно. Датские легенды о шелки совсем не то же самое, что ирландские истории о шелки. Или шотландские. Истории принадлежат местам, где они появились. Absolut. — Абелона перевернула еще одну страницу дневника — и у нее словно перехватило дыхание. Она протянула Эстер дневник, открытый на пятой ксерокопии и пятой строке.

Эстер подалась вперед.

— Ты знаешь эту скульптуру?

— Ja. — Глаза у Абелоны округлились. — Oh skat, ja[90]. Знаю. «Коупаконан» — моя любимая скульптура. А Ханс Паули Олсен — мой любимый фарерский скульптор.

Эстер изучала выразительный образ, скульптуру, которая, сколько ни рассматривай, до сих пор поражала ее до дрожи. Из морских волн поднималась нагая женщина; одна ее нога уже стояла на берегу, вторая все еще оставалась в полусброшенной тюленьей шкуре. Взгляд женщины был волевым, поза выражала силу. За спиной статуи высились, вздымаясь из воды, живописные голые скалы.

— Как-как она называется? — переспросила Эстер.

— Коупаконан, — повторила Абелона. — Дева из тюленьего народа.

У Эстер пульс застучал в ушах.

— «Шкура пятая», — прочитала Абелона. — «Обретение». — Она помолчала. — «Украденным никогда не завладеть по-настоящему». — Абелона пристально посмотрела на Эстер. — Аура говорит о собственной тюленьей шкуре? Говорит, что кто-то украл ее? А еще — о том, что нельзя похитить суть человека. Ja?

Голова у Эстер шла кругом.

— Где она? Эта скульптура? Мы можем сходить посмотреть на нее?

— Нет. Она не в Копенгагене. Она в Микладеалуре.

— Где? — Эстер пожала плечами.

Абелона взглянула на нее:

— Коупаконан — на Фарерских островах.

Эстер пробежала еще квартал, спеша в кафе, где они с Кларой договорились встретиться. После разговора с Абелоной о скульптуре тюленьей девы голова шла кругом. Какое отношение она — и Фарерские острова — имели к Ауре? Наконец Эстер увидела кафе, и на лбу у нее выступил холодный пот. Сердце екнуло, когда она заметила среди сидящих на открытой террасе Клару; очень светлые волосы и красную помаду она узнала по фотографии, которая была на сайте.

— Клара? — Эстер так нервничала, что внутри завязался узел. Ей безотчетно хотелось повернуться и убежать от вопросов, которые она сама же собиралась задать Кларе о фотографии и об Ауре. Ей хотелось сбежать от любых ответов о судьбе сестры, а ведь эти ответы вот-вот прозвучат.

Клара обернулась и помахала ей.

— Привет, Эстер.

— Простите, что опоздала. Семейный разговор. — Эстер пыталась отдышаться.

— Ничего.

Они неуклюже покружились друг возле друга, решая, пожать ли руки или обняться, и наконец, смущенно рассмеявшись, быстро обнялись.

— Как я рада познакомиться с вами лично! — Клара дружески держала ладони Эстер, всматриваясь ей в лицо.

— Взаимно. — Эстер сглотнула, одернула куртку, пригладила волосы. Хотелось избавиться от напряжения.

Клара все так же внимательно рассматривала Эстер.

— Вы очень похожи на сестру.

Эстер безотчетно коснулась лица.

— Никогда так не думала.

— Правда? Особенно глаза. Если бы я встретила вас на улице, то решила бы, что обозналась.

Эстер снова представила себе, как проходит мимо сестры. Мельком замечает румянец на щеках, деревянные браслеты на руке.

— Я хочу, чтобы вы знали, как я соболезную вам в вашей утрате. Утрате вашей семьи. Ваше письмо потрясло меня. Не буду делать вид, будто понимаю, что вы сейчас чувствуете. Но я соболезную вам от всей души.

Эстер заставила себя взглянуть Кларе в глаза. Попыталась улыбнуться.

— Очень трудно отучиться говорить «Все в порядке» или «У меня все нормально», когда тебе выражают соболезнования.

— Да, конечно. — Клара вытерла глаза тыльной стороной ладони. — Может быть, зайдем в зал, выпьем кофе? Аура очень любила это кафе.

И Эстер последовала за Кларой, словно в еще одном кильватере, оставленном Аурой.

Эстер заняла свое место в самолете — рядом с иллюминатором, в пустом ряду. Было пасмурно, взлетную полосу поливал дождь. Эстер казалось, что сырость въедается ей в кости. Стюардессы закрыли люк и начали предполетный инструктаж. Сначала по-фарерски, потом по-английски.

— Экипаж приветствует вас на борту самолета компании «Атлантик эйруэйз». Мы направляемся из Копенгагена в Воар. Время полета составит два часа пятнадцать минут. Спасибо за внимание.

Самолет вырулил на взлетную полосу и, гудя, начал набирать скорость; Эстер схватилась за ручки кресла. По стеклу стекали струйки дождя. Она зажмурилась; самолет оторвался от земли.

— Ты решилась, и я горжусь тобой. — Абелона крепко обняла ее, когда они прощались в аэропорту.

— Я пока еще ничего не сделала, — возразила Эстер.

— Ты решилась взглянуть в лицо неизвестному, а это уже очень много. Именно об этом говорят все великие произведения искусства. Что сказала бы Хильма аф Климт? — Абелона улыбнулась.

Эстер, защищаясь, скривила губы и простонала:

— Не знаю. Что сказала бы Хильма?

Абелона положила руку ей на плечо.

— Думаю, Хильма сказала бы так: «Апатия — легкий выбор. А трудный выбор — твое и только твое дело. Сделай его — и сможешь получить многое: абстрактное, странное, большое, малое, прекрасное, загадочное, боль, потерю, горе, открытия, свободу, радость. Захоти сделать этот выбор, сделай этот выбор — или смирись с ограничениями, которые ты сама себе создала. Смирись с тем, что живешь в клетке».

— Понятно. — Эстер, улыбаясь, вскинула руки. — Смирись с тем, что живешь в клетке? Боже, боже. Напутственная речь окончена?

Абелона рассмеялась.

— Ну ладно, ладно. Давай попробую заново. Хильма сказала бы так: «В моей жизни известного и неизвестного было поровну. Помните красоту, которую я принесла, вернувшись из тьмы».

Они снова обнялись. Эстер благодарила Абелону за заботу и щедрость.

— Подарок на дорогу. — Абелона достала из сумки и вручила Эстер какой-то сверток.

— Ты и так уже столько для меня сделала! — запротестовала та.

— Открой. Разорви бумагу. — Абелона, блестя глазами, подцепила край липкой ленты. Эстер оборвала обертку. В свертке оказался путеводитель по Фарерским островам.

— А я и не подумала купить путеводитель. — Эстер заключила Абелону еще в одно, последнее объятие. — Спасибо.

— Ты же заедешь ко мне на обратном пути, ja? — Абелона не отпускала ее. — Не исчезнешь в никуда, не отправишься с островов прямиком домой?

— Как призрак? — отозвалась Эстер и пошла на посадку, посмеиваясь и прижимая путеводитель к груди.

Абелона подняла руку с оттопыренным большим пальцем. Она махала Эстер, пока та проходила досмотр. Наконец Эстер скрылась из виду.

В иллюминаторе были туман и облака, а под ними — безбрежное темное море. Глядя, как перекатываются внизу волны, Эстер вспоминала слова, сказанные однажды Куини: «Вода, Старри, — это и есть древность. В ней вся память Земли». Сколько же лет этому морю? Эстер вспомнила, как любовалась на звезды с Джеком. Казалось непостижимым, что вот она смотрит вверх — и одновременно заглядывает в прошлое, что это те же звезды, которые люди видели тысячи лет назад. Столь же непостижимым казалось, что когда она смотрит вниз, в океанские глубины, то тоже заглядывает в прошлое — как говорила Куини, в древние легенды о воде. Почти не думая, Эстер сложила большой и указательный пальцы руки, лежавшей на колене, в кольцо.

— Кофе? — прервала ее размышления стюардесса.

— Да, пожалуйста. — Эстер взяла у нее бумажный стаканчик с черным кофе и два пакетика сахара. — Спасибо.

Стюардесса покатила тележку дальше, и тут за спиной у Эстер кто-то сказал:

— Прошу прощения!

Она обернулась.

— Это не ваш шарф? — В кресле за ней сидел седеющий мужчина в очках в черепаховой оправе. Приветливо улыбаясь, он держал в руках шарф Эстер.

— Ой, спасибо. — Эстер потянулась за шарфом. — Наверное, за тележку зацепился.

— Ничего. — Мужчина говорил по-английски, как Абелона. Эстер решила, что он или датчанин, или житель Фарер.

Она принялась размешивать сахар. Снова взглянула вниз, на море. Тихонько замурлыкала какой-то мотив, только песню не могла вспомнить. Закрыв глаза, чтобы сосредоточиться, Эстер пропела про себя куплет. В памяти всплыла коробочка с диском на бюро в комнате Ауры: женское лицо в окружении морских волн, похожих на текучие волосы русалки. Эстер всматривалась в коробочку, пока не вспомнила: это альбом Сары Бласкоу What the Sea Wants, the Sea Will Have. Жидкокристаллический дисплей на большой магнитоле Ауры, восьмая дорожка, Woman by the Well. Приехав из Дании, Аура закрылась у себя в комнате и до бесконечности ставила эту песню. Эстер, которая вернулась из университета, позвонила Нин, отчаянно нуждаясь в помощи. Та, не откладывая, приехала в Ракушку и объявила, что забирает их на спонтанный семейный обед, который устраивает Куини. Они попали в умиротворяюще знакомую атмосферу легенд, за кухонный стол Куини, где, кроме них, сидели, разбирая и нанизывая на леску раковины, другие женщины. Пока Аура не перебила рассказчицу.

— Мы все родом со звезд, — говорит Куини, разбирая радужные раковины, лежащие перед ней на подносе. — Мужчины упали на землю, а женщины и дети — в море. Морская страна — страна женщин. А из моря мы все возвращаемся домой, на звезды. Наш народ всегда это знал. — Она нанизывает на леску морские раковины. Те поблескивают у нее в руках, переливаются в полуденном свете, заливающем кухню.

Эстер поглядывает на Ауру. Та замерла, ловит каждое слово Куини. Почти как в прежние времена.

— Мы всегда…

— Куини, а куда ты хочешь попасть после смерти? — внезапно спрашивает Аура.

Куини прекращает перебирать раковины и через всю комнату смотрит на Ауру. Потом бросает взгляд на женщин, собравшихся у стола.

— При чем тут «хочешь», малыш. Я уже сказала, что отправлюсь на звезды. К своим предкам.

Кто-то заводит разговор на другую тему, другие подхватывают ее, эту другую тему. Заваривают чай. Передают друг другу печенье.

Аура вежлива и оживлена — впервые после возвращения. Если не слишком присматриваться, то кажется, что она почти счастлива побыть в компании.

Но Эстер видит, как дрожат руки сестры. Эстер слышит, как дрожит ее голос.

Эстер допила кофе и смяла стаканчик в кулаке. Снова посмотрела в иллюминатор, на море, хранившее жизнь Ауры. Хранившее ее смерть.

Хотелось отвлечься, и Эстер занялась подаренным Абелоной путеводителем. Полистала страницы. Начала читать про геологию Фарерских островов, и сердце поуспокоилось.

Капитан объявил, что полет подходит к концу и начинается посадка. Эстер загнула уголок страницы, которую читала, и выглянула в иллюминатор. Оказывается, они уже под грядой облаков.

Она придвинулась ближе, рассматривая приближающиеся острова. Понять, где кончается море и начинается небо, было невозможно: и то и другое — серебристое, белесое, в завихрениях. Из воды эффектными зазубринами поднимались островки вулканической породы. Эстер прижалась к стеклу лбом и носом, рассматривая один такой островок: острые вершины походили на хребет гигантского дракона, который свернулся и спит. Тело из черного базальта поросло зеленовато-золотистой травой. Волны плещут в бока, в черные скалы, образуют белоснежные водовороты. В ушах зазвучал голос Джека: «Чтобы добраться до вожделенных сокровищ, героиня должна пройти мимо дракона».

Грудь сдавило чувство, которое Эстер носила в себе с тех пор, как покинула дом: Аура уже прошла этот путь. Летела на Фарерские острова, видела то, что видит сейчас она, Эстер. Смотрела на спящего дракона глазами человека, который очень скоро встретится со своим любимым. От соленой воды до самых звезд все было Аурой.

Эстер смотрела, как самолет снижается к просторной долине, в которой виднелась одинокая посадочная полоса аэропорта. Самолет несколько раз тряхнуло, он накренился, начиная торможение, коснулся земли и наконец остановился. Эстер не стала торопиться на выход.

Выбравшись из самолета, она вдохнула обжигающе крепкий, холодный воздух. Аэропорт Воара оказался маленьким и тихим.

— Добро пожаловать на Фарерские острова. — Таможенник улыбнулся, бегло пролистав ее документы. Эстер, ничего не отвечая, благодарно улыбнулась и пошла к багажной ленте.

В ожидании сумок она просматривала соцсети Софуса, что вошло у нее в привычку после того, как Клара поделилась с ней контактами брата. У Софуса, собственно, был всего один личный профиль, который показывал общедоступные посты из других аккаунтов, где его отметили. Например, фотографию футбольной команды Торсхвана на поле. Среди торжествующих лиц Эстер усмотрела и лицо Софуса. Фотография казалась скомбинированной из двух снимков: позади игроков громоздились темные силуэты заснеженных фьордов, а с другой стороны виднелись белые бурунчики моря. Были здесь и фотографии бара под названием «Флоувин»; на одной Софус нацеживал пиво, на другой — стоял с гитарой на маленькой сцене переполненного зала. Эстер загуглила название бара. Оказывается, Софус владел им на пару с неким Флоуси. Эстер стала скроллить фотографии дальше; сердце екнуло, когда она узнала одну, с сайта Клары: Софус на кораблике, в комбинезоне со светоотражающими полосами, каске и резиновых сапогах, улыбался под лучами солнца, фьорд у него за спиной заволокло низкими тучами. Над головой Софус держал плеть ламинарии, и у Эстер закружилась голова: миры столкнулись, ей страстно захотелось домой. Захотелось в жаркий полдень очутиться на берегу и чтобы рядом были Нин, и Куини, и чай, и печенье в кокосовой посыпке, и тетя Ро, и неполированные раковины, заполняющие банку за банкой. Радуга, тихо ожидающая возможности засиять. Неужели Аура чувствовала то же самое? Вот и последнее фото в ленте Софуса — наверное, Ауре оно нравилось больше всего. Софус сидит на зеленом лугу, смотрит прямо в объектив, улыбается. Вокруг него — с полдюжины овец. Эстер сделала лицо покрупнее. Лицо, которое любила ее сестра. Которое она согласилась видеть каждый день до конца своей жизни. И которое утаила от всех, кто ее любил.

Эстер подняла глаза. Оказывается, ее вещи уже едут к ней. Таща за собой багаж, Эстер вышла на улицу. Воздух был таким свежим и чистым, что ей тут же показалось, будто она попала домой и выходит из аэропорта Лонсестона. Следуя указателям, она пошла к автобусной остановке. Над головой кружили силуэты птиц, и Эстер отчетливо вспомнилась татуировка Лилле Хекс.

На автобусной остановке уже ждала группка пассажиров. Напротив располагалась крытая автостоянка, а дальше — ничего, кроме ходившей волнами зелени под серебристым небом. Эстер встала с краю, пристроила рядом вещи и открыла путеводитель на заложенной странице. Ей хотелось еще почитать о мифах и сказках Фареров, о картинке из дневника Ауры, о женщине, которая выходит из моря, сжимая в руке полусброшенную тюленью шкуру.

— В первый раз приехали? — спросил дружелюбный голос.

Эстер ненадолго оторвалась от страницы, сказала «да» и вернулась к путеводителю.

— Тогда добро пожаловать к нам, на острова.

Эстер со вздохом закрыла буклет. Обернувшись, она обнаружила, что заговорил с ней тот самый мужчина, что поднял ее шарф в самолете.

— А, здравствуйте еще раз, — отозвалась она уже поласковее.

— Здравствуйте. — Незнакомец поправил очки. — В Торсхавн?

Эстер кивнула.

— Великолепный город, он вам понравится. Столица у нас маленькая, зато название великое: Гавань Тора.

Эстер бросила быстрый взгляд на вещи, которые он поставил на землю. Ручная кладь, не более.

— Вы живете в Торсхавне?

Мужчина кивнул:

— Летал в Копенгаген на марафон, на ежегодную встречу с приятелями. Описываем круг по центру города, по набережной, потом — бассейны с морской водой, а еще потом всю ночь едим, пьем. Восполняем все, что потеряли, пока бегали и плавали.

— Здорово. За исключением пробежек и плавания.

— Дайте угадаю: вы из Австралии?

— Впечатляет. Не Южная Африка, не Новая Зеландия?

— Я иногда общаюсь по скайпу с австралийскими коллегами. — Он улыбнулся. — Значит, вы австралийка, но плавать не любите? Но ведь большинство австралийцев живут на побережье?

— Да. — Этим ответом Эстер и ограничилась.

Вдали показался синий автобус.

— Ну а мы, если вы вдруг любите проводить время на свежем воздухе, избалованы выбором. Здесь много что можно посмотреть.

— А вам самому что нравится? — Чтобы оставаться вежливой, Эстер пришлось собрать волю в кулак.

— Тут неподалеку есть такое место — Сёрвогсватн. Озеро над морем.

Эстер, не в силах скрыть любопытство, вскинула брови.

— Да, — подтвердил тот, — вот с таким выражением лица люди туда и едут. Там есть все: удручающая история времен викингов, водопад, вид на Ведьмин Палец[91], а еще озеро, как бы висящее над морем. Оптическая иллюзия.

Эстер невольно улыбнулась — таким общительным и дружелюбным был ее собеседник.

— Спасибо, я постараюсь туда съездить.

— Вот и хорошо. — Мужчина встал. — Вы приехали в прекрасное время года, все оживает после зимы. — Он широким жестом указал вокруг. — Горы зеленеют, ночи становятся короче. Время надежд.

Своим деликатным энтузиазмом случайный знакомец напоминал Эстер Джека.

— Вот что. — Достав из сумки ручку, он что-то нацарапал на клочке бумаги и протянул записку Эстер. — Если вам в Торсхавне что-нибудь понадобится, то вот.

Эстер взяла записку и прочитала:

— «Пастор Яспур Ольсен».

— Это адрес моей церкви. Мы рады всем, кто приходит. — Пастор Яспур улыбнулся.

— Спасибо. — Эстер с невозмутимым выражением сунула бумажку в карман.

Пастор жестом указал на автобус:

— После вас.

Эстер купила билет до Торсхавна и отправила вещи в багажный отсек. В автобусе она ушла в самый конец, села у окна, а сумку положила на соседнее сиденье. Пастор Яспур устроился на передней площадке, автобус закрыл двери и тронулся. Оставшись в одиночестве, Эстер расслабилась.

За окном проплывали пейзажи — суровые, но чудесно выразительные. Горы были такими высокими, что из окна Эстер не видела вершин. Автобус проезжал через городки, застроенные разноцветными домами, и мимо причалов с пришвартованными лодочками. На зеленых полях паслись облезлые овцы. Жались друг к другу крытые дерном дома; в иных окнах горели свечи. Автобус въехал в туннель, и на какое-то время стало темно. Когда он снова выехал на поверхность, Эстер заметила в просветах фьордов океан. Она впивалась взглядом в пейзаж: в черные базальтовые скалы и песок, казавшиеся особенно выразительными рядом с бирюзовым мелководьем, в бездонную синеву воспоминаний и забвения. Сплетя пальцы, она любовалась красками и рельефами этой земли. Море вело свой нескончаемый плещущий разговор с прибрежными утесами, вздымавшимися из воды. Между древними фьордами тянулись ущелья; вершины некоторых скал все еще были припорошены снегом. Солнце на несколько минут скрылось за высокими тучами, а когда вернулось, окрасило утесы изумрудно-зеленым.

На подъездах к Торсхавну автобус нагнал вόрон; какое-то время птица с карканьем летела вровень с машиной. Эстер, прижав ладонь к стеклу и прильнув к окну, смотрела на стремительно отстававшего ворона. Интересно, встречал ли Софус Ауру в аэропорту? Может быть, они по дороге домой останавливались в каком-нибудь милом им месте? Истории Ауры уходили корнями в эту землю. Эстер никогда не узнала бы о них первой — ей оставалось только идти по дорожке из хлебных крошек. Горе навалилось на грудь всей тяжестью вулканических базальтовых скал.

Наконец автобус прибыл на автовокзал Торсхавна. Эстер собрала вещи и вышла последней. Сверившись с картой и путеводителем и доверившись внутреннему компасу, она направилась к хостелу в старой части города. Хостел она нашла заблаговременно.

Идя, Эстер впитывала море всеми органами чувств. Оно было впереди, вокруг, оно ощущалось в отягощенном солью ветре. Оно пропитывало обоняние, ловило свет, будто осколки зеркала, оно бликовало на коже Эстер, его вкус был на языке, его вес — в легких и волосах. Рот наполнился слюной от тоски по тем временам в Солт-Бей, когда ни дня не проходило без моря. В любой сезон года. До или после уроков. Дайвинг ее, в отличие от Фрейи и Ауры, никогда не привлекал. Эстер любила плескаться на мелководье, по пояс в воде, ей нравилось играть в прибое с водорослями, песком, розоватыми ракушками и плáвником. «Мой лебеденок, — шутила Фрейя, когда Эстер была маленькой. — Мой лебеденок, который любит землю, море и небо». Эстер росла; Аура стала больше времени проводить с Фрейей, нырять в неизведанные глубины, а Эстер полюбила плавать вдоль берега — это была ее тайна. Фрейя и Аура приходили домой, развешивали мокрые гидрокостюмы — и это была их тайна на двоих.

Наконец Эстер, волоча за собой чемодан и сумки, добралась до хостела. Равнодушный администратор вписал ее, Эстер получила ключ от номера, который ей предстояло делить с чужаком. Номер оказался пустым; половина соседа была опрятной и яркой. На подоконнике стоял горшок с цветущими настурциями.

Аура бежит по саду Фрейи, с бархатистыми красными, золотистыми и оранжевыми головками в подоле рубашки. «Мы насыплем их в салат, Старри, съедим, и цветы попадут к нам в легкие и в ребра».

Распаковав вещи и уложив кое-что в ящик под кроватью, Эстер легла и раскрыла дневник Ауры. Пролистала до страницы с пятой татуировкой. Тюленья дева. И пятая строка:

Эстер провела пальцами по скотчу, которым Аура приклеила изображение тюленьей девы к странице. За два уголка. Похоже, Аура не один раз обвела шариковой ручкой слова, написанные над картинкой:

Эстер погладила следы, бороздки, которые оставила ручка на бумаге.

Неохотно полистала, нашла шестое изображение. Это она хотя бы в состоянии перенести.

Под этой строчкой помещалась черно-белая ксерокопия еще одного рисунка, приклеенная скотчем. Художник был другой, не тот, что иллюстрировал сказки об Агнете и Принцессе-лебеди.

Молодая женщина в длинном платье входила в море. Волосы развевались, лицо выражало страсть на грани транса. Руки протянуты к волнам, словно в мольбе.

На следующей странице — слова шестой татуировки Ауры:

Эстер всмотрелась в иллюстрацию, потом перечитала написанную Аурой строку и покрылась гусиной кожей, представив себе, как можно изменить эту картинку. Молодая женщина, не желая больше подчиняться, обретает власть над морем; запястья изгибаются так, будто она приказывает волнам, руки вскинуты — она словно дирижирует вздымающейся водой. Не мольба — решимость светится в ее глазах. Море повинуется ей.

Эстер закрыла дневник, села и несколько раз глубоко вдохнула. В комнате стояла тяжкая тишина.

Часы в телефоне дали понять, что в Солт-Бей еще спят. Но уважающий себя бар должен быть открыт.

Эстер дернула коленкой. Снова проверила телефон. Хорошо бы почитать путеводитель дальше, но ей надо подышать свежим воздухом. Надо осмотреться. До «Флоувина» — бара, который она увидела на фотографии Софуса, — от хостела пешком минут двадцать пять, не больше. Просто совпадение.

Выйдя из хостела, Эстер принялась старательно тянуть время. Прогулялась возле бухты — похоже, это центр Торсхавна. Город как бы окружал бухту, отдаляясь от моря, и тянулся на север и юг, повторяя изгиб берега. Длинный ряд строений — Эстер предположила, что это бывшие торговые склады, — украшали пара кафе. Их разноцветные фасады напомнили Эстер Нюхавн с его ярко-красными, горчичными и голубыми домами. Серебристая вода бухты отливала зеленью, у причала теснились лодки. Ветер трепал флаг Фарерских островов, укрепленный на высоком здании. На углах улиц стояли красные и серые ящики с цветами. Эстер пришлось встряхнуться, чтобы избавиться от чувства нереальности происходящего. Казалось, она вот-вот окажется в мансарде Абелоны. Или обнаружит, что хоронит мертвого лебедя в Солт-Бей. Или в Каллиопе смотрит на луну из окна общежития. Как быстро все произошло! Ну и ладно. И вот она здесь, на архипелаге посреди Северной Атлантики. Все было таким новым и удивительным, что приводило Эстер в восторг. Она вдруг поняла, что улыбается машине, проехавшей мимо. Малыш на заднем сиденье показал ей язык.

Сверившись с картой, Эстер по узким улочкам вышла из бухты в переулки, которые привели ее к целому кварталу деревянных, крытых дерном домов. На выкрашенной золотой краской двери одного из них было окно-ромб. Вывеска изображала солнце, поднимающееся из моря; лучи в небе складывались в слово «Флоувин». Эстер успела прочитать в интернете, что бар любим публикой, в нем подают местное пиво, а находится он в доме, которому пятьсот лет. Смех и говор были слышны даже на улице. У Эстер тут же взмокли ладони.

Она попыталась как бы между прочим заглянуть в окна, выходившие на тротуар, но свет был слишком тусклым, и она ничего не увидела. Эстер поспешила прочь и неторопливо пошла вокруг квартала, стараясь избавиться от нервозности, отвлечься на крытые дерном очаровательно черные домики с просмоленными стенами и белыми наличниками.

— Итак, — говорила она себе на ходу. — Ты ему не написала. Ты никак не дала ему знать, что приезжаешь. Ты что, рехнулась — взять и просто явиться в бар, где он работает? Он же, наверное, полный козел. Он же, наверное, разбил ее безупречное, мать его, сердце. — Эстер проглотила комок и пошла дальше. — Нет, так не годится. Иди в супермаркет, купи продуктов и возвращайся в хостел, приготовь себе поесть. Сначала напиши ему, а потом суйся в бар.

Эстер представила, как подогревает консервированные спагетти на общей кухне хостела. Сделала круг по кварталу и вернулась к позолоченной двери бара. Постояла перед окошком в виде ромба.

— Ты же не собираешься подсматривать за бывшим женихом сестры? — Сжав кулаки, Эстер повторила это себе еще несколько раз. Перед внутренним взором булькали в кастрюле консервированные спагетти.

Эстер встряхнулась, повращала головой, чтобы размять шею. И поняла, что открывает позолоченную дверь и входит в бар.

Эстер в одиночестве поднялась по спиральному пандусу на вершину Рундеторна, на смотровую площадку. Сидя на скамейке, она созерцала крыши Копенгагена. Небо, синее с фиолетовыми тонами у нее над головой, к горизонту меняло цвет на бледно-бирюзовый. Солнце зашло совсем недавно. Эстер, сделав несколько глубоких вдохов, запрокинула голову и стала наблюдать, как появляются первые звезды.

— Ну что? — спросила она Ауру — про себя, неслышно. — Куда мне теперь? На Фарерские острова?

Все три дня после встречи с Кларой Эстер была как в тумане. Прошлое словно переписали заново.

— Аура не была помолвлена, — резко сказала Эстер.

Клара всмотрелась ей в лицо.

— Ты что? Правда не знала? Аура никогда не упоминала о моем брате?

— Нет. — Эстер схватилась за край разделявшего их стола и повторила: — Нет.

— Что ж, тогда давай поговорим подробнее. Начинай с любого места. Первый вопрос, который придет тебе в голову.

— Когда они встретились? Где? Как?

— Я их познакомила. Софус прилетел в Копенгаген на одну из моих выставок, Аура тоже пришла.

— Когда это было?

— Вскоре после нашего с Аурой знакомства. В университете, в две тысячи восьмом. По-моему, к тому времени она жила в Копенгагене уже около года.

— Какой они были парой? Твой брат — какой он?

— Они с самого начала были неразлучны. Когда Софус после выставки улетал домой, в Торсхавн — город на Фарерах, то сказал, что подвозить его не нужно — в аэропорт его проводит Аура. И вот Софус улетел, а через пару недель мы с Аурой встретились за бокалом вина, и она сказала, что забронировала билет на самолет. Собралась на Фареры — навестить Софуса.

Эстер пыталась прокрутить слова Клары через сознание, как пленку через проектор. Пыталась увидеть, как сестра обживается в Копенгагене, как болтает с Кларой, сияя от новообретенной любви, от предчувствия приключений. Пыталась — и не могла. Ни увидеть, ни почувствовать. Проектор показывал только глухую темень.

Эстер уронила голову на руки. Клара наклонилась к ней:

— Эстер, что с тобой?

Эстер подняла голову.

— Я ничего о нем не знаю. Видела только на твоей фотографии. Аура и Софус. Перед Лиден Гунвер. Так я тебя и нашла. Нашла ту фотографию на твоем сайте.

— Эстер, — Клара заглянула ей в глаза, — но почему Аура тебе не сказала? Про моего брата?

Эстер молчала. На столе между ними лежала неприкрытая правда: Аура не сказала ей о Софусе потому, что к тому времени они с сестрой отдалились друг от друга. Да так и не сблизились снова.

Эстер и Клара сидели в молчании среди шума кафе. Потом Клара проговорила:

— Я помню тот день. — Глаза ее потускнели. — День, когда я их сфотографировала. Это был особый день: они прилетели на выходные сказать мне, что обручились. Мы отправились погулять в Королевский парк, и там я, по просьбе Ауры, сняла их с Лиден Гунвер.

Эстер вздрогнула, пытаясь совладать с чувствами и осознать услышанное. Кое-что в словах Клары ее удивило.

— В каком смысле — прилетели на выходные?

— Из Торсхавна. Аура жила с Софусом, — пояснила Клара.

Эстер потерла костяшки о край стола. Абелона ничего не говорила о том, что Аура куда-то перебралась из Копенгагена. Про Фарерские острова Эстер не знала ничего. Все ее попытки представить, как сестра там жила, оказались бессмысленными, как белый шум.

Достав из сумки дневник Ауры, она показала Кларе женщину-тюленя.

— Коупаконан. Одна из известнейших фарерских легенд.

— Моя сестра ходила к ней? — Эстер постучала пальцем по фотографии.

Клара медленно кивнула и коснулась руки Эстер.

— Эстер, ты вообще ничего об этом не знаешь?

Та опустила глаза. На коленях лежал дневник, раскрытый на фотографии девы из тюленьего народа. Сильной, высокой, мощной. На соседней странице почерком Ауры было написано:

Не отвечая на вопрос Клары, Эстер показала ей написанное.

— Ты не знаешь, что это означает?

Клара прочитала и покачала головой.

— Сомневаюсь. То есть я не знаю, что эти слова значили для Ауры. Но на Фарерах есть легенда, и эта женщина-тюлень, скульптура, — как раз ее героиня. Это легенда о деве из тюленьего народа. Она вышла на сушу, и ее шкуру украл рыбак. Да, она осталась без шкуры, благодаря которой могла обернуться тюленем, но вор, украв шкуру, не смог лишить эту женщину ее истинной сути. — Клара склонила голову, чтобы лучше рассмотреть страницы дневника. — Что это?

— Дневник Ауры. Мама нашла его… после. — Эстер вздохнула и стала рассказывать Кларе про дневник, про подростковые страницы, про «Семь шкур». Показала ксерокопии. — Что-нибудь еще узнаешь?

У Клары в горле явно стоял ком.

— Как сказать…

— Клара?

— Эстер, ты знаешь не все, поэтому тебе, по-моему, лучше пообщаться с моим братом. С Софусом. Я пришлю тебе его телефон и адрес, ладно? Он знает, что я сегодня встречаюсь с тобой. Свяжешься с ним, когда будешь готова. Именно с ним тебе стоит поговорить об Ауре, об их отношениях.

Отчаяние сдавило Эстер горло. Сестра перестала пускать ее в свою жизнь — и теперь каждый раз, когда она, Эстер, вот-вот могла бы что-то понять, ей приходилось за это расплачиваться. Эстер попыталась дышать спокойнее.

— Да. Спасибо. Пришли мне его телефон, адрес…

У дверей кафе они расстались, пообещав друг другу вскоре снова встретиться.

В тот вечер Эстер долго не ложилась на своем чердаке, на чердаке Абелоны. Она читала, сидя на диване. Наконец, прикинув, что в Солт-Бей как раз утро и можно звонить, она набрала номер Нин. Та ответила после второго гудка:

— Старри?

— Нин. — Эстер закрыла глаза: на том конце по-утреннему вопили какаду. — Как я рада слышать твой голос. — Она сама удивилась своим словам.

— Взаимно. А я рада, что ты наконец вспомнила, как пользоваться телефоном.

— Справедливо, — признала Эстер.

— Знаю. — Судя по голосу, Нин улыбалась.

Разговор шел легко. Эстер рассказала, как нашла фотографию Ауры и Софуса и как связалась с Кларой.

— Перешли ее мне, — попросила Нин. — Фотографию.

Эстер поколебалась.

— Все будет как в сейфе, — пообещала Нин. — Дальше меня не пойдет.

Эстер отправила Нин фотографию. Послушала, как шелестят листья, как звякнул на том конце телефон, докладывая, что фотография получена.

— Получила, открываю… Ого! — выдохнула Нин.

— Знаю, — мягко сказала Эстер. — Ты что-нибудь про него знаешь?

— Нет. От меня она отгородилась точно так же, как от вас. — Нин помолчала. — А кто это?

Эстер рассказала Нин о своей встрече с Кларой.

— Софус — ее брат. Который живет на Фарерских островах. — Эстер прерывисто вздохнула. — Нин, Софус — жених Ауры. Они были обручены.

— Что? — На Нин словно вылили ведро холодной воды.

— Аура была обручена. С Софусом. В Дании.

— Но… Постой-ка… — Нин, кажется, не верила своим ушам. — Она не смогла бы утаить от нас такое событие. Не смогла бы.

— Да вот смогла, — без выражения сказала Эстер.

— Но… жених? Аура не заводила таких отношений. Ее самый долгий роман длился недель шесть.

— Знаю. И тем не менее она обручилась. В Дании. С Софусом. — Эстер встала с дивана и подошла к окну, поискала взглядом звезды.

— Ну… Ладно… У нее был жених. Какой-то парень с Фарерских островов. Где это? — спросила Нин.

— Из Копенгагена — два часа самолетом на северо-запад.

— И Аура там с ним жила? С Софусом?

— После встречи с Кларой я расспросила Абелону, но она сказала, что Аура не съезжала из мансарды, всегда возвращалась, как на базу. Но она много куда ездила, когда училась. Видимо, говорила Абелоне, что отправляется с однокурсниками на писательские мастер-классы. Мыслям и исследованиям нужно место и время. Ее историям требовалось место и время.

Обе помолчали.

— И что теперь? — спросила Нин.

— Клара прислала мне телефон и адрес Софуса. Сказала — лучше всего, если я поговорю об их с Аурой отношениях с ним самим.

— Ты ему уже написала?

— Нет еще.

— Но напишешь?

— Как я могу не написать?

— Ты же мне скажешь, что там дальше будет? Напишешь, позвонишь? Старри, пожалуйста. Обещай.

— Обещаю.

* * *

Эстер прижала дневник Ауры к груди. Над Рундеторном разливались светлые сумерки.

— Ну что, — снова спросила себя Эстер, глядя на звезды. — Мне теперь куда — на Фарерские острова?

— Прошу прощения, фрёкен, — прервал ее размышления служащий. — Мы через пять минут закрываемся.

Эстер кивнула. Через минуту она собрала вещи и встала.

* * *

На улице Эстер сверилась с картой. До бара в Нюхавне было пятнадцать минут ходу.

Телу страстно хотелось поддаться старым привычкам. Эстер снова заглянула в карту. Надо найти что-нибудь другое. Альтернативу.

Глаз зацепился за знакомое название в противоположном от бара направлении. И идти всего пять минут. Время вечернее, стемнело уже прилично; Абелона говорила, что Аура больше всего любила ходить туда в этот час.

Эстер запомнила дорогу к каналу и снова убрала телефон в карман.

* * *

Любому, кто проходит по мосту Хёйбру, Фредериксхольмский канал кажется ничем не примечательным — он похож на любой другой копенгагенский канал. Но посвященные не назовут этот канал неприметным. Для посвященного это подводный дом, который покинула любовь.

Эстер шла по площади Хёйбру, приближаясь к мосту; сердце пустилось вскачь. Она пыталась представить себе, что чувствовала Аура — Аура, которая в детстве так любила историю об Агнете и ее подводном муже, а много лет спустя обнаружила, что ее любимая Хелена Нюблум написала сказку об Агнете и ее подводном возлюбленном. Наверное, Аура решила, что это судьба. Наверное, Аура решила, что ее место — в Копенгагене.

После мощенного булыжником кругового перекрестка Эстер перешла широкую улицу и оказалась на той стороне Вед-Странден, что шла вдоль канала. Мимо проходили, держась за руки, парочки, со свистом проносились на велосипедах, громко болтая, друзья. Из ресторана вышла, выплеснулась на улицу шумная компания женщин, заряжая воздух электричеством своего смеха. Эстер обхватила себя руками.

Поверхность канала отливала матово-темным. Эстер подошла к краю Вед-Странден, посмотрела вниз — и тут завораживающие зелено-голубые лучи осветили призрачные фигуры под водой. Эстер сморгнула и всмотрелась в воду. Морской муж держал на руках седьмого, младшего ребенка. Остальные шестеро стояли вокруг — фигуры искажены горем. Застыли в ожидании. У их ног, в зарослях мха и морской травы, сновали серебристые рыбки. За спиной у Морского мужа и его детей угадывалась черная бездна.

Эстер посидела на краю набережной, держась за низкие перильца и болтая ногами над водой. Закрыв глаза, попыталась успокоить дыхание. Потом стала смотреть вниз, на пораженные горем фигуры, плененные подводной вечностью. Скульптуры Агнете среди них не было, но ее отсутствие само по себе было скульптурой. История-перевертыш: уйдя жить на сушу, Агнете причинила горе тем, кто любил ее под водой. А те, кто любил ее на суше, горевали по ней, когда она жила под водой.

Абелона говорила Эстер, что Аура любила навещать эту скульптурную группу по вечерам. Сейчас на эти фигуры смотрела сама Эстер; мысль о том, как сестра любила их, наполняла ее кипучим гневом — такой осязаемой была пошлина горя, которую исчезновение Агнете взяло с тех, кого она покинула.

Семь подводных сказок из дневника Ауры, семь татуировок сестры вертелись у Эстер в голове. Она поежилась. Вот они — вопросы, которые никак не отпустят ее: почему Ауру так интересовали подводные сказки о соблазненных и плененных женщинах, о трансформации? Зачем она сделала себе татуировки, в которых переосмыслялись эти сюжеты?

Эстер достала из кармана телефон и открыла окно текстового сообщения.

Здравствуйте, Софус. Меня зовут Эстер, я сестра Ауры. Которую вы любили. Соболезную вашей потере.

Эстер закатила глаза и стерла написанное.

Здравствуйте, Софус, пишет вам Эстер, младшая сестра Ауры. Сожалею о ее уходе. Примите, пожалуйста, мои глубокие соболезнования. Ваш номер дала мне Клара.

Эстер скривилась, ткнула в «Удалить» и избавилась от собственных слов. «Прямо глубокие соболезнования? Какой век на дворе?» Она набрала в грудь воздуху.

Привет, Софус. Меня зовут Эстер Уайлдинг. Я разговаривала с Кларой, о чем она, возможно, вам говорила. Она дала мне ваш номер и предложила связаться с вами. Сейчас я в Копенгагене и собираюсь на Фареры. Планирую отправиться туда через пару дней. Может быть, в следующие несколько недель у вас будет свободная минута и мы смогли бы встретиться? Я собираюсь познакомиться с Торсхавном и островами, осмотреться, так что спешки нет. Клара говорила, что Аура очень любила…

Эстер подумала, не написать ли «вас».

…эти места. Я понимаю, что такая встреча может оказаться тяжелым испытанием, поэтому — не торопитесь. Я напишу еще раз, когда прилечу.

Эстер подняла глаза от экрана и взглянула на подводные силуэты в призрачном сине-зеленом освещении. Представила себе, как получает в ответ: «Не приезжайте».

— Сука! — крикнула Эстер каналу.

Проходившие мимо люди старательно обошли ее.

Эстер стерла текст. Начала новый.

Привет, папа. Прости, что не писала. Собираюсь на Фарерские острова. Постараюсь улететь завтра или послезавтра. Когда буду на месте — позвоню. Обнимаю! Эстер.

Эстер еще немного посидела, глядя на воду. Открыла сумку, достала бумажник.

Когда от вечернего холода ее начала пробирать дрожь, Эстер встала. Пора домой, к Абелоне.

Эстер уже ушла, а по чернильно-черной глади канала скользило над головами у Морского мужа и его семерых детей лебединое перышко.

«Флоувин» оказался гораздо симпатичнее, чем на фотографиях из интернета. Зал напомнил Эрин домик со сказочной картинки: стены сложены из камней разного размера, скрепленных раствором. С низкого потолка с темными деревянными балками свисают светильники — переделанные хрустальные графины. Барной стойки здесь не было; разомлевшие посетители усаживались на винтажные диванчики, а другие устраивались за разнокалиберными столиками, на которых горели в цветных стаканах свечи. Здесь чувствовалось дружеское тепло, зал полнился смехом и симфонией разговоров на самых разных языках. Горожане болтали и смеялись, а рядом с ними группками собирались туристы в стеганых куртках нараспашку: фотоаппараты и телефоны на столе, рядом с пивными бокалами, рюкзаки у ног.

Из динамиков под потолком зазвучали первые такты This is the Sea группы Waterboys. У Эстер, стоявшей посреди зала, глаза налились слезами. Она судорожно вздохнула: вдруг накатила тоска по отцу. По его старой серебристой магнитоле, на которой он в Звездном домике крутил кассеты с этой музыкой. По запаху сандалового мыла, по его фланелевым рубашкам. По выражению на его лице, когда она сквернословила. Как Джек нужен ей сейчас! Эстер захотелось позвонить отцу. Но что она ему скажет?

— Твою мать, — прошептала она, и в памяти тут же отозвалось: «Не ругайся, Старри». Эстер огляделась и заметила в углу зала ступеньки. Бар, конечно же, наверху, поняла она. И Софус, скорее всего, там. — Твою же мать, — повторила она и пошла к лестнице.

В баре с деревянными панелями и двускатным потолком оказалось еще больше графинчиков-светильников, свисающих с балок на проводах разной длины, отбрасывающих на стены золотистый свет, отчего дерево приобретало теплые оттенки. За столиками здесь тоже сидели и местные, и туристы. На подоконниках стояли горшки с растениями и лежали настольные игры. За баром виднелся целый ряд пивных кранов. «Флоувин» явно любили и владельцы, и посетители.

Эстер постояла в углу, не зная, что делать дальше. С тяжело колотящимся сердцем она оглядела зал: где он? Готова ли она взглянуть в лицо мужчине, из-за которого Аура испытала столько боли? Который отправил ее домой с ввалившимися щеками и потухшим взглядом?

За стойкой Софуса не оказалось — там стояла молодая женщина в длинных дредах. Не было его и среди посетителей, в какой-нибудь тесной компании. Эстер забилась в безопасное место потемнее, позади столика, занятого туристами, и сделала вид, что кого-то ждет, поглядывая то в окно, то на телефон. Как часто, наверное, Аура с покрасневшим от холода носом бежала по мощенной булыжником улице, спускалась по ступенькам к золоченой двери, потом поднималась по лесенке и стояла там же, где стоит теперь Эстер; обе они оглядывали зал, ища одного и того же человека.

Эстер быстро переводила взгляд с одного лица на другое.

Софуса нигде не было.

Эстер ощутила болезненный укол: не повезло. Она уже собралась было уходить, как вдруг створки распашной двери, которая вела на кухню, приоткрылись.

Эстер обернулась, и в этот момент в зал вошел он.

Профиль. Ямочки. Улыбка.

Он. Мужчина, которого любила ее сестра.

Он насвистывал This is the Sea. Поднос, с которым он вышел из кухни, был уставлен тарелками с закусками; Софус понес его к столику, занятому туристами.

Эстер замерла. Софус направлялся прямо к ней.

Отворачиваться было уже поздно, и Эстер, опустив голову, начала обходить стол, удаляясь от Софуса. Надо добраться до лестницы. Сбежать. Но ее судорожные движения, наоборот, привлекли его внимание. Эстер с ужасом обнаружила, что стоит прямо перед ним.

Она смотрела на Софуса, похолодев от страха. Софус, переставляя закуски с подноса на стол, спросил по-английски, не надо ли кому подлить пива.

Дальше случилось то, что Эстер запомнила на всю оставшуюся жизнь: Софус поднял глаза и посмотрел прямо ей в лицо. Эстер, побледнев, воззрилась на него. Они изучали друг друга друг секунды две, не больше; потом Софус отвел взгляд и снова занялся заказами. Однако на лбу у него залегла морщина. Он снова покосился на Эстер, потом еще раз; по лицу прошла тень. Софус уставился в блокнот, но ничего не писал; кисть дрожала, ручка зависла над бумагой.

Эстер быстро обогнула туристов, протиснулась мимо Софуса и чуть не бегом кинулась к лестнице.

— Постойте! — услышала она его голос. Позади застучали шаги.

На улице Эстер метнулась сначала налево, потом направо, не зная, куда бежать. Услышав, как за спиной у нее открылась дверь (на улицу выплеснулось последнее крещендо The Waterboys), она метнулась в ближайший переулок.

— Постойте! — окликнул Софус.

Эстер обернулась на него через плечо — и все дальнейшие воспоминания слились в неясное пятно: она споткнулась и упала во что-то мокрое и скользкое. От резкой боли в копчике свело желудок, и Эстер вырвало прямо на шарф. Волосы упали на лицо и прилипли к щекам, ладони саднило.

— Что с вами? — Софус уже подбежал и склонился над ней.

Эстер, сердито глядя на него, пыталась подняться на ноги. Софус отодвинулся, но деликатно поддержал ее под локоть, помогая встать. Эстер зажмурилась. Лицо горело от ужаса и унижения.

— Что с вами? — повторил Софус.

Эстер опустила взгляд. Под ногами отливала зеленоватым какая-то белая слизь — на ней-то она и поскользнулась. Эстер подавила рвотный рефлекс, отчего глаза у нее налились слезами, и изогнулась, пытаясь рассмотреть, сильно ли пострадала куртка на спине. Слизь размазалась ниже пояса. Эстер выругалась.

Она снова повернулась к Софусу, не в силах посмотреть ему в глаза.

— Если не считать того, что я вся черт знает в чем…

— Это птичий помет. — Софус подавил улыбку.

Проворчав что-то себе под нос, Эстер подняла руку, желая отвести волосы с губ, но Софус успел удержать ее, иначе Эстер размазала бы скользкую гадость еще и по лицу.

— Лучше упасть в птичье дерьмо, чем в чье-нибудь еще. Лошадиное, собачье… — Софус оглядел ее. — Помет только на руках. И на куртке. Ах да, еще на шарфе.

— Нет, на шарфе рвота. — Эстер была бы рада улыбнуться, но боялась заплакать. Софус смотрел на нее так пристально, что Эстер, в свою очередь, не могла поднять на него взгляда. Знает ли он, кто она такая? Почему он ничего не говорит? Эстер хотелось прокричать: «Ты чем-то обидел ее, да?» Теперь, стоя перед Софусом, Эстер заметила его потускневшие от боли глаза с темными полукружьями.

— Идемте в бар, — сказал Софус. — Вам надо почиститься. Я сегодня много кому наливал, но если кто и нуждается в пинте пива, так это вы.

В груди у Эстер приоткрылась какая-то дверка, откуда потянуло теплом. Она постаралась захлопнуть ее, запереть на задвижку. Несказанные слова били крыльями у нее в горле. Эстер все же сумела выдавить: «Ладно» — и вместе с Софусом побрела назад, к бару.

Софус провел Эстер через кухню в жилое помещение за баром. В одном углу был устроен кабинет, в другом стоял диван, рядом виднелась дверь ванной. Софус открыл шкафчик и подал Эстер чистое полотенце, жестом приглашая ее в ванную.

— Пустите воду, и пусть льется; она быстро нагреется, но вы поосторожней, она очень горячая.

— Поняла.

— Куртку. Шарф.

Эстер отдала ему и то и другое.

— Футболка под свитером есть? — спросил Софус.

Эстер кивнула.

— Ее тоже давайте. На животе что-то прилипло.

Эстер опустила глаза и выругалась, увидев грязное пятно.

— За барной стойкой у меня лежит запасной свитер, можете его взять. Когда отмоетесь от рвоты и помета, — с невозмутимым видом прибавил Софус.

Эстер отдала ему и джемпер.

Софус держал ее вещи на вытянутых руках. Адреналин, хлынувший в кровь после падения, начал выветриваться; теперь Эстер, оставшуюся в тонкой футболке, начала пробирать дрожь. Софус взглянул ей в глаза, и с минуту они рассматривали друг друга.

— Клара предупредила, что вы можете со мной связаться. Я не ожидал, что вы явитесь как снег на голову, а потом еще и попытаетесь от меня сбежать.

— Я искала супермаркет. — Едва Эстер услышала собственные слова, как залилась краской. В голове у нее Дженнифер Грей[92] произнесла свое знаменитое «Я с арбузом!».

Эстер — сытая и довольная — сидела у конца барной стойки и потягивала пиво. Небо за окном было ярким, синим с фиолетовым оттенком. Эстер взглянула на часы: было уже почти восемь, но солнце светило как днем. Она сфотографировала море прямо через окно и отправила снимок Нин, рассчитав, что та еще спит: в Солт-Бей было раннее утро.

Ответ пришел сразу же:

Эстер написала в ответ:

Нин кинула ей эмодзи с картой.

Эстер посмотрела в окно, обдумывая ответ.

На экране заплясали три точки: Нин печатала ответ. Потом появились два эмодзи: птичка и улыбчивая какашка.

Пауза.

У Эстер навернулись слезы. Краем глаза она увидела, что Софус выходит из-за барной стойки и его место занимает сменщик.

Эстер нажала на кнопку — экран погас — и допила пиво.

— Привет. — Софус вышел из-за стойки и встал рядом с ней.

— Привет.

— Может, еще пива? С этим ты уже давно сидишь.

— И ты будешь?

Софус кивнул.

— Тогда да. За компанию.

— Может, вон тот столик, в углу? Там тише.

Эстер согласилась, подхватила сумку и пересела.

Софус вернулся за стойку, нацедил еще два бокала и понес их к столику, где устроилась Эстер.

— Skál, — провозгласил он, поднимая бокал.

— Skál, — отозвалась Эстер.

Они чокнулись и выпили.

Из динамиков зазвучали Joy Division. Софус погладил шероховатую столешницу. Эстер сидела у окна. Ничто не заслоняло ей вид на крыши окрестных домов, спускавшихся к бухте и взбиравшихся по склонам холмистого, продуваемого всеми ветрами острова, чей силуэт вырисовывался вдали. Наконец она кое-что поняла.

— Деревья. — Эстер повернулась к Софусу. — Только что сообразила. Я не вижу здесь деревьев, которые росли бы сами по себе.

Софус отпил пива и покачал головой.

— Им не нравится ветер Северной Атлантики. Еще им не нравится, когда их объедают дикие овцы. Деревья здесь не растут. Они есть кое-где в городе, их специально посадили. — Он поерзал. — Ауре это тоже казалось странным.

Вот и она. Названная по имени. Присутствующая. Сидит за столом вместе с ними.

Эстер покрутила запотевший бокал, подвигала по столу. Подождала, чтобы голос не дрожал.

— Софус, почему я о тебе ничего не знала?

Софус набрал в грудь воздуха.

— Хороший вопрос. — Он выдохнул.

Эстер отметила ссутуленные плечи, морщинки у глаз, бледность, а еще — как у него мелко дрожат руки каждый раз, когда он поднимает бокал. Знаки, знакомые Эстер. Все, чем ты расплачиваешься за то, чтобы смотреть в лицо этому миру.

— Может, для начала расскажешь, что ты здесь делаешь? — сменил тему Софус.

Эстер поймала несколько капель конденсата, вознамерившихся стечь с бокала. Подумала, как лучше ответить.

— Клара дала мне твой телефон и адрес, сказала, что у тебя бар в Торсхавне. Я хотела написать тебе, что приезжаю, но… — Эстер не закончила. Под водой светились фигуры Морского мужа и семерых его детей, осужденных целую вечность дожидаться Агнете. — Я хотела сказать, — снова начала Эстер под взглядом Софуса, — что я здесь, чтобы лично выразить тебе соболезнования. Ты узнал про Ауру. От Клары. Наверное, после того, как я в первый раз ей написала. С месяц назад. Соболезную. Твоей потере.

— Tak. — Софус сделал большой глоток. — Мы с Аурой расстались… полтора года назад. После… то есть перед тем, как она вернулась домой. — Он снова припал к бокалу, а потом тихо закончил: — Иногда мне кажется, что все было вчера.

— Можно вопрос? Как долго вы были вместе? — Эстер разрывалась между недоверием к Софусу и состраданием к нему.

— Примерно столько же, сколько прошло со времени расставания. Восемнадцать месяцев.

Эстер нахмурилась:

— Я совершенно не в курсе, что и когда происходило в жизни Ауры, пока она жила здесь.

Софус глотнул пива.

— Я тоже соболезную твоей потере. — Развивать мысль он не стал.

— Tak, — отозвалась Эстер. Настал ее черед надолго припасть к бокалу, словно смелость таилась на дне. — Еще я приехала сюда, — она вытерла пиво с верхней губы и заставила себя продолжать, — потому что мне хотелось увидеть человека, которого любила моя сестра. С кем она обручилась. Понять, по какой причине она сохранила помолвку в тайне от нашей семьи.

Софус поежился, и Эстер тоже стало неловко.

— Пойми, — сказала она, смягчившись. — Родители, я… мы понятия не имели, что она помолвлена.

— Наверное, эти годы вам трудно дались.

— Они разрушили нашу семью, — проговорила Эстер — и сама услышала собственные слова. — Аура начала отдаляться от нас, еще когда жила здесь. Мы плохо представляем, что с ней происходило до того, как она вернулась. До того, как… — Эстер не могла продолжать. Не могла сказать этого Софусу в глаза.

Софус откинулся на спинку стула и потер лицо ладонями.

— Прости меня, Эстер. Это… — Он избегал смотреть ей в глаза. — Я хочу помочь тебе разобраться, очень хочу. Просто все это очень тяжело.

— Понимаю, но…

— Нет, — перебил Софус. — Сомневаюсь, что понимаешь.

Его слова задели Эстер, но она переждала обиду и лишь потом продолжила:

— Так помоги мне понять.

— Эстер, если вещи, которых ты…

— Привет-привет! — прокричал через весь бар чей-то голос.

Эстер болезненно задело, что на лице Софуса отразилось облегчение. К их столику приближался, держа пивной бокал, высокий тощий парень, одетый как футболист. Налобная повязка, легинсы под футбольными шортами, винтажные «найки». Эстер показалось, что он попал в бар прямиком из какого-нибудь фильма Уэса Андерсона[93].

— Флоуси! Присоединяйся. — Софус встал и придвинут третий стул. — Не против? — Он повернулся к Эстер.

— Нет, — сухо ответила та и тихо прибавила: — Разговор-то у нас пустячный.

Флоуси вскинул руку.

— Судя по всему, разговор у вас как раз важный, а я вломился. Прошу прощения. Давайте я уйду, а вы продолжите.

Эстер, тронутая искренностью этого чужого ей человека, запротестовала:

— Нет, все нормально.

— Флоуси. — Парень протянул ей руку. — И я гораздо симпатичнее.

— Эстер, Флоуси — мой лучший друг, а еще мы вместе владеем этим баром, — объявил Софус. — Флоуси, это Эстер. Она…

— Сестра Ауры. — Эстер пожала Флоуси руку.

Тот какое-то время, не прерывая пожатия, изучал ее лицо.

— Да, ты сестра Ауры.

Эстер сообразила, что раз Флоуси — лучший друг Софуса, то и про Ауру он знает.

— Когда Анника написала, что у Софуса в баре серьезный разговор с какой-то незнакомой девушкой, мне и в голову не пришло, кто это может быть. Я присяду? — И он жестом указал на пустой стул.

— Про меня кто-то написал? — Эстер взглянула на барную стойку; женщина в дредах продолжала разливать пиво. Та застенчиво ей помахала.

— Мы — как семья. — Флоуси сел, поставил свой бокал на стол и повернулся к Эстер. — Заботимся друг о друге. — Он взглянул на Софуса. — Эстер, прими, пожалуйста, мои соболезнования. Аура была нашей Девочкой-Императрицей.

Эстер в замешательстве взглянула на Флоуси.

— Мы с Аурой оба любили восьмидесятые и «Бесконечную историю», — пояснил тот и поднял бокал. — Мне так ее не хватает. Ну, за тебя, Аура. Skál. За Эстер. За то, что ты приехала на наш маленький остров. Как же нам повезло!

Эстер, застигнутая врасплох его открытостью, перевела взгляд на Софуса, и тот, соглашаясь, кивнул.

— Да, нам повезло.

Эстер подняла бокал и отпила пива. Говорить она не могла.

— А еще, — продолжил Флоуси, — за сегодняшнюю пьяную сагу. — Он встал и поднял бокал, обращаясь уже к всему бару. — Skál!

— Skál! — радостно отозвался кто-то из местных.

Флоуси, не садясь, припал к бокалу.

— Пьяная сага? — прошептала Эстер Софусу.

Тот настороженно улыбнулся.

— Скажи спасибо, что тебя не заставляют пить из бараньего рога, — с убийственной серьезностью заметил Флоуси.

— Ты смеешься, что ли, не пойму?

— Шоты, — провозгласил Флоуси и хлопнул руками над головой. — Тащите шоты.

У стола возник с тремя полными рюмками недавно приступивший к работе бармен. Эстер взяла свою; ее саму удивляли переполнявшие ее радость и горе. Она чокнулась с Софусом и Флоуси и опрокинула рюмку. Закашлялась, когда огненная жидкость потекла по пищеводу. Солнце за окном, над плечом Софуса, все еще стояло высоко в небе.

Через несколько часов Эстер уже не могла бы сказать, когда и как бар перешел от шотов к танцам под Lady Marmalade (Флоуси врубил динамики на полную громкость и потащил ее танцевать), но именно так развивались события тем вечером.

«Флоувин» закрылся. Флоуси, Софус и Эстер на нетвердых ногах вышли на улицу. Веселье, похоже, и не думало заканчиваться. Пока они плясали, солнце успело зайти, но очень ненадолго, и теперь небо уже розовело в преддверии рассвета. Люди, болтая и смеясь, стояли на улице, изо рта у них поднимался парок.

— Софус, Софус, — невнятно забормотал Флоуси, приобнимая друга за плечи.

— Что, Флоуси?

— Сегодня суббота?

— Сейчас уже утро воскресенья.

— Французские хот-доги, — грянул Флоуси. Вытянув руку с указующим перстом, он повел всех за собой.

— Какие? — пьяно захихикала Эстер.

Следом за Софусом и Флоуси она спустилась к ярко освещенной кулинарии. Флоуси забежал в дверь и вскоре вышел с тремя бумажными свертками в руках. Все трое присели на лавочку.

— Завтрак в постель. — Флоуси передал один сверток Софусу, другой — Эстер, после чего занялся собственным хот-догом.

— Ты чего не ешь? — тихо спросил Софус.

— Я вегетарианка, — прошептала в ответ Эстер.

— Ясно. — Софус вытер рот салфеткой. — Извини.

— Хочешь мой? — предложила Эстер.

Софус помотал головой, однако забрал у нее хот-дог.

— Дома у меня друзья, которые съедят с удовольствием, — объяснил он. — Хочешь, я вернусь в бар и приготовлю тебе что-нибудь?

— Нет-нет, все нормально. — От его заботливости у Эстер закружилась голова. Ей снова вспомнилась Бэби из «Грязных танцев», и она пробормотала: — Я с арбузом.

— Что-что? — спросил Софус.

— Ну, как хот-доги? — перегнулся к ним Флоуси.

— Очень вкусно, tak.

— Ага, tak.

Флоуси что-то довольно промычал, дожевывая последний кусок. Смяв бумагу в кулаке, он пристроил голову Софусу на плечо и захрапел.

— Ты где остановилась? — Софус зевнул.

— В хостеле. Тут, за углом. — Солнце уже выглянуло из-за горизонта, и на море легли блики. — Это что? Уже восход?

— В это время года ночь длится всего несколько часов, — улыбнулся Софус. — Проводить тебя?

— По-моему, у вас и так полно дел. Вам до дома далеко?

— Нет, мы близко. И нам не впервой добираться в таком состоянии. У нас скоро тренировка по футболу.

— Удачи.

— Да уж, удачи. — Софус пихнул Флоуси локтем в бок и помог ему подняться.

— Спокойной ночи, Лунный Мотылек, — невнятно произнес Флоуси и чмокнул воздух рядом с щекой Эстер. — До скорого. До скорого?

— Да, — согласилась Эстер.

— Ты уверена, что дойдешь без приключений?

— Уверена. До хостела рукой подать.

— Ладно. Тогда до скорого. — Софус не стал оборачиваться.

Друзья побрели вверх по склону. Эстер постояла, глядя им вслед. Наконец они скрылись из виду. Солнце уже подсвечивало небо притихшего города, лучи отражались от мшистых зеленых склонов скалы, поднимавшейся из моря. Море двигалось, изгибалось, манило и сверкало. Эстер поплотнее закуталась в свитер Флоуси; ей хотелось защиты, хотелось каждой складкой свитера защититься от соблазна, от притяжения океана. Она взглянула на часы. Почти пять.

Эстер бесцельно побрела вперед, ощущая некоторую неопределенность — и от опьянения, и от усталости. Мысли никак не унимались. Эстер думала обо всем: о компании Софуса и Флоуси. Об узнавании, которое светилось в глазах Софуса. О том, что все на этих суровых островах — и под ногами, и над головой — говорит о том, что Аура жила здесь. Эстер бесцельно побрела по дороге, которая тянулась вдоль берега.

Она смотрела на роскошно зеленые поля, разноцветные домики, белых овец на склонах, и в груди у нее словно что-то тихо пело. Краем глаза Эстер уловила движение: на обочине остановились несколько машин, из которых, по одной или группками, выходили женщины. Они спускались на берег. Подъехали еще несколько машин, из них тоже вышли женщины; наконец все собрались в одну большую компанию. Термосы, полотенца, сумки. Женщины болтали, раздеваясь; их смех колокольчиками звенел в утреннем воздухе. Кто-то уже натянул купальные шапочки. Все вместе пошли к воде, склонив головы и о чем-то переговариваясь, указывая на волны. Эстер приблизилась. Ее словно тянуло приливной волной.

Одни женщины подпрыгивали и изгибались, когда океан лизал их кожу; вторые входили в воду без боязни, уверенные в своем праве быть здесь. Другие шутливо взвизгивали: вода была холодной. Эстер стиснула в карманах кулаки, словно желая раздавить зависть. Память о воде жила в ее теле, легкие все еще ощущали вздохи воды, вода заливалась в уши, во рту ощущался ее вкус, мелкие волны ласково гладили голову Эстер, играли с волосами. Жгучая, благословенная соленая вода. Шок, восторг, спокойствие. Перед глазами у Эстер встал слайд из «вью-мастера»: Аура стоит спиной к фотографу, лицом к морю.

Эстер моргнула. Одна из женщин задержалась на берегу и теперь направлялась к ней, на ходу заправляя под шапочку длинные седые волосы. Остановилась, помахала рукой. Эстер качнулась на нетвердых ногах — сказывалось опьянение.

— Извините, — прокричала Эстер женщине, — я не говорю по-фарерски.

Женщина улыбнулась и покачала головой. Указала на море, жестом приглашая Эстер присоединиться.

— Нет-нет, спасибо. Nei, я не пойду плавать. Нет. Tak. А вам желаю приятно искупаться. Брр. — Эстер попыталась компенсировать незнание языка мультяшными жестами.

Женщина какое-то время молча, с любопытством разглядывала ее, после чего легко улыбнулась и снова ушла к воде. К морю.

Эстер смотрела на купальные шапочки, на черные головы, поплавками качавшиеся на воде. По волнам к ним протянулся палец солнечного света.

Нин Робертсон плескалась на бирюзовом мелководье, поглядывая на берег и наслаждаясь красками и хрустальным светом осеннего полдня Солт-Бей; перламутрово-белый песок, рыжий огонь водорослей на серебристых валунах, приглушенные тона эвкалиптов. Небо над ней и море под ней отражали друг друга, синее и зеленоватое вели бесконечный разговор; птицы собрались на север — им предстоит обогнуть Землю. А на суше, на лесной подстилке между сухими эвкалиптами и казуаринами, цвела осенняя орхидея. Конец и начало. Любимое время года.

Нин нырнула, отдаваясь текучей, медлительной и нежной волне. Час назад она вышла из больницы и поехала прямиком сюда — поплавать, восстановить силы. В море, стране предков, Нин была как дома. Она выплыла на поверхность и легла на спину. Смотрела в небо, одновременно заглядывая внутрь себя, и размышляла. Ее тело качает морская волна, и это похоже на то, что происходит внутри ее тела.

Когда от холодной воды Нин перестала чувствовать пальцы, а зуб уже на зуб не попадал, она выбралась на берег. Завернулась в полотенце и села на песок, подставив спину солнцу и ощущая, как тепло проникает до самых костей. Пискнул телефон: пришло сообщение. Нин пошарила в сумке, достала мобильный. Куини. Слова матери она читала сквозь туман счастливых слез.

Нин набрала ответ:

И прокручивала список сообщений, пока не нашла то, с которого начался ее день. На рассвете она не спала, терзаясь тревогой по поводу предстоящего визита в больницу, — и тут на экране телефона возникло имя Эстер. Сообщение с фотографией. Нин снова открыла снимок, увеличила его: вид за окном, крыши, гавань с лодками, а в отдалении — скала в море. Какой-то другой мир. Другой мир Ауры. Нин попыталась представить в этом мире Эстер. Представить, как она смотрит в окно, на крыши и море. Как она смотрит на мужчину, которого Аура любила и которого утаила от всех. Даже от Нин. Она начала было набирать ответ. Ей хотелось спросить Эстер, каким показался ей Софус, но на Фарерах час был еще ранний, и Нин прикинула, что Эстер или слишком пьяна, чтобы ответить, или еще спит. Не в первый уже раз Нин испытывала смешанное с восхищением удивление: Эстер нашла в себе силы отправиться на другой конец света, в болезненное и такое прекрасное путешествие по следам Ауры.

Коснувшись экрана, она открыла другую, копенгагенскую фотографию, которую прислала ей Эстер. Аура, такая счастливая, в объятиях Софуса. Красиво. Нин терпеть не могла этот снимок, служивший напоминанием обо всем, что подруга от нее скрыла: новую жизнь, которую Аура создала себе на другом конце света, жизнь, в которую решила не пускать тех, кого она оставила в жизни прежней.

Нин закрыла фотографию, вывела на экран следующую. Снимок сделали, когда Аура еще не уехала. Последняя фотография, на которой они вместе, а до отлета Ауры еще несколько месяцев. Конец ресторанной смены, они стоят в обнимку. На Нин корона, ей в тот день исполнилось двадцать шесть. Лица обеих сияют улыбками.

Нин увеличила лицо Ауры. После того, что случилось с подругой, когда им было пятнадцать, ее глаза больше не улыбались, как в детстве. Но она старалась, подумала Нин, она старалась улыбаться. Храбрая девочка, она старалась изо всех сил. Окончив среднюю школу, Аура перебралась в Нипалуну — хотела учиться в университете, но продержалась всего полгода. А потом начались панические атаки. Аура вернулась домой и начала работать официанткой на полную смену в ресторане Марко — на пару с Нин. Нин знала, что Аура — человек хрупкий, но полагала, что подруга по-своему счастлива в Солт-Бей. Пока не раздался гром среди ясного неба — так, по крайней мере, ей показалось. Аура объявила, что собирается в Данию учиться. Она обещала, что станет писать или звонить каждый день. Почти три долгих года спустя — общались они все это время весьма нерегулярно — Аура приехала обратно.

В попытках восстановить прежние отношения с подругой Нин перепробовала все. Пыталась приохотить ее к их прежним совместным увлечениям: дальним поездкам, прогулкам в буше. Звала в гости к ним с Куини. Однако былые близкие отношения так и не возродились; Аура оставалась замкнутой, достучаться до нее оказалось невозможно. Как когда ей было пятнадцать, только хуже. «Иногда рана слишком глубока, малыш, люди так и не излечиваются от нее», — сказала ей Куини. Нин отказывалась верить матери. Они с Аурой дружили чуть не всю жизнь, такая дружба просто не может закончиться. А потом, в одно страшное утро, Аура ушла из Ракушки — и не вернулась.

«Ра-Ра, ты станешь тетей», — прошептала она улыбающемуся лицу Ауры. Покивала — ей хотелось, чтобы Аура ее услышала. В желудке заворочалась тошнота. Нин отложила телефон, достала из сумки имбирные леденцы, которые рекомендовал врач, и бутылку воды. Сунула леденец в рот, медленно запила. Рыгнула, потерла грудь.

«И у тебя было так же? — пробормотала Нин, глядя на море. — Первые несколько месяцев, когда мы еще ничего не знали?» Нин рассасывала имбирный леденец, пытаясь успокоиться, сосредоточиться на ритме начавшегося прилива, но видела только яркий, страшный цвет крови Ауры. Зажмурилась, чтобы прогнать воспоминание. Страх в глазах Ауры. Какой детский голос у нее был, когда она в ту темную ночь позвонила Нин.

Нин начала бить дрожь. Не из-за утренней дурноты, не из-за прохлады с моря. Виной всему была тяжесть, слишком хорошо ей знакомая, ведь она так долго носит в своем теле непроговоренное воспоминание. Нин собрала вещи и заторопилась на прибрежную полосу, к машине.

Нин установила лампу на рабочем столе так, чтобы лучше видеть глину, с которой работала. Посмотрела на часы. Она уехала с пляжа часа два назад, но мысли в голове отказывались улечься. В ушах все еще стоял голос Ауры, и Нин, как наяву, чуяла соленый, резкий запах ее крови. К тому же из головы не шли мысли о том, что Эстер сейчас сидит в баре на острове в Северной Атлантике, а рядом с ней — мужчина, которого любила Аура. Нин не оставляла обида: она ничего, ничего о нем не знала. Аура и от нее отгородилась. Сегодня врач на осмотре сказал ей: «И вы, и ваше дитя в добром здравии. Все так, как должно быть». Нин захотелось сказать: «Нет. Все совсем не так. Рядом со мной должна быть она». Ей снова вспомнилась фотография Ауры с Софусом. Чистая, безграничная радость на лице подруги. Такое лицо Нин видела у Ауры лишь однажды. Когда они были подростками.

Они тогда учились в десятом классе, дело было после уроков. Нин отчетливо помнила тот день — День вольных нарядов: старшеклассникам разрешили не надевать школьную форму, и каждый пришел, в чем хотел. Так они собирали деньги на благотворительность: хочешь на день избавиться от школьной формы — гони монету. Нин и Аура начали продумывать свои наряды за несколько недель, для чего им пришлось обыскать все местные секонд-хенды.

— Мы ищем что-нибудь, в чем можно выглядеть как Дженис Джоплин, Ширли Мэнсон, Аланис[94] или Кристин Эну[95], — честно объяснила Аура немолодому волонтеру общества Викентия де Поля[96].

В магазине нашлись ночные рубашки пастельных оттенков, которые девчонки и надели вместо платьев, дополнив образ армейскими ботинками, леденцовыми бусами и солнечными очками в виде сердечек. Глаза они подвели черным карандашом.

В школе в тот день дым стоял коромыслом. Они ничего не делали, только рассекали на переменах и в перерывах на обед. Надо же, все в своих собственных шкурах! После уроков они отправились в угловой магазин; неписаное правило гласило, что тусить здесь могут только старшеклассники. Аура и Нин, с банками «Пасито» и пачкой ментоловых «Уинфилд», уселись под эвкалиптом на задах магазина, возле крытой парковки. С улицы их не было видно. Они курили и слушали — наушники у них были одни на двоих — Jagged Little Pill[97]. Стараясь выдувать дым колечками, обсуждали чужие наряды и посмеивались в кулак над мальчиками из их класса, которые явились на Вольный день в пижамах. Тогда-то все и произошло.

Эстер разбудил ритмичный перезвон, похожий на деликатный перезвон часов. Она открыла горячие, отекшие глаза. Тело было тяжелым и неповоротливым. Голова гудела немилосердно. Эстер хотела подремать еще, но ее потревожил тот же звук. Она потерла веки, потерла виски, пытаясь прогнать боль. Сосредоточилась. Она в хостеле, лежит в кровати. Хостел в Торсхавне. Не сразу, но осознала: в комнате есть кто-то еще. Эстер перекатилась на бок. Прищурилась. В дверях стояла спиной к ней какая-то женщина. Руки женщины двигались взад-вперед. Эстер склонила голову, чтобы лучше видеть: на каждом пальце незнакомки блестели серебряные кольца — они-то и издавали звон, когда она размеренными движениями рассыпáла белые кристаллики. Брала щепотку из коробочки и растирала в пальцах, отчего кристаллики тихо похрустывали. Пауза — серебряные кольца коснулись друг друга, тихо звякнули — и тихий шорох: мелкое крошево просыпалось на пол.

Соль, поняла Эстер. Женщина посыпала порог комнаты солью.

— Здравствуйте! — Эстер приподнялась на локте. За ночь во рту образовалась пустыня; язык стал сухим и шершавым.

Незнакомка обернулась. Отряхнула руки. Влажные волосы стянуты в узел, за ухом приколот букетик желтых цветов. На груди висела большая подвеска: резной зеленый камень, украшенный морскими ракушками.

— Привет, — улыбнулась женщина. — Есть хотите? Я как раз собиралась на поздний ланч.

— Извините? — Эстер затрясла головой и вздрогнула: от резкого движения разыгралась боль.

— Я говорю — есть хотите? Хотите спуститься со мной — перекусить?

Женщина говорила с такой легкостью, будто они уже разговаривали с ней накануне и теперь она просто проложила беседу там, где они прервались. Сбитая с толку ее непринужденным тоном, Эстер припомнила вечер в баре с Софусом и Флоуси. Была там эта незнакомка или нет? Вроде нет.

— Э-э-э… хочу, — выдавила Эстер. Голова гудела.

— Отлично. Не торопитесь. Встретимся внизу?

Эстер ненадолго влезла под обжигающий душ, затем надела чистую одежду и выпила стакан воды с парацетамолом, после чего спустилась в общий зал, к разношерстной толпе. Некоторые читали, примостившись на диванах; другие, устроившись в полукабинетах, расположенных вдоль одной стены, ели и смеялись; столы были заставлены полупустыми стаканами и кофейными чашками. В зале стоял гул, ощущалась общая энергия. Каждый готовился к встрече с тем, что ждало его сегодня. Новые возможности. Приключения. Открытия.

Эстер опустила рукава и оглядела зал. Ее внимание привлекла поднятая рука. Женщина с солью махала ей из полукабинета, где она сидела в компании трех подруг и их раздутых рюкзаков. Соседка встала, обнялась со всеми тремя и через зал пошла к Эстер. Глаза у нее были мокрыми.

— Готовы? — спросила она.

— Ваши подруги тоже пойдут? — спросила Эстер, поглядывая на полукабинет. Женщины обнимались, утешая друг друга.

— Нет. — Соседка покачала головой. — Мы просто прощались. Вечером они улетают в Исландию. — Она вытерла глаза, уже двинувшись к выходу из зала, помахала подругам. — Идемте. Хлеба хочется.

Эстер последовала за ней и на ходу оглянулась на женщин с рюкзаками, готовых отправиться в следующее путешествие.

Эстер разбудил пылесос, гудевший в коридоре. Ночью ей снилось такое, что она проснулась в холодном липком поту. Эстер выпуталась из одеяла; сердце стучало как бешеное. Зажмурилась на мгновение. Аура. Аура прямо здесь, дотянуться можно. И Ауры здесь нет.

Эстер села на кровати, уцепившись за ее край. Судорожно оглядела номер, повторяя про себя совет Куини, который та дала ей после исчезновения Ауры: назови что-нибудь из того, что видишь, что-нибудь из того, что слышишь, можешь попробовать, потрогать, понюхать. Сердце немного успокоилось, жестокая ясность снов развеялась, и Эстер поняла, что в номере она одна. Верхняя кровать, на которой спала Лайзел, была заправлена, рюкзак исчез. В груди Эстер ширилась пустота. Неужели она успела так привязаться к человеку, которого знала меньше суток?

Эстер встала, чтобы собрать вещи для душа, — и увидела на полу записку Лайзел. Сложенная вдвое записка лежала рядом с пузырьком с солью, из которого торчала пробка, и букетиком засохших желтых цветов вроде тех, что были вчера у Лайзел в волосах. Эстер развернула записку — ксерокопию из какого-то справочника по полевым цветам. На полях Лайзел поставила три галочки.

Эстер встряхнула флакон. Соль. «Для безопасности. Для защиты. На знакомство с домом и на прощание с домом. Когда приезжаю куда-нибудь и когда уезжаю. Или когда вижу кого-нибудь, кому требуется помощь, амулет».

Под списком из трех пунктов Лайзел подчеркнула в ксерокопии название цветка и несколько предложений.

Под текстом была приписка рукой Лайзел:

В нижнем углу страницы Лайзел написала адрес своей электронной почты: ууgonequesting@gmail.com. Эстер с тихим восторгом погладила буквы. Ей трудно было понять, почему такая завораживающая, притягательная Лайзел захотела продолжить знакомство с кем-то вроде нее. Эстер взяла засохшие цветы, достала из сумки дорожный бумажник и сунула их с запиской в то же отделение, где лежали шесть оставшихся черных лебединых перьев. Взглянула на экран телефона, сверяя время. При мысли о встрече с Софусом, который будет ждать ее днем в гавани, тревожно сжался желудок.

Захватив все необходимое, Эстер отправилась в душ, но, пройдя полкоридора, вернулась к себе в номер, взяла пузырек с солью и, поколебавшись, насыпала немного себе на язык.

В гавани она нашла кафе, в котором предложил встретиться Софус, и заняла угловой столик. Отпила кофе. Перед ней лежали раскрытый дневник Ауры и путеводитель, тоже раскрытый. Мягкую ясную погоду сожрали темные тучи, тяжелые от дождя, — их принес с моря суровый ветер Северной Атлантики. Выглянув в окно, Эстер впечатлилась и уткнула нос в «хомут» джемпера. Она росла в Солт-Бей, на восточном побережье, где зимы были серыми и холодными, но к такому внезапному яростному ветру не привыкла. Эстер случалось наблюдать подобное лишь однажды, еще подростком. В ту зиму над Солт-Бей установилось низкое давление, и штормовые ветра сотрясали Ракушку несколько дней. Сидя у огня, Эстер умоляла Джека рассказать «еще одну историю» о Бассовом проливе и о кораблях, ставших жертвами его знаменитого коварства. Эстер покрутила чашку. Ей вспомнилось, какие глаза были у Ауры, какой восторг и ужас отражались на лице сестры, когда Джек с театральным великолепием излагал истории о штормах и о тех, кому выпало испытать на себе их ярость. Аура питала неутолимую жажду к романтическому и печальному.

Раздался громкий треск, и посетители охнули: порывом ветра сорвало вывеску. Эстер прижала руку к груди, чтобы успокоить сердце. Взглянула на экран телефона — проверить время. Всмотрелась в гавань — не покажется ли Софус. Телефонами они не обменялись, так что, если Софус решит остаться дома, сообщить об этом Эстер ему не удастся. Конечно, в такой ветер и думать нечего о морской прогулке. Кстати, что он имел в виду под «выйти в море»? Может, это как-то связано с той фотографией с водорослями, которую Эстер видела в его блоге?

Чтобы не смотреть на телефон, показывавший, с какой скоростью утекает время, Эстер взялась за путеводитель. Надо выбрать, чем заняться в городе. Места, фотографии. Вдруг Эстер заметила кое-что знакомое и перестала листать страницы. Коупаконан. У Эстер замерло сердце.

В первый раз с тех пор, как Фрейя и Джек отдали ей дневник Ауры, Эстер поняла, что интонация «Семи шкур» изменилась: энергия пятого из семи образов, Коупаконан, разительно отличалась от энергии предшественниц. Девушка из Биналонг-Бей, Агнета, Лиден Гунвер, Принцесса-лебедь — у всех у них украли нечто важное. Пересказав их истории при помощи татуировок-реплик, Аура переосмыслила их, вернула этим женщинам то, что у них отняли. Но Коупаконан была другой. Не тоска и не печаль были в строке, которую Аура посвятила Коупаконан; в ней отчетливо чувствовалось благоговение. Восхищение. Ощущение силы и вновь обретенной цельности.

Эстер полистала дневник и остановилась на шестом изображении: женщина входит в море. Реплика Ауры источала энергию, которая наполнила грудь Эстер новыми чувствами.

— Эстер?

От испуга она вскрикнула и сшибла стакан с водой, тут же плеснувшей Софусу на джинсы.

— Вот черт! — Эстер покраснела; пришлось сбегать к стойке за салфетками. — Прости, пожалуйста.

Сердце ее колотилось в груди, она чуть не оглохла — так шумела в ушах кровь.

Софус, на лице которого отражались удивление и растерянность, принялся обтираться.

— Прости, я не собирался подкрадываться. Не знал, что ты так глубоко задумалась.

Эстер отмахнулась от извинений и как можно беззаботнее произнесла:

— Привет!

— Привет. — Софус понял намек.

— Поверь мне, я умею здороваться без спецэффектов, не влипая в дерьмо и не обливая людей водой. — Эстер села и принялась снимать с джемпера невидимые волоски.

— С нетерпением жду такой возможности. — У Софуса подергивались уголки рта. — Заказать тебе еще кофе?

Эстер попросила чай, и Софус пошел к стойке. Убедившись, что он не видит, Эстер сунула дневник Ауры и путеводитель поглубже в сумку. Софус вернулся, неся чашки.

— Спасибо. — Эстер взяла свою чашку и кувшинчик с молоком. — Ты же не выходил в море? Сегодня такой ветер. — Она налила молока в чай, размешала.

— Nei, я сегодня работал в питомнике.

— Где?

Софус покачал головой:

— Да, ты же не в курсе. Все забываю, что ты знаешь обо мне куда меньше, чем я о тебе.

Аура сидела за столом вместе с ними; она вела с Софусом разговоры, которые ускользали от слуха Эстер.

— И много ты обо мне знаешь?

— Аура все время говорила о тебе. А как же! Сестры Тюленья Шкура и Лебяжий Пух.

Эстер замерла, оглушенная волной чувств: предательство, гнев, любовь, тоска, вина. Она прочистила горло и снова спросила:

— Питомник?

— Для рассады морских водорослей.

Эстер сделала вид, что удивилась, хотя довольно внимательно изучила фотографию Софуса на лодке и помнила темно-синюю надпись на его рабочем комбинезоне.

— Подрабатываешь на стороне? Когда ты не в баре?

— Тружусь по несколько часов в день в «Оушен рейнфорест». Эта организация выращивает морские водоросли и изучает, как они могут повлиять на глобальное потепление.

— Один мой приятель из Тасманийского университета занимается примерно тем же. А предки других друзей тысячелетиями выживали на Лутрувите благодаря водорослям. — Эстер подумала о Томе, о его грандиозном проекте по выращиванию ламинарии. О Куини и Тете Ро, об их сплетенных из водорослей чашах и переносках для воды.

— Ja, у наших островов определенно есть нечто общее, — заметил Софус. — Мы узнаем много полезного о водорослях благодаря Тасмании и об экоустойчивости — благодаря Лутрувите.

— Ты, значит, работаешь на ферме по выращиванию морских водорослей?

— Только не в Торсхавне, а в Кальдбаке, это в двадцати минутах езды отсюда. Мне это нужно для душевного равновесия. Если бы у меня был только бар, я бы увяз в нем по уши. — Софус покачал головой. — Как Флоуси.

— Он на тебя плохо влияет? — поддразнила Эстер.

Софус усмехнулся:

— Мы дружим с детства, так что у меня к нему иммунитет. — Его улыбка была как залитый солнцем угол в холодной комнате. — Иногда он меня бесит, но он мне как брат. Люблю этого парня.

— Понимаю почему, — сказала Эстер. Флоуси показался ей очень искренним.

— Ему нелегко в жизни.

Эстер подождала, не добавит ли Софус что-нибудь еще, но он промолчал, и она решила не настаивать.

— Я как невежественная туристка думала, что у тебя овечья ферма, — запустила она пробный шар.

— Мой отец — стопроцентный фаререц, и, если бы я заделался фермером, он был бы счастлив. Но овцы — это не для меня. И Клара такая же. Наша мама — датчанка. Мы родились там, а росли здесь. И оба уехали в Копенгаген, как только достаточно подросли.

— Но потом ты вернулся на Фареры?

Софус прочистил горло:

— Когда мама заболела.

Эстер потрогала свою чашку и тихо сказала:

— Мне очень жаль.

— Tak.

— А она…

— Жива? Ja. У нее был инфаркт. И она полностью изменила жизнь. Развелась с отцом. Уехала с фермы. Теперь вот живет здесь. Поближе к друзьям-подругам. Развод обоим дался тяжело, но мама сказала, что времени у человека не так много и терять его нечего. Посещает кучу кружков. Вяжет, рисует, купается в море.

Эстер навострила уши. Купается, значит.

— А отец?

— Остался на ферме.

— С овцами.

Софус кивнул:

— Он хороший человек. Просто моей маме нужен другой мужчина.

Эстер подумала о собственных родителях. Иногда казалось, что Фрейя и Джек движутся по разным орбитам, но притяжение между ними было неоспоримо. Она ощутила прилив гордости.

Софус продолжал рассказывать о своей семье. Про тетю, учительницу музыки и страстную любительницу вязания. Про Клару, которой он так гордится, про ее фотографии. Он говорил, а Эстер украдкой поглядывала на него. Волосы за ухом завиваются — сколько раз Аура приглаживала эту прядь? А когда улыбается, на щеке у него ямочка — сколько раз при виде этой ямочки в животе в Ауры начинали трепетать бабочки? Сколько раз Аура проводила пальцами по его недельной щетине? А серо-зеленые глаза — может быть, и Ауре они напоминали о граните и отмелях? Его губы. Его зубы. Рот. Рот, который столько раз касался губ Ауры. Который знал ее тело. Дышал ее дыханием.

Эстер поковыряла кожу у ногтя. Мысленно сменила тему.

Софус замолчал и отпил кофе. Какое-то время они посидели молча.

— А что… — Эстер поискала тему. — А почему ферма и овцы — это не для тебя?

— Эстер, я хотел встретиться с тобой не затем, чтобы поговорить об овцах. — Софус улыбнулся.

У Эстер упало сердце.

— И правда. — Она проглотила комок в горле. — А о чем ты хотел поговорить?

— Я хотел повидаться, чтобы… — Софус помолчал, изучая ее лицо, — чтобы извиниться. Прости, что я так странно вел себя в день, когда ты пришла во «Флоувин».

— Являться, как явилась я, — это перебор, — тихо сказала Эстер. — Надо было позвонить. Предупредить тебя. Подготовить. Как-нибудь.

— Я… — Софус поискал слово. — Это было… потрясение, — признался он. — Когда я обернулся и увидел тебя, у меня как сознание раздвоилось. С одной стороны — я знал, что это невозможно. С другой — когда я увидел тебя в баре, то подумал: она вернулась. Всего на секунду. Я подумал, что Аура вернулась. — Голос Софуса дрогнул.

Эстер оглядела кафе, людей — они болтали, пили кофе, разглядывали фотографии в телефоне. Ей было так стыдно, что она не могла смотреть на него, не покрываясь гусиной кожей.

— Хорошо, что ты здесь. — Софус подался вперед, пытаясь заглянуть ей в глаза. — Я рад, что ты явилась из ниоткуда и упала в птичий помет. — Он улыбнулся. — Как хорошо, что ты здесь.

Эстер не отвела взгляда, пытаясь собрать волю в кулак и спросить Софуса, что произошло между ним и Аурой. Она ждала ответа — и боялась его. Открыла рот, чтобы сказать хоть что-нибудь.

— Приедешь завтра вечером поужинать? — внезапно спросил Софус, и Эстер закрыла рот. — У нас с Флоуси выходной, и мы хотели бы пригласить тебя. На ужин. Приедешь? Я за повара, так что вегетарианские блюда для тебя гарантированы.

«Для тебя». Эстер всмотрелась в его лицо.

— Обязательно. — Предложение Софуса застало ее врасплох. Несмотря на состояние, в котором Софус пребывал во время их последней встречи, он запомнил, что она отказалась есть хот-дог, купленный ей Флоуси. — С удовольствием приду. Нужно что-нибудь принести?

Софус покачал головой:

— Завтра вечером я заеду за тобой в хостел. В шесть не рано? Флоуси хотел устроить тебе экскурсию перед ужином.

Море под звездным небом катилось к берегу. Вода светилась, в ней ожили микроорганизмы.

Эстер легко улыбнулась Софусу:

— В шесть — самое то.

* * *

На следующий день Эстер разложила содержимое продуктовых пакетов на разделочном столе; кухней она теперь владела единолично. Сливочное масло, яйца, сахар, лимон, ванильный экстракт, мука, кардамон, разрыхлитель. Молоко, фисташки, сахарная пудра. Миндальная мука и засахаренный имбирь. Случайный прохожий подсказал, что розовую воду можно купить в аптеке. Что касается лепестков роз, то Эстер уже было смирилась, но потом кое-что придумала. В кафе «Люмьер» она очаровала своим отчаянием официанта и посулила свой дневной бюджет на еду, лишь бы добыть на кухне три столовые ложки съедобных лепестков. Эстер достала из сумки коричневый бумажный пакетик с лепестками, завернутыми в сложенные вдвое салфетки, и задумчиво улыбнулась, благодарная официанту, который отдал их бесплатно. И последнее: три четверти чайной ложки соли. Эстер достала из сумки флакончик и встряхнула его, наслаждаясь тихим шуршанием, с которым пересыпáлась внутри соль Лайзел.

Эстер открыла в телефоне фотографию с рецептом расписного кекса Эрин. Перечитала порядок действий, повторила пункты вслух. Начала открывать и закрывать кухонные шкафчики, искать, вынимать нужное. Миска для смешивания. Лопаточка. Мерные чашки. Венчик. Щеки и лоб приятно покалывало — все утро она в одиночестве гуляла по ветреному Торсхавну, покупая все, что ей понадобится для грядущего вечера. Увидев у дальней стенки шкафчика сито, Эстер потянулась и достала его, беззвучно подражая аплодисментам публики. Подготавливая все необходимое, Эстер заметила на кухонном подоконнике, рядом со стопкой кулинарных книг, магнитофон. В нем лежала кассета. Чтобы прочитать, что на ней написано, Эстер склонила голову набок: кассета стояла вверх ногами. Men Without Hats[101]. Эстер сунула вилку в розетку и нажала кнопку. Сделала погромче. Начала пританцовывать под вступительные аккорды заразительного синти-попа. Выглянула в почти пустой по случаю середины дня общий зал. На диване читала какая-то пара. Женщина, стоя у окна, изучала карту и записывала что-то в блокнот. Ребята, собравшиеся в одном из полукабинетов, перекрикивали друг друга, сгрудившись над телефоном; голоса струились как река. Эстер решила, что она никому не помешает.

Вернувшись к кассетнику, она еще прибавила громкости. Судя по настенным ходикам, до встречи с Софусом четыре часа. Ладони стали липкими. Эстер выдохнула. Встряхнулась, покрутила бедрами, повращала плечами. Ритмичные аккорды клавишных попада́ли из маленьких динамиков прямо ей в сердце.

Оставалось найти еще одну, последнюю вещь. Эстер обшаривала один шкафчик за другим, но формы нигде не находилось. Проверила духовку — самое очевидное место. Пусто. Опять шкафчики. Ничего.

Стремительно теряя веру в себя, Эстер оглядела кухню. Мысль, с которой она проснулась и в правильности которой была убеждена, начала казаться ей притянутой за уши и смешной. А снова выходить в продуваемый ветрами город и обшаривать магазины времени уже не оставалось.

Эстер начала было собирать продукты, решив пожертвовать их в общие продовольственные запасы хостела, как вдруг, оглянувшись через плечо, заметила скрытый отсек под духовкой — такой не сразу разглядишь.

Эстер подошла к духовке и опустилась на колени, сложив руки в шутовской молитве. Распахнула дверцу отсека, заглянула внутрь. Из магнитофона неслись искаженные в крещендо синтезаторные аккорды.

— Да! — При виде формы для кекса Эстер вскинула кулак в воздух.

Но вот она вытащила форму. Повертела в руках.

Эстер снова нырнула в кухонный шкафчик, отчаянно надеясь найти там что-нибудь другое. Но другой формы не нашлось.

* * *

Без пяти шесть Эстер уже ждала Софуса в переполненном лобби. Рядом стоял контейнер для выпечки, куда она убрала результаты своих трудов. Эти самые результаты Эстер, маскировки ради, разрезала на куски. Напомнила себе слова Эрин: «Смысл не в пироге, а в ритуале». Хорошо бы так. Хорошо бы.

Рядом заселялись и выписывались новые гости. Куда только люди не едут! Эстер встала из-за стола и изучила свое отражение в настенном зеркале. Одернула черную футболку. Поправила шарф. Подтянула пояс черных джинсов. Зря она пренебрегла ремнем. Голову Эстер помыла, но с чего она взяла, что ополоснуть волосы остатками розовой воды — хорошая идея?

— Пахнешь как ароматизированная салфетка, — сказала Эстер своему отражению. Всмотрелась в свое лицо, стараясь не поддаться искушению бегом вернуться в комнату и стереть с глаз карандаш и тушь, повернулась к зеркалу спиной и снова села.

Аура стоит в дверях комнаты Эстер и наблюдает, как та, девятиклассница, собирается на ежегодную дискотеку «с мигалкой»[102].

— Хочешь, покажу один трюк? — спрашивает Аура. Отражение Эстер встречается с сестрой взглядом, кивает. Встав рядом с Эстер, Аура забирает у нее карандаш и жестом велит ей смотреть вверх, после чего легким движением, самым кончиком карандаша проводит вдоль ее верхних и нижних ресниц.

— Если нанести подводку вот сюда, а не на веко, глаза станут казаться больше. Где тушь?

Эстер протягивает ей тушь. Аура легко касается ресниц щеточкой.

— Ну вот. Видишь? — И Аура поворачивает сестру к зеркалу.

Увиденное поражает Эстер. Глаза подведены блестящими черными линиями, ресницы густые и пушистые. Она выглядит совсем другой. Она теперь как Аура.

— Клеопатра, царица Древнего Египта, верила, что, если сурьмить глаза, как ты сейчас, боги защитят от беды, — тихо произносит Аура.

Отражение Эстер улыбается Ауре. Та улыбается в ответ, но глаза у нее тусклые, как камень.

Дверь хостела открылась, и Эстер подняла голову.

Вошел Софус; ветер подталкивал его в спину. Отбросив с лица волосы, Софус оглядел лобби, ища Эстер.

Она не стала ни звать его, ни махать рукой — просто сидела на столе, болтая ногами, и смотрела на него. Ждала.

Когда Софус увидел ее, его лицо просияло.

Выйдя из хостела, они вместе дошли до грузовичка Софуса — раздолбанного, местами ржавого, с фарами с козырьками и деревянным кузовом, выкрашенным темно-красной краской, успевшей потускнеть. Софус открыл пассажирскую дверцу Эстер, и та заметила, что он смотрит на контейнер у нее в руках.

— Я кое-что испекла. На десерт, — объяснила Эстер. — По семейному рецепту. Австралийскому. — Она поежилась. — Получилось не совсем то, на что я рассчитывала.

— Наверняка очень вкусно. — Улыбка на лице Софуса сменилась напряжением — и на лице, и в движениях. Словно и не было той легкости, с какой они болтали накануне в кафе.

— Сегодня нет дождя, — заметила Эстер, устраиваясь на сиденье и пристраивая пирог на коленях.

— Nei.

— Ветрено только. — Эстер закатила глаза: неужели она пытается поддерживать светскую беседу? Софус рассеянно кивнул. Ветрено только? Она посмотрела в окно. — Она с арбузом, вот дура, — пробормотала Эстер себе под нос.

— Все нормально?

— Нормально. — Эстер выдавила улыбку.

Софус тронул машину с места. В кабине воцарилось молчание. Пирог, лежавший у Эстер на коленях, словно налился свинцом. За окном мелькали разноцветные домики — красные, синие, горчичные; грузовик покатил по узкой дороге. Пространства стало больше, домов — меньше. На одних огороженных полях паслись овцы и ягнята, на других — лошади.

Вскоре Софус сбросил скорость и свернул на подъездную аллею.

— Приехали, — объявил он. Грузовик остановился перед высоким синевато-серым домом. Сад окружала каменная ограда, а за ней паслись три облезлые овцы. — Помочь? — спросил Софус, вылезая из кабины.

Эстер помотала головой и стала смотреть, как Софус открывает калитку в каменной ограде; завидя его, все три овцы с блеянием потрусили к нему и принялись тереться о его ноги. Софус что-то неразборчиво сказал им, погладил по макушкам, потрепал за ушами. Овцы прикрыли глаза, будто от удовольствия.

Эстер вылезла из грузовика и теперь стояла у калитки с пирогом в руках. Вспомнилась фотография, которая ей так понравилась: Софус с овцами на лугу. Светит солнце, и кажется, будто все они улыбаются.

— Хочешь познакомиться? — Софус взглянул на нее.

— Конечно. — Эстер сердечно улыбнулась в надежде прогнать с лица Софуса выражение неловкости. Может, он передумал? Может, он не хочет, чтобы она была здесь?

Плечи у Софуса немного расслабились, на лице появилось подобие улыбки, и он указал на одну из овец:

— Это Мерил.

Эстер взглянула на него. Он что, смеется?

— А это, — Софус широким жестом указал на другую овцу, — это Ингрид.

Когда Ингрид подошла, он обнял ее, и овца заблеяла. Софус потрепал ее по голове и за ушами, после чего встал и указал на третью овцу:

— Ну а это Фрида.

— Что, правда? — спросила Эстер.

Во взгляде Софуса была убийственная серьезность.

— Мерил Шип[103], Ингрид Маааргман, Фрида Мааало! Знакомьтесь, это Эстер Уайлдинг.

Эстер подавила смешок и собралась.

— А почему не Ингрид Бееергман? И не какая-нибудь Дрю Бееерримор?

— Потому что овцы на Фарерских островах говорят не «бе-е», а «ма-а».

Эстер фыркнула.

— Ну что ж, дамы. Я робе-е-ею перед вами, — обратилась она к овцам и, не сдержавшись, сделала книксен. Софус внимательно наблюдал за ней, и она снова улыбнулась ему. — Это ты им такие имена выдумал?

— Это наша домашняя шутка.

— Они у вас вместо кошек?

— Они никогда не пойдут на мясо, если ты об этом. — Софус остановился. — Поэтому многие здесь смотрят на нас как на людей со странностями. На Фарерах овцы — не домашние любимцы, они — еда. Но когда я жил у отца на ферме, то видел, как овцы отталкивают ягнят. Сначала я забрал одного, потом другого. И третьего. Ну и… — Софус погладил Ингрид и повел Эстер по дорожке к дому.

— Похоже, мама обеспечила им безбе-е-едную жизнь, — заметила она, глядя Софусу в затылок.

— Ja, — отозвался тот через плечо. Остановился. Обернулся. Улыбка наконец стала искренней. — Хорошую.

Прежде чем открыть дверь, он вытер ноги о коврик.

На подоконнике узкого окошка рядом с дверью стояла большая тарелка с горящими свечами.

Эстер замирает на пороге студии Фрейи: в окне горят свечи, рядом с дверью цветут лилии. Жужжит тату-машинка.

— Заходи. — Софус остановился в дверном проеме.

Вытирая подошву ботинок о коврик, Эстер нахмурилась. Интересно, сколько раз Аура делала то же самое?

Эстер подняла голову и взглянула Софусу в глаза.

— Заходи, — повторил он.

Эстер с тихим вздохом переступила порог.

Эстер и Флоуси разувались в прихожей, а Лена, Софус и Хейди уже сидели за столом. Горели свечи, бросая блики на дымящиеся тарелки.

Софус прочистил горло:

— Эстер, я не стал готовить традиционные фарерские блюда. Зато вся еда вегетарианская.

— Какая-какая? — отозвался Флоуси.

Софус оставил его выпад без ответа и продолжил:

— Лучшее, что я смог найти в супермаркете. Овощи и фрукты у нас в основном привозные, следующая доставка только завтра, так что… Надеюсь, получилось съедобно.

Блюдо с разрезанными пополам и запеченными на гриле баклажанами стояло рядом с глубокой тарелкой супа мисо, по соседству с нанизанным на шпажки сыром тофу и салатником с брокколи и лапшой, посыпанной кунжутом. Эстер не успела ничего сказать: в животе заурчало так, что на нее все посмотрели.

— Кажется, это комплимент, — сказал Флоуси Софусу и сел.

Эстер, залившись краской, прижала к животу ладонь.

— Извините! Софус, выглядит просто чудесно, спасибо.

Тот улыбнулся и занялся столовыми приборами.

— Прошу вас, Эстер. — Хейди придвинула Эстер стул.

— Еще вина? — предложила Лена.

— Да, пожалуйста. Капельку.

Флоуси поднял бокал.

— Итак, Мотылек! Сегодняшний ужин — потакание твоим вкусам, а значит, нам всем предстоит умереть от голода, но я все равно…

Лена рассмеялась и, повернувшись к брату, покачала головой.

— Ну а что? — спросил Флоуси вполголоса, глядя на сестру. — Мы с тем же успехом могли бы выйти во двор, пощипать травки вместе с девчонками. Ужин без мяса? Мы как в книжку попали… Хейди, как там твоя книжка называлась?

— «Голодные игры», — прощебетала Хейди.

— Это и есть твой тост, Флоуси? Тогда, наверное, придется мне… — вздохнул Софус.

— Добро пожаловать, Эстер, — объявил Флоуси, блестя глазами, и отсалютовал ей бокалом.

— Добро пожаловать, Эстер, — повторили Лена и Хейди.

Софус поднял бокал. Эстер чувствовала, что все взгляды обращены на нее.

— Skál, — хором провозгласили все.

— За очаровательный вечер, дружочек, — прибавила Хейди, уклоняясь от салфетки, которую бросил в нее Флоуси.

Эрин стояла у кухонной стойки. В открытое окно задувал морской бриз. Лук, чеснок, морковь и пару стеблей сельдерея нарезать небольшими кусочками. Подпевая льющемуся из стереосистемы медово-огненному голосу Шелли Моррис[106], она отправила нарезанные овощи с доски в кастрюльку. В кастрюльке зашипело, и Эрин удовлетворенно кивнула. Слила воду с замоченной белой фасоли, приготовила соус и чипсы из ламинарии. У Куини выдался редкий выходной, и она собиралась заглянуть на чаудер, овощной суп.

Куини и Эрин дружили, сколько Фрейя знала Куини. После исчезновения Ауры подруги сблизились еще больше. Их совместные трапезы начались, когда Ауру еще искали, и продолжились после того, как поисковую группу отозвали. Со временем совместные обеды и ужины стали ритуалом: подруги встречались, насколько обеим позволял рабочий график, вместе готовили, ели, а потом за бокалом вина обсуждали дела семейные. Время, проведенное вместе, помогало им восстановить силы и обрести поддержку.

Как только густое варево закипело, Эрин достала из холодильника бутылку совиньон-блан и сунула ее в морозилку, чтобы охладить вино поосновательнее. Накрыла на стол. Еще раз взглянула на часы. Куини будет с минуты на минуту.

Взгляд Эрин скользнул по книгам и папкам, лежавшим на журнальном столике. Может, посвятить им еще минут пять? Продолжить изыскания, которыми она была занята все утро? Из головы не шли сказки Хелены Нюблум о женщинах и воде. Эрин подошла к столику, взяла папку и достала несколько рисунков Йона Бауэра, снова подивившись их западающей в память красоте.

Громкий и резкий стук в дверь вырвал Эрин из мира исследований, куда она уже было погрузилась. Она улыбнулась: Куини пришла минута в минуту.

— Я принесла наш любимый салат из водорослей, свежий хлеб из цельнозерновой муки из «Банджо» и два шоколадных брауни с макадамией для душевного равновесия, — объявила Куини, когда Эрин открыла ей дверь.

— Вино в морозилке, — прибавила Эрин.

— Ну кому нужна психотерапия? — Куини вошла и поцеловала ее в щеку.

Эрин фыркнула:

— Каждому первому?

— Туше, — признала Куини и направилась к морозильнику.

— Ну что, — начала Эрин, подбирая остатки чаудера кусочком хлеба с маслом, — как Нин? — Они поужинали, выпили вина, поговорили и посмеялись: работа, интернет-свидания, бессонница; Куини повозмущалась медицинскими ляпами в последнем сезоне «Анатомии страсти». Пришло время поговорить о семье.

— Нинни молодцом. — Куини отпила вина. — Сделала первый скрининг, выяснилось много интересного. Еще она много думает про Ауру, вспоминает детство. — Куини сделала большой глоток вина. — Нин очень не хватает Ауры — с кем поделиться переживаниями, если не с ней. Тем более что Нин решила растить ребенка одна. Сказала мне, что после обследования заново пережила потрясение от того, что Ауры больше нет.

— Логично, — пробормотала Эрин.

На следующий день после того, как Ауру, бледную и дрожащую, выписали из больницы, Нин явилась к Эрин и попросила провести ритуал. На девочке лица не было. Нин просила произнести заклинание, сделать все что угодно, лишь бы помочь лучшей подруге преодолеть боль, отвержение и стыд.

— Ну а ты как? — спросила Эрин.

Куини просияла:

— Я чуть с катушек не слетела от радости, когда узнала про ребенка. — Она рассмеялась и осторожно промокнула уголки глаз.

— Прекрасная новость. — Эрин протянула ей салфетку. — Как тетя Ро?

— Уже отдает Нин распоряжения, как управляться с малышом.

— Да уж, воображаю, — усмехнулась Эрин. — Работа над выставкой продолжается?

— Нин целыми днями в мастерской. Наверное, собирается работать до самых родов. Кто знает, за кем останется последнее слово? Ах да, я знаю. Последнее слово за ребенком.

— Над чем она сейчас работает?

— Над скульптурой для выставки kanalaritja.

— Скорей бы увидеть.

— Это особая выставка, — заметила Куини. — Скоро устроим еще одну ярмарку, будем собирать средства. Ожерелья нанизывают очень многие. Ты придешь?

— Обязательно. Ты же знаешь, я на твои сокровища наглядеться не могу. Или на те чудеса, которые создает Нин, — ее серебряные ракушки всегда со мной. — Эрин достала из выреза длинную серебряную цепочку с подвеской из необработанного янтаря, к которому были приделаны три раковины, отлитые Нин из стерлингового серебра.

Куини засветилась от гордости.

— Сколько у Нин энергии! Она всю себя вкладывает и в искусство, — она кивнула на украшение Эрин, — и в семью, и в страсть к выставкам. Мы питаемся от ее батарейки. Но надо присматривать, чтобы она не выгорела. Особенно сейчас. Кнопки «выключить» у этой девицы нет.

— Хм, — с невозмутимой миной заметила Эрин. — И откуда у нее это?

Куини, усмехнувшись, отмахнулась.

— Нин уже сказала Эстер? Про ребенка? — спросила Эрин.

— Насколько я знаю — нет. Нин хочет дождаться, когда Эстер вернется, и тогда уж сказать. Они обмениваются сообщениями, Нин говорит, что Эстер и так есть чем заняться.

— Она права, — заметила Эрин.

Куини зачерпнула чаудера из горшочка, стоявшего в центре стола, и сунула ложку в рот.

— Нин говорит, Эстер познакомилась с Софусом — парнем, в которого была влюблена Аура?

— Похоже на то. — Эрин подперла щеки руками и застонала.

— Да, Эрин, понимаю. На Эстер столько всего свалилось. Держитесь.

— У меня душа не на месте. Что из всего этого выйдет? Эстер там. Фрейя здесь. Между ними пропасть. Фрейя бывает такой…

— Знаю, — кивнула Куини.

— Не понимаю, что еще придумать, кроме как зарыться в работу и попытаться помочь Эстер найти ответы на загадки, которые загадывает ей дневник Ауры.

Куини сочувственно посмотрела на подругу:

— Нин говорит, судя по сообщениям Эстер, у той все нормально.

Эрин потерла лицо.

— Похоже на то. Мы с ней немного поболтали, обменялись парой сообщений. Но я не могу уснуть по ночам, когда думаю: правда ли она держится? Или сидит в баре? Одна? Кто с ней сейчас? Что еще ей удалось узнать об Ауре? Получилось ли составить картинку? И если у нее это получается, то как, ведь она много не знает о жизни сестры? Мы-то хотя бы знаем, откуда взялось горе Ауры… Мы знаем, какую боль перенесла Аура, знаем побольше, чем Эстер. Наверное, я просто… — Не в силах ничего больше сказать, Эрин закрыла лицо руками. — Мне кажется, все было бы куда проще, если бы Эстер знала… подробности.

— Так решили Фрейя и Аура, — сказала Куини. — Кто разберет, правильным был их выбор или нет. — Она подалась вперед. — Доверяй Старри хоть немного. Она вполне может справиться с задачей. Посмотри: она решила отправиться в Копенгаген в одиночку. А теперь Фарерские острова. Для таких замыслов нужна недюжинная смелость.

— Ты права. — Эрин вздохнула.

Куини отпила вина. Ей в голову кое-что пришло, и она нахмурилась.

— А может, Эстер уже узнала? И не говорит?

Эрин покачала головой:

— После исчезновения Ауры мы с Фрейей обе разговаривали с Абелоной — она ни словом не обмолвилась о том, что случилось с Аурой, когда той было пятнадцать. Мне кажется, Аура ничего не говорила Абелоне. По-моему, единственный человек в Дании, кого Аура могла бы посвятить в свою тайну, — это Софус. Она явно влюбилась в него по уши. Ты сама видела, какие они счастливые на той фотографии. — Эрин потеребила салфетку. — Если Эстер все узнает, то, скорее всего, именно от него.

Куини посмотрела на нее с сочувствием:

— Вы, наверное, каждый день ждете, что случится еще что-нибудь ужасное. И не знаете когда.

Эрин кивнула:

— Эстер так много предстоит осознать. Боюсь, она решит, что мы ее предали. Раз ничего ей не сказали. Да еще ей придется понять, почему Аура хотела оградить ее от правды. Это и для нас было довольно тяжело, а ведь мы знали все с той самой ночи, как Аура попала в больницу. Я всегда хотела рассказать Эстер правду, но… — У Эрин задрожал подбородок.

— Так решили Фрейя и Джек, — тихо напомнила Куини.

Эрин вспомнилось затравленное выражение, которое она с недавних пор видела в глазах Фрейи. А пробежки Джека казались ей чем-то вроде покаяния.

— Фрейю так и мучит тревожность? Она это со мной не особо обсуждает. Продолжает принимать лекарства? — спросила Эрин.

Куини взглянула на нее.

Эрин махнула рукой.

— Ладно, ладно. Конфиденциальность, врачебная тайна и так далее и тому подобное. — Она шутливо скривилась, пытаясь придать своим словам легкомысленный оттенок.

— Эрин, тебе ли не знать, что между Фрейей и Эстер отношения всегда были напряженными. Всегда, — напомнила Куини.

Эрин кивнула. Ей вспомнились безрадостные дни, последовавшие за выкидышем самой Фрейи. Вспомнилось, как Джек, держа на бедре Ауру, которой тогда было полтора года, открыл ей дверь и повел по коридору Ракушки. Сколько отчаяния было у него на лице! Фрейя неподвижно свернулась на кровати в темной спальне, а рядом лежали непригодившиеся крохотные одежки. Прошел почти год, прежде чем Фрейя снова забеременела. Эрин помнила, какой напряженно-тревожной была сестра, вынашивая Эстер. А потом, почти десять лет спустя, Фрейя, которая в тот день была с девочками на пляже, позвонила ей. Она была безутешна. «Эрин, я нашла мертвого тюлененка, девочку. И похоронила ее, засыпала маргаритками, — всхлипывала она в трубку. — Горе никуда не делось. И не денется».

— Все нормально, — мягко сказала Куини.

Эрин поняла, что по ее щекам катятся слезы, и смахнула их.

— Мне хочется поддержать Эстер на пути, который ей предстоит пройти. На днях я разговаривала с Джеком, и он сказал, что писал Эстер, предлагал ей психотерапевтов, но она не ответила.

— Она может пока просто не осознавать, что ее поддерживают. Сначала ей надо более или менее успокоиться. Сейчас она в новых для себя обстоятельствах, и требуется работа всех ее чувств, чтобы она приняла эту новизну. Рефлексия включится позже. Возможно, далеко не сразу.

— Надеюсь, — хрипло сказала Эрин.

— С ней все будет хорошо. — Куини потянулась через стол и коснулась руки Эрин. Та взглянула подруге в глаза. Столовую наполняли сорочье стрекотание и шум далеких волн.

Эстер принесла большую сумку из гостевой комнаты на кухню, положила ее на обеденный стол и подошла к буфету в поисках гейзерной кофеварки. Возле обеденного стола была дверь, через окошко которой в кухню лился бледно-серебристый утренний свет. Дом жил своей жизнью. Со двора время от времени доносилось блеяние овцы — какой-нибудь Ингрид Маааргман. Лена была на работе, Хейди — в школе. Флоуси отправился во «Флоувин», а Софус решил посвятить еще несколько часов «Оушен рейнфорест». Несколько дней назад, за завтраком, Флоуси заметил, что Софус больше обычного увлекся водорослями. Эстер промолчала; ее подозрения подтвердились. Уходя из дома, Софус законным образом мог избегать Эстер, чем и пользовался все десять дней, что она жила у них в гостевой комнате, выписавшись из хостела.

Эстер, с чашкой дымящегося кофе, села за обеденный стол и стала выкладывать на него содержимое своей сумки: телефон, дневник Ауры. «Вью-мастер» и диски со слайдами, которые Эрин сделала для вечера памяти. Шесть черных лебединых перьев. Последним, что она достала из сумки, был сборник стихов Мэри Оливер «Доказательства». Эстер купила его в книжном магазине при кафе «Люмьер», когда придумывала, чем заняться, ожидая, пока Софус найдет для нее время. Ожидая разговора, который был нужен им обоим.

Эстер придвинула дневник Ауры поближе и, в соответствии с уже заведенным ритуалом, положила руку на обложку с Ши-Ра.

— Сестры Тюленья Шкура и Лебяжий Пух, Шела и Ала! — прошептала она. — Взмахните мечом, возвысьте голос!

Эстер, как всегда, быстро пролистала страницы, избегая подростковых записей Ауры, — и все же увидела пункты, написанные красными чернилами. «Платить за Старри в астрономической школе, поддерживать ее мечту и помочь ей стать ученым. Пусть она прославится на весь мир, как Карл Саган».

Она раскрыла дневник на странице с Коупаконан, тюленьей девой. Эстер собиралась арендовать машину и съездить в Микладеалур, чтобы взглянуть на эту скульптуру, но Лена предложила ей свое авто — она теперь работала в дневную смену. При мысли увидеть скульптуру собственными глазами Эстер охватило волнение.

Эстер перевернула страницу. «Шкура шестая. Противостояние». На рисунке женщина входила в море. «Узнай же, кто я: неукротимая волна морская». Эстер провела пальцами по черно-белой ксерокопии, погладила развевающиеся на ветру волосы женщины. Какая тоска у нее на лице, как она протягивает руки к морской пене и волнам.

— А у тебя какая история? — спросила Эстер. Она отпила кофе и потянулась за телефоном. Ночью пришло письмо от тетки, и Эстер еще не прочитала его. В письме Эрин изложила кое-какие мысли по поводу трех сказок Хелены Нюблум. Пропустив те части, где говорилось об уже известных ей сказках, Эстер сразу перешла к месту, где Эрин писала о «Неукротимых волнах морских».

Эстер положила телефон на стол. Руки дрожали. Она вернулась к иллюстрации из дневника Ауры: на лице Виоланты, входящей в море, было страстное желание, почти транс. Бурные волны таили злобу. Эстер взглянула на слова, написанные рукой сестры: «Узнай же, кто я: неукротимая волна морская!» Своими словами Аура отняла силу у волн из сказки и вместе с чернилами нанесла ее на собственную кожу. Эстер пробрала дрожь. Сестра отказывалась принять наказание за свои желания; более того — она заявляла о собственной силе. Неужели речь именно об этом?

— Добрейшего вам дня, достопочтенная леди, — прокричала Хейди, ураганом врываясь на кухню.

Эстер прикрыла дневник Ауры сборником Мэри Оливер и с напускной бодростью ответила:

— И вам доброго дня, миледи. Вас с уроков пораньше отпустили? — Эстер взглянула на телефон уточнить время.

Хейди открыла холодильник и застыла, изучая содержимое. Покачала головой, сунулась в холодильниково нутро и вынырнула с изрядным запасом хлеба, сыра и майонеза.

— Я всей душой стремлюсь к полуденному отдохновению в родных пенатах.

— Ты пришла домой на обед? — перевела Эстер.

Хейди кивнула, сделала себе сэндвич и села к Эстер за стол.

— Как в школе? — спросила Эстер.

— Школа была бы совершенно несносна, когда бы не мои наперсники.

Хейди так уверенно, так естественно держала себя, что у Эстер от давно знакомого восторга голова пошла кругом: Хейди напомнила ей Ауру, когда та была в таком же возрасте.

— Наперсники — в смысле, друзья, да? — спросила она.

— Да, — согласилась Хейди с набитым ртом.

— Друзья — это самое важное в школе, — сказала Эстер, вспоминая себя в пятнадцать лет. Чувство причастности к чему бы то ни было жизненно важно для человека. Том. Том. Имя, взявшееся невесть откуда, колоколом прогудело в сердце.

— Это что? — спросила Хейди, указывая на стол. Прежде чем Эстер успела остановить ее, Хейди сцапала «вью-мастер» и посмотрела в окуляры. — Ох ты. — Она отложила сэндвич и взяла «вью-мастер» обеими руками. — Аура, — тихо сказала она, щелкая рычажком и просматривая слайды.

Эстер вздрогнула от переполнявших ее чувств. Не зная, что сказать, она замерла.

Хейди отложила «вью-мастер» и снова взялась за сэндвич. Обе помолчали. Потом Эстер рискнула:

— Вы с Аурой много общались?

Хейди кивнула:

— Мы часто обсуждали викторианские сказки. Ее интересовала скандинавская литература того времени.

Внимание Хейди привлекло что-то лежавшее перед Эстер. Опустив взгляд, Эстер поняла, что сборник стихов не полностью закрывает рисунок с Виолантой.

— Знаешь эту иллюстрацию? — спросила она, убирая книгу и показывая Хейди дневник Ауры.

— Я помню, как она над ним сидела. — Хейди посмотрела на рисунок.

Эстер похолодела.

— Прямо здесь и сидела. Вклеила рисунок с Виолантой, потом написала эту строчку. — Лицо Хейди вытянулось. — Она была так счастлива.

— Правда? — хрипло спросила Эстер. — Аура была счастлива, когда что-то писала в дневнике? — Она полистала тетрадь.

— Она была счастлива, когда вклеивала рисунок с Виолантой и подписывала его, — пояснила Хейди.

— А вот это, на следующей странице? — Эстер перевернула страницу и показала девочке седьмое изображение. — Знаешь эту скульптуру?

Хейди кивнула и отвела глаза.

— Это, м-м, в «Листаскоалине» — музей в городе.

— Здесь? — Эстер изо всех сил старалась, чтобы голос не дрожал. — В Торсхавне?

Хейди снова кивнула, по-прежнему не желая смотреть на седьмой рисунок.

— Хейди? Аура собрала в дневнике свои семь историй именно здесь? Ты видела, как она это делала? Ты знаешь про «Семь шкур»?

Хейди завернула остатки сэндвича в салфетку.

— Прости, Эстер, но мне запрещено говорить с тобой об этом.

— Почему? Кто тебе запретил?

— Мне пора в школу.

Хейди сунула остатки обеда в сумку и заторопилась из кухни.

Не зная, что и думать, Эстер смотрела, как она уходит.

— Всего наилучшего, — крикнула Хейди. Хлопнула входная дверь.

Эстер снова взглянула на дневник Ауры, открытый на странице с последним из «Семи шкур» изображением и последней строкой, которая стала татуировкой.

Ксерокопия: фотография скульптуры. Обнаженная беременная женщина стоит на краю скалы, похожей на нос корабля. Под ней, в подразумеваемой глубине, где скала уходит вниз, висит зеркально перевернутое отражение женщины.

На следующей странице — строчка, написанная рукой Ауры. Седьмая татуировка на ее спине.

Преодолевая шум в голове, Эстер сосредоточилась на одном: надо попасть в тот музей. Побросав все, что лежало на столе, в сумку, она кинулась к себе в комнату собрать вещи. Грудь словно сдавило. Ладони покалывало.

— Не раскисай, — приказала себе Эстер.

Когда она зашнуровала ботинки и обмотала шею шарфом, в дверь резко постучали, и Эстер испуганно подпрыгнула.

Открывая дверь, она старалась успокоить дыхание.

На крыльце стояла женщина с длинными седыми волосами.

— Здравствуйте. — Женщина смотрела на Эстер с настороженной улыбкой. — Я Грета.

— Здравствуйте, — ответила Эстер. — А я — Эстер.

— Знаю. Я мать Софуса и Клары. Можно войти?

Эстер, на ходу разматывая шарф, последовала за Гретой в кухню-столовую и села за стол. Грета в кухонном уголке заварила чай.

— А Софуса, м-м, нет дома, — сказала Эстер.

— Я пришла не к Софусу. — Грета поставила на стол две чашки и заварочный чайник и пошла к холодильнику за молоком. — Хочу познакомиться с женщиной, которая произвела на моих детей такое впечатление. — И она тоже села за стол.

— Да? — У Эстер упало сердце. Она взяла чашку чая, которую налила ей Грета.

— Мне рассказывали про вас и Софус, и Клара. И мне захотелось познакомиться с вами. — Грета отпила из своей чашки.

Эстер подула на чай, от которого шел пар, и сделала небольшой глоток. Что Софус наговорил о ней Грете?

Пока они пили чай, Эстер казалось, что присутствие Греты наполняет всю комнату. Ей вспомнился рассказ Софуса о матери, о том, как она развелась с отцом, как после инфаркта начала жить по своим правилам. «Времени у человека не так много, и терять его нечего. Она посещает кучу кружков. Вяжет, рисует, купается в море».

— Да! — Эстер смутно вспомнилось ее первое утро в городе у моря. — Мы ведь уже встречались. Вроде бы.

Грета всмотрелась ей в лицо.

— У моря. Ja? Это были вы?

— Да.

— Мне показалось, вы хотите поплавать. Это желание было написано у вас на лице.

Слова Греты застали Эстер врасплох, и она молча кивнула.

— Но тем утром вы купаться не стали.

— Для меня холодновато, — соврала Эстер.

— Вон что. — Грета отпила из чашки.

— А вы? Каждый день купаетесь?

Грета кивнула:

— Даже в снегопад.

Эстер передернулась и покачала головой.

— Ja, холодно, — согласилась Грета. — Но наши души неразрывно связаны с морской водой. Жизнь на этих островах завязана на море. Мы плаваем, а песком делаем вот так, — она потерла себя ладонью вверх-вниз. — Это чтобы кожа оставалась мягкой. Душ потом принимать не надо. Морская вода должна остаться на коже, соль и минеральные вещества из водорослей отлично консервируют нас. — Грета хрипло рассмеялась. — С другими женщинами я познакомилась, только когда начала плавать. Так что дело не только в море, но и в дружбе.

Эстер наблюдает, как ныряют Фрейя с Аурой. Сама она тем временем плавает, не привлекая к себе их внимания.

— Звучит чудесно, — сказала она.

— Вот и вы бы поплавали с нами, пока вы здесь. Почувствуете себя живой. Не знаю, как лучше сказать по-английски, но, когда я не в море, я не в своей шкуре. Ja?

Эстер выдавила вежливую улыбку. Море ее покинуло. Она беспокойно потрогала чашку. Из головы не шли «Неистовые волны морские», разговор с Хейди, Аура, сидящая над своим дневником за тем же столом, за которым сидят сейчас они с Гретой. Тревога тугими нитями протянулась через все тело.

Ее мысли прервала Грета:

— Я хотела сказать… Примите мои самые искренние соболезнования. Аура занимала большое место в жизни моего сына, а значит, и в моей тоже.

В ласковых глазах Греты светилась доброта Софуса, в улыбке угадывалась улыбка Клары. Эти люди знали и любили ее сестру. Их Аура тоже покинула.

— Можно спросить, что случилось? — сказала Грета. — Нам мало что известно.

Ей вспомнилось, как Хейди отреагировала на изображение Виоланты в дневнике Ауры. «Узнай же, кто я: неукротимая волна морская».

— Узнавать особо нечего, — коротко сказала Эстер и вздохнула. Ей не хотелось быть грубой. — В последний раз Ауру видели у моря. Дома, в Тасмании. На Лутрувите. Одежда осталась на берегу. А сама Аура исчезла без следа. Полицейские не обнаружили ничего подозрительного. Они не смогли сказать наверняка, был это несчастный случай или… — Эстер замолчала. Кончилось дыхание, кончились слова, смелость и способность говорить. Внутри ворочались слова, которых она не сказала: «Аура оставила мне записку. Которую я проигнорировала».

Грета, протянув руку через весь стол, сжала ладонь Эстер.

— Сочувствую твоей боли, твоей утрате.

Эстер отняла руку. От соболезнований в ней просыпалось нетерпение, она устала от смущения, которым голова была набита, как ватой. От разочарования зудела кожа. Эстер представила себе обнаженную беременную женщину на краю скалы и ее зеркальное отражение внизу. Женщина ждала Эстер.

— Софус избегает меня, — сказала она вдруг и тут же прикусила обе губы, словно сама удивилась своим словам. — Простите.

Лицо Греты смягчилось, на нем отразилось сочувствие.

— Да, похоже на него. — Она покачала головой. — Когда он не может справиться с чувствами, то замыкается, как устрица в раковине. Он и с сестрой был таким же.

Эстер пила чай; тело сделалось жестким, непослушным.

— Идеальных отношений, конечно, не бывает, но между Софусом и Аурой было что-то особенное. Софус очень старался открыться ей, Аура изменила его к лучшему. Когда она его оставила, он долго был сам не свой. Он…

— Постойте, — перебила Эстер. — Что значит «она его оставила»?

Грета посмотрела на нее:

— Аура покинула его. Разбила Софусу сердце.

Эстер вяло пошевелилась. Значит, это Аура бросила Софуса, а не наоборот.

Она не сразу осознала это, но потом почувствовала громадное облегчение.

— Когда Клара рассказала нам о твоем письме и судьбе Ауры, Софус вспомнил все так, словно это было вчера, — продолжила Грета. — Ему страшно. И страх не дает ему открыться.

— Чего он боится? Меня? — Эстер нахмурилась.

— Нет. Он боится, что, если он с тобой заговорит, его захлестнут чувства. Связанные с Аурой. Ты, наверное, сама не осознаешь, насколько ты на нее похожа. То, что ты сидишь здесь, рядом со мной, даже для меня потрясение. Такое ощущение, будто меня кто-то морочит.

Слова Греты болезненно укололи Эстер. Чем она здесь занимается? Слоняется по этому дому — дому Софуса — и ждет, когда тот с ней заговорит? Она уже начала было верить, что ей самое место здесь, на Фарерах, но это чувство оказалось иллюзией. Как она разрешила себе забыть, что это жизнь Ауры? Флоуси, Хейди, овцы, Лена, Софус — все это жизнь Ауры. Эстер перевела взгляд с Греты на застекленную дверь, за которой паслись овцы. Над садом раскинулось небо. На глаза навернулись слезы. Одна из овец — кажется, Ингрид — на пару с Меган Мааапино обнюхивала футбольный мяч Хейди.

Почувствовав, что Грета поднялась, Эстер снова взглянула на нее.

— Прости, Эстер, не хотела тебя расстроить. Зря я пришла, наверное.

— Нет, Грета, что вы. Хорошо, что вы нашли время и мы встретились. Спасибо. — Эстер вытерла нос. — Просто… очень тяжело это все. Быть здесь тяжело.

— Могу себе представить, — тихо сказала Грета. — Ну, надеюсь, что ты найдешь то, зачем приехала. — В сумке у Греты звякнул телефон: пришло сообщение. Прочитав его, Грета улыбнулась. — Мне пора. Вязальщицы скоро соберутся. Да, кстати. — Она пошарила в сумке и достала два мотка шерсти, отливающей тусклым серебром. — Передашь Софусу?

Эстер взяла шерсть.

— Софусу?..

— Ja. Софус в смысле вязания нам всем нос утрет, только признавать этого не любит. Когда он был подростком, его часто дразнили, да и сейчас поддразнивают. Вот этот свитер Софус мне связал, еще когда был подростком. — И Грета с гордой улыбкой погладила рукав.

Булавка, засевшая в груди у Эстер, перестала быть такой уж острой. Эстер представила себе, как Софус, юность которого проходит среди яростной природы Фарерских островов, среди неумолимых традиций, сидит дома и вяжет для Греты нежно-зеленый джемпер.

— Передам, — сказала Эстер. — Если мы с ним вдруг, для разнообразия, окажемся в одной комнате.

Грета сжала губы, словно хотела что-то сказать, но передумала.

— Он очень рад, что ты здесь.

Эстер страстно хотелось выспросить у Греты еще что-нибудь о ее сыне. Но та уже собралась уходить, а Эстер так и не решилась задать ей хоть один вопрос, боясь выдать свои чувства.

Следом за Гретой она подошла к входной двери, и они постояли, глядя друг на друга.

— Спасибо, что зашли, Грета. Спасибо за чай.

— Не за что. — Грета перебросила волосы через плечо. Что-то у нее на руке привлекло внимание Эстер. На внутренней стороне запястья Греты была вытатуирована птичка. Грета заметила, что Эстер смотрит на татуировку.

— Извините. Просто она мне очень понравилась, — пояснила Эстер.

Грета закатала рукав.

— Я ее сделала в Новой Зеландии пару лет назад. После развода.

— Сами? — спросила Эстер с невольным восторгом.

Грета улыбнулась ей.

— Когда я была на Южном острове, в Хокитике[107], то ходила на ретрит одной художницы. Сделала вид, что я «человек искусства», — Грета изобразила кавычки, — но на самом деле мне просто хотелось познакомиться с новыми людьми. И я нашла там друзей. Истории, которые они мне рассказывали… Они были как… — Грета помолчала, прижав руку к груди, — как один из тех аппаратов, которые снова запускают сердце. Понимаешь?

Эстер кивнула.

— Ну вот. У одной из женщин, с которыми я там познакомилась, ее звали Джуд, была татуировка на подбородке — моко. Она рассказала мне, что означают такие татуировки для ее народа, маори. Считается, что у каждой маорийки моко есть внутри, у самого сердца, и, когда женщина готова, она переносит эту татуировку с сердца на кожу.

Руки у Эстер покрылись мурашками.

— История Джуд мне очень понравилась. В ней есть энергия, ja? В коже женщины? Джуд сказала, что она татуировщица, и я попросила ее нанести мне мою первую татуировку, когда ретрит окончится. Я выбрал птицу туи[108] — свела дружбу с одной такой на Южном острове. Они поют по ночам, часто в полнолуние, у них два голосовых аппарата, поэтому с их странными песнями ничто не сравнится. — Грета погладила татуировку. — С ней мне спокойнее быть собой. Я не тревожусь о решениях, которые принимаю. А еще она напоминает мне, что надо петь, даже если твой голос звучит странно. — Грета рассмеялась.

Эстер рассматривала птицу — тонкие линии, живые краски.

— Какая красивая, — сказала она, думая о Фрейе, вспоминая материнскую мастерскую и выражения на лицах женщин, впервые увидевших в зеркале свою новую кожу.

Грета открыла входную дверь и повернулась к Эстер.

— Как странно, что ты заметила мою татуировку при первой же встрече. Так было и с твоей сестрой. Татуировка ей понравилась, она все время просила меня рассказать про нее. Где я ее сделала, что при этом чувствовала, что она значит для меня. Аура была как ребенок, который требует, чтобы ему снова и снова рассказывали любимую сказку. Но для нее, я думаю, мои истории имели смысл — она ведь сама как раз делала свои семь татуировок.

Кровь прилила Эстер к вискам.

— Вы знаете, что у Ауры были татуировки?

Глаза Греты заблестели от воспоминаний.

— Да, и меня это поражало. Поражало, как она решила рассказать историю, которую вынашивала так долго. Ja? Носила в себе, но так и не облекла в слова.

Когда Грета ушла, Эстер привалилась к входной двери и съехала на пол. Обхватив голову руками, она пыталась понять, что именно сказали ей Хейди и мать Софуса. Но мысли просто бегали по кругу, и Эстер поднялась на ноги. Надо бы сходить посмотреть на ту последнюю скульптуру из дневника Ауры. Хейди говорила, она в музее. Навалилась апатия. Нет, никаких музеев. Может, пойти в какой-нибудь бар? Но где взять сил, чтобы солгать себе, будто обжигающий алкоголь и руки незнакомца ей помогут?

Эстер медленно прошла по дому. Постояла перед открытым холодильником, слушая, как тикает таймер духовки, и захватила кое-что из ящика.

Погода переменилась, стало пасмурно и ветрено. Порывы продували одежду насквозь. Миновав сад, Эстер вышла на выгон за домом. Плечи ссутулены, глаза слезятся. Ветер бил в лицо, подгонял в спину. Завидев Эстер, Шигурни и Долли подбежали к ней, обнюхали и стали тыкаться мордами в карманы.

— Прошу прощения, леди, но хлопьев и груш сегодня не подвезли. — Эстер дала им виноград и салатные листья. Подбежали Мишель Омааама и Меган Мааапино, а следом за ними — Ингрид и Мерил. Через все пастбище прибрела с блеянием Фрида; протягивая ей виноград, Эстер подумала, что овца улыбается.

— Вы всегда мне рады. — Эстер почесала овец за ушами, погладила бока. Глаза защипало от желания. Желания принадлежать кому-нибудь, чему-нибудь. Оказаться дома, в своей собственной жизни; слишком больно думать, что она из этой жизни выключена.

Эстер гоняла мяч в компании овец, пока тем не надоело. Тогда она стала подниматься по склону, против ветра, пытаясь охладить пылавшую от разочарования кожу. Она полной грудью вдыхала соленый воздух; хотелось ослабить, распутать узел из вопросов, который затянулся у нее в солнечном сплетении, в сознании, в сердце. Почему Хейди нельзя говорить с Эстер об Ауре? Кто ей запретил? Что изменилось для Софуса с того вечера, когда он пригласил ее перебраться к ним в дом? Неужели все зря? Зачем она приехала? Как прекратить это все? Время, проведенное без сестры, растягивалось до бесконечности. Узлы затянулись, все крепче привязывают ее к жизни без Ауры, без ответов, без облегчения. Конца им нет. Эстер сжала виски; напряжение в груди росло. Оно никогда никуда не денется.

— Су-у-ка-а-а! — заорала она против ветра. В рот задуло волосы, и Эстер закашлялась. — Сука! — прохрипела она, выплюнув пряди. — Да пошло оно все. Пошло оно все в жопу. — И она широко раскинула руки.

Эстер повернулась лицом к Нёльсою — увенчанному тучей, омываемому пенным морем. Аура проводит ладонью по странице «Маленького принца», по иллюстрации, и поднимает глаза на Эстер. «Обещай, что никогда не станешь взрослой, никогда не увидишь здесь шляпу. Поклянись, что всегда будешь верить в волшебство». Эстер сунула замерзшие руки поглубже в карманы и буркнула:

— Пошел он в жопу, твой слон. И волшебство туда же.

Эстер замедлила шаг и повернулась к морю. Она уже давно чувствовала себя неприкаянной в собственной жизни.

— Пошло все в жопу! — прокричала она. По щекам катились злые слезы. В ответ завыл ветер.

Эстер опустила голову и уперлась ладонями в бедра. Пальцы онемели от холода. Лицо кололо. Она несколько раз глубоко вдохнула, чтобы успокоиться. Потом еще.

Остановилась. Принюхалась.

Повернулась. Снова принюхалась.

Идя на запах, Эстер поднялась по выгону и обогнула теплицу Флоуси. С тех пор как она перебралась в дом Софуса, Флоуси несколько раз порывался показать ей теплицу, но всегда убегал на работу. Теперь, подойдя ближе, Эстер поняла, что стены и крыша теплицы оклеены пузырчатой пленкой, отчего все происходящее внутри казалось неясным, как во сне. Но профиль Флоуси ни с чем не спутаешь. По воздуху разливалась искаженная дешевыми динамиками прилипчивая мелодия.

Эстер постучала по дверной раме.

— Ja?

Эстер открыла дверь теплицы — и шагнула назад: в лицо ей поплыли клубы дыма.

— А, Сатурния. — Флоуси улыбнулся ей сквозь туман. — Пришла на экскурсию по моей теплице?

— Название «дымовая завеса» ей больше подходит, — съязвила Эстер, отворачиваясь от клубов дыма.

— Я тебя там видел. — Флоуси подошел и придержал ей дверь. — Такое здесь не приветствуется, так что пусть это останется нашей тайной.

— В смысле — не приветствуется?

— Закон запрещает, — сдался Флоуси.

Эстер фыркнула и вошла в теплицу.

— Ну тайна так тайна… — И она пораженно осеклась.

Вдоль оклеенных пузырчатой пленкой стен тянулись полки, на которых стояли горшки с растениями. Между узловатыми кактусами, лианами, широкими блестящими листьями и бледными бутонами были расставлены емкости с черной водой. Со стальных перекрытий потолка на разной высоте свисали другие горшки, на некоторых растениях зрели бутоны. У шаткого журнального столика стояли два раскладных стула с выцветшим цветочным узором; на столике помещались термос, глубокая тарелка, ножницы, папиросная бумага и зажигалка. Возле одного из стульев — открытый шкафчик, узкие полки которого были уставлены деревянными фигурками, похожими на те, что Эстер видела в доме: тюлени, птицы, кораблики, цветы. На шкафчике лежали нож для вырезания, деревянная плашка с уже показавшейся из нее головой тупика и россыпь стружек и щепок.

— Флоуси, — пораженно произнесла Эстер.

Флоуси, посмеиваясь, закрыл дверь и сел, жестом пригласив ее устраиваться рядом. Эстер погладила бархатистые листья, свесившиеся рядом с ней, и присоединилась к Флоуси.

— Ты что, сам построил эту теплицу? Да у тебя тут целый сад под стеклом!

— Сам. — Флоуси уже скручивал новый косяк. — Только это не стекло.

— А что?

— В Северной Атлантике такой ветер дует, такая погода бывает — стекло просто не выдержит. Моя теплица из полимера. Так что она, строго говоря, пластиковая. Но Хейди сказала, что пластиковый сад — это далеко не так интересно.

Эстер рассмеялась и оглядела теплицу. Растения, которые Флоуси так заботливо защищал, буйно разрослись.

— А зачем пленка? — спросила она. — И почему вода черная?

— Изоляция и теплоемкость, — сказал Флоуси, будто это и так понятно, и лизнул края папиросной бумаги.

— Ах да, — непонимающе ответила Эстер.

Флоуси усмехнулся:

— Бόльшая часть — из упаковок, мы для бара много чего получаем. — Он указал на листы пузырчатой пленки, сложенные у стены. — В одном блоге садоводов я прочитал, что пузырчатая пленка — отличный изолятор для теплиц. А подчерненная вода днем поглощает тепло, а когда температура понижается, отдает его. Для моих приятелей, которые цветут по ночам, разница в один-два градуса может оказаться существенной.

— По ночам?

— Ja. Это ночной сад.

Эстер немного расслабилась и перестала стискивать зубы.

— Все эти цветы цветут по ночам?

Флоуси кивнул и выдул вверх облачко дыма.

— Не одновременно, но да, большинство — только по ночам. — И он стал показывать Эстер растения. Кактус «Царица ночи», луноцвет, ночной жасмин, ночной флокс, табак, дурман. — Мне хочется и другие, вроде ночных орхидей, но им нужны опылители. — Флоуси поднял взгляд: под крышей теплицы висело облачко, цветом напоминающее синяк. — Еще мне бы хотелось, чтобы здесь могли жить бабочки. Павлиноглазки. Летучие трудяги, которые колдуют в темноте. — Флоуси еще раз затянулся и передал косяк Эстер. — Лунный Мотылек, — просипел он, закашлявшись.

— Хм. Ну да. Один мотылек у тебя все же есть. — Эстер затянулась, вслушиваясь в потрескивание и рассматривая тлеющий кончик. Дешевые динамики продолжали испускать прекрасную искаженную музыку, барабан бил редко, размеренно. Эстер вспомнилось, как они с отцом сидели в Звездном домике, вспомнилась кардиограмма ночных мотыльков в темном углу веранды. Внезапно закружилась голова. Эстер, поморщившись, проглотила такой же внезапный смешок. — А зачем тебе вообще понадобилась теплица?

— Психотерапевт, к которому я тайком наведываюсь, спросил, где мое место.

Эстер вопросительно взглянула на Флоуси.

— На Фарерах не принято, чтобы мужчины ходили к психотерапевту.

— Ясно. — Эстер подумала о Джеке. — И… это твое место?

— Ага. Терапевт спросил, есть ли у меня в жизни такое место, за благополучие которого я отвечаю.

Эстер всмотрелась в лицо Флоуси; в голове зудело от любопытства.

— И где оно? Это место?

— У меня его не было. Были другие места. «Флоувин». Дом. Футбольная площадка. Природа, острова. Но ни за одно из них я не нес ответственности. Поэтому несколько лет назад я построил эту теплицу. — Смех Флоуси перешел в кашель. — Я понятия не имел, насколько это сложно. Растениям необходима четкая смена света и темноты, поэтому мне приходится обеспечивать им достаточно темноты весной и летом и достаточно света и тепла осенью. А на зиму они переезжают в дом. Вот так. Экран-блэкаут. Фитолампы. Но я не могу остановиться.

Эстер слушала, восхищенная самоотверженностью Флоуси. Снова затянувшись, она спросила:

— А почему терапевт спросил тебя, где твое место?

Флоуси потянулся за косяком, и Эстер вернула его.

— Потому что я сказал ему, что чувствую себя в этом мире как перекати-поле. — Флоуси затянулся, полузакрыв глаза. — Мы стали говорить о разных увлечениях, и я упомянул, что почитываю блоги садоводов. Терапевт спросил, что мне там больше всего нравится. Так все и началось. — Флоуси закинул руку за голову. — Ночной сад.

Эстер молчала. Мышцы расслабились.

— Мне это чувство знакомо. По-своему. Ни в одном уголке земли ты не чувствуешь себя как дома. Не чувствуешь себя частицей чего-либо. — Эстер потерла лоб. Кайф ударил в голову, и кожа зачесалась. — Именно так я ощущала себя долгие годы, когда жила дома. Даже когда Аура улетела на другой конец земли. Но теперь дом перестал казаться домом. — Эстер прижала ладонь ко рту и цокнула сухим языком.

— Ты сейчас тоже на другом конце земли, — напомнил Флоуси, наливая ей в крышку термоса.

— Спасибо. — Эстер приняла у него крышку и отпила. — Мятный чай? — удивилась она.

— Ну да, у меня мятный чай. А ты чего ожидала? Узо?[109] — спросил Флоуси с ехидной улыбкой.

Эстер, улыбаясь, пила чай. Лицо расслабилось, обмякло.

— Мне здесь нравится. Но я чувствую себя здесь чужой. — Эстер провела пальцем по ободку чашки. — Здесь все принадлежит Ауре. Это ее жизнь. Я здесь как призрак, я задержалась, но это не мое, это ее место. Бу-у! — Эстер изобразила привидение и сердито смахнула слезы со щек.

Флоуси подался вперед, уперев локти в колени, и какое-то время сочувственно молчал.

— Когда я начал строить теплицу, все, кто об этом прослышал — в баре, в порту, — говорили, что я ненормальный. Говорили, что она обрушится после первого же десятка бурь. Говорили, что я псих, раз трачу столько денег и времени на цветы, которые цветут только по ночам. Но так эта теплица и стала моим убежищем. Лишь для меня она что-то значит. Многое. Эта теплица. Эти растения. Может, сотни бурь ей не выдержать, но не факт, что и я их переживу. Фареры гарантируют только одно: от непогоды не уйдешь.

— Да уж. — Эстер взглянула на него.

— У каждого свои раны, верно? И каждому надо придумать, как с ними жить. Я придумал себе теплицу. Может быть, твой способ — отправиться на другой конец земли и попытаться преодолеть боль от потери сестры. Да, Аура была здесь своей, но и ты не чужая, Мотылек.

— Ты всегда становишься оракулом, когда накуришься?

— Не просто оракулом, а Оракулом с большой буквы, — поправил ее Флоуси.

Оба, безудержно хихикая, скорчились на стульчиках. Наконец смешки утихли. Флоуси забрал у Эстер крышку и налил чаю себе.

— Хоть я и под кайфом, но это правда, — объявил он.

— Ладно, ладно. — Эстер начала приходить в себя.

— Благодаря теплице я не раскисаю. — Флоуси снова обвел рукой помещение. — Вот почему она так важна для меня. Когда я прихожу сюда, она напоминает мне: есть другая красота — красота, которая существует лишь благодаря тьме.

Эстер какое-то время смотрела на него, а потом закатила глаза.

— Это ты-то не поэт?

Флоуси улыбнулся:

— Мотылек, можно кое-что спросить?

Она кивнула.

— Ты ходишь к психологу? После всего, что пережила, потеряв Ауру?

— Начистоту, да? — Эстер потеребила рукав. Рассмеялась, но на этот раз Флоуси к ней не присоединился. Она покачала головой. — У меня отец психотерапевт. И мне это противно.

Флоуси покачал головой:

— Неплохо.

Эстер с усмешкой отмахнулась.

— Следующий вопрос, — продолжил Флоуси. — У тебя есть свое место? За которое ты отвечаешь, за которым ухаживаешь?

Эстер застонала:

— Я только что сказала тебе, что у меня отец психолог и мне это противно, — и ты тут же затеял сеанс психоанализа?

— Не уходи от вопроса.

Эстер вздохнула. У Джека был Звездный домик. У Фрейи — тату-студия, а еще предметом ее забот становилась каждая женщина, которая к ней приходила. Забота Ауры простиралась… на любой уголок земли. Семь валунов в тайной лагуне Солт-Бей. Мансарда Абелоны в Копенгагене. Каждый метр фарерской земли. Не было такого места, которое Эстер создала, о котором заботилась — и которое не принадлежало бы Ауре. Ее, Эстер, собственное место. Может, «Каллиопа» считается? Представив Кейна, Эстер передернулась. Вместо Кейна вдруг всплыло другое воспоминание: могила черного лебедя возле Звездного домика. Эстер закрыла глаза и вознеслась над выгоном; теплица удалялась, сделалась штрихом на зазубренном острове, отороченном бескрайним непознанным бархатом моря. Эстер летела еще выше, сквозь облака, за голубую дугу Земли, в тишину, в темноту. К свету звезд.

— Ты всегда здесь желанная гостья. — Голос Флоуси вернул ее на землю.

— Спасибо. — Эстер открыла глаза. — А можно я тоже кое о чем тебя спрошу?

— Конечно.

— Кто запретил Хейди говорить со мной об Ауре?

— Я. — Флоуси взглянул ей в глаза.

Эстер откинулась на спинку стула.

— Почему?

— Потому что эту историю должен рассказать Софус, — просто ответил Флоуси. — И никто другой.

— Но он меня избегает. — Кровь бросилась Эстер в лицо. — Избегает с тех пор, как я сюда переехала.

— Он избегает не тебя, а разговора с тобой.

— Ты так думаешь? — Эстер внутренне поежилась, услышав, как плаксиво звучит ее голос.

— Он собирается с мыслями, Мотылек, — тихо проговорил Флоуси. — Не хочет, чтобы то, что возникло между вами, стало препятствием важному делу, за которым ты сюда приехала.

У Эстер упало сердце. Она внимательно посмотрела на Флоуси, собираясь с духом.

— То, что возникло между нами? — Сердце пустилось вскачь. — Значит, я это не вообразила?

Флоуси снова щелкнул зажигалкой. Затянулся.

— Пожалуйста, помни, — мягко сказал он, — что ты объявилась из ниоткуда. И начала допытываться о сестре. Начала расспрашивать Софуса о его жизни с Аурой, а ведь он ничего подобного не ожидал. Вам обоим сейчас очень нелегко. Всему свое время. К тому же каждый раз, когда вы рядом, воздух между вами… — Флоуси взмахнул рукой, — наэлектризован? Нет. Тяжелый. В воздухе висит какая-то тяжесть. Она сама себя не выдержит. — Флоуси взглянул на Эстер. — Полегче бы.

Эстер скрестила руки. Тяжелые серые тучи давили на теплицу. Кожа была липкой.

— Это что, предостережение?

— Только насчет того, о чем вам обоим и так известно. Я и ему сказал то же самое. Полегче. Что бы вы ни чувствовали друг к другу — сейчас этому чувству не время. Потом — да. А сейчас у вас обоих есть дела поважнее.

Эстер, не сводя глаз с Флоуси, выпятила подбородок, пытаясь изгнать противное ощущение: по шее снизу вверх, кажется, ползли красные пятна.

— Для человека, который вечно валяет дурака, ты отлично соображаешь.

— Обещаешь? — Глаза Флоуси заблестели.

— Тебе?

— Не мне. Себе. Поступить правильно по отношению к себе самой. К Софусу. К Ауре.

На глаза Эстер навернулись слезы.

— Я не кажусь тебе отвратительной?

Флоуси нахмурился:

— В смысле?

— Ну, что у меня чувства к нему. — Эстер беспокойно пошевелилась.

Флоуси на секунду посмотрел ей в лицо, а потом отвел глаза.

— Любовь не выбирают.

— Почему тебя вообще это так интересует?

— Он — моя семья, — просто сказал Флоуси. — А теперь еще и ты моя семья.

Эстер уставилась на него.

— Иди к черту, Флоуси. — Подбородок у нее задрожал. — Как я теперь могу не наобещать тебе чего угодно?

Эстер потянулась за косяком, и Флоуси отдал ей папиросу.

Так они и сидели — на складных стульчиках, в компании цветов, ожидавших темноты, чтобы зацвести.

Эстер ворочалась в постели. Взглянула на часы — четыре утра. Отдернув шторы, увидела перламутровое, с розовыми облаками небо. Время от времени пролетал, взмахивая крыльями, ворон. В голове эхом прозвучали слова, которые Флоуси сказал ей вчера в теплице: «Сейчас у вас обоих есть дела поважнее». Она признала правоту Флоуси, дав ему обещание. Дав обещание самой себе. Софусу и Ауре. Эстер проворочалась всю ночь; ей казалось, что обещание застряло у нее в трахее, а позже отвердело где-то между ребер. Эстер подавила его, и ее упрямая решимость начала расти. Словно песчинка в устрице.

Эстер прижала кончики пальцев к холодному оконному стеклу. Тайком улыбнулась, и улыбка согрела ее лицо и кожу, согрела ее изнутри. «Каждый раз, когда вы рядом, воздух между вами… тяжелый». Эстер тогда вслушалась в слова Флоуси, но в одиночестве могла думать только об одном — о волшебной истине, что скрывалась под ними: Софус тоже питает к ней чувства. Истина эта освещала Эстер изнутри, красота во тьме. Но вот из сумрачных глубин сознания всплыли непрошеные вопросы. Почему их с Софусом влечет друг к другу? Имеет Аура отношение к их чувствам или нет? А потом явился вопрос, который не покидал Эстер с того самого дня, как Аура ушла к морю и не вернулась: хотела ли сестра покинуть ее или нет?

Грудь сдавило, в висках закололо; каждый вдох давался с трудом. Эстер прогнала вопросы. Отказалась искать ответы. Закрыла глаза и постаралась думать о другом. Повернулась в теплой постели, сунула пальцы между ног. С ней осталось только желание. От всего прочего она избавилась. Кроме желания. Она знала, что Софус чувствует то же самое, и это знание не давало ей провалиться в темноту.

Эстер продолжала прогулки всю следующую неделю. Под серебристым дождем и бледным солнцем, под плотными ватными облаками и ясным голубым небом. Под одной ногой — тоска по морю. Под другой — чувство вины и тоска по сестре. Решимость не покидала Эстер. Дневник Ауры был заперт в ящике ночного столика. Черные перья и «вью-мастер» так и лежали где-то в сумке. Ноутбук стоял на полу в спальне, а на электронные письма Эстер давно уже не отвечала, нарушая свое обещание не пропадать. Ей казалось, что и Солт-Бей, и все, кого она там любила, остались далеко-далеко, в другой жизни. В жизни другой Эстер. Джек слал ей голосовые сообщения; он спрашивал, что нового, спрашивал, не надумала ли она обратиться за помощью к кому-нибудь из его коллег-психотерапевтов. Все отчетливее звучала мольба в напряженном отцовском голосе; все новые и новые сообщения висели без ответа. По вечерам Эстер выпивала вина с Леной, помогала Хейди с домашним заданием, а иногда присоединялась к Флоуси в теплице.

Однажды вечером, когда все были дома, Софус снова встал к плите. На ужин их ждали жареный чесночный тофу, картофель в сливках и маринованный красный лук с лапшой из водорослей.

— Местные рецепты с вегетарианским уклоном, — пояснил Софус, подавая Эстер тарелку.

— Мяса опять не будет? — Флоуси демонстративно заглянул под свою тарелку. — Совсем?

Эстер усмехнулась и чокнулась холодным пивом с Софусом, понимая, что смотрит ему в глаза чуть дольше, чем обычно.

После ужина пошел сильный дождь. Эстер свернулась на диване рядом с Хейди и стала знакомить ее с мультфильмами восьмидесятых годов про Ши-Ра.

— Мне нравится волшебный меч Ши-Ра. Его сила. Ее сила, — сказала Хейди в перерыве между сериями.

— Мне тоже, — отозвалась Эстер.

— По-моему, она чем-то похожа на Айвёр. — Хейди улыбнулась.

— Ага. Я гуляю, слушаю Trøllabundin — и мне тоже так кажется, — задумчиво сказала Эстер.

Хейди энергично закивала.

— Когда я слушаю эту песню, то представляю себе, что чувствовала Ши-Ра, взмахивая мечом. — Эстер вскинула руку с воображаемым орудием.

Хейди вскочила с дивана и восторженно затрубила, запрокинув голову.

— Но я не понимаю, зачем вы добавили в мой плейлист Trøllabundin. Она же не про воду?

— Строго говоря, нет. — Хейди снова уселась на диван. — Но она имеет прямое отношение к Коупаконан, деве из тюленьего народа. Айвёр пела эту песню вживую, когда в Микладеалуре открывали статую. Громкое было событие, многие из нас пришли послушать Айвёр.

Что-то в интонациях Хейди изменилось, и Эстер навострила уши.

— Многие из вас? — повторила она.

— Ja, — восторженно сказала Хейди. — Так Софус придумал. Чтобы мы все были там, когда они с Аурой… — Она с ужасом посмотрела на Эстер. — Прости!

— Все нормально, Хейди. Если хочешь поговорить со мной об Ауре — говори.

Но Хейди сомкнула губы и отвела взгляд. Она нажала кнопку на пульте, и началась очередная серия «Ши-Ра».

Покинув гавань, они под сияющим небом поплыли вдоль прибрежных районов города. Софус правил «Терминатором». Эстер, отвернувшись, смотрела, как удаляются горчичные, красные, белые и синие портовые строения. Нос «Терминатора» рассекал мелкие волны, и они с плеском убегали от моторки; белые гребешки на темном стекле моря походили на скрученную рваную бумагу.

— Классный он, ваш «Терминатор».

— Согласен. У него четырехтактный мотор, потому он во всей гавани самый медленный. Еще есть паруса, которые мы никогда не ставим. Но бегает неплохо, и летом нам с ним бывает весело. Выводим его погулять, если погода позволяет. Флоуси и Хейди его обожают.

— И я понимаю почему, — сказала Эстер.

Какое-то время они молчали; «Терминатор» полз вперед. Эстер смотрела, как бликует свет на крыльях пролетающих над гаванью чаек. Софус указал на пляж Сандагер — именно там Эстер в своей первый день в Торсхавне увидела, как купаются Грета, Ракуль и другие женщины. На черной скале вдали пестрели разноцветные заплатки — там цвели цветы. Безымянные водопады узкими белыми лентами низвергались с покрытых мхом зеленых и черных скал в индигово-бирюзовое море.

Через некоторое время у Эстер закружилась голова: она отчетливо ощущала, что под ногами у нее отнюдь не твердая почва. Эстер зажмурилась, но было уже поздно. На нее безжалостной волной нахлынули вопросы, которые она не могла выбросить за борт. Куда делось тело Ауры? Куда делась ее улыбка? Ее глаза? Красивые руки. Россыпь веснушек на ключицах. Как она могла бросить ее, Эстер? «Подожди меня, Аура, не убегай». Эстер проглотила напряжение, нараставшее внутри, и намертво вцепилась в борт. Но даже когда они развернулись и поползли назад, к гавани, она все еще сидела с побелевшими костяшками.

Когда двигатель затих, Эстер взглянула на Софуса. Тот улыбнулся, но Эстер не улыбнулась в ответ. Имя сестры переполняло рот, давило на зубы изнутри.

— Ты катал Ауру на «Терминаторе»? — тихо спросила Эстер.

Софус отвел глаза. Взглянул на Нёльсой. На мягкие облака. И наконец кивнул.

— Расскажи мне о моей сестре. — Эстер села напротив него, схватившись за борт. «Терминатор» покачивался на воде, с неба лилось золото. Судя по выражению лица, Софус понимал, что это не просьба. Настало время для разговора.

Софус шумно выдохнул:

— С чего мне начать?

— Я не знаю, чего именно я не знаю, поэтому начинай с чего хочешь.

Софус потер подбородок.

— Я давно обдумывал этот разговор. И вот что кажется мне важным и самым главным: Аура собиралась рассказать тебе все сама. Всю свою историю.

Эстер судорожно, словно задыхаясь, втянула воздух.

— Если тебе трудно…

— Нет. — Эстер покачала головой. — Я за этим и приехала. — Она всем телом ощущала тяжесть правды. — Я приехала узнать, что моя сестра скрывала от меня. Я хочу понять, что отняло ее у меня. — Голос сорвался. — Начинай с чего хочешь, Софус. Просто расскажи все. Пожалуйста.

Софус несколько раз кивнул, словно набираясь смелости, и наконец заговорил:

— Ауре было пятнадцать лет…

— Пятнадцать? — растерянно повторила Эстер.

— Ауре было пятнадцать лет, — продолжал Софус, — когда она отправилась на одну вечеринку. На свою первую большую вечеринку, школьный бал.

Нин и Аура — счастливые Тина Тернер и Шер — вертятся в коридоре, сплетя руки.

— Я помню, — сказала Эстер.

— Она была крепко влюблена в парня, который устраивал эту вечеринку. У себя дома. Парень был на пару лет старше. До того вечера они уже какое-то время встречались.

Сначала Эстер ничего не поняла, но потом вспомнила запись из дневника Ауры, с сердечками вместо точек: «Я буду целоваться с Ривером!!! Да, буду! Сегодня на вечеринке в стиле восьмидесятых».

— Какое-то время они тусили со всеми, а потом ушли на берег, в особое место. Ты его знаешь. Семь валунов. Тайное море?

— Скрытая лагуна, — пробормотала Эстер. Она смотрела на воду за бортом — и видела изгиб родного залива. Ауру с рюкзачком. Они еще дети. «Хочу произнести заклинание и вызвать своих сестер-шелки».

— В эту скрытую лагуну Аура и ушла с тем парнем. Там они занялись любовью. Там Аура потеряла девственность.

Эстер пристально смотрела на Софуса.

— Она ясно дала понять: все было по взаимному согласию.

Эстер сильно ущипнула себя за запястье, прямо под ладонью.

— Они встречались, потом переспали на той вечеринке — и Аура решила, что ее чувства взаимны. Но когда началась новая школьная неделя, парень перестал обращать на нее внимание и очень скоро стал встречаться с кем-то еще. Аура говорила, что, когда он ее оттолкнул, ей стало так больно, что эта боль изменила ее. Аура пыталась оставаться прежней. Через пару месяцев она начала приходить в себя. Но однажды она заночевала у своей лучшей подружки. У Нин? — Софус побледнел.

— Нин, — подтвердила Эстер.

— Она заночевала у Нин. Посреди ночи Аура проснулась от боли, у нее началось кровотечение. Мама Нин, врач, отвезла Ауру в больницу. — Софус помолчал. — Там-то Аура и узнала, что беременна и у нее произошел выкидыш.

Эстер окаменела.

— Случай оказался сложным. Из больницы связались с родителями, чтобы те дали согласие на операцию, Аура была несовершеннолетней. — Софус опустил голову. Потер руки. — После операции врачи сообщили Ауре, что выкидыш повлек серьезные осложнения и они не уверены, что она сможет иметь детей. — Он взглянул на Эстер. — Потом Ауру выписали, она вернулась в родительский дом. Пыталась вести нормальную жизнь.

Софус помедлил — на случай, если Эстер захочет что-нибудь сказать.

Эстер смотрела на него; его слова не оставили камня на камне от заграждений, которые она так тщательно возводила в своем сердце. Эстер молчала; наконец голос к ней вернулся:

— Я ничего об этом не знаю.

— Аура взяла с родителей обещание ничего тебе не рассказывать.

— Нет! — тихо сказала Эстер и покачала головой.

— Понимаю, каково тебе это слышать. Но не забывай, пожалуйста, что Ауре было всего пятнадцать. Ровесница Хейди.

Ровесница Хейди. Глаза Эстер налились слезами, слезы покатились по щекам, и она резко их вытерла.

— Отрочество Ауры закончилось в одночасье. В ту ночь, когда она перенесла физическую травму, последствия которой, по словам врачей, должны были преследовать ее всю оставшуюся жизнь. И все потому, что Аура безоглядно влюбилась, пошла на свою первую вечеринку, на свое первое взрослое свидание с парнем, который ей нравился. Она осталась один на один и с болью от того, что ее просто использовали, и с последствиями выкидыша. Но Аура так и жила, ни на день не забывая, что произошло между ними. Она носила память о случившемся в своем теле. Про которое ей сказали, что в будущем оно, вероятно, не сможет выносить ребенка.

Грудь Эстер пронзила жгучая боль. Она сжала кулаки. Свет тек по морю, раскрывая мир на своем пути. Эстер вздохнула. Ей представилось, как соленый воздух проходит через горло в легкие, превращая мышцы и ткани в камень.

— Аура говорила о тебе каждый день. Мне кажется, я знал тебя еще до того, как мы познакомились. Она говорила, что скрыла от тебя эту часть своей жизни. Она боялась того же, что и все мы: разочаровать любимых людей. Аура не хотела, чтобы ты плохо о ней думала. Не хотела тебя подводить. Хотела остаться для тебя такой, какой была всегда. Старшей. Храброй. Сильной.

Эстер не шевелилась. Не говорила ни слова.

— Ты помнишь, какой она была до той вечеринки? — спросил Софус.

Ее пятнадцатилетняя сестра, тюленья дева: игривая, любопытная, чудесная. Огонь под кожей и неутолимая жажда жизни. Неукротимая, острая умом, сильная. Солнечные очки-сердечки, глаза, подведенные черным карандашом, облупленный лак на ногтях. Берцы. Ожерелье из пластмассовых подвесок и леденцов.

— Она была великолепной, — прошептала Эстер.

Лицо Софуса омрачила печаль.

— А помнишь, как она изменилась примерно в этом возрасте? Спустя какое-то время после той вечеринки? — Голос прозвучал беззащитно. Нежно.

Эстер словно наяву учуяла запах эвкалиптов. Она сидит в Звездном домике и смотрит на небо. Джек указывает на совок, притаившихся в темном углу. «Может, и ты Старри, не видела того, что у тебя прямо под носом».

— Эстер? — позвал Софус.

Она нахмурилась: воспоминание было где-то рядом, но никак не прояснялось.

— Зубчики на крыльях похожи на кардиограмму, — пробормотала она.

— Зубчики? — спросил Софус откуда-то издалека.

Смутное воспоминание: больница. Яркий свет, пищит аппарат, на экране зеленая ломаная линия. Аура спит в больничной кровати.

Эстер с трудом, глубоко вдохнула. Выдохнула.

— Софус. — Она сфокусировала взгляд на его лице.

Он смотрел ей в глаза, держал ее за руки.

— Ты в безопасности.

Вечер памяти Ауры. Cold Chisel поют о деревьях в огне. Эстер просматривает во «вью-мастер» диск под названием «Юность». Щелк. Аура — веснушчатая девчонка с открытым радостным лицом. Щелк. Аура сидит, обхватив колени руками и отвернувшись. Щелк. Аура пронзительно смотрит прямо в камеру. Один диск — а как она изменилась.

Воспоминания не иссякали, текли насыщенным быстрым потоком. Аура уже бросила университет; Фрейя и Джек о чем-то говорят вполголоса и замолкают, стоит Эстер войти. Аура и Фрейя, склонив головы друг к другу, идут к морю. Двадцать первый день рождения Ауры; она с маниакальной пьяной радостью взывает к друзьям: «Скажи мое имя!» День, когда они едут с ней в аэропорт: лицо Ауры разрумянилось, глаза снова блестят. «Я найду тебе Агнете, Старри». Через три года она возвращается из Дании. Румянец и блеск исчезли.

— Софус, что с ней здесь произошло? Почему она вернулась сломленная? Почему бросила меня?

В глазах Софуса была мука. Он сжал руки Эстер.

— Расскажи!

— Эстер… — Софус запнулся, и Эстер тоже стиснула его руки.

— Говори.

— Это произошло вскоре после нашей встречи. Всего несколько месяцев. Вскоре после ее приезда на Фареры.

— Что? Что произошло?

Софус вздохнул:

— Аура забеременела. Нашим ребенком.

Руки Эстер стали вялыми.

— Я не знал, что думать. Мы предохранялись.

Эстер снова сложила ладони на коленях.

— Аура сразу сказала, что хочет оставить ребенка. Врачи предупредили насчет рисков, риски есть всегда, но Аура вполне здорова. Тогда-то она и рассказала мне, что с ней произошло в юности. И что означает для нее наше общее дитя. Наш ребенок был чудом. Радость Ауры была вот такой! — Софус поднял руку, указывая на небо. — Она заразила меня своим счастьем. Это были наши лучшие недели. Аура словно посыпала волшебной пылью всех, кто ей встречался.

Эстер прикусила щеку, почувствовала вкус крови.

— Я знал, что люблю ее. Знал. Не знал только, готов ли я сам к ребенку. Но Аура так верила, что мы станем родителями, что я заразился ее уверенностью. Тогда я и сделал ей предложение. Когда я расспрашивал ее о семье, она отделывалась парой слов. Но о тебе говорила каждый день. Я понятия не имел, что она оборвала связи. Могу только догадываться, как тяжело ей было удерживать одновременно прошлое и будущее, то, что осталось там, и то, что с ней происходило здесь.

Эстер посмотрела на небо, похожее на сахарную вату.

— А ребенок? — Она прерывисто задышала, над губой выступил холодный пот.

Софус прижал ладонь ко рту и хрипло произнес:

— У нас родилась девочка.

Эстер затаила дыхание.

— Родилась мертвой, — закончил Софус.

Над морем плыл свет. Раскрывал мир. Обращал кожу в камень.

— После похорон Аура держалась как могла. Но нам было плохо. Все теперь было плохо. — Софус вытер глаза. — Мы знали друг друга не настолько хорошо, чтобы пережить такую тяжелую, такую личную утрату. Мы оба оплакивали потерю, но каждый по-своему. Я был убит горем, я скорбел. Я все еще горюю. Но у меня в прошлом не было травмы, которая поднялась бы со дна души. Для Ауры утрата и горе оказались слишком болезненными. С ее телом, в ее теле снова произошло несчастье. Боль поглотила ее целиком. Мы утратили способность сказать друг другу простые слова, любая наша беседа теперь перерастала в ссору. Я не мог поговорить с Аурой. Я не мог заставить ее поговорить со мной. Конечно, я тоже был не ангел. Я не знал, как ей помочь, что сделать. Нам помочь. Аура не могла сказать мне, в чем нуждается. Она и сама не знала. А я не знал, что сказать. Мне казалось, она медленно исчезает у меня на глазах — а я просто смотрю. Однажды я пришел с работы домой — а ее нет. Ушла. Улетела домой. К тебе. Наш последний разговор вышел каким-то идиотским, мы поспорили, что приготовить на ужин. Так и не поговорили потом. Я пытался. Она не отвечала ни на звонки, ни на письма. Вашего тасманийского адреса у меня не было. Мне пришлось ее отпустить. Я ничего не знал об Ауре. А пару месяцев назад Клара позвонила мне из Лондона, сказала, что ты ей написала. Тогда я и узнал… что Ауры больше нет.

Эстер закрыла лицо липкими руками. В животе были узлы и спазмы, мешавшие дышать.

— В день, когда ты появилась во «Флоувине»… когда я тебя увидел…

Эстер стиснула зубы, но не смогла удержать приступ тошноты. Спазмы, жгучие и настойчивые, пронзили ее насквозь. Эстер быстро перегнулась через борт, и ее вырвало. Горло обожгло, и она громко застонала.

Софус мгновенно оказался рядом; он придержал ей волосы.

— Все нормально.

— Со мной все хорошо. — Эстер сплюнула в море. — Я хочу назад. Хочу назад.

— Ладно. — Софус обнял ее за плечи. — Иди сюда. — Он сел за руль и указал Эстер на место рядом с собой.

— Со мной все хорошо, — повторила Эстер и вытерла рот. Пересаживаться она не стала.

По дороге назад, в гавань, Эстер страстно хотелось темноты и звезд вместо по-северному яркого ночного неба.

Когда они вернулись домой, Эстер следом за Софусом прошла через маленькое стадо обрадованных овец, сбежавшихся им навстречу.

— Не сейчас, девчонки, — тихо сказал Софус, ласково отгоняя их с дороги.

Войдя в дом, Эстер стала снимать куртку. Медленно. Каждое движение давалось с трудом.

— С тобой все нормально? — спросил Софус, вешая обе куртки.

— Да.

— Тебе что-нибудь нужно?

— Я хочу тебе кое-что показать.

— Хорошо, — сказал Софус. — Пошли ко мне, там нам никто не помешает. Ты иди, а я сварю кофе, погреться. Или ты хочешь чаю? С медом, для горла?

Она кивнула.

Софус отправился на кухню, а Эстер зашла к себе за дневником Ауры. Комната Софуса была дальше по коридору. Эстер каждую ночь, лежа в кровати, представляла себе, как подходит к этой двери, но при совсем других обстоятельствах. Где-то звонко рассмеялась Хейди. Эстер остановилась и послушала, как девочка развлекает Софуса историями, которые Эстер не могла понять; в фарерской речи отчетливо слышались ликующие интонации.

«Но не забывай, пожалуйста, что ей было всего пятнадцать. Ровесница Хейди».

Схватившись за стену, чтобы удержаться на ногах, Эстер прижала к груди дневник Ауры. Войдя в комнату Софуса, она закрыла за собой дверь. Пошарила по стене в поисках выключателя и постояла зажмурившись, пока глаза не привыкли к свету лампы.

Опрятная комната. Уютная. Минимум вещей. Двуспальная кровать. Единственное кресло. Журнальный столик у стены. Стеллаж, набитый книгами. Открытый гардероб: сложенные джинсы, шерстяные свитеры. Один висит на спинке кресла. Эстер погладила его, поднесла к лицу, вдохнула запах Софуса: шампунь, море, дым бара. Заставила себя повесить свитер на место. Повернулась к окну и чуть не улыбнулась, заметив на подоконнике несколько вырезанных Флоуси овечек. Но потом она увидела, что овечки стоят рядом с разложенными по подоконнику нежно-розовыми ракушками.

Было раннее утро, но небо уже сбросило короткую ночную шкурку. Эстер и Софус сидели в грузовике; они направлялись на север. Эстер украдкой взглянула на сидевшего за рулем Софуса, на его профиль на фоне бежавших за окном зеленых фьордов и серебристого океана. Солнце уже поднялось; оно наполняло кабину грузовика теплым светом. К северо-востоку от Торсхавна вставали из отливавшего металлом моря скалистые острова, позолоченные солнцем. Эстер вспомнила, как впервые увидела из самолета выразительные, одинокие, беспощадные вершины. Хребты древних спящих исполинов. Голос Джека проговорил ей на ухо: «Чтобы добраться до вожделенных сокровищ, героиня должна пройти мимо дракона». Эстер трясло от усталости. А он как себя чувствует? Она взглянула на Софуса; тот отпил кофе из своего термоса.

— На паром успеем?

Он кивнул. Эстер страшно устала; Софус, судя по всему, тоже. Почти всю ночь они провели за разговорами и за чтением дневника Ауры.

— Дневник, который она вела подростком, — проговорил Софус; они с Эстер сидели на его кровати. Софус слабо улыбнулся Ши-Ра, размахивавшей мечом на обложке, и тяжело, растерянно вздохнул, перелистав страницы. — Даже не верится, что я снова держу его в руках. Это же частица Ауры. Того времени, которое она провела здесь.

Эстер не сводила с него взгляда. Ее мучила жгучая ревность: у Софуса были воспоминания об Ауре, которых не было у нее самой.

— Она показала мне свой дневник уже после того, как мы узнали, что у нас будет ребенок. После того, как она рассказала мне о своей первой беременности.

Пальцы Софуса касались слов, написанных Аурой, с такой нежностью, что у Эстер в груди что-то перевернулось.

— Аура бросила вести его в пятнадцать лет, после той вечеринки. Помню, однажды я спросил ее, зачем она хранила его все это время. Аура ответила, что не хочет забыть, какой она была до того, как ее жизнь переменилась. Сказала, ей хочется, чтобы девчонка, которой она когда-то была, оставалась рядом с ней. — Софус баюкал дневник в ладонях. — Наверное, из этого желания и родились ее семь сказок и семь татуировок.

— Она сделала татуировки из-за того, что с ней произошло, когда она была подростком? — У Эстер громко забилось сердце.

Софус неуверенно покачал головой:

— Может быть. Все эти истории — из ее университетской диссертации: семь сказок о женщинах, воде и трансформации. Со временем эти семь историй переросли для нее в нечто большее. — Софус полистал продолжение дневника. — Они говорили с ней и для нее. Вот что заставило ее написать по строчке для каждой истории. Вот почему она захотела нанести эти строки на собственное тело. — Софус остановился на странице со скульптурой тюленьей девы. — Аура часто рассказывала, что росла, наблюдая, как мама украшает кожу женщин и тем самым меняет их жизнь. И когда ей пришла в голову идея связать эти сказки с собственной историей и с татуировками, ее стало не удержать. Не удержать.

Эстер кивнула. Софус так точно описал сестру, что Эстер стало больно.

— Именно такой она и бывала, когда чем-нибудь загоралась.

Софус вернулся к пятому изображению: Коупаконан, дева из тюленьего народа.

— «Украденным никогда не завладеть по-настоящему», — прочитал он и печально покачал головой. — Она просто с ума сходила по этой истории.

— Она всегда любила тюленей. Шелки. Она и себя ощущала отчасти тюленем. — Эстер рассказала Софусу, как в детстве как-то ночью увязалась за Аурой: старшая сестра отправилась к морю произносить заклинания, чтобы вызвать своих сестер-шелки. Рассказала про Дерево шелки, которое Аура назначила таковым, когда была подростком. — Хотя чему удивляться, — закончила она. — Аура росла на легендах о тюленьем народе.

— Она мне об этом рассказывала, когда объясняла, откуда взялась ваша игра в сестер Тюленью Шкуру и Лебяжий Пух. Аура родилась летом, и летом же у тюленей появляются детеныши, да? — спросил Софус.

Эстер кивнула.

— А ты родилась зимой. В одно время с лебедятами.

— Аура Сэль. Эстер Сване. Наши предки по материнской линии — датчане. И кельты. Мощь языческой энергии.

Под пристальным взглядом Софуса Эстер становилась все болтливее.

— В детстве мы называли друг друга Шела и Ала. Всегда считали, что зовем друг друга тюленем и лебедем по-ирландски. И только недавно я узнала, что séala — это не морское млекопитающее, а пробка. Оказывается, мы все детство звали друг друга Пробка и Лебедь. — Эстер хотела рассмеяться, но смешок вышел плоским. Она взглянула на Софуса. Глаза потускнели, сам он побледнел. — Прости, — пробормотала Эстер, сама не зная, за что просит прощения.

Софус, казалось, ее не слышал — он смотрел на страницу дневника.

— Знаешь эту историю, Эстер? Нашу, про Коупаконан?

— Обычная для этих краев сказка, верно? Дева из тюленьего народа вышла на берег, сбросила шкуру, чтобы принять человеческий облик, и шкуру украл рыбак.

— У нас эту легенду рассказывают немного иначе. — Софус старался не смотреть ей в глаза. — У нас шелки — это люди, которые погибли, утонув в море.

Эстер замерла.

— После смерти они превращаются в тюленей, а обрести человеческий облик могут, лишь вернувшись на берег и сбросив тюленью шкуру. Для этого у них есть всего одна ночь в году, канун Богоявления, когда правила и социальные установки не действуют. Начинаются игрища, все поют и танцуют, но только до рассвета.

Софус стал рассказывать, как молодой крестьянин из деревни Микладеалур, что на острове Кальсой, услышал однажды о пещере неподалеку; говорили, что в этой пещере шелки сбрасывают шкуры, когда выходят на берег.

— На следующий год, накануне Богоявления, крестьянин спрятался в пещере и стал ждать. Через некоторое время он с изумлением увидел, как к берегу плывут тюлени: черные глаза глядели из воды, желая убедиться, что берег безопасен. Тюлени один за другим выходили, сбрасывали шкуру и, обратившись в людей, ходили по песку. Их было так много, что крестьянин сбился со счета: мужчины и женщины, молодые и старые — огромная семья, которая пела, танцевала и веселилась. Один тюлень приблизился к скале, где в пещере прятался крестьянин. Никого там не увидев, тюлень сбросил шкуру и обернулся прекрасной молодой женщиной, которая вскоре убежала играть с остальными. Глядя ей вслед, крестьянин решил: «Она будет моей». Он украл шкуру и снова спрятался в пещере. На рассвете все шелки надели шкуры и тюленями поспешили в море; одна лишь молодая женщина не могла найти свою. В страхе красавица искала ее; всходило солнце, и остальные тюлени звали ее в море. В этот ужасный миг из пещеры показался молодой крестьянин; в руках он нес тюленью шкуру. Красавице некуда было деваться, и она пошла к крестьянину. Тот привел ее в родную деревню, в свой дом, тюленью шкуру запер в большой деревянный сундук, а ключ от сундука привесил к поясу, с которым не расставался.

Крестьянин и молодая женщина поженились; у них родились дети. Женщина как могла старалась приспособиться к жизни на суше, она старалась быть женой и матерью. Но каждый день она уходила к морю. И каждый день люди видели, как крупный тюлень подплывает к берегу, словно приветствуя ее. Так женщина и жила. Однажды крестьянин отправился на рыбалку — и забыл взять с собой ключ от сундука. В страхе он поспешил домой; дети его сидели одни; они не знали, где мать. Огонь в очаге был потушен, а острые ножи убраны, чтобы дети не пострадали. Увидев открытый пустой сундук, крестьянин сразу понял, что его жена никогда не вернется домой.

Шло время. Однажды крестьянин вместе с другими мужчинами из Микладеалура собрался охотиться на тюленей; накануне ночью ему явилась во сне его жена-шелки. Она умоляла крестьянина сохранить жизнь двум тюленятам, которые прятались в пещере, и охранявшему ее крупному тюленю. Ее мужу и сыновьям. Но крестьянин, проснувшись, не внял услышанной во сне просьбе. Первым он добыл крупного тюленя, охранявшего пещеру. Охотники убили всех, кого нашли; а двух детенышей крестьянин в злобе своей забил насмерть. Вечером жители деревни собрались полакомиться тюлениной. Они уже приступили было к угощению, как вдруг на пир к ним явился скорбный дух шелки. Увидев на тарелках голову своего мужа и ласты своих детей, она испустила горестный, жуткий вопль и прокляла и крестьянина, и деревню, и всех жителей ее и их потомков.

Шелки обрекла жителей деревни тонуть в море до тех пор, пока мертвые, взявшись за руки, не образуют хоровод вокруг Кальсоя. Так наказала она сельчан за непростительную жестокость к ее сородичам. — Софус погладил изображение Коупаконан, вклеенное в журнал Ауры. — Эта скульптура кое-кого огорчила.

— Почему? — спросила Эстер, потрясенная этой историей.

— Коупаконан похитил у моря и поработил ее «муж». На суше она родила двух детей, но всей душой рвалась назад, в море. Рвалась к себе и существам своей породы. Некоторые считают, что Коупаконан должна быть обращена лицом не к деревне, а к морю.

Эстер взглянула на изображение шелки в дневнике Ауры и припомнила, как ее поразила эта фотография, когда она сидела в кафе: ей показалось, что скульптура наделена особой силой. Рука Коупаконан, сжимающая тюленью шкуру. Линия подбородка. Обнаженное тело, нога на камне; за спиной — море и горы, взгляд направлен на деревню Микладеалур. Эстер чуть не расплакалась: Коупаконан как будто снова лишилась силы, попав на сушу, а не в дом, по которому так тосковала.

Эстер посмотрела на слова, написанные рукой Ауры, и представила себе эти буквы с завитушками на коже сестры. Первую татуировку, которую сделала ей Фрейя. Эстер до боли хотелось понять все.

— Ты и Ауре рассказывал эту историю? — спросила она.

Софус покачал головой:

— Nei. Она знала легенду о Коупаконан еще до нашего знакомства. Мы встретились в Копенгагене на выставке Клары, и легенда о тюленьей деве стала одной из наших первых тем для разговора. Аура спросила, есть ли у меня перепонки на ногах. Я не мог понять, шутит она или говорит серьезно. — На лице Софуса промелькнул намек на улыбку.

— Почему она тебя об этом спросила?

— Прости. Последняя часть истории о деве из тюленьего народа такова: дети, которых она родила от крестьянина, выросли и обзавелись собственными детьми. И люди по сей день утверждают, что потомков шелки всегда можно узнать по перепонкам между пальцами ног. Вот доказательство того, что в наших жилах течет кровь тюленей, говорят они.

Эстер воздержалась от того же вопроса и спросила:

— И поэтому ты отвез Ауру к скульптуре Коупаконан, когда там пела Айвёр?

Вопрос явно застиг Софуса врасплох.

— Мне Хейди сказала, — пояснила Эстер. — Ты возил Ауру в Микладеалур на открытие скульптуры. Айвёр пела Trøllabundin. Памятная церемония. Очень торжественная. Для городка. А еще для вас с Аурой. Но я не знаю, почему, ради чего ты ее туда возил.

Софус, не глядя на Эстер, крепко потер лицо.

— Я отвез ее туда, чтобы сделать предложение. Когда Аура сказала, что у нас будет ребенок. Потом мы поехали в Копенгаген. За кольцами. Там Клара нас и сфотографировала — это та фотография, которую ты нашла на ее сайте. А после возвращения из Копенгагена Аура и написала ту строку, вдохновившись легендой о Коупаконан. И все остальные строки.

Эстер забрала у него дневник и быстро перелистала его; она представляла себе Ауру и Софуса вместе, эти образы не шли из головы. Дневник превратился в размытое пятно. Эстер так пристально всматривалась в каждую страницу, каждую строку, что не могла разобрать того, что было прямо перед ней. На ум пришел абзац из путеводителя, где говорилось о зиме на Фарерах. «Не забывайте о „снежной слепоте“. Излишек ультрафиолета может вызвать боль и дискомфорт в глазах».

Софус положил руку на пальцы Эстер, снова остановив ее на странице с Коупаконан.

— Эстер, Аура переписывала свою историю. — Он указал на строку. — «Украденным никогда не завладеть по-настоящему».

— Можешь твердить это до бесконечности, я все равно не понимаю, — сказала Эстер. — Я не знаю, что это значит.

— Наш ребенок был тем, про что Ауре сказали «это невозможно». Она думала, что у нее все отняли, но отнятое вернулось. — Софус перевернул страницу и указал на Виоланту. — «Узнай же, кто я: неукротимая волна морская!» Главной мечтой Виоланты было добраться до моря, но, когда мечта сбылась, море ее убило. Главной мечтой Ауры было жить без стыда и чувства вины за свою подростковую беременность. И ее мечта сбылась. В Копенгагене. Здесь, со мной. Она изменила ход событий. Стала той самой неукротимой волной. — Софус взглянул на Эстер. — Сказки, легенды — с их помощью Аура пыталась заново создать утраченное. Они были ей и ключом, и сундуком, и тюленьей шкурой. Вот почему ей так полюбилась Коупаконан, вот почему она вдохновилась нашей легендой о деве из тюленьего народа и собрала эти семь сказок в дневнике, который вела подростком, — в честь сброшенной подростковой шкурки. Собрать сказки и создать собственные татуировки. Они делали Ауру сильной и стойкой.

Потом, когда Софус лег спать, Эстер сидела в кресле, рассматривая подростковый почерк сестры, точки-сердечки; она перечитывала семь историй, семь татуировок. «Они были ей и ключом, и сундуком, и тюленьей шкурой».

Под утро Эстер задремала, неудобно согнув шею. Разбудил ее ужасный крик, услышанный во сне.

— Эстер? — низким спросонья голосом спросил Софус из другого угла комнаты. — Все нормально?

Эстер села, дрожа от утомления.

— Мне нужно ее увидеть. Коупаконан.

Софус сел и потер глаза.

— Ладно, — сказал он и потянулся за свитером и ключами. — Я тебя отвезу.

Фрейя Уайлдинг отвела иглу тату-машинки от кожи Куини и промокнула пигмент влажным бумажным полотенцем. Проверила рисунок и села. Снова промокнула кожу и встретилась с Куини взглядом.

— Все, — объявила она. — История твоей внучки готова.

Куини смотрела ей в глаза.

Женщины молча смотрели друг на друга. Фрейя кивнула, и ее глаза наполнились слезами.

Куини сжала ее руку и восторженно крикнула остальным:

— Мы закончили!

У ширмы, расписанной позолоченными журавлями, которые так нравились Эстер, собрались Эрин, тетя Ро, Корал и Нин, живот у которой округлился еще больше. В окно студии лилась предвечерняя прохлада. В воздухе висел слабый, чистый аромат дыма от тлеющих эвкалиптовых листьев.

— Ну-ка, ну-ка!

С шеи тети Ро свисали длинные бусы из переливчатых морских раковин.

Фрейя отступила и стянула перчатки.

— Ты знаешь, где зеркало. — Она сделала знак Куини; женщины столпились вокруг обожаемой подруги, и внутри у Фрейи потеплело от гордости.

— Готово, Нана? — спросила Нин. Куини встряхнула руками, покрутила голенями — суставы затекли после нескольких часов лежания на кушетке.

— Готово. — Куини глубоко вздохнула.

— Это тебе, малыш, — сказала Нин своему животу.

Эрин, стоявшая рядом с Куини, через всю комнату оглянулась на Фрейю, ища ее взгляда. Фрейя, чтобы не расплакаться, закатила глаза: ее уверенность в себе и стойкость куда-то делись. С тех пор как Эстер уехала, Фрейя переживала все очень остро, и ей стало трудно сдерживать чувства. Эрин, сочувственно улыбнувшись, тоже закатила глаза в знак солидарности.

— Вот это да, — выдохнула Куини, увидев в зеркале свое преображенное плечо. — Фрейя… — Она прижала руку к сердцу.

— Безупречно. Спасибо, Фрейя! — Нин поцеловала Фрейю в щеку и повернулась к матери. Рука покоилась у нее на животе.

Куини положила голову на плечо дочери. Рядом с ними встали Корал и тетя Ро. Куини склонилась к животу Нин.

— Бабушка расскажет тебе столько всего, малышка. И эта история будет первой. — Она снова повернулась к зеркалу.

— Хорошо, — объявила тетя Ро. — Очень хорошо. — Хлопнув в ладоши, словно завершая дело, она несколько секунд покачалась на пятках и двинулась к Нин. — Закончили татуировку, начинаем вечеринку с угощением. Где печеньки?

Фрейя обернула руку Куини пищевой пленкой и повела женщин в маленькую гостиную, где Эрин уже переносила из холодильника на журнальный столик тарелки с сэндвичами и ломтиками домашнего медового кекса. Начался праздник — вечеринка в честь будущего ребенка Нин. Фрейя задержалась, сказав, что она присоединится, как только приведет в порядок кушетку и столик. Когда Куини только упомянула о татуировке, Фрейя сама настояла на том, чтобы устроить празднество у нее в салоне, но теперь, когда татуировка Куини для будущей внучки была готова, Фрейю начали раздирать противоречивые чувства. Весь день ей казалось, будто легкие что-то сдавливает, отчего дыхание делалось поверхностным.

Когда она убирала пигменты, зажужжал лежавший на стойке телефон. Фрейя взглянула на экран — и у нее оборвалось сердце. Коснувшись зеленой кнопки, Фрейя поднесла телефон к уху и дрожащим голосом проговорила:

— Эстер?

— Мам? — Голос дочери. Слабый. Издалека.

— Min guldklump. — Фрейя закрыла глаза; по телу разлилось облегчение. — Где ты?

— На пароме. Мы возвращаемся домой. Плавали к скульптуре тюленьей девы.

— Мы?

— Мы с Софусом.

Фрейя всмотрелась в темноту под веками, пытаясь увидеть невидимое: ее младшая дочь плывет по морю с незнакомцем, которого любила Аура. Эстер произнесла его имя с какой-то особой интонацией.

— Мама, я все знаю.

Фрейя вздрогнула и открыла глаза. Желудок свело, и ее замутило.

— Про подростковую беременность Ауры и про кровотечение. Про выкидыш. Вы сказали мне, что это был приступ аппендицита.

— Подожди, Эстер, ладно? Не вешай трубку. — От волнения перед глазами заплясали черные пятна. Фрейя незаметно выскользнула из студии в сад, в прохладную тень Ракушки. — Я здесь. Подожди еще минутку. Я здесь. — Она покрепче прижала телефон к уху: в голове, мешая слушать, шумела кровь.

— Мам? — неуверенно позвала Эстер.

Торопливо пройдя по коридору, Фрейя остановилась у закрытой двери кабинета. У Джека сессия. Постучать? Прервать? Вбежав в спальню, Фрейя закрыла за собой дверь. Телефон молчал.

— Эстер? Ты там?

— Я знаю, что произошло перед тем, как Аура вернулась домой. И звоню, чтобы все тебе рассказать. Но это тяжелая история.

У Фрейи подогнулись ноги, и она с размаху села на кровать.

— Рассказывай. Я здесь, Эстер. Я слушаю. — Рука, сжимавшая телефон, уже болела от напряжения.

— Аура родила ребенка. Здесь, на Фарерах. От Софуса. Дочь. Девочка родилась мертвой. И они не справились с горем. В итоге Аура рассталась с Софусом и вернулась к нам, домой, — без выражения говорила Эстер. — Девочку они назвали Ала. В день, когда Ауру в последний раз видели живой, на нашем пляже… Она звала Алу. И не только меня. Аура звала и свою дочь.

Фрейя прижала костяшки пальцев к зубам, стараясь не завыть.

— После кремации Аура с Софусом привезли прах Алы на остров Кальсой и развеяли его над морем. Возле скульптуры Коупаконан, тюленьей девы. Я только что оттуда. Софус все рассказал. За последние пару дней.

Фрейя дышала, борясь с тошнотой, головокружением, черными пятнами. Дыши. Дыши.

— Мам? — Голос дочери зазвучал так, словно Эстер попала в аэродинамическую трубу. — Мама?

Фрейя открыла рот, снова закрыла.

— Я здесь. — Она кашлянула. — Я здесь, Эстер. — Кожа онемела. Во рту пересохло. Фрейя снова закрыла глаза. Эстер представилась ей стоящей на носу корабля, корабль плыл по морю, что хранило прах ее, Фрейи, внучки. Фрейя прерывисто вздохнула и заговорила медленно, преодолевая вставшие в горле рыдания. Она торопилась выговориться, прежде чем горе лишит ее возможности сказать хоть слово. — Надеюсь, ты поймешь, почему мы тебе ничего не сказали. Мы мучились. Мы обещали Ауре скрывать от тебя правду и сдержали свое обещание, но так и не смирились с этим.

— Но ты понимала. — Голос Эстер дрогнул. — Понимала, как Ауре необходимо скрыть от меня то, что с ней произошло. Ее стыд. Ее горе. Мама, ты все это понимала.

— Конечно. — Сердце у Фрейи пустилось вскачь. — Я же ваша мама. Я должна понимать вас.

— Хватит. — Голос Эстер дрогнул. — Хватит стыдливых тайн. Мама, еще один какой-нибудь сраный секрет — и я не выдержу.

Фрейя впилась ногтями в бедро и съежилась.

— Что ты хочешь сказать, guldklump?

— Хватит скрытничать. — Голос Эстер стал резким. — Тюлененок. Тогда, на пляже. Мы еще маленькие были. Ты его похоронила в нашем детском одеяльце. И плакала над могилой: «Моя любовь тебя не оставит».

Фрейя опустила голову. Она не произнесла имя дочери, и рот наполнился тоской и печалью.

В телефоне, от Фарерских островов до самой Солт-Бей, ревел ветер. Эстер ждала.

— Между Аурой и тобой у меня был выкидыш. — По щекам Фрейи покатились горячие слезы. — Девочка должна была родиться в октябре, когда цветут ирисы. Я ждала ирисов каждый год в начале лета. И когда узнала, когда она должна родиться, то решила назвать ее в честь цветов в моем саду. — Фрейя вытерла нос тыльной стороной ладони. — Ты здесь?

— Здесь. — Эстер снова замолчала.

— Выкидыш случился осенью. На шестнадцатой неделе. Был холодный солнечный день. — У Фрейи, совсем не к месту, вырвался смешок. — После выкидыша я была сама не своя. Не могла встать с кровати. Все из рук валилось. Джек и Эрин помогали мне присматривать за Аурой.

— Аура знала про Айрис?

— Узнала, когда ей исполнилось пятнадцать. Когда она потеряла собственного ребенка.

— Почему ты мне ничего не говорила?

— Тебе было всего двенадцать.

— Я была уже достаточно взрослой.

— Я так не считала.

— А почему потом не рассказала?

Фрейя вздохнула:

— Наверное, все стало очень сложно. Мы уважали личную жизнь Ауры, хотели, чтобы ее выкидыш остался в прошлом.

— Но ты могла бы сказать мне. И я знала бы про Айрис. Я бы тоже знала про Айрис. — Эстер так старалась говорить хладнокровно, что голос зазвучал неестественно. — Ты говоришь, вы оставили все это в прошлом. Наверное, тебе хотелось бы так думать, но это неправда. У вас с Аурой был тайный клуб на двоих, без меня. Меня туда не звали. Я так считала, когда видела вас вдвоем — после того, как Ауру выписали из больницы. Вы, склонив друг к другу головы, шли к морю, а я плелась где-то сзади. Как будто у вас тайный язык на двоих. Да он у вас и был. У вас был один опыт на двоих. В котором мне места не нашлось.

Вот оно, бремя последствий. Фрейя увидела себя сидящей в медицинском кабинете Куини; с тех пор как она потеряла Айрис, миновал год. «Пришли результаты анализов крови. Фрейя, твои головные боли и озноб — это не вирус. Ты беременна. У тебя будет радужный ребенок».

— Эстер… — Фрейя сжала переносицу большим и указательным пальцами. — Ты когда-нибудь слышала выражение «радужный ребенок»?

Пауза.

— Нет, — ответила дочь.

— Я тоже. Пока не узнала, что снова беременна. Беременна тобой. — Фрейя легла на кровать и уставилась в потолок. — Так назвала тебя Куини, когда мы с ней разбирали результаты анализов. Она объяснила, что радужным называют здорового ребенка, который рождается после выкидыша. Как радуга появляется в небе после грозы.

Эстер помолчала.

— И я стала твоей радугой? После Айрис?

— Да. — Голос Фрейи дрогнул. — Ты моя радужная девочка.

Вынашивая Эстер, Фрейя проводила бесчисленные дни за кухонным столом Куини; она пила травяной чай, а женщины из рода Куини нанизывали свои истории из груды переливчатых раковин. Яркие цвета сводили Фрейю с ума; радуга, скрытая под скромной оболочкой, словно ждала, пока ее выпустят на свет. Однажды ночью Фрейя призналась Джеку в своей все усиливающейся одержимости переливами, мерцанием и вспышками цвета, скрытыми до той минуты, когда им придет пора вырваться на волю. Ей казалось, что это очень ко времени, ведь их радужная дочь скоро придет в этот мир. В глазах Джека засветилось понимание: «А знаешь, Фрей, слово „ирис“ ведь происходит от латинского iris — радуга». Фрейя, обняв живот, смотрела на мужа. Вот она, связь между Айрис и их следующим ребенком, догадалась она. Связь, за которую она цеплялась в ожидании родов.

— Ты была для меня волшебством, как любая радуга. — Фрейя прерывисто вздохнула. — Но конец беременности стал для меня нелегким временем. Ты стала волшебством, в которое я не могла поверить. Не смела поверить. А вдруг я и тебя потеряю? — Сделав над собой усилие, Фрейя продолжила: — Незадолго до твоего рождения Куини обсуждала со мной путаницу чувств, связанных с твоим появлением на свет. Радость, исцеление, надежда. Вина, страх, тревога. Она предупредила меня, что у многих матерей и отцов появление такого радужного малыша вызывает противоречивые чувства: они горевали, одновременно празднуя рождение нового ребенка. Не мой случай, думала я. Пусть у меня просто родится здоровая девочка, и все будет хорошо — так я договаривалась с самой собой. Но когда ты пришла в этот мир, на меня обрушились переживания, к которым я оказалась не готова. Ты и твоя жизнь была всем, чем не суждено было стать Айрис. Я словно разрывалась на части. Наверное, я еще и поэтому никогда не рассказывала тебе о ней. Говорить о ее смерти для меня было все равно что говорить о том, как тяжело далось мне твое рождение. — Фрейя поднесла ладонь к лицу. Ее трясло.

— Мам. — В голосе Эстер слышались слезы. — Я просто всегда думала, что ты не особенно меня любишь.

Фрейя закрыла лицо дрожащей рукой и прошептала:

— Как ты могла подумать такое, min guldklump?

— У нас с тобой никогда не было таких близких отношений, какие были у вас с Аурой. А когда она ушла, стало только хуже. Пропасть между нами стала еще глубже и шире.

Фрейя отняла руку от лица и уставилась в потолок. Проследила за трещиной в побелке; трещина ближе к плинтусу расширялась.

Все эти годы она говорила себе: бывает, что дочерям отцы ближе матерей — вот и Эстер с самого детства предпочитала Джека. Или у нее, Фрейи, просто было с ней мало общего. Такое случается, не все матери и дочери так близки, как они с Аурой, твердила она себе. Мрачная истина состояла в том, что с Эстер Фрейя так и не позволила себе влезть в шкуру материнства полностью. С самого рождения Эстер она держала младшую дочь на расстоянии вытянутой руки. А вдруг с ней что-нибудь случится? Вдруг она, Фрейя, и ее потеряет? В ту минуту, когда Фрейя впервые увидела лицо новорожденной Эстер, на нее обрушилась кровоточащая любовь, пронзившая ее тело; любовь эта сама по себе была беспощадной, опасной, всепоглощающей жизненной силой. Фрейю охватил страх, и какая-то дверь в ее душе захлопнулась. Эстер так и не смогла завладеть матерью целиком. Последствия оказались сродни самосбывающимся пророчествам. Подрастая, Эстер инстинктивно научилась не нуждаться в матери. Фрейя, в свою очередь, негодовала по поводу некоторой отчужденности Эстер. С годами трещина между матерью и дочерью превратилась в пропасть.

— Эстер! — От слез защипало в горле. Дочь не ответила. — Эстер, — испуганно повторила Фрейя: ей показалось, что связь прервалась. Мысли о дочери, яркие, полные чувства, захлестнули ее всю, целиком. Искры в карих глазах Эстер, в ее волосах цвета темного меда. Россыпь веснушек на носу, улыбка, от которой разливается свет. Когда она была маленькой, от ее смеха иногда зимородки снимались с дерева. Сильные чувства каждый раз заставляли ее краснеть. Все эти мелочи, вспышки волшебства.

— Я здесь, мама. — Казалось, Эстер где-то близко, так отчетливо прозвучал голос.

— Я… Эстер, прости меня. — Фрейя слушала, как дышит дочь; какое-то время обе молчали. Фрейя кашлянула. — Сколько всего на тебя свалилось, skat. Ты так далеко от дома. Ты столько всего узнала в последние несколько дней — об Ауре, о ее жизни и беременности, о Софусе. А теперь еще и обо мне, о нашей семье. — Она села. — Слишком много всего. Нельзя нести такой груз в одиночку.

— Я не одинока, — сказала Эстер.

Фрейя снова расслышала в голосе дочери те же интонации, с которыми она раньше произнесла имя Софуса.

— Знаю. Но ты должна быть с нами. С семьей. Тебе так не кажется? Возвращайся домой, к папе, к тете Эрин, к Куини, к Нин. Ты нужна им. Нам нужно отгоревать по Ауре и Але вместе.

— Такие простые слова — а ты все не можешь их произнести.

— Какие слова? — У Фрейи перехватило горло.

— Папа, Эрин, Куини, Нин… Я нужна им?

Фрейя сделала глубокий вдох. Она сама давала этот совет каждой женщине, которая ложилась под ее иглу. Дыши. Трансформация — это больно. Не забывай дышать.

Она сделала еще один вдох. И еще один. Слова все не шли.

— Мама?

— Вернись ко мне, Эстер, — торопливо проговорила Фрейя. — Ты нужна мне.

После возвращения из Микладеалура прошло несколько часов. Эстер сидела на полу у себя в комнате и шнуровала ботинки. Сквозь стены доносились приглушенные голоса Софуса и Флоуси. Эстер сунула в рюкзак дорожный бумажник, запасной свитер и бутылку воды. «Мы обещали Ауре скрывать от тебя правду и сдержали свое обещание, но так и не смирились с этим».

Эстер постояла, огляделась. Все взяла? От усталости кружилась голова, Эстер не могла сосредоточиться. Повидав Коупаконан, она потеряла покой. А после откровений Фрейи сделалась неразговорчивой. Вернувшись, Эстер хотела вздремнуть, но безуспешно. Сколько громких звуков! Визжат шины, разбивается стекло, тело лебедя со стуком падает на пикап. «Ала!» — кричит Аура. Раскаяние в голосе матери: «Ты когда-нибудь слышала выражение „радужный ребенок“?» У Эстер застучало в висках.

Тут к ней в комнату влетела Хейди, уже готовая к выходу: в синем бархате, дешевом полиэстере и полная подростковых надежд. Круто завитые сиреневые волосы заколоты на макушке и убраны под синюю шляпку с белыми цветами.

— Быть может, и ты присоединишься к сегодняшнему празднеству? — спросила Хейди, блестя глазами.

Эстер при виде ее смягчилась.

— Ты выглядишь просто невероятно.

Хейди просияла и сделала реверанс.

— Так что же? Ты прибудешь?

— Прости, дружочек, — сказала Эстер, — но вечеринка в духе восьмидесятых — это не для меня. — Она не стала вдаваться в объяснения. — Сейчас прогуляюсь — и лягу спать пораньше. — Эстер закинула рюкзак за спину. — Расскажешь, что там было, ладно? А я приготовлю тебе завтрак. Блинчики. С двойной порцией сиропа.

Лицо Хейди вытянулось.

— По-моему, мы не ошиблись с костюмом. Не будет ли юная леди Вайолет Кроули любезна покружиться? — Эстер хотелось приободрить Хейди.

Та подчинилась, и на ее лице снова засветилась улыбка, хоть и вполсилы.

— Дядя тебя уже видел? — спросила Эстер, держа кружившуюся Хейди за руку.

Хейди запнулась и остановилась. Рассмеялась.

— Он сказал, что мне туда хода нет. Костюм не соответствует.

— И ты ему спустила?

— Я просто указала ему, что в условиях не обозначено, восьмидесятые годы какого века имеются в виду, так что я имею полное право явиться в том костюме, какой сочту подходящим. Леди Кроули из восьмидесятых годов девятнадцатого века. — И Хейди поправила полиэстеровую оборку.

— Что ж. — Эстер дышала, пересиливая боль в груди. — Если бы я выбирала лучший костюм вечеринки, то присудила бы первый приз тебе.

— Но ты еще Флоуси не видела, — запротестовала Хейди.

Эстер с трудом поборола соблазн зайти на кухню, откуда доносился громкий смех Флоуси.

— Покажешь мне потом фотографии? — Она достала из тумбочки ключи от дома с прицепленным к ним брелоком Космоклуба и положила их в карман. — Попробую удрать незаметно. Скажешь всем, что я попрощалась? Наверное, когда я вернусь, вы все уже уйдете. Софус знает, что я не приду на вечеринку.

Хейди покусала ноготь.

— Эстер, с тобой все нормально?

Они постояли в дверях. Вопрос Хейди остался без ответа.

Поддавшись порыву, Эстер нагнулась и поцеловала Хейди в лоб.

— Вы великолепны, леди Вайолет. Желаю вам отлично провести время.

На улице было холодно. Эстер глубоко вдохнула прохладный воздух и быстро прошла через сад, пообещав Фриде Мааало и Долли Мааартон, что скоро принесет им угощение. Она сама не знала, куда собралась; знала только, что ее гонит из дома желание идти. Идти вперед. В глазах Эстер светилось солнце белых ночей.

В голове звучал голос Фрейи. «Вернись домой, Эстер, вернись ко мне. Ты нужна мне».

Эстер зашагала размашистее. Быстрее.

Что чувствуешь, когда исчезаешь?

Эстер шла по тропинке вдоль реки Сандоа; Софус говорил, что эта дорожка ведет к морю. При мысли о Софусе у Эстер сжалось сердце. Сколько горя было у него на лице; какой теплой была его рука, которую он подал Эстер, когда та спускалась, отцепившись от статуи Коупаконан; как он на несколько секунд задержал ее ладонь в своей, когда они снова оказались на дороге, и лишь потом отпустил.

Мысли кружились, как в водовороте. Какой могло бы быть ее детство, расти она с двумя сестрами? Будь она одной из трех сестер Уайлдинг?

Эстер попыталась представить Айрис. Может, она больше походила бы на Джека и Фрейю: волосы потемнее, зеленые глаза. Интересно, что значит быть младшей из трех сестер? Вот они втроем на пляже. Втроем в Звездном домике. Сестры Тюленья Шкура, Лебяжий Пух и… Лепесток?

От напрасных мыслей закружилась голова. Эстер сделала попытку очистить разум, но вопросы никуда не делись. Как она жила бы, если б знала, что до нее была Айрис? Чтила бы ее память. Говорила бы о ней. Эстер и Аура не упоминали среднюю сестру; сколько таких разговоров не случилось? Связь между ними, Уайлдингами, оказалась такой непрочной — не из-за того ли, что они не отдавали дань уважения Айрис, которая хоть недолго, но все же существовала? Если бы они с Аурой говорили в детстве об Айрис, то, быть может, пятнадцатилетняя Аура смогла бы рассказать о своем выкидыше? А ее фарерская жизнь с Софусом? С Алой? Что еще украли у них неуместный стыд и семейные тайны?

Эстер застонала, сжав виски. Остановилась и повернулась лицом к ветру. Небо. Все оттенки синего. Аура. Айрис. Ала. Ее непрожитая жизнь с двумя сестрами, с племянницей была кораблем-призраком, уплывшим без нее; путешествием, о котором она никогда не узнает.

Эстер шла вперед. Впереди показалось море. Облака собирались в тучи, будто замышляя заговор. Ближе — стая морских птиц: вертятся, ныряют, скрываются под водой. Воспоминания, присоединившись к ним, тоже вертелись, ныряли, скрывались.

Тропа, тянувшаяся вдоль реки, сделала поворот; Эстер, глубоко задумавшись, подняла взгляд. Поняла, где она, и чуть не рассмеялась: она вышла к Сандагеру.

Эстер окинула взглядом почти пустой пляж. Внизу, на берегу, где мелководье и песок одинаково отливали серебром, толпились женщины. Они заправляли волосы в резиновые шапочки. Растирали друг другу руки и спины влажным песком.

Сидя на крутом, поросшем травой берегу, Эстер смотрела, как женщины ступают в море. Уверенно шагая, они входили в ласковые волны. Иные весело взвизгивали, погружаясь в холодную глубину. Они покачивались и плавали, оттирали с лиц соленые брызги; иные, посмелее, плескались и ныряли, на несколько секунд исчезая под водой.

Что-то заставило Эстер подняться и подойти ближе. Когда трава кончилась и начался песок, она расшнуровала ботинки и стянула носки. Эстер спустилась к воде; сердце застучало в груди. Одна из плескавшихся в море женщин заметила ее и помахала рукой. Эстер тоже помахала ей. Грета.

— Хорошо, что ты пришла, — прокричала Грета. На мелководье она двигалась медленнее. — Эстер, ты хорошо себя чувствуешь? — Грета нахмурилась, стряхивая соленую воду. — Теперь понятно, почему Софус встревожился.

— Со мной все нормально. — Эстер поддела ногой песок.

— Он сказал, в последние дни на тебя много чего навалилось. — Грета оглядела Эстер.

— Со мной все нормально. — Эстер отвернулась и посмотрела на купавшихся женщин. Она узнала Ракуль — та помахала ей. Кое-кто из женщин тоже приветливо замахал рукой. Эстер помахала в ответ.

— Не хочешь присоединиться? — спросила Грета. — Холодно, мы недолго. — Указывая на куртку Эстер, она вытянула руку, и птица туи на ее запястье ожила. — Первый шаг самый трудный. Потом будет легче.

Эстер не дала себе времени передумать. Сунула носки в ботинки. Отдала Грете куртку. Стащила джемпер. Стянула лифчик через пройму футболки — футболку она снимать не стала. Расстегнула джинсы. Сложила на песок одежду, еще хранившую тепло ее тела. Вещи Ауры нашли там, где Аура бродила по берегу и где ее видели в последний раз, и отдали им в запечатанном пластиковом пакете для улик. На ткани еще оставались песчинки.

— Готова? — спросила Грета.

Эстер пошла к воде. Сухой песок сменился влажным.

Холодная вода омыла ноги, и Эстер резко вдохнула. Дальше она шла по мелководью. Еще один резкий вдох. Шок от холода.

— Шаг за шагом, — пробормотала Грета. Она не торопила Эстер, но держалась рядом.

Эстер опустила взгляд на собственные ноги в воде. «Узнай же, кто я».

Она сделала еще шаг. Глубже в море.

До колен. Выше колен. До паха. До тазовых косточек. До пупка. Обжигающий холод.

Резкий треск заставил ее вздрогнуть. Эстер огляделась; похоже, никто больше его не услышал. В ступни будто воткнулись иглы, боль пронизала тело.

Эстер сделала еще шаг вперед. Море коснулось груди, мягко потянуло за кончики волос.

Рядом с ней плавно двигалась Грета. Чуть дальше покачивались на волнах другие женщины, растирая руки, чтобы согреться.

Еще шаг — и вода поднялась выше сердца. Дотянулась до ключицы. Опять резкий треск. Опять что-то болезненно рванулось вверх. Эстер поморщилась, прижала руку к груди. От боли стало трудно дышать. Это просто холодная вода, сказала она себе. Просто холод.

«Говорить о ее смерти для меня было все равно что говорить о том, как тяжело далось мне твое рождение».

Эстер поджала ноги и стала погружаться в воду. Наконец она достигла дна. Выдохнула воздух и открыла глаза, наблюдая, как поднимаются и исчезают пузырьки.

Что чувствуешь, когда перестаешь быть?

Она осмотрелась под водой. Ища. Тоскуя.

Подводный мир был темным, непостижимым. Бескрайним. От холода разболелась голова.

Сквозь морскую рябь Эстер посмотрела вверх, на белесое небо, по которому летели черные птички. Закрыв глаза, она представила небо, полное переливчатых черных крыльев; их было столько, что они заслоняли солнце. Аквамариновые, фиолетовые, зеленые всполохи. Цвет морских раковин, что ждут на кухонном столе Куини, когда их соберут на леску.

Внезапно легкие Эстер обожгло. Надо срочно глотнуть воздуха. Грудь пронзила боль, будто ее прострелили навылет. Эстер не двигалась с места. Не двигалась. Не двигалась. Наконец инстинкт заставил ее оттолкнуться и вынырнуть на поверхность, ловя ртом воздух.

Эстер вытерла воду с лица и глаз. Рядом была Грета. Рядом была Ракуль, рядом были другие женщины.

Эстер все вытирала воду с глаз. Наконец Грета мягко коснулась ее руки, и Эстер поняла, что плачет. Болели истосковавшиеся по воздуху легкие. Эстер дрожала. Она была до боли живой.

Эстер пыталась отдышаться; тело сотрясалось от всхлипываний. Грета держала ее руки в своих, не отпуская. К ним подошла Ракуль, потом еще одна женщина, и еще.

Сияло солнце белых ночей. Женщины кольцом окружали Эстер в водах северного моря. Лицо жгло от соленой воды. Эстер не пыталась высвободиться из объятий; плотину горя в ней прорвало, и она все плакала и плакала.

На берегу Эстер не отходила от Греты, которая закутала ее в полотенце, а потом и в шерстяной плед. Ракуль и другие женщины оставались поблизости.

Эстер уже давно стерла с кожи морскую воду, но все еще радовалась и удивлялась этому странному и такому знакомому ощущению. Кончиками пальцев она коснулась щек и кожи под глазами; лицо опухло от слез.

Грета отвинтила крышку термоса и налила Эстер кофе, обменявшись с ней короткой понимающей улыбкой. Эстер пробормотала «спасибо».

Женщины, болтая и смеясь, обсушивались и одевались. По кругу пошли чашки с кофе из термосов. Одна из дам открыла пластиковый контейнер и предложила остальным угощаться. Эстер выпила горячего крепкого кофе и взяла из контейнера ломтик бисквита. Наслаждаясь горько-сладким вкусом, она даже закатила глаза; тело покалывало от удовольствия и морской воды.

Вскоре все начали расходиться. Пока купальщицы возвращались к машинам, в душе Эстер ширились слова.

— Спасибо, — тихо сказала она. Прочистила горло и попробовала еще раз, на этот раз увереннее: — Спасибо. Tak. — Женщины, которые вместе с ней купались в море, остановились и обернулись. — Tak. — В знак благодарности Эстер сложила ладони и повернулась к ним. Кое-кто из дам сложил ладони в ответ, другие разулыбались и помахали ей.

— Подвезти тебя до дома? — спросила Ракуль.

— Обязательно подвезем, — объявила Грета.

— Было бы здорово, — сказала Эстер.

Она оглянулась через плечо на море. «Узнай же, кто я».

Они пошли к машине — Эстер посредине, Ракуль и Грета по бокам.

Выйдя из такси, она поправила на плечах красную накидку. «Флоувин», пока невидимый, притаился за углом, в переулке с просмоленными домами с крытыми дерном крышами. Под светлым ночным небом звучала тихая мелодия — Синди Лопер[114] звала девчонок повеселиться.

Эстер потеребила кончики волос, которые от морской воды превратились в неистовые волны. Сжала красные губы, блестевшие, будто лакированные. Перед выходом из дома она нашла на кухне вино и глотнула прямо из бутылки; во рту до сих пор оставался привкус бордо. Стараясь не обращать внимания на то, что дешевые украшения ее винилового костюма врезаются в кожу, Эстер глубоко вздохнула, спустилась по переулку и завернула за угол.

Народ высыпал из «Флоувина» и столпился у дверей. Большая Птица[115] и Мистер Ти[116] пили вместе. Бон Джови обнимал оживший Кубик Рубика. Окна наверху были открыты, и оттуда лилась музыка; Эстер узнала The Safety Dance[117]. Она улыбнулась. Эта песня всегда будет напоминать ей о той ночи, когда она испекла расписной член. Словно в ответ на ее улыбку, раздался смех Флоуси. Эстер подняла голову. У окна она заметила Флоуси, но видна была только шляпа, зато Софуса, стоявшего в профиль, Эстер разглядела прекрасно. От волнения в кожу впились сто иголок. С той самой поездки они с Софусом не перебросились ни словом, да и сама поездка почти вся прошла в молчании. Эстер торчала в переулке уже достаточно долго, и в душу начали закрадываться сомнения. Наконец Эстер разгладила короткую белую юбку из полиэстера, поправила золотой пояс и пластмассовую золотую корону. Потопталась в золотых сапожках на высоких массивных каблуках.

Men Without Hats допели. Эстер затаив дыхание ждала начала следующей песни. If You Love Somebody Set Them Free. Она закатила глаза и проворчала:

— Ну спасибо тебе, Стинг.

Эстер еще несколько минут постояла, не двигаясь с места. Вдохнула, чтобы успокоиться, и, сжав рукоять пластмассового меча, прошла в массивную золотую дверь.

В нижнем зале бара стоял туман от жара собравшихся тел и дым-машины, что извергала цветные клубы. В памяти, затмевая прочие чувства, возник приторный вкус пунша, выпитого на вечере памяти Ауры, и Эстер проглотила комок, что встал в горле. Проталкиваясь сквозь толпу, она старалась не вспоминать ни глаза Джека за очками Дока Брауна, ни Фрейю, блистательную в своем горе и в шифоне Стиви Никс. Эстер высматривала знакомые лица. Люди в маскарадных костюмах танцевали и отдыхали.

Эстер прошла мимо Мадонны в сетчатых чулках и тюле, зажатой между «Гусем» и Мэвериком[118] в белых «авиаторах». Протиснулась мимо принца Акима[119], беседовавшего на лестничной площадке с принцессой Леей[120] и поднялась в верхний зал, переполненный и гудящий. Ни Флоуси, ни Софуса за стойкой не было; гостей «Флоувина» обслуживали Бой Джордж и Инопланетянин[121]. Эстер вытянулась на цыпочках, чтобы разглядеть что-нибудь поверх голов, как вдруг за спиной у нее послышалось радостное «Мотылек!». Флоуси. Эстер обернулась и увидела его улыбающееся лицо.

— Ты пришла! — Флоуси заключил ее в медвежьи объятия.

— Я пришла. — Эстер крепко обняла его и отступила на шаг, чтобы рассмотреть костюм Флоуси.

Черную ковбойскую шляпу украшали пластиковые клыки какого-то зверя; на шее висело ожерелье из таких же клыков. Жилет из «крокодиловой» кожи, широкий «крокодиловый» браслет на руке. За пояс черных джинсов заткнут большой пластиковый тесак. При виде внушительного надувного крокодила Эстер рассмеялась так, что накладные ресницы слиплись от слез. Флоуси таскал крокодила за собой, как возлюбленную.

— Крокодил Данди, — фыркнула Эстер.

— Привет, привет! «Добрый день, приятель. Поджарить тебе еще одного шримпа?» — Флоуси улыбнулся: попытка воспроизвести австралийский акцент явно показалась ему удачной.

— Боже-боже, какой кошмар, — заверещала Эстер. — Их и шримпами-то никто не называет!

Флоуси в замешательстве смотрел на нее.

— Ну ладно. Про креветки я потом объясню. Костюм у тебя огонь.

— Это ты меня вдохновила. — Флоуси крутнулся в обнимку с крокодилом и придвинулся ближе, чтобы Эстер могла расслышать его сквозь взволнованные голоса The Pointer Sisters[122]. — Хорошо, что ты все же пришла. Говорят, тебе на днях пришлось нелегко. Ты как?

Жесткий полиэстер впился в нежную кожу подмышки. Эстер не ответила.

— Кстати, об огненных костюмах. — Флоуси понял намек и сменил тему. Он отступил назад и встал на колено, заставив крокодила поклониться вместе с ним. — Ши-Ра, наша Непобедимая Принцесса. — И снял шляпу.

Эстер театральным жестом коснулась мечом его плеча, словно посвящая в рыцари, а затем подняла на ноги. Оба рассмеялись.

— Ну, Мотылек, я побежал. У нас сегодня народу невпроворот, и, если я не помогу Софусу, он мне надает горячих. — Флоуси снова обнял Эстер. — Я скоро вернусь, принесу еще выпить. — Он опустил глаза и увидел руки Эстер. — Кстати, а почему ты ничего не пьешь?

Прежде чем Эстер успела ответить, Флоуси обернулся и заорал через весь бар:

— Инопланетянин, подай Ши-Ра все, чего она пожелает.

Тот в ответ показал оттопыренный большой палец.

Эстер наблюдала, как Флоуси пробирается через толпу к сцене, а в воздухе над ним пляшет надувной крокодил. Флоуси положил руку Софусу на плечо, подался к нему и что-то сказал. У Эстер сжался желудок; Софус поднял взгляд и посмотрел прямо на нее, просияв от удивления. Он поднял руку, и Эстер помахала в ответ. Сказав что-то Флоуси, Софус стал пробираться к ней через толпу. Его товарищ тем временем занялся подготовкой сцены. Лишь увидев костюм Софуса полностью, Эстер поняла, кем он нарядился.

— Ты что, смеешься? — еле слышно сказала она. Пит Тауншенд запел Let My Love Open the Door.

— Ты все же пришла, Эстер. — Софус улыбнулся, и на щеках у него появились ямочки.

Эстер оглядела его с ног до головы.

— Что-то я не припомню, чтобы Марти Макфлай[123] был таким высоким.

— Рост — не препятствие для суперфаната «Назад в будущее». — Софус с застенчивой улыбкой поднял руку, словно признаваясь в чем-то.

— Поясни, что такое суперфанат, — поддразнила его Эстер, игриво вскинув бровь.

Софус, блестя глазами, стал обдумывать ответ.

— Ну, например, только суперфанат знает, что уровень мощности, необходимый конденсатору потока для путешествий во времени…

— Составляет одну целую двадцать один джиговатт, — перебила Эстер. Она старалась сохранять невозмутимость, но Софус рассмеялся так, что она не выдержала. Волны, поднявшиеся в груди, плеснули прямо в сеть золотого света, пробившегося сквозь облака.

— Тебе идет образ Ши-Ра, — заметил Софус.

— Спасибо. — Эстер выдержала его взгляд — хотелось по глазам Софуса понять, что он имел в виду. Эстер с трудом удержалась, чтобы не спросить — идет даже больше, чем Ауре?

— Почему ты передумала? — спросил Софус.

Эстер пожала плечами:

— Одна пятнадцатилетняя девочка владеет даром убеждения.

— Да уж, — усмехнулся Софус. — Они с приятелями где-то здесь — думаю, веселятся почище нас. Там парень…

— Парень? О, а я и не знала. Вот это да…

— Флоуси выбивается из сил. — Софус хохотнул и заправил волосы за ухо. — Я так рад, что ты здесь. Но я понимаю, почему ты не хотела приходить. Если передумаешь, если вечеринка покажется тебе неподъемно веселой и ты захочешь уйти, просто скажи мне, ладно? — И Софус встревоженно нахмурился.

— Со-офус! — проревел Флоуси со сцены в перерыве между песнями.

— Пойду к нему. — Софус виновато посмотрел на Эстер, но она только отмахнулась. — Ты вовремя, — бросил он через плечо, — скоро здесь будет Айвёр. — В глазах Софуса появилось трудноуловимое выражение. — Потом еще увидимся, ладно?

Эстер кивнула; она так и стояла в толпе, не зная, чем себя занять.

— Привет!

Обернувшись, Эстер увидела Молли Рингуолд в наряде для выпускного бала. Актриса улыбалась ей, раскрыв объятия.

— Боже мой, — рассмеялась Эстер. — Класс!

Под коротким, с медным отливом, париком, с головы до ног в розовом кружеве, сетке и полиэстере, была Клара. Они с Эстер обнялись, и Клара сказала:

— Как я рада тебя видеть. Отличный костюм! Как ты?

— Может, выпьем чего-нибудь? — ответила Эстер вопросом на вопрос, и они стали проталкиваться к бару.

— Ши-Ра! — обрадовался Инопланетянин. — Чего тебе налить?

Эстер попросила два бокала пива и один протянула Кларе.

— Skál! — провозгласили они хором.

Клара повела плечами в такт следующей песне: Карли Саймон запела Let the River Run.

— Наша песня, — обрадовались два голоса рядом с ними — Грета и Ракуль в костюмах Мелани Гриффит и Джоан Кьюсак из «Деловой девушки». Рваные стрижки с начесом, голубые тени, кожа, бахрома и подплечники.

— Эстер! — воскликнули обе. — Ты пришла!

Эстер подняла бокал.

— Ты как, в норме? — спросила Грета. — Сильный поступок. И смелый. Выйти в люди. Молодец.

— Привет, мам. — Клара поцеловала Грету в щеку; Грета, в парике под Мелани Гриффитс и в коралловой помаде, сказала что-то по-фарерски Ракуль, и Клара рассмеялась, а Ракуль в шутку оттолкнула ее. — Я просто сказала Ракуль, что ей надо поярче подкрасить глаза.

Голубые тени покрывали веки Ракуль от ресниц до бровей.

— Привет всем, — сказала, присоединяясь к ним, Лена, с ног до головы в черном, как Джоан Джетт[124].

— Привет, Лена. — Эстер крепко обняла ее. — Классно выглядишь.

— Ты тоже, — тепло сказала Лена, расправляя ей плащ.

Эстер допила пиво и заказала еще. Лайонел Ричи начал свои танцы на потолке[125]. Подруги плясали, пока их не прервал Флоуси.

— Шоты для всех, — объявил он, подавая им через стойку поднос с полными стаканчиками. Грета сморщила нос. Ракель пихнула ее локтем и подала стаканчик. Эстер обожгло воспоминание, оставившее в душе дыру: она бежит за старшей сестрой, как за солнцем. Она опрокинула свой стаканчик, не дожидаясь остальных.

— А где мой?

Кто-то взял Эстер за руку; рядом с ней стояла леди Вайолет Кроули. Язвительный вопрос леди Вайолет был направлен Крокодилу Данди.

— Где мой? — снова вопросила она. — Чурбан неотесанный.

— Хейди, — предостерегающе сказала Лена.

— Неплохо зашла. — Флоуси не торопясь, демонстративно, чтобы Лена ничего не заподозрила, нацедил Хейди лимонада. — Вы искушаете судьбу уже одним тем, что заявились сюда. — И Флоуси кивнул на трех приятелей Хейди, которые, стоя в другом конце бара, тянули через соломинку содовую. Рипли[126], Черепашка-ниндзя и Человек-паук.

— Молодой человек! Если вы плеснете лимонада в бокал с двойной порцией водки со льдом, мы с вами избежим затруднений. — Хейди подмигнула дяде.

Флоуси фыркнул.

Глядя на них, Эстер заставила себя улыбнуться. «Все хорошо, Эстер. С тобой все хорошо», — проговорил у нее в голове голос Нин, и Эстер вспомнились испуганные глаза под париком Тины Тернер и тени для век. Сердце забилось быстрее, и она ущипнула себя за запястье.

— Привет, Эстер! — раздалось у нее за спиной, и она обернулась на голос.

— Пастор Яспур! — Эстер удивленно улыбнулась. Пастор был в синем костюме и при галстуке. Она опустила глаза и обрадовалась еще больше: на нее, расплывшись в собачьей улыбке, смотрел Карл, сопевший рядом с пастором.

— Вот не думала вас здесь встретить.

— Все любят вечеринки в стиле восьмидесятых, — заметил пастор. — Даже Бог.

— И собаки, судя по всему. А… ваш костюм?..

— Карл сопровождает меня, куда бы я ни пошел. Мы с ним вроде как «два по цене одного». А разгадка — вот. — И пастор указал на карточку, прицепленную к веревочке, которой была обвязана шея собаки. На карточке значилось «Хуч».

— Тернер и Хуч! — рассмеялась Эстер. — Ну конечно!

— Всем привет! — раздался из динамиков голос Софуса.

В зале восторженно завопили. Эстер повернулась и вытянулась, пытаясь рассмотреть сцену поверх голов.

— Добро пожаловать на ежегодную вечеринку в стиле восьмидесятых. Дни стали длиннее, небо синее — давайте это отпразднуем! — Софус поискал кого-то взглядом в толпе. — Спасибо, что пришли. — Снова восторженные вопли. — Давно у нас не собиралось столько народу. Хотелось бы думать, что все благодаря песням, которые я спою для вас чуть позже. — В толпе раздались добродушные смешки. — Все мы знаем истинную причину: сегодня у нас особый гость. — В зале захлопали и засвистели. — Ну, хватит болтать. Вот она, женщина с наших островов, любимая всеми Айвёр.

Свет погас, и зал погрузился во тьму. По толпе пробежали шепотки; люди ждали. Эстер почувствовала, что Хейди куда-то ее ведет. Они натыкались на людей, но наконец остановились. Хейди стиснула руку Эстер, и та ответила пожатием. «Друзья, — говорит Фрейя сильным, ясным голосом. — Вот и настал этот вечер. Прошел год с тех пор, как нашу дочь, нашего первенца, Аурору Сэль Уайлдинг, видели в последний раз. Видели входящей в море».

— Нет, — резко сказала Эстер.

— Ты чего, Эстер? — прошептала Хейди.

Когда из динамиков раздались размеренные удары бубна, Эстер снова сжала руку Хейди.

Толпа зааплодировала. Некоторые отбивали ритм ногами; от половиц вибрации пошли через все тело Эстер — она узнала песню: Trøllabundin. У Эстер по коже побежали мурашки: она видела бубен Айвёр собственными глазами.

Когда зажегся свет, Эстер ахнула. Они с Хейди были в центре толпы, почти в первых рядах. На сцене стояла перед микрофоном Айвёр — в черном блестящем плаще, светлые волосы зачесаны назад, глаза подведены черной тушью. Айвёр ударила в бубен. Набрала воздуха в грудь.

— Зачарована я, я. — Голос Айвёр ширился, взмывал ввысь, заполнял зал, парил, а вторили ему лишь удары в бубен. Когда Эстер слушала эту песню в записи, она думала, что играет целая группа. Она ошибалась. Там были только Айвёр и ее бубен. Ничего больше. Богатый тембр и вибрирующее горловое пение проникали в самое сердце.

Эстер вздрогнула, ошеломленная волшебством песни. Айвёр пела по-фарерски, но Эстер уже немного разбиралась и поняла: в ней говорилось о том, что значит ощущать себя зачарованным, о человеке, которого околдовали. К тому же песня сама по себе была заклинанием. Мелодические ходы, горловое пение Айвёр звучали как гипноз, мощный, первобытный. На глаза Эстер навернулись слезы. Она слушала эту песню вживую — и ее чувства перекликались с ощущениями от жизни на Фарерских островах; пейзажи, море, истории, люди зачаровывали ее, меняли ее жизнь. Заклятие, под которым хотелось остаться навеки. Никогда не покидать эти места.

Эстер покосилась на Хейди; сценические прожекторы подсвечивали радость на лице девочки. Теперь Эстер видела не только сцену, не только Хейди; возле сцены она заметила Софуса. Тот в упор смотрел на нее.

Эстер ответила таким же прямым взглядом.

— Trøllabundin, — пела Айвёр. — Trøllabundin.

Песня закончилась. В зале загремели аплодисменты. Айвёр прижала руку к сердцу в знак благодарности и, помахав слушателям, ушла со сцены. Софус снова подошел к микрофону.

— За тебя, Айвёр, — сказал он, поднимая бокал с пивом. В толпе опять захлопали, подняли бокалы. — Пока вы после Айвёр такие отзывчивые… — Софус поставил бокал и взял акустическую гитару.

Кто-то засвистел, кто-то выкрикнул по-фарерски шутку, которая всех рассмешила.

— Брось трусы на сцену, Мариус, и посмотри, что будет. — Софус поправил микрофон и взял несколько аккордов, в толпе опять засвистели. — Дилетантам вроде нас это ничего не стоит… — Он невозмутимо оглядел толпу. Снова смех. — Я решил, что настало время традиционного выступления, а то потом я напьюсь и стану ни на что не годен. Флоуси уже здесь.

— Привет! — раздалось откуда-то сбоку, и на сцене появился Флоуси с бубном и маракасами в воздетых руках. Флоуси подошел к стоявшему перед микрофоном Софусу, и толпа вокруг Эстер разразилась смехом и аплодисментами.

— Итак, — продолжил Софус, — Крокодил Данди и Марти Макфлай, скромные владельцы этого заведения, коих вы так любите, готовы исполнить свой номер, как заведено. Мы позаимствовали — или испортили, это уж вам решать — песню у The Waterboys, моей любимой группы восьмидесятых. Этой песней мы хотим поблагодарить вас за то, что вы здесь. Спасибо, что поддерживаете нас. Благодаря вам этот бар занял свое место в Торсхавне. Счастливой весны!

— Хейди, ты где? — Флоуси встряхнул маракасы и приставил ладонь к глазам, оглядывая толпу.

Хейди помахала ему.

— Поднимайтесь к нам, леди Кроули. На этом бубне начертано ваше имя.

Хейди взглянула на Эстер.

— Иди, иди. — Эстер рассмеялась и подтолкнула девочку к сцене.

Толпа расступилась, чтобы дать ей место, и Эстер тоже продвинулась по образовавшемуся коридору. Софус не сводил с нее глаз. Опустил взгляд на гитару, потом снова посмотрел ей в лицо.

— Поехали, — тихо сказал он и заиграл. Флоуси и Хейди начали отбивать трехдольный размер.

Софус запел, и толпа вокруг Эстер взревела. Эстер, покрывшись гусиной кожей, смотрела, как он играет, слушала, как он поет; она узнала мелодию, и сердце ухнуло. This is the Sea.

Эстер почти не шевелилась, не в силах отвести взгляд от Софуса. Флоуси и Хейди время от времени в шутку били друг друга инструментами, и Эстер смеялась вместе со всеми. Но охватившие ее чувства заставляли ее смотреть на Софуса. Вслушиваться в слова песни. Софус пел для всех, но в груди у Эстер отзывалось каждое его слово. Люди в толпе покачивались в такт, подняли телефоны с включенными фонариками.

Лишь когда песня подходила к концу, Эстер осознала, что Софус изменил слова припева. У нее сильно застучало сердце, и она в упор смотрела на него, ожидая, когда припев зазвучит снова.

Гитара Софуса звучала резко, громко. Снова припев, крещендо; Софус перевел взгляд на Эстер.

Он смотрел ей прямо в глаза.

— «Она была рекой, — пропел он. — Ты — море».

Эстер содрогнулась. Воображаемая вспышка: Аура радостно улыбается в объектив, руки на животе, в объятиях Софуса.

— «Она была рекой», — снова спел Софус, не сводя глаз с Эстер, стоявшей перед ним в толпе. «Ты — море». «Ты — море».

После этого из динамиков снова зазвучали хиты восьмидесятых, и танцпол заполнился людьми. В баре собрались все: Лена, Грета, Ракуль, Клара, Хейди с приятелями, Флоуси, Софус и Эстер. Смотреть на Софуса она не могла. Флоуси раздал всем напитки, сделав вид, будто не заметил, что Хейди и ее друзья стащили несколько шотов. Эстер, кожей чувствуя взгляд Софуса, пустилась увлеченно болтать с Кларой. Но когда The Psychedelic Furs запели Pretty in Pink, Клара с визгом затрясла париком Молли Рингуолд, опрокинула еще один шот и погнала всех на танцпол.

Песни звучали одна за другой, и компания не думала сдаваться. Эстер держалась на расстоянии от Софуса; она танцевала с Кларой, Хейди и ее приятелями и Леной. Она пьянела, и воспоминания становились все более размытыми. Флоуси не давал ей трезветь, бесперебойно поставляя напитки. Хейди схватила меч Эстер и плясала, посвящая в рыцари всех вокруг. Грета и Ракуль, пьяно выпадая из ритма, исполнили танго под I Wanna Dance With Somebody Уитни Хьюстон. Эстер оглядела лица людей, которых так полюбила. Тех, кто приютил ее и заботился о ней. Неужели они делали это только ради Ауры? Эстер отмахнулась от вопроса. Все ее тело охватили легкость и счастье. Она смеялась, кружилась и пила, и ей хотелось еще.

Уитни замолчала, и зазвучали тяжелый синтезатор Wang Chung. Узнав песню, Эстер вскинула руки и взревела не хуже Флоуси. Воспоминание было ярким и неудержимым. Ей лет пять. «Дина на поле», — поет Эстер, и Джек кружит ее по гостиной, откуда видно Солт-Бей. «Дни на танцполе, Старри», — со смехом поправляет ее отец. «Чего? Это же глупо!» — хихикает она. И теперь, во «Флоувине», Эстер отплясывала так, чтобы прогнать из души тоску по Джеку.

— Разрешите пригласить! — Перед Эстер вдруг оказался Марти Макфлай. Он обнял ее за талию и протянул ей руку, зовя танцевать вместе. Секунду или две Эстер не хотелось соглашаться, но потом она прильнула к нему, и они закружились под Dance Hall Days. Плейлист восьмидесятых играл дальше. Эстер не хотелось, чтобы песни умолкли, ведь тогда Софус перестанет ее обнимать.

Когда они танцевали под (I’ve Had) The Time of My Life, Эстер запрокинула голову и украдкой взглянула Софусу в лицо. В глазах у него было то самое выражение.

«Она была рекой. Ты — море».

На закрытых веках Эстер переливались солнечные блики. Неглубокая вода, неглубокая дрема. Аура плетет венок из эвкалиптовых веточек. «Потому что храбрая маленькая ракушка вернулась из великой неизвестности».

Эстер вскинулась со сна, покрытая холодным потом, и расслабленно легла на подушку, рассматривая розовые раковины на подоконнике. «Ра-Ра и Старри, — радостно вопит Аура. — Сестры Тюленья Шкура и Лебяжий Пух». И вместе: «Взмахните мечом, возвысьте голос!»

— Доброе утро. — Софус сонно потянулся и тут же застонал, сжав виски. Лег на бок, придвинулся к ней.

— Доброе утро. — Эстер подалась к нему; он прижался к ней, и ее тело повторило изгибы тела Софуса. Эстер сплела свои пальцы с его пальцами, с наслаждением коснувшись кожи. «Не разрушай чары, не разрушай!»

В окно спальни смотрело чье-то лицо, потом к нему присоединилось еще одно.

Мерил Шип и Мишель Омааама какое-то время глазели на Эстер и Софуса; потом послышалось блеянье.

Эстер рассмеялась. Софус оторвал голову от подушки и взглянул на овец, после чего приподнялся на локте.

— Спасибо, девочки, — сказал он, словно продолжая разговор. — Матриархи рады за нас.

Отсмеявшись, Эстер повернулась к Софусу.

— А ты? Ты доволен нами?

— Да. — Софус вгляделся в ее лицо.

— Я тоже. — Эстер кончиками пальцев коснулась его бороды, ладонью погладила кожу.

Софус сверху смотрел на нее, смотревшую на него снизу.

— Я столько раз представлял себе, как проснусь рядом с тобой, — сказал он.

Эстер так и лежала спиной к подоконнику с розовыми раковинами.

— Я столько раз представляла себе то же самое.

Ее ладонь скользнула ниже, к его животу.

— Отвернитесь, девочки, — велел Софус овцам, но те уже утратили интерес и щипали траву.

Когда Эстер вернулась, в доме стояла тишина. На кухне никого, в столовой тоже.

Идя к себе, Эстер мельком посмотрела через застекленные двери. Софус в компании овец пинал мячик. На лбу глубокая морщина, плечи напряжены. У Эстер упало сердце. Как ему сказать? И страх еще более глубокий: как она сама с этим справится?

В коридор полилась знакомая полнозвучная мелодия. Эстер улыбнулась: вступительные титры «Аббатства Даунтон». Эстер пошла к комнате Хейди, на ходу оглядываясь на Софуса.

— Хейди? — Эстер тихонько постучала. — Это я. Можно войти? — Она нажала на ручку, но дверь оказалась заперта. Музыка стала громче. — Дружочек? — громко позвала Эстер. — Прости меня, ладно? Ты же знаешь, я должна была сказать твоей маме, где ты. — Эстер снова постучала. Подождала. — Хейди, впусти меня, пожалуйста.

Музыка резко стихла. Шорох. Шаги. Щелкнул замок.

Укрепившись духом, Эстер открыла дверь. Хейди сидела в кровати, до подбородка накрывшись одеялом. На одеяле стоял ноутбук.

— Привет, — сказала Эстер.

— Привет, — без выражения ответила Хейди. Она ткнула кнопку, и музыка зазвучала с прежней силой.

— Золотые хиты «Аббатства Даунтон»? — Эстер приходилось почти кричать.

Хейди надулась и сделала потише.

— Все саундтреки.

Эстер присела на край кровати.

— Ну как ты, дружочек?

Глаза Хейди покраснели от слез.

— Как будто жизни больше нет.

Хейди больше не сыпала своими обычными бодро-язвительными викторианскими остротами, и это встревожило Эстер.

— Почему? — спросила она. — В смысле — из-за чего именно тебе так кажется?

— Из-за всего. Вообще из-за всего. Из-за того, что устроила мама, когда прибежала домой.

— Было очень громко.

Хейди фыркнула:

— Ты не знаешь, что началось после твоего ухода.

— Я все равно ни слова не понимала. Может, тебя это немного обрадует.

На лице Хейди появилось подобие улыбки, но его быстро заволокло тоскливо-болезненным выражением.

— Она сказала это при Йоунасе.

— Йоунас — это Человек-паук?

Хейди кивнула:

— Мы с детства знаем друг друга, еще когда ходили в группу «Сохраним океан!». С тех пор мы всегда вместе, но в этом году начали встречаться чаще. — Хейди пожала плечами. — Я просто дома об этом не говорила. Но он мне и правда нравится. Очень.

Том сидит рядом с Эстер в Звездном домике; на нем футболка Космоклуба с заглаженными стрелками на рукавах. Оба слушают рассказ Джека о пространственно-временном континууме. Эстер грустно улыбнулась воспоминанию и погладила ногу Хейди под одеялом.

— Понимаю, мои слова могут показаться странными, потому что гнев никак не похож на любовь, но твоя мама ужасно разволновалась, потому что встревожилась — вдруг с тобой что-то случилось. Ее напугало, что она не смогла тебя защитить.

Хейди вытерла щеки.

— Знаю. Но неужели, чтобы объяснить свою точку зрения, ей надо было унижать меня?

— Вряд ли тебя так уж унизило то, что мама расстроилась на глазах у парня, который тебе нравится.

Хейди посмотрела на Эстер так, будто у той отросла вторая голова.

— Не в этом дело. Мне все равно, при Йоунасе она расстроилась или нет. Но она спросила, предохранялись ли мы, вот что унизительно. И весь ее гнев обрушился на него, а не на меня. Эстер, она довела его до слез.

— Что? — Эстер еле сдержала смех. — О господи.

— Вот видишь? — простонала Хейди, закрыв лицо руками. — Я же тебе говорю: моя жизнь кончена.

— И что Йоунас ей ответил?

— А что он мог ответить? Мне пришлось вмешаться и сказать правду: презерватив был мой. Наш с Йоунасом первый раз — и без презерватива? Вот уж нет.

Эстер постаралась не показать, насколько она впечатлилась.

— А мама что?

— У мамы вид был рассерженный, а еще, ты удивишься, гордый. А потом она вытолкала Йоунаса, а мне сказала, что я до сорока лет буду сидеть под домашним арестом. Села в машину и уехала. И было это… — Хейди посмотрела время в ноутбуке, — час назад.

— Лена скоро придет в себя. Ей просто понадобится какое-то время.

— На что?

— Может быть, я сейчас скажу странное, но твоей маме, как и тебе, надо привыкнуть к тому, что ты уже взрослая и можешь сама принимать решения.

— Наверное. — Хейди вздохнула. — Я просто… А вдруг он после того, что случилось сегодня утром, не захочет больше со мной встречаться?

— Ну что ты! — Эстер поискала слова, которые могли бы смягчить тревогу Хейди. — А если то, что случилось утром, для Йоунаса проблема, то захочешь ли ты сама с ним встречаться?

Эстер сомневалась, что послушалась бы собственного совета. Хейди наморщила нос.

— Нет. Но я его знаю. Он не из таких. Наверняка выдержит.

— Я в тебя верю, — улыбнулась Эстер.

Хейди бросила на нее странный взгляд.

— Что? — спросила Эстер.

— Ничего.

— Ну что, что?

— А… а с кем ты сделала это в первый раз?

В памяти Эстер снова всплыло лицо Тома.

— Я потеряла девственность с другом детства. Этого не должно было случиться. Хотя нет. Я рада, что первым человеком, с которым я переспала, был именно он. Даже если секс у нас вышел кривой.

— Правда? — спросила Хейди.

— Нам было лет по двадцать, мы пришли на свадьбу друзей. Мне ужасно надоело ждать своего первого рыцаря, но ложиться с первым встречным все же не хотелось. Я не знала, как быть, и подумала, что если мы с Томом дружим с самого детства, то почему бы не перейти на новый уровень. Поэтому мы напились и переспали.

Аура сидит на краешке кровати Эстер, в руках у нее парацетамол и стакан воды. «Вспомни, как все меняется, когда ты двигаешься. Шаг, потом еще один, потом еще».

— А почему… — Хейди запнулась.

— Можешь задавать любые вопросы. — Эстер словно увидела, как отражался в то утро свет в глазах Ауры.

— Почему секс был кривой?

Эстер хмыкнула:

— Ну, тепличного уюта у нас не было. Ночные цветы вокруг не цвели. Все произошло на лужайке для гольфа. — Эстер покачала головой. — Я оцарапалась о какие-то колючки, а Тома вырвало на меня.

— Что? — пискнула Хейди и накрылась одеялом с головой, но тут же вынырнула. — И вы до сих пор друзья?

— Не сказать чтобы друзья. И мне его не хватает. Он мой самый давний друг. — Эстер сама удивилась, насколько правдивы ее слова.

Пока они болтали, в Эстер крепла уверенность, что Хейди запомнит разговор на всю оставшуюся жизнь; он будет всплывать у Хейди в памяти, стоит ей вспомнить свою первую ночь с парнем. У Эстер задрожал подбородок: надо же, какую роль ей суждено сыграть в жизни этой девчушки.

Выговорившись, обе замолчали, и молчалось им легко. Из ноутбука Хейди снова полился саундтрек к «Аббатству Даунтон».

— Хейди, мне нужно тебе кое-что сказать, — начала Эстер и ненадолго замолчала. — Дело в том, что я уезжаю домой. К родным.

Хейди не отрываясь глядела на нее.

— Я нужна им. Надо передать им все, что я узнала о жизни Ауры. И они мне тоже нужны.

Стоило Эстер произнести эти слова вслух, как она всем своим существом осознала, насколько они верны.

Хейди нахмурилась:

— Ты не можешь вот так взять и уехать. Ни с того ни с сего.

— Я уезжаю не ни с того ни с сего, я уже давно об этом думаю. Понимаешь, я и не собиралась оставаться здесь. Я не могу остаться. Это просто невозможно. Но вчера я звонила маме, мы говорили очень долго, и сегодня утром, пока все искали тебя, я поняла, что мы — я и мои родители — сейчас нуждаемся друг в друге. Я видела, как все тревожились за тебя, как все тебя любят, как сегодня утром все сплотились. Моя семья прошла через такое единение, когда мы потеряли Ауру. Только мы ее так и не нашли. — Эстер подождала, когда к ней вернется способность говорить. — Я увезу то, что узнала о ее жизни здесь, с вами, к родителям и тем облегчу их тревоги, страх и боль. Уехав домой, я помогу моей семье отгоревать. Помогу себе отгоревать.

Хейди внимательно слушала слова Эстер.

— А как же мы?

— Ты всегда будешь моим дружочком.

— А как же Софус? — спросила Хейди уже настойчивее. — Он любит тебя.

— Хейди! — Эстер протестующе покачала головой.

— Что? Он правда тебя любит.

Эстер поерзала: ей стало неуютно.

— Не хочу, чтобы ты уезжала. — Голос Хейди дрогнул.

— В глубине души я тоже не хочу уезжать. Но я должна.

— Мы еще когда-нибудь увидимся? — спросила Хейди.

— Завтра утром за завтраком. — Шутка вышла несмешной. — Я пробуду здесь еще пару дней. Надо заказать билеты на самолет, собрать вещи.

— Ты же не уедешь не простившись?

Хейди не стала прибавлять «как Аура», но слова повисли в воздухе.

— Нет, я не уеду не простившись, — сказала Эстер. — Обещаю.

Закрыв дверь в комнату Хейди, Эстер постояла в коридоре, пытаясь унять рвущиеся из груди рыдания. Приложила руку к двери. Повернулась и пошла по коридору.

Софуса не оказалось ни у него в комнате, ни в гостиной, ни в столовой, ни на кухне. Миновав двойные застекленные двери, Эстер вышла в сад и направилась к загону. Софус сидел на траве, обняв Шигурни Уивер и почесывая ее за ушами. Остальные девчонки щипали траву неподалеку.

— Привет, — сказала Эстер, садясь рядом.

— Привет! — Удивленно улыбнувшись, Софус потянулся и поцеловал ее. Эстер вздрогнула.

День клонился к вечеру, но солнце стояло еще высоко. Эстер посидела, наслаждаясь щедрым светом.

— Ну и денек, — сказала она. — Я только что от Хейди.

— Да, в последнее время тут много чего происходит. — Софус тихо присвистнул.

— Как Флоуси? — осторожно спросила Эстер.

— Ему сегодня не повезло, он во «Флоувине». Переживет как-нибудь. Прошу прощения за то, что случилось утром. Он тоже сожалеет. Но пусть он сам с тобой об этом поговорит. — Софус покачал головой. — Душа-то у него широкая, он только чувства не фильтрует.

Эстер беспокойно поерзала, пытаясь подобрать слова.

— Как погуляла?

— Спустилась к Скансину. Наткнулась на пастора Яспура. Поболтали.

— Вот и хорошо.

Шигурни, мелко ступая, подошла к Эстер, прося, чтобы ее погладили. Эстер посмотрела в мохнатую морду, в темно-карие глаза и сморгнула слезы.

— Все нормально? — спросил Софус. — Ну-ну. Иди ко мне.

Эстер с трудом сдерживалась, чтобы не положить голову ему на грудь.

— Софус, — заплакала она.

— Что такое? Эстер?

Удостоверившись, что голос не задрожит, Эстер сказала:

— Мне пора домой.

Софус всмотрелся ей в лицо:

— Это из-за того, что Флоуси сказал сегодня утром? Потому что…

— Нет. — Эстер помотала головой. — Не из-за Флоуси. — Эстер тянуло к нему, ей хотелось устроить так, чтобы все было просто, но она пересилила себя. — Вчера ночью, сегодня утром… Софус… я… — Она прерывисто вздохнула. — Я живу здесь как в сказке. С тобой. У тебя за спиной. Но…

— Но? — мягко спросил Софус.

— Это жизнь Ауры, — тихо ответила Эстер. Она не могла поднять на него взгляд, но заставила себя продолжать: — Я приехала сюда, чтобы узнать, что произошло с моей сестрой. А теперь мне пора домой, к родителям. Рассказать им обо всем, проговорить все с ними.

Софус покачал головой, отвернулся и стал смотреть на море.

— И что это значит? Что ты вот так качаешь головой?

— Это не только жизнь Ауры, — тихо сказал Софус. — Это и моя жизнь, Эстер. И твоя.

Поднялся ветер; Эстер отбросила волосы с лица.

— Софус, ты знал и видел меня только такой, какая я здесь. Но мне надо взглянуть в лицо своей собственной жизни, всему, что я оставила дома. Мне надо подумать о родителях. А еще подумать о себе. — Она чувствовала, что вот-вот расклеится. — Софус, я же псих, а ты не заслуживаешь, чтобы рядом с тобой был псих. Пора мне привести мозги в порядок. Мне меньше всего хочется, чтобы тебе из-за меня было паршиво.

Софус долго смотрел на нее.

— Для меня ты вовсе не псих.

Эстер, с трудом осознавая услышанное, посидела, подставив лицо ветру, и снова повернулась к нему.

— Софус, пусть не на этой неделе, но мне все равно пришлось бы вскоре уезжать. Мы оба это знаем. Волшебных бессрочных виз не бывает. И бездонных банковских счетов тоже. Я же нищеброд. Задержалась здесь так долго только потому, что ты пригласил меня пожить в вашем чудесном доме. — Эстер сплела свои пальцы с пальцами Софуса и, стараясь, чтобы голос звучал твердо, сказала: — Это все ненастоящее, сам знаешь. — Эстер подождала. Софус молчал, и она прошептала: — Скажи что-нибудь.

— Я понимаю, что тебе надо вернуться к родителям. И желаю тебе воссоединиться с ними. — Софус сжал ее пальцы. — Ты права. Мы понимали, что рано или поздно тебе придется вернуться. Я только… после вчерашней ночи… не думал, что ты уедешь так скоро.

Слушая Софуса, Эстер поняла, что он испытывает то же, что и она, и переживания с новой силой обрушились на нее. Ну как она может уехать? Душа болела от противоречивых чувств.

Софус взглянул на нее. Она посмотрела на него в ответ.

— Ну а мы, Эстер? — Он снова поцеловал ее и положил ладони ей на щеки. — Но у нас с тобой все по-настоящему?

Эстер вбирала взглядом его лицо, глаза. Ощущения от его рук на своей коже. Небо над ним, воспоминания о его теле, запахе моря. Она смотрела на него, желая запомнить все до последней мельчайшей детали.

Прошло несколько дней.

На фоне сиреневого утреннего неба зеленые оттенки острова выглядели особенно яркими. Эстер сидела рядом с Софусом в кабине грузовика и смотрела в окно. Оба молчали. Эстер то и дело отвлекалась от пробегавших мимо пейзажей и переводила взгляд на руки Софуса, лежащие на руле. Костяшки побелели. Нерв под глазом подергивается. После того как Эстер сказала об отъезде, Софус сделался необычно молчаливым.

Накануне вечером он почти ни слова не проронил, хотя приготовил ужин для всех. Грета, Ракуль, Клара, Лена, Флоуси и Хейди собрались за столом — попрощаться с Эстер. Софус устроил еще один вегетарианский пир: крокеты из картофеля, сыра манчего и чеснока под масляным соусом со шнитт-луком, копченый баклажан кружочками, тофу с поджаренной на гриле морковкой и спаржей и соус из сметаны с горчицей. Эстер ела, и глаза ее наливались слезами: ей вспоминалось, что сказала Эрин о расписном кексе: «Когда кто-нибудь печет или готовит с любовью, это чувствуется в каждом кусочке».

Флоуси и Хейди были в ударе и выспрашивали, ожидается ли на десерт бисквитный пенис, отчего Грета, Ракуль и Клара конфузились, зато Флоуси и Хейди охрипли от смеха, пересказывая подробности первого визита Эстер. Эстер плакала от смеха, плакала, расчувствовавшись; во время ужина она много раз пыталась поймать взгляд Софуса за огоньками свечей на обеденном столе.

Наконец Грета, Ракуль и Клара по очереди обняли Эстер, вышли, прокричав ее имя, и уехали.

Эстер закрыла за ними дверь, вернулась и увидела, что ее поджидает Флоуси.

— Есть минутка?

После вчерашней вспышки Флоуси оба избегали друг друга. Если им случалось оказаться в одной комнате, их взаимная вежливость казалась Эстер почти удушающей, но упрямство не давало ей сделать первый шаг. Саднящая боль от слов Флоуси, сказанных наутро после вечеринки, никуда не делась.

Эстер следом за Флоуси вошла в гостиную, села и стала ждать, что он скажет.

— Вот, это тебе. От меня. — Флоуси протянул ей что-то завернутое в ткань и перевязанное шнурком.

Эстер аккуратно потянула шнурок и развернула подарок. Перед ней был лунный мотылек — бабочка сатурния луна[127] размером с ладонь, выточенная из двух видов дерева: крылья и тельце были насыщенного цвета, с карамельными прожилками, а глазки на крыльях отливали масляно-желтым.

— Она из обрезков вишни. А светлые пятнышки — это серебристая береза.

— Серебристая береза, — тихо повторила Эстер, проводя пальцем по глазкам и поворачивая подвеску в руках. Том. Она увидела его в окне — он смотрел, как она сидит под серебристой березой, обрывая кору. Полный благоговения голос Ауры: «Мое Дерево шелки».

— Нравится? — неловко спросил Флоуси.

Эстер взглянула в его серьезное лицо и усмехнулась.

— Значит, это бабочка в знак извинений?

Флоуси усмехнулся в ответ.

— Вчера я вел себя как гад. Расстроился, распустил язык, и теперь мне стыдно. Прости меня, Эстер.

— Понимаю. — Она погладила подвеску. — Я понимаю, что мой приезд — очень странная штука. Прости, Флоуси, что я не придумала ничего лучше. Я не хотела тебя расстроить.

— Нет, — Флоуси затряс головой, — нет, нет. Не извиняйся. — Он вздохнул. — Когда ты появилась во «Флоувине», ты, конечно, не могла знать, что Софус как раз начал приходить в себя после этих двух лет. После того, как Аура его покинула. Получив твое письмо, Клара позвонила Софусу и рассказала о судьбе Ауры. Он был сам не свой, но в то же время звонок Клары как будто придал ему твердости, решимости. — Флоуси потер подбородок. — Да, Эстер. Она была здесь, ее следы — повсюду в этом доме, но в один прекрасный день она просто исчезла. Без предупреждения. Мы — все, кому Софус дорог, — намучились, глядя, как он горюет, как он с ума сходит из-за того, что не может с ней связаться. А когда Софус узнал, что произошло с Аурой… Эта ужасная трагедия все-таки положила конец двум годам его пребывания в чистилище. Его горе нашло выход. Спустя два месяца он более или менее пришел в себя после этих долгих лет. И тут во «Флоувине» появилась ты. — Флоуси опустил голову. — Мне уже начало казаться, что мой лучший друг возвращается ко мне. Не хотелось потерять его снова. А я с самого первого вечера, еще когда вы только познакомились, понял, к чему все это приведет. — Флоуси вскинул руки и покачал головой. — Как же все сложно. Я дал слабину именно в тот момент, когда вам обоим нужна была моя поддержка. Так что… — Он потянулся и обнял Эстер, — я и правда виноват.

— Флоуси! — Эстер качнулась вперед и заключила его в объятия. — У тебя огромное сердце, к счастью для нас всех.

Флоуси обнял ее еще крепче.

— Кстати, — сказал он ей в волосы, — это не извинительная бабочка.

— А какая?

— Это бабочка в знак того, что этот дом всегда будет твоим домом.

Эстер сидела на зеленом диване в гостиной Абелоны, вбирая в себя чистый, теплый предвечерний свет. На журнальном столике пятидесятых годов лежал раскрытый кисет; табачные крошки рассыпались по подстеленной газете с наполовину решенным кроссвордом. Высокие фиговые деревца и блестящие монстеры, казалось, собрались на совет, размышляя над багажом Эстер, составленным у края розового коврика в стиле этно. Ничего не изменилось. Изменилось все.

Эстер смотрела на репродукцию Хильмы аф Клинт: черный лебедь, белый лебедь, между ними размытый горизонт, клювы встретились, немножко перекрывая друг друга.

Эстер пробиралась через эвкалипты к Звездному домику. У нее за спиной, под ногами у Тома, хрустели сухие листья. Встреча друзей в аэропорту вышла легкой, но многое осталось невысказанным, и Эстер понимала: первый шаг придется сделать ей.

Эстер смахнула сор с верхней ступеньки и села. Том опустился рядом. Эвкалипты шелестели свою песню, приветствуя Эстер. Через пару минут она искоса взглянула на Тома, и он в ответ вопросительно посмотрел на нее.

— Даже не верится, что ты до сих пор носишь эту футболку, — сказала она.

— А что? — Том невозмутимо распахнул незастегнутую куртку и продемонстрировал растянутую, поблекшую футболку Космоклуба. — Мне почти обидно, что ты свою не носила. Какой же из тебя член клуба?

— Мне это как-то не кажется оригинальным.

Том приподнял полу куртки, являя на свет божий пятно от томатного соуса.

— Узнала? Это когда в Космоклубе была вечеринка по случаю запуска «Хаббла» и я случайно сел на твою картошку с острым соусом.

Эстер рассмеялась, вспомнив тот случай.

— Футболка тогда была побольше. До колен тебе доходила, помнишь? Папа немного промахнулся с размерами.

Какое-то время они посидели молча. Эстер ощущала, как под ней высятся горы.

— Ты ведь всегда таким был. — Она посмотрела Тому в глаза. — Сколько я нас с тобой помню, ты всегда придумывал, как помочь другим, всегда был настоящим другом, даже вопросов не задавал. Так же как ответил на мое сообщение из Копенгагена; хотя я, прямо скажем, неприглядно себя повела на вечере памяти, ты все равно приехал в аэропорт встретить меня. — Эстер опустила локти на колени и сложила ладони. — Спасибо тебе за все.

— Не за что. — Том тоже сидел, подавшись вперед.

Эстер глубоко вздохнула:

— Прости меня, Том. За то, что я устроила на вечере памяти. И еще много за что. За то, что мы тогда, в юности, перепихнулись, — нам ведь не стоило этого делать. За то, что не оценила по достоинству, как ты после смерти Ауры день за днем проводил с нами от рассвета до заката. Прости меня. Я вообще не ценила тебя так, как ты того заслуживаешь.

Том тяжело сглотнул.

— Все нормально. — Он толкнул Эстер коленом и поднял взгляд; ветер качал кроны на фоне серого, низко нависшего неба. — Прости и ты меня. За то, что не всегда вел себя разумно, когда мы общались. За то, что не всегда говорил то, что стоило бы сказать. За то, что не стремился восстановить дружбу, когда нас разнесло в разные стороны. — Том переплел свои пальцы с ее пальцами. — Эстер, мы же не были взрослыми. И как раз столкнулись с горем. Я — с уходом отца. Ты — со всем, что творилось с Аурой. Потом ты и вовсе ее потеряла. А то, что случилось ночью после свадьбы Бэза и Кел… Это же не вся наша история, правда? Просто отрывок из нее. К тому же мы старались как могли. — Том искренне улыбнулся. — И я не жалею, что первый раз у нас был пьяный перепихон. Черт знает что. Какие мы, такой и секс.

Эстер улыбнулась и вспомнила слова Абелоны: «Мы все задним умом крепки. Хотим, чтобы наше прошлое было безупречно, но ведь это невозможно». Она толкнула Тома локтем, он толкнул ее в ответ.

Они посидели молча, потом Том посмотрел на нее.

— Я сейчас задам важный вопрос, — начал он, — а ты отвечай, как сочтешь нужным.

Эстер подождала.

— Какой вышла твоя поездка? Какой она была на самом деле?

Эстер выдохнула сквозь неплотно сжатые губы. По дороге из аэропорта она коротко пересказала Тому, где и почему она была, что узнала о жизни Ауры, а также о чем они с Фрейей говорили по телефону. Некоторые подробности о некоторых людях Эстер, однако, опустила. Приземлившись и включив телефон, она обнаружила сообщение от Софуса: тот спрашивал, благополучно ли она долетела. При виде его имени сердце болезненно сжалось.

— Поездка… — Эстер запнулась и, взглянув на космофутболку Тома, взмахнула рукой. — Она была как сверхновая.

Том покачал головой.

— Вот это да. Вроде не похоже на тебя: взять и так круто развернуть свою жизнь, — поддразнил он, но тут же обеспокоенно взглянул Эстер в лицо. — Я поторопился?

— Ты прав. — Она усмехнулась. — Ты прав.

Том улыбнулся: у него явно отлегло от сердца.

— Есть вопрос получше. Ты рада, что вернулась?

Эстер взглянула на море, мерцавшее за розово-серыми стволами, и повернулась к Тому. Кивнула.

— Значит, миссия была успешной. — Том кашлянул. — В следующий раз расскажешь подробнее, ладно? Когда одолеешь джетлаг и придешь в себя. Мы с Эми и дочками часто приезжаем в Солт-Бей на выходные. Можем встретиться здесь, вытащить старый телескоп Джека. Я бы показал его девчонкам.

Эстер поразмыслила.

— Да, хорошо бы, — выдавила она. — С удовольствием познакомлюсь с Эми и девочками.

Том широко улыбнулся:

— Ты в нашей семье личность известная. Эстер из Космоклуба.

— Спасибо. — Она дурашливо закатила глаза. — Надо будет освежить в памяти знания о космосе.

— Я не настаиваю. Просто девчонки знают куда больше, чем мы в их возрасте.

Эстер рассмеялась. В кармане пискнул телефон. Она прочла сообщение.

— Мама спрашивает, когда мы приедем. Говорит — ей не терпится меня увидеть. — Она прикусила нижнюю губу.

— Тогда поехали домой?

Когда они подошли к машине, Эстер открыла пассажирскую дверцу и взглянула на Тома поверх крыши.

— Как же мне всего этого не хватало.

— Мне тоже.

Машина свернула на подъездную дорожку Ракушки, и у Эстер вспотели ладони. Она не знала, чего ждать от родителей. Вдруг они по ее лицу прочитают всю историю ее отношений с Софусом? Вдруг разозлятся на нее? За то, что писала и звонила так редко. За то, что причинила им еще больше боли, рассказав об Ауре. И Але.

Том остановил автомобиль. В окне дома отдернули занавеску.

— Дыши, — напомнил Том.

Эстер ожидала Джека, но дверь распахнула Фрейя.

— Эстер! — Мать быстро спустилась с крыльца и побежала к ней через лужайку. — Джек! — крикнула она через плечо. — Джек, она приехала! Джек!

Эстер, не зная, чего ожидать, вылезла из машины — и попала в объятия Фрейи.

— Мама… Я думала, ты… ну… я думала, ты в студии… — Эстер растерялась, но потом спохватилась. — А ты здесь.

— Где же еще мне быть? — дрожащим голосом произнесла Фрейя, пытаясь обнять Эстер покрепче. — Ты дома. Ты дома. — Когда они расцепили объятия, Фрейя оглядела Эстер. — Как ты прекрасна, min guldklump.

По ясным глазам было видно: она с Эстер всей душой. Во взгляде матери не было ни холодности, ни отчужденности.

— Спасибо, мама, — прошептала Эстер.

Краем глаза она уловила движение: Джек прислонился к перилам веранды. Фрейя улыбнулась и отступила в сторону.

— Привет, пап! — Эстер постаралась, чтобы голос не дрожал.

— Вот и она. — Джек раскрыл объятия. — Добро пожаловать домой, Старри.

Эстер крепко обняла отца, вдохнула его запах.

— Черт, как я рада тебя видеть, — прошептала она ему в плечо.

— И я тебя. Черт. — Джек отступил и с улыбкой посмотрел Эстер в глаза.

— Том, не зайдешь на чай? — позвала Фрейя.

— Нет, миссис Уайлдинг, спасибо. — Том достал вещи Эстер из багажника. — Вам нужно побыть вместе, а мне пора домой, к своим.

Фрейя и Джек по очереди обняли его, причем Джеку пришлось спуститься с крыльца. За ними пришла очередь Эстер.

— Том скоро снова приедет. — Она сложила ладони и беззвучно произнесла «спасибо». Том кивнул и улыбнулся.

Машина уже катила по подъездной дорожке, когда Том опустил окно и поднял к небу руку. Большой и указательный пальцы были сведены в кольцо.

Первые лучи зимнего солнца превратили темно-синее небо в бледно-серое, и на холодный белый песок, к заливу, спустились семь фигур. Они направлялись к семи гранитным валунам, покрытым пламенеющими водорослями и лишайниками: молчаливые, четко очерченные стражи. Тусклый свет делал морскую поверхность блестящей, как стекло. По небу неслись тяжелые тучи. Одна из фигур мелко переступала, опираясь на палку. Другая была беременной. Четверо несли сумки, двое — пляжные зонтики, переносной холодильник, пледы, примус. Последний в цепочке тащил два больших мешка с поленьями для костра.

У семи валунов фигуры остановились и стали расставлять принесенное. Одна выложила на песок засушенные розовые маргаритки. Каждая фигура взяла по букетику: две маргаритки и веточка водорослей, перевязанные рафией. Потом все семь двинулись к воде; некоторые шли, взявшись за руки. Войдя в воду, они постояли, обратив лица к морю, к светлеющему небу. Они ждали.

Над горизонтом, окрасив небо чистым розовым золотом и исторгнув у некоторых слезы, взошло солнце. Подбрюшье туч осветилось бронзой, аквамарином. Море переливалось, бирюзовое мелководье сменялось почти черной глубиной, убегавшей за горизонт. Семь фигур сделали еще несколько шагов — теперь вода доходила им до бедер — и образовали полукруг.

Фигуры, держа в руках букетики, стали говорить по очереди. Одна продекламировала стихотворение. Другая зарыдала, руки прочих легли ей на плечи, на спину. Третья фигура запела.

Выговорившись, вытерев слезы, отсмеявшись, они умолкли. Утро набирало силу, в кронах деревьев зазвучали птичьи голоса: вороны-флейтисты, дрозды, розеллы. По морю бежали волны, бесконечная история.

Семь фигур, стоявших в море, переглянулись. Одна бросила в волны свой букет. За ней — вторая. Вскоре семь букетиков из маргариток и водорослей медленно поплыли к горизонту.

— Аура и Ала, — сказала первая. — Моя любовь вас не оставит.

Ее слова подхватила сначала одна фигура, потом все остальные.

— Моя любовь вас не оставит, — хором проговорили все семь.

Над морем, заливая семь фигур безграничным светом, взошло солнце. Прижавшись друг к другу на прощание, фигуры смотрели на море, которое уносило их цветы прочь.

Солнце стояло уже высоко. Морской ветерок приносил запахи чайного дерева и эвкалиптов туда, где устроилась вместе со всеми Эрин. Джек разжег примус.

— Давайте завтракать. Принимаю заказы, — объявил он. — Тетя Ро, вы первая.

— Вот молодец. — Тетя Ро потерла руки.

Нин привалилась к Эстер, которая устроилась под зонтиком, и уголком рта сказала:

— Платье и плащ готовы. Я все устроила. Надо только забрать их из моей мастерской. — Она огляделась, желая убедиться, что их никто не слышит. — Ну что, мы в деле?

— В деле. Я тоже закончила, корона готова. И лестницу я достала.

— Отлично. — Нин вскинула кулак, тихо празднуя победу. — Как стемнеет, да?

— Как стемнеет. — Эстер улыбнулась.

Подмигнув ей, Нин повернулась и заговорила с тетей Ро.

Пока они что-то обсуждали, а Джек принимал заказы у Фрейи и Эрин, Эстер улучила момент и подошла к Куини.

— Ya, Куини…

— Ya, малыш. — Куини налила себе еще кофе в крышку от термоса. — Хочешь?

— Нет, спасибо. Я уже пила кофе.

Куини отпила из своей походной чашки.

— Nina nayri?

— Я хочу найти психотерапевта, — вполголоса сказала Эстер.

Лицо Куини смягчилось.

— Ты не могла бы порекомендовать мне кого-нибудь?

— Могла бы, но у твоего отца наверняка вариантов побольше.

— Это да. — Эстер вытерла ладони о штаны. — Могу спросить его, если тебе никто не придет в голову. Я подумала, может, у тебя есть люди, которым ты доверяешь, ты же выписываешь направления. Просто… Мне хотелось бы найти терапевта самой.

Глаза Куини загорелись тем же светом, каким переливались ракушки ее ожерелья.

— Завтра я выпишу тебе направление. Приходи ко мне на прием.

— Спасибо. — Эстер пожала руку Куини.

В лиловых сумерках пикап Эстер подъехал к стоявшей на обочине машине Нин. Эстер остановила машину и вылезла. Рихтовщик Нифти сотворил чудо: теперь об аварии напоминала только еле заметная трещина на раме ветрового стекла, сверху. Нифти предлагал свести Эстер с кем-нибудь, кто сумеет исправить и эту беду, но она отказалась.

— Ya. — Нин доставала коробки из своей машины.

— Давай помогу! — Эстер бросилась к ней.

Нин усмехнулась:

— Водоросли, слава богу, весят самую малость.

Эстер согласилась: коробки были легкими как перышко.

— Не так мы встретились на этом участке дороги в прошлый раз, да?

— Теперь ни Тины Тернер, ни черных лебедей.

Нин покачала головой:

— Нарочно не придумаешь.

Эстер потянулась к коробкам:

— Умираю от нетерпения.

— Думаешь, уже достаточно стемнело? Может, нам надо было камуфляжной краской намазаться?

Эстер рассмеялась.

— По-моему, да. Глаза привыкнут. Здесь тень. Думаю, с дороги нас никто не увидит. Но как только покажутся фары — прыгаем в кусты.

— Принято.

— Нин, спасибо, что согласилась на эту выходку. Она состоится только потому, что ты столько впахивала.

— Это все ради нашей девочки. — По голосу Нин было ясно, что она вкладывает в свои слова двойной смысл. — Справишься с лестницей? И с короной?

Эстер кивнула и пошла к пикапу.

— Ну, Старри, приступаем.

Эстер вела машину по прибрежной дороге. Вот и эвкалиптовая роща возле семи валунов у залива. Стоял март, золотое пограничье. «…Время, когда завеса между мирами истончается и любая твоя мечта может сбыться».

Эстер вылезла из пикапа. Вдохнула соленый воздух полудня. Закрыла дверцу и спустилась на берег. Села, стянула ботинки и носки, зарыла пальцы в мелкий белый песок. Посидела, глядя на огненно-рыжие лишайники и водоросли на серебристом граните валунов. На бирюзу океана. Бронзу водорослей. Краски родных мест. Посмотрела на часы: время еще есть. Медленно потерла руки, стараясь успокоиться.

Эстер провела рукой по песку, оставив бороздки. Эвкалипты у нее за спиной шептали свои полуденные сказки. Солнце грело кожу.

Она стала перебирать осколки раковин, камешки, семенные коробочки эвкалипта, плети Нептунова жемчуга, водоросли, деревяшки, принесенные морем. Выбрала несколько раковин, разложила на ладони. Береговая улитка. Черная ракушка. Каллиостома. Эстер повертела каллиостому в пальцах. Когда-то эта красивая ракушка служила моллюску домом, защищала его, была полна жизни — а потом стала просто мусором, болтающимся в волнах. Эстер подставила каллиостому под свет, чтобы лучше рассмотреть, где раковина истончилась, где протерлась. На этих местах обнажился сияющий цвет — зеленое, голубое, розовое, фиолетовое, золотое. Переливчатое, радужное.

Фрейя рукой в перчатке разглаживает трафарет на запястье Эстер: там, где шрам.

— Когда наносишь татуировку, — объясняет она, — пигмент проникает в нижний слой кожи. Верхний слой, первый, как бы пеленой прикрывает волшебство, мерцающее в нижнем слое.

Эстер смотрит на трафарет на запястье и поднимает глаза на спокойное лицо матери. Она всем телом ощущает, как вибрируют нервы. За Фрейей сгрудились Эрин, Куини, тетя Ро и Нин с Крошкой Ро на руках.

— Как перламутр в ракушке. — Куини ободряюще кивает.

Эстер переводит взгляд с исполненного любви лица Куини на лицо Эрин; она покрывается гусиной кожей. Перехватывает взгляд Нин, и они улыбаются друг другу. Тетя Ро стиснула ожерелье из переливчатых радужных раковин. На подоконнике у них за спиной трепещет пламя одинокой свечи.

— Готова? — спрашивает Фрейя.