Как жаль, что с некоторыми людьми нужно разговаривать...

Вместо того, чтобы просто избить их палкой!

Александр Потемкин

- Вали козла! - заорал древний дух.

Первым валить принялся я: ударил и сильно, и размашисто.

Во-первых, во всей этой истории сильнее всех прочих оскорбили именно меня. Во-вторых, дух орал на староисландском: вряд ли кто-то еще понял бы язык древних саг, звучащий в самом южном из городов Зеленого Острова!

- Давай, Локи! - поддержал меня из-за стойки бартендер. Врежь ему!

Хук слева. Хук справа — я и так могу! И еще раз, уже апперкотом. Следующего удара, уже подготовленного и почти проведенного, для начала не понадобилось.

Козла снесло с высокого барного стула прямо на скобленый дощатый пол: ненадолго. Ловко и неожиданно собравшись, он вскочил на ноги, и принялся приплясывать, чисто боксер среднего веса.

Козлы — бодаются, даже когда из рогов у них есть только кулаки. Этот боднул меня: сходу нанес пару сильных ударов мне в морду… Правда, не попал.

Стало весело и интересно: это же хорошо, когда тот, кого ты бьешь, сам не дурак подраться!

Законы кабацкой драки честны и одинаковы, наверное, во всем свете, населенном людьми. Смахнуться раз-на-раз идут на улицу, если же драка началась под крышей, биться скоро будут все!

Так и вышло: за не-местного вступились туристы, оказавшиеся в изрядном количестве по левую, гостевую, сторону зала. Не потому, что приняли его сторону, а просто так: в кабацкой драке положено делиться на две и более сторон, пусть и стоило бить всем вместе нарушителя спокойствия.

Мою сторону немедленно приняли выпивохи правой стороны — не только в смысле природной их правоты, а еще и потому, что местные обычно занимают столы справа от входа.

Стало ясно: потехе быть, и стала потеха!

Дрался я яростно. Кулаки мои сокрушали носы и челюсти, щедро расставляли синяки и иногда разжимались в ладони: вольно же было некоторым из приезжих подставиться под борцовский прием! Зубы, сохраняя морду моего лица в целости, щелкали грозно и громко, шерсть на загривке приподнялась вместе с пиджаком. Со мной, опасаясь укуса, со стороны лица старались не связываться, я же был попросту неостановим.

Чувствительно мне прилетело только один раз, и то — в спину: тайный содомит, упущенный мной из виду и внимания, подобрался со стороны предмета своего вожделения, и огрел меня по хребту барным табуретом, чем непристойно нарушил правила кабацкой драки.

Досталось изрядно, но не таков Локи Амлетссон, чтобы свалить его одним ударом, пусть даже и тяжелого табурета! Пришлось показать, чего стоит слава ulfheðnar — а ведь все волкоголовые воители Севера поголовно были такими, как я!

В общем, не ожидавший отпора неприятель удивился, и очень сильно: тушку его, почти лишившуюся чувств, откатывала в сторону единственная баба, случайно затесавшаяся среди гостей и завсегдатаев. Руки на женщину, конечно, никто не поднял.

Добрая потасовка заняла почти полчаса: как по мне, так своего рода рекорд!

Успокоились как-то вдруг: то ли натешились, то ли устали. Совсем скоро драчуны перемешались в обеих половинах зала, ставили на место лавки, стулья и даже столы, пили многочисленные мировые, делились заживляющими эликсирами…

…В паб наконец-то ворвались Закон и Порядок.

Эти двое всегда ходили не очень шустро и непременно парой: вот и в этот раз полицейские, тощий Рональд и толстый Гарольд, вошли в зал неспешно и озираясь. Оружие (жезл у Гарри и пистолет у Ронни) оставались в кобурах: оба эти двое понимали, что ни жизни, ни здоровью их ничего не угрожает, благо, и драка уже закончилась. Однако, проявить власть закона они и сочли нужным, и проявили.

- Что здесь произошло? - уточнил потный и полный начальник патруля.

- !!! - непереводимо (даже для меня) зарычал древний дух, временно воплотившийся целиком, и помогающий передвинуть последний стол, под которым стоило помыть полы.

Закон и Порядок приняли ругань на свой счет, осознали угрозу, переглянулись, синхронно отступили назад и потянули из кобур оружие: и относительно полезный жезл, и не имеющий смысла пистолет.

Вовремя вмешался Ласси.

- Не видите: генеральная уборка! - поспешил перевести со староисландского на новобританский бдительный бартендер.

Полицейские немедленно успокоились: впрочем, и без того было видно, что действуют они больше напоказ.

- У нас тут жалоба и даже вызов! - напыжился Гаррет. - С пострадавшим! Кстати, где он? - толстый полицейский обернулся напрасно: следом за патрулем в паб никто не зашел.

- Тут он я! - поспешил принять вопрос на свой счет некий псоглавец. - Я, я пострадавший! - и, чтобы никто не ошибся, просигналил поднятой лапой.

Для этого пришлось отвлечься от миски, щедро наполненной стаутом. Мировую только что выставил турист из города Kiev (это в Советской России, среди бескрайних снегов, то есть, почти как в тех краях, где я родился и вырос).

По правде, стаута мне уже не хотелось: то ли уже вдосталь налакался, то ли удар по хребту оказался чувствительнее и эффективнее, чем мне показалось в горячке славной битвы. Короче, заодно я воспользовался поводом не обидеть хорошего человека.

- На тебя, Амлетссон, как раз и жалоба! - уточнил Рональд.

- Что, вот прямо на меня? - делано удивился я. - Подошел, значит, такой некто, или по элофону позвонил, и говорит: «Жалуюсь, стало быть, на Локи Амлетссона, каковой меня злодейски…» - кстати, кого конкретно и что именно?

- Амлетссон, не паясничай! Понятно, что жаловались на черно-белого псоглавца, но у нас тут на всю округу ты такой один! Мохнатый, алкоголик и ходишь по пятницам в «Полтора Поросенка»! - было не очень понятно, какая конкретно муха укусила обычно весьма лояльного полицейского, поэтому я действительно бросил паясничать и построжел.

- Смотрите, офицер, - начал я. - Дело было так…

Этот, тот самый, вошел в паб с видом то ли завсегдатая, то ли хозяина немалой доли: кивнул невпопад паре местных пьяниц, проигнорировал вешалку для плащей, и, как есть, мокрый от набежавшего дождика, протопал к стойке. По пути плащ проехался по чужим, и, до того, сухим, спинам: ворчание владельцев спин гость оставил без внимания.

Кроме непривычного в наших краях черного кожаного плаща, гость щеголял высокими сапогами со звездочкой, узкими серыми брюками, неприятно обтягивающими бедра, светло-синей рубашкой с высоким воротником и совершенно непристойного вида широким многоцветным кушаком об огромной золотистой пряжке. Был он высок, довольно строен или даже жилист, прически же не носил ни на какой части головы: мне тогда показалось, что даже брови его выщипаны до тонкой ниточки.

Я наблюдал гостя от выхода из уборной, поскольку, по старой фермерской еще привычке, пошел мыть лапы: передние, они же — верхние.

- Пива. Красного. Холодного. В чистой кружке, - гость, так и не сняв плаща, угнездился на барном табурете и обратился к бартендеру совершенно по-хамски: буквально всем, от Ватерфорда до Лимерика, известно, что кружки, стаканы, бокалы и рюмки в «Поросенке» чистые вообще всегда: на то есть и особое отношение, и специальное заклинание, и бдительные инспекторы службы кашрута.

- Держи свою кружку, дорогой гость. - Наш Ласси, как и треть его коллег на Зеленом Острове, наполовину лепрекон, росту невысокого, кудрей рыжих, нраву озорного и злобного, но отходчивого. Кружку он, конечно, наполнил, и даже в нее не плюнул, хотя все равно бы не смог. - Только это эль.

- Х*эль, - принялся нарываться хам-в-плаще. - Ты мне еще скажи, что это красный эль, и пьют его одни только бабы!

- Не скажу. - Хитро усмехнулся Ласси. - Я — не скажу. И без меня есть, кому.

Гость поднял емкость на уровень глаз, и внимательно, на просвет, всмотрелся в содержимое. Сделал он это зря: вся пинта содержала только эль и ничего, кроме эля, однако жест заметили, оценили и опасно подобрались. Этакого отношения к повелителю пивного крана завсегдатаи не прощали никогда, не простили и в этот раз: осталось решить, кому из посетителей больше всех надо, и кто начнет в эту пятницу главный номер вечернего шоу.

Больше всех было надо, разумеется, мохнатому и зубастому мне.

На барную стойку и табурет я, буквально, обрушился: не потому, что был пьян или не стоял на ногах, а по совершенно другой причине. Вы ведь видели, как укладывается крупный пес? Или долго кружится на одном месте, как бы уминая под собой пол, или будто рушится вниз одним движением. Вот так, вторым манером, поступил и я.

Стул выбрал, все же, не соседний с хамоватым гостем, а через один: мокрого плаща никто не отменял, а сушить шерсть намного сложнее и неприятнее, чем протереть полотенцем почти безволосую кожу.

- Привет, Ласси! - это первый шаг: показать неприятному дяденьке, как надо себя вести. - Мне, как всегда, мяса и стаута.

- Стаута черного и холодного, мяса красного и горячего? - Бартендер посмотрел на меня внимательно и весело, чуть скосив взгляд на уткнувшегося в кружку любителя женских напитков. Я понятливо подмигнул, и Ласси кивнул в ответ.

Пока лепрекон наполнял мою миску (да, в этом пабе у меня своя миска, две метрические пинты, прозрачное стекло) хмельным, а с кухни несли говяжий стейк в две человеческие ладони толщиной, гость успел допить свой эль и заказать, в манере столь же вызывающей, еще одну кружку. Я — в ожидании и чтобы не сбить хулиганский настрой — все это время следил за эловизионными приключениями кожаного икосаэдра, перемещаемого мощными пинками по зеленому полю. В Ирландии не то, чтобы сильно любят футбол — чай, не изнеженные сассенахи, добрая драка лучше кожаного мяча — но смотреть смотрят, особенно по вечерам и в барах: так поступил и я.

Мокрый плащ допил вторую пинту и потребовал третью: как раз и мне принесли мой заказ.

Знаете, я, как и любой псоглавец, умею пить (то есть, лакать) очень аккуратно. Тысячелетия жизни бок о бок с другими разумными многому учат, и в нормальной ситуации совместное застолье с такими, как я, никаких неприятностей не сулит. Однако, прямо сейчас обстоятельства требовали, и требуемое получили: я принялся лакать из миски, делая это максимально невоспитанно и неаккуратно. Стаут в разные стороны, конечно, не летел, но неприятные ощущения соседу по барной стойке были гарантированы.

Шаг второй: показать, что конкретно тебе тут не рады и удобства твоего не гарантируют.

Я ожидал, что хам заведется, но не думал, что так быстро: три пинты слабенького эля — доза совсем небольшая, если, конечно, не напиться основательно где-то еще.

Хам-в-плаще дернулся, посмотрел на меня неодобрительно, был проигнорирован, и решил обострить: а мне, как вы понимаете, только того и было нужно.

- Что-то у вас тут псиной пахнет. - Гость запустил пробный шар, и, уже обращаясь ко мне, добавил: - Не находите?

Я вылез из миски, шумно облизал морду, и поспешил ответить.

- И не говорите! - согласился я. Просто не продохнуть, как воняет. Только не псиной, а духами. Женскими.

- Ты на что намекаешь, песья твоя морда? - резко возмутился хам, забыв уже, видимо, о том, что ему обещал Ласси.

- Да я не намекаю. - немедленно обострил я. - Я прямо говорю, духами от Вас пахнет, девушка.

- Я не девушка! - возмутился почти-высохший-плащ.

- Нашла, дура, чем хвастаться, - под все более слышимые смешки выпивох урезонил я. - Это, вообще, Ирландия, мы тут католики, распутное поведение не поощряется. Выбрилась вон налысо, пришла в пивную без мужика, верно, и вовсе пропащая…

Если бы на месте гостя-три-женские-пинты, очевидного, пусть и гладко бритого, мужчины, был я — моя правая передняя лапа, сжатая во внушительный кулак, уже летела бы обидчику в нос. Если бы на этом же месте был любой другой завсегдатай «Поросенка», произошло бы то же самое, с поправкой, разве что, на мохнатость конечности. Оскорбляемый поступил иначе: он с силой толкнул мою миску, в которой оставалось еще добрых полпинты отличного стаута.

«Вот ведь пидор» - успел подумать я.

Миска опрокинулась, содержимое разлилось по стойке и закапало на пол. На полу образовалась лужа: не очень большая, но заметная, от лужи запахло вкусно, но обидно, и в зале неожиданно сделалось почти совсем тихо.

Не знаю, как принято в ваших краях, но здесь, на Зеленом Острове, так не положено. Я неоднократно был свидетелем — и даже участником того, как вусмерть упившиеся драчуны танцевали между столов, разбивая друг другу носы и подбивая глаза, но не задевая ни напитков, ни еды. Просто потому, что делать этого примерно так же нельзя, как доставать в пьяной драке любое оружие, хоть нож, хоть пистолет, хоть волшебный жезл.

Просто потому, что между собой вы можете драться так, как вам вздумается, но намеренно бросать на пол еду или проливать напитки — это неуважение к Месту и его Духу. Проявлять же неуважение к Духу места, особенно, старого и весьма посещаемого — это надо быть или совершенным безумцем, или не менее совершенным архимагом, каковой, по должности своей и умениям, не боится вообще ничего и никак.

Однако, плащ-которому-мне-стало-лень-придумывать-эпитеты сделал то, что сделал, проявил неуважение, и буквально всем своим видом требовал соразмерного наказания.

Прямо посреди зала из воздуха, пивных паров и нечувственного эфира, соткалось бородатое лицо в старинном шлеме: дух великого кормчего, Манфреда «Полтора Поросенка» Торфинссона, решительно обратился к своему потомку, пусть не по крови, но по духу, сиречь — ко мне…

…- Если серьезно, офицер, этот деятель зашел сюда как к себе домой, намочил кучу народу своим мокрым плащом, нахамил бартендеру… - Рональд переглянулся с Ласси, тот нахмурился и кивнул, подтверждая сказанное: да, мол, нахамил!

…Заказал себе — трижды! — женского эля, в оконцовке же злонамеренно опрокинул мою миску, а она была почти полнехонька! - О том, что и как говорил мистеру ябеде-в-плаще уже я сам, пришлось деликатно умолчать. - И по спине меня табуретом бил, больно, между прочим! И псиной меня обзывал, собака!

Полицейский расслабился.

- Получается, что он сам и виноват? - уже на всякий случай уточнил он.

- Именно что! - согласился бартендер, как бы перехватывая у меня инициативу. - Всех оскорблял, что по закону, что по обычаю, драться сам полез, дрался нечестно, да и вообще — вон же! - Ласси указал на дверь.

- Что там? - насторожился полицейский.

- Да в том и дело, что ничего! - сообщил лепрекон. - И никого! Сам ушел, своими ногами, ни претензий, ни чего-то такого еще…

- И все-таки, Амлетссон, тебе должно быть стыдно, - полицейский сообразил, что повелитель пивного крана в своем праве. Это означало, что отыграться получится только на мне. - Это был гость нашего города, доктор, между прочим!

- Я тоже гость нашего города, пусть и давний, - взывать к моему стыду было полностью бесполезно: его, стыда, за мной отродясь не водилось. К тому же, я был прав — даже с точки зрения закона. - И я тоже доктор, кстати! Доктор физики, если кто-то вдруг подзабыл!

- Тем более! - Гаррет неожиданно вошел в раж. - А этот вот доктор медицины! Приехал! В наш город! На конгресс! А тут!

- Локи, офицер пытается объяснить, - Ласси прервал полисмена очень вовремя, - что новый в наших краях человек вряд ли досконально знает обо всех наших обычаях. Отмазка сомнительная, но другой я пока не слышу.

- Гость, доктор медицины… Откуда мне было знать? - проворчал, в свою очередь, я, попутно нападая на новую интересную мысль.

- Вы, офицер, тут представляете закон, так?

- Так! - горделиво подбоченился кругленький представитель.

- Тогда скажите мне, офицер: что в законах Королевства Ирландия сказано про публичные проявления видового расизма?

- Билли, ты же вроде закодировался?
- Я эта... Код подобрал!

Из дружеской беседы

Меня зовут Локи, и я псоглавец.

Росту я, скорее, большого: во мне уверенных сто девяносто сантиметров высоты, ну или длины, если положить меня на спину.

У меня длинный хвост, треугольные бархатные уши, выразительная морда и густой красивый мех. Масти я черно-белой, в мать. В семье говорят, что так или примерно так выглядит каждый второй старший сын в роду, таков и я сам.

Еще у меня разные глаза, один карий, второй голубой. Сейчас это нормально, но пятьсот лет назад четверти мужчин нашего рода был полностью заказан путь на материк: могли сжечь по причине очевидного родства с нечистым!

Больше всего, если сравнивать с собаками четвероногими и неразумными, мы, ульфхеднары древнего и благородного рода Эски, похожи на северную беговую породу — сибирского хаски. Или эта порода похожа на нас: еще одна семейная легенда гласит, что знаменитый химеролог и каюр Леонард Сеппала, Лео Норвежец, был отлично знаком с моим прадедом…

Полное имя мое звучит и читается длинно и представительно: в миграционной карте написано «Лодур Амлетссон барн Аскин фра Скутилс», однако имена Лодур и Локи родственны, значат одно и то же и звучат для человеческого уха очень похоже, фамилии же, особенно такие длинные, что в Ирландии, что в Исландии ни спрашивать, ни называть особенно не принято.

Я, видите ли, ирландец исландского происхождения, или, как иногда принято говорить, исландоевропеец. Родился в большой и дружной хвостатой семье в свободном владении близ Рейкьявика, в тот год, которому американская фабрика одежды Джордаш даже посвятила отдельную модель синих штанов: это был год невероятного и последнего всплеска рождаемости в Европе, одна тысяча девятьсот восемьдесят первый.

Семья у меня действительно большая и дружная, и почти вся живет в том самом владении, где родился я сам: выращивают симпатичных мохнатых пони (на продажу и шерсть) и не менее симпатичных карликовых двухголовых коров калифорнийской породы (на молоко и мясо).

Некоторые из братьев моего отца (а также — его отца, и отца его отца) ходят в море: там водится благородная треска, дешевая селедка, и, строго под квоту на добычу, ценный морской зверь.

Я — исключение сразу из всех правил: старший сын старшего сына, тринадцатое поколение ветви рода. На учебу мою хватало денег, и потому мне была выписана путевка в большую жизнь, сначала больше напоминавшая крепкий пинок под зад.

Образование мне дали, по местным меркам, великолепное.

Потом я долго работал по специальности, выстрадал ученую степень, обрел нереализованные амбиции и так не завел собственной семьи. Еще мне до смерти надоело жить в окружении льда, вулканического пепла и редкой зелени: вот как знал, что излишняя грамотность закончится именно этим!

В итоге я оказался на относительно соседнем острове, название которого отличается от моего родного только цветом, и работаю теперь профессором в университете города Ватерфорд.

Еще я немного лукавлю, когда рассказываю о резонах, повлиявших на выбор моего отца в отношении меня самого. Была и еще одна причина…

Королевство Исландия, Исафьордюр, свободное владение Арфлейфд Скальдсинс, вик Скутилс.

Много лет назад.

Ветер в наших краях дует постоянно: чаще всего, с моря. Так было и в этот раз.

Ветер гнал мелкие облака, которые казались отсюда, снизу, очень медленными баранами. Даром, что наш клан не разводит блеющую скотину ни на мясо, ни на шерсть — как-то не сложилось, поэтому наверх я не смотрел: было неинтересно.

Все вокруг было не менее привычным, но куда более родным и полезным, чем дурацкие облака. Одинаково выкрашенные (белые стены, красная крыша) одноэтажные строения Большой Фермы (еще есть две Средние и три Малые), белый же забор, слишком высокий для того, чтобы его могла одолеть скотина, но достаточно низкий, чтобы, стоя на одном месте, обозревать все владения окрест, серый песок и крупная розоватая галька, и даже далекий конус спящего вулкана на горизонте — все было на своем месте.

Сразу после обеда отец заявил, что нам пора пойти и посмотреть на то, как работает система автоматического доения.

Сложную машину эту, блестящую хромом, белым лаком и щедро рассыпанными по кожуху активными глифами заклятий, отец приобрел на выставке в Лондоне, вроде как по случаю и недорого. Еще он оплатил доставку покупки на Ледяной Остров, но вот устанавливал и настраивал уже собственноручно: бережливый нрав крепкого северного хозяина не выдержал бы расточительства, коим представлялась оплата найма специалиста. Именно поэтому доилка на семнадцать коров требовала постоянного присмотра: ежедневного заклятия и подпитки демона-поводыря, смазки механической части и пролива труб особым декоктом, который умело варит моя кудесница-мать.

В этот раз, как и всегда, все, что по делу, было исполнено заранее: батраками и самим отцом, причем с самого раннего утра, и я не очень понимал, куда и зачем мы идем. То, что проверка агрегата окажется поводом к серьезному разговору, я понял уже тогда, когда разговор начался.

Мы встали почти посреди скотного двора. Двор этот у нас большой, чистый и очень современный: даже от грязи он присыпан не рубленой соломой, но крупными синеватыми гранулами, немного похожими на те, которыми наполняют кошачьи лотки. Еще по двору бродят, в поисках ласки и чего-нибудь пожрать, многочисленные коровы и редкие пони, но прямо сейчас нам не было дела ни до первых, ни до вторых.

- Ты, Локи, старший сын старшего сына, - начал отец. - Была бы сейчас середина века — я бы не желал тебе лучшей доли, чем пони, коровы, рыба и киты. Однако, времена меняются, и мы меняемся вместе с ними.

Я воззрился на отца с некоторым изумлением. Амлет Ульрикссон до сей поры никогда не вел подобных разговоров, и жизнь моя была предопределена: ни о каких переменах в ней я и думать не думал.

Мы подошли к большим воротам, и отец зачем-то ткнул когтем в кнопку пульта: мерно загудел мотор, и выкрашенная белым воротина поехала влево, открывая путь. Надо сказать, что мне такое расточительство электрической энергии накрепко воспрещалось — для прохода имелась обычная калитка, но отцу было можно, да и, кажется, нужно.

- Например, какая замечательная штука, - отец будто сбился с мысли, заговорив, как мне показалось сначала, о другом. - Доить коров стало стократно проще, а уж как вырос выход молока, и белого, и синего…

Альгин догнала нас, неслышно ступая копытами по мягкой и синей от гранул земле, и ткнулась головой мне в бедро — выше калифорнийские коровы не достают. Тычок означал: пора чесать за ушами. Это я и проделал, сначала на одной голове полезной животины, потом на второй.

Да, у этой породы две головы, и да, это химера: ни одно из самородных животных не может носить более одной. Конечно, ловкие вивисекторы, окопавшиеся в лабораториях Бишоп-сити (это в САСШ, где-то в штате Калифорния), растили телят о двух головах не просто так.

Карликовая калифорнийская корова, Bos taurus chimaerica pumilio, дает сразу два вида молока: белое, оно же живое, оно же обычное, и синее, оно же мертвое. Народное название синего молока глупо звучит и не отражает сути: просто поить им полагается духов, демонов и другие эфирные сущности: для них, эфирников, ярко-синяя жидкость содержит прорву энергии!

Именно для того корове и нужны две головы вместо одной: одна, главная, как у коровы обычной, и вторая, в недоразвитый мозг которой при рождении теленка немедленно подселяется младшая эфирная суть.

В журнале «Популярная Магия», из которого я и почерпнул все эти ценные знания, писали, что химерологам очень долго не удавалось задуманное. Однако, там, где спасовала новейшая магия, удачно выступила древняя физика: основной вопрос был решен при помощи жесткого излучения, то есть — радиации. Получилось, что калифорнийские карликовые — не только химеры, но еще и мутанты, а кроме того — яркий пример полезного торжества современной науки.

Я отвлекся специально: отец взирал на нас с коровой умиленно, радуясь, кроме прочего, небольшой передышке в разговоре, сложном потому, что непонятном.

Как следует вычесанная скотина отправилась в недальний поход к поилке. Сын Ульрика вздохнул: передышка закончилась.

- Для того, чтобы сделать такую штуку, требуется труд сотен людей! - сообщил отец очевидное. - И даже сотни пар рук не хватило бы, не приди мысль в умную голову. И не одна такая мысль, и в голову не одну!

Я насторожился. Отец иногда бывал совершенно невыносим: особенно, когда принимался за немного, по совести, опоздавшие нравоучения, но сейчас я буквально основанием хвоста чуял: что-то идет не так, как я привык за неполные шестнадцать лет.

- Мы с твоей матерью посовещались, и я решил, что тебя ждет судьба иная, чем приняли и я, и мой отец, и отец моего отца, - вещал, тем временем, мой старик. - Ты ведь старший сын старшего сына, и так в тринадцатом поколении… Время смены судьбы! Поэтому с завтрашнего дня ты перестаешь работать на ферме и выходить в море. Тебя ждет учеба, много учебы…

- Я достаточно учен! - немедленно возразил я. По правде сказать, еще сегодня утром за возражение такого рода меня бы немедленно приложили по ушам, но сейчас я понимал: с рук сойдет и не такое.

- То, что ты умеешь читать, писать, хорошо знаешь арифметику и сносно заклинаешь демонов, в зачет не пойдет, сын, - отец нахмурился. - Этой науки достаточно для наследника фермы, пусть он и старинного славного рода. Вот только для поступления в университет…

Тут я и встряхнулся, и возразил, и вновь не получил по ушам!

- Отец, но я не хочу учиться в университете! - я занялся любимым делом почти всех подростков рода человеческого: встал в позу. - Пони, коровы, рыба и киты — вот моя судьба и назначение!

Отец смотрел на меня строго и понимающе, как и положено суровому северному родителю. Выдавали его только уши: Амлет Ульрикссон ими почти прял — точно так, как это делает настороженный пони, к которому подходишь слева, неся машинку для стрижки. Уши говорили куда лучше слов: отец напряжен и взволнован.

- Раз ты о судьбе… Пусть будет судьба, - отец вздохнул и сгорбился: я внезапно вспомнил, что мать родила меня от почти пятидесятилетнего отца, и сейчас ему больше шести десятков. Не старость, но и не юность. Отца вдруг стало страшно жалко: непонятно, почему.

- Так вот, судьба… Прочти. - Отец протянул мне стандартный конверт Королевской Службы Прорицаний и Прогнозов.

Я взял письмо и присмотрелся. Штемпель, погасивший марку, указывал, что отправление выполнено центральным офисом КСПП, что в Рейкъявике, и не ранее, чем вчера днем: кто-то разорился на эфирную почту. Адресатом был указан отец, и я не удивился тому, что конверт оказался вскрыт.

- Ну, читай же! - отец вдруг притопнул ногой. Мохнатый рыжий пони, не имеющий своего имени — чай, не корова — подбиравшийся к нам с отцом с неясной целью, ретировался в испуге: они, пони, любопытны, но страшно трусливы.

Я достал письмо: бланк столь же стандартный, что и конверт, и всего десять строчек или около того. Прочел.

- Вот она, твоя судьба, сын, - отец, вроде бы, немного пришел в себя, расправил плечи, посмотрел строго и со значением, и вновь стал похож на себя такого, которого я любил, уважал и побаивался.

- Папа, - сказал я мягко. - Папа, наверное, это ошибка. Ну, мало ли в Исландии Лодуров, пусть даже отца и зовут так же, как тебя. Сам посуди, где мы, и где Смерть Севера, да еще и с заглавных букв!

- Никакой ошибки быть не может, сын, - отец смотрел теперь странно: то ли с сожалением, то ли с затаенной гордостью. - Мы с твоей матерью звонили с утра в столицу, говорили с начальником Службы, тот все подтвердил. Речь идет именно о тебе: реперные точки натальной карты, особые приметы ядра эфирного тела… Не просто имена, твое и твоего отца.

- Но здесь, в письме, ни слова о том, что мне надо идти учиться, да еще в университет… - умом я понимал, что переспорить разом и отца, и королевского оракула, у меня не получится, но юный задор не позволил сдаться.

- Врага нужно встречать во всеоружии, сын, - выговорил отец. - Дюжину сотен зим назад я учил бы тебя бить мечом и прикрываться щитом, дюжину десятков лет тому — делать по три выстрела в минуту из фамильного ружья… - отец перевел дух. - Нынче же главным оружием должно стать знание. Лучшее же знание, самое сильное, конечно, в университете, и потому теперь ты будешь много и старательно учиться, и не опозоришь ни меня, ни мать, ни долгую вереницу своих знатных предков…

Поступить в университет удалось с первой попытки.

Во-первых я, конечно, на славу подготовился.

Во-вторых, специальность, выбранная родителями, была не очень популярной: физика, причем физика низких температур. В девяносто восьмом на этот курс претендовали, если считать меня, пятеро: вдвое меньше кандидатов, чем оказалось оплаченных Его Величеством студенческих вакансий.

В-третьих, вызов в глазах моего отца никуда не делся, и спор наш продолжился. Я был просто обязан победить, ну и победил.

Учиться было, поначалу, скучно и сложно: слово «гляциология» только звучит красиво. Под серой обложкой учебника — каждого из них — скрывались длинные числа, зубодробительные формулы, чудовищной сложности заклинательные круги, шесть одних только видов рун, непонятные сходу законы простой и эфирной физики, в общем, все то, от чего мне очень хотелось бы держаться подальше. Слово, однако, было дадено, и слово стоило сдержать.

Потом я втянулся.

Дальше — втянулся окончательно, и с блеском защитил курсовую работу второго года.

Через четыре года после начала курса проводил четверых свежеиспеченных бакалавров, и остался на магистратуру — в гордом одиночестве, если не считать преподавателей, слегка удивленных моим невиданным энтузиазмом.

Еще через год состоялось то самое, что в наших кругах называли, называют и будут называть «пять лет мучений, пять минут позора и дипломированный специалист». Я, почти незаметно для себя самого, стал настоящим магистром физики.

Наверное, обо всем этом стоит рассказать как-то подробнее: когда-нибудь я так и поступлю. Позже, не сейчас.

Как несложно посчитать, учеба заняла пять лет моей жизни: если как следует вдуматься, это целая эпоха.

За пять лет поменялось немногое.

Прошел королевское одобрение закон, отныне и навсегда делающий бесплатным электричество для всех подданных и гостей королевства: по всему острову заработали, наконец, тридцать три года обещанные геотермальные электростанции.

Отца переизбрали в альтинг Исафьордюра, возложив, к тому же, на его плечи обязанность представителя Королевского Суда.

Отцов брат выиграл старинную земельную тяжбу, и земли свободного владения клана приросли двумя десятками гектар выморочного побережья.

Мать опять родила, и снова дочку: уже третью, если не считать пятерых сыновей, счет которым шел с меня.

Богги, мой младший брат, официально был признан наследником владения: стал он, между прочим, первый наследник чисто белой масти за последние триста лет!

Ну и я: вернулся домой, отягощенный великим знанием, столь же великой ответственностью и полным непониманием того, что делать дальше что с первым, что со вторым.

Тогда же, осенью девяносто седьмого, было так.

Сам не знаю, почему, но слова Амлета Ульрикссона вдруг убедили меня, полностью и во всем. Вернее всего, в сказанном мне почудился вызов — тот самый, что вел в дальние походы моих далеких предков и заставлял уже меня самого творить всякую отроческую дичь.

«Спорим, не осилишь?» — как бы сказал мне отец всем своим видом.

«А и спорим!» — без единого слова ответил я.

- Что это?
- Овсянка, сэр!
- Что с овсянкой?
- Сгорела, сэр!

Эдвард Хосп, граф Сассекс.
Мемуары. Фрагмент.

Псоглавцы не пьют виски. Это, кстати, правда, и на этот счет есть версии: не знаю, сколько всего, но точно больше одной.

Кто-то считает, что дело в метаболизме, частично унаследованном от собак, но это, конечно, полностью ерунда: изнутри псоглавцы — это такие же люди, как и те, кто не мохнат. Эльфы, карлы, полурослики, хуманы — с поправкой на совсем незначительные внешние особенности, вроде роста, коренастости или остроты ушей. Таковы и антропокиноиды, только внешне немного похожие на верного и благородного спутника человека.

Некоторые другие, приверженцы многочисленных гипотез заговора, искренне полагают нас химерами. Мол, созданы мы искусственно, сделали это древние магогенетики (примерно тогда, когда никакой генетики, ни магической, ни простой, и в заводе не имелось, а сама магия делала первые робкие шаги в сторону научного восприятия эфира). Дескать, именно создатели собакоголовых людей сыграли с нами жестокую шутку, внушив отвращение к дистиллятам (каковых тогда, конечно, тоже еще не изобрели).

Есть и другие варианты, разной степени бредовости и логичности, но основная, она же настоящая, причина — одна: нам невкусно.

Обратите внимание на строение лица. Если речь идет о большинстве человеческих рас, оно, это строение, подразумевает некую особенность, совершенно не присущую Homo Sapiens Canis. Попросту говоря, у большинства разумных есть, размещенные строго на фронтальной плоскости лица, губы.

Губы позволяют, хотя это и не единственная их функция, быстро принимать внутрь организма разумного существа малые и даже средние объемы жидкостей, например — виски или бренди.

У меня, как и всех моих соплеменников, губы устроены особым образом: не так, как у других людей. Все, что прочие пьют, мы можем исключительно лакать.

Лакать виски — чудовищно неприятно, я пробовал: потому и термин «налакался», обозначающий у разумных крайнюю степень опьянения, представляется мне, в этом случае, глупым и малоприменимым.

Пиво — дело совершенно другое. Пивом налакаться очень даже можно, и лично я проделываю это со всем моим удовольствием не реже одного раза в неделю: обычно это происходит вечером в пятницу.

Пятница была вчера, сегодня же…

…Топот, страшный и медленный, заставлял вздрагивать меня всего целиком.

Существует мнение, что у волшебных существ не бывает похмелья. Они, волшебные существа, по этому поводу могут пить алкоголь сколь угодно часто и в любых количествах, утренний демон Бо Дун (между прочим, некоторые азиаты до сих пор верят в его существование) к ним не явится и страшного не учинит.

Не знаю, может быть, про волшебных тварей это и правда, вот только я-то никакое не волшебное, а вполне себе человеческое, существо!

Поэтому Бо Дун то был или нет, но вчерашняя Добрая Пятница сегодня наутро закономерно отозвалась Злой Субботой: вчера я уснул, не раздеваясь, на веранде, едва сподобившись перетащить организм с ковра на кушетку. Поэтому, к обычным похмельным страданиям присоединилось всякое: я полупридушил самого себя воротом рубашки, настырный солнечный луч лез в глаза (сил отвернуться не было), в горле першило куда сильнее обычного — на веранде оказалось удивительно пыльно.

Еще этот топот… Источник его, здоровенный серый котяра с кисточками на крупных, похожих формой на мои, треугольных ушах, вышагивал по перилам веранды, обтираясь, по дороге, о столбы.

Кошаки, когда им надо, умеют вести себя очень тихо и незаметно, но этому было не надо. Каждый удар обманчиво мягкой лапы о деревянный брус ограждения вызывал очередной приступ головной боли, короткой, но сильной. При этом, адская тварь косилась на меня заинтересовано и ехидно: все коты в округе знали, а которые не знали — догадывались, что кошек я не переношу даже в обычном, трезвом и не похмельном, состоянии. Есть не ем, молва врет, но гоняю со всем усердием и даже с энтузиазмом.

Впрочем, все плохое рано или поздно заканчивается, закончилось и это. В какой-то момент мне достало сил, ловкости и глазомера на то, чтобы запустить в животное резко выдернутой из-под головы подушкой. Животное в этот момент смотрело в другую сторону, атаки не ожидало, и, получив в бок мягким метательным снарядом, с негодующим мявом свалилось куда-то вовне.

Немедленно оказалось, что голова, оставшаяся без опоры на подушку, опустилась значительно ниже, и настырный луч дневного светила больше не раздражал зрение.

Оставшись без раздражителей и окончательно обессилев, я немедленно уснул.

Пара часов утреннего сна сказались на состоянии моем самым замечательным образом: похмелье почти отпустило.

Я встал, разделся — прямо на веранде, рубашка и брюки повисли на спинке стула, пиджак странным образом исчез еще вчера вечером, а сам я, в одних плавках и без тапочек, отправился в Скорбный Путь: сначала на кухню, к холодильнику, потом в душ. Дальнейших планов усталый мозг строить был не готов.

Да, я хожу по дому в трусах. У нас, псоглавцев, это совершенно в порядке вещей: как и у истинных киноидов, тело каждого из нас поросло шерстью, правда, не такой густой, как у собственно собак. Достаточно прикрыть некоторые детали анатомии, и выгляжу я, даже с точки зрения посторонних, вполне прилично.

Домовой Дерринджер, как и положено, явил себя не сразу. У нас нечто вроде договоренности: если вечером я являюсь подшофе, на следующий день он устраивает мне итальянскую забастовку, выполняя свои обязанности строго в рамках магического контракта, заключенного почти двадцать лет назад. Все прочее — дружеское участие, предупредительное сочувствие и даже то, что мы с ним иногда выпиваем дома и вместе, остается как бы за скобками.

Я иногда — примерно раз в неделю, утром в субботу — даже думаю, что с его стороны это просто способ получить нечто вроде выходного. Способ этот густо замешан на обиде: пил без него и в пабе, а он тут оставался на хозяйстве, и уныло работал вместо того, чтобы весело развлекаться. Впрочем, сам домовой такую обиду отрицает.

Домовой показался сразу после того, как мое влачащееся существование пересекло границу кухни. Выглядел он сегодня замечательно, даже импозантно: белый фрак с красной гвоздикой в петлице, белый же котелок (это такая шляпа: круглее стетсона и ниже цилиндра, а не походная посуда) и кремового цвета лаковые штиблеты. Вид лица домовой имел цветущий и немного надменный, росту был, как обычно, невеликого: мне примерно по пояс.

- Профессор Амлетссон, сэр! - заявил Дерринджер. - Вчера Вы изволили налакаться, как животное, и испачкать пиджак! Кстати, он уже вычищен, выглажен и дожидается Вас в стенном шкафу!

Я немного наклонил голову, отчего вид принял смущенный и виноватый.

Этим выражением моего лица обманываются многие, делают это постоянно, но к реальному самоощущению все это отношения не имеет: строение моего лица, точнее, относительное расположение глаз и морды, просто не дает мне внимательно рассматривать ничего из того, что расположено относительно низко, не наклоняя головы. Зрение у меня отличное, но морда, видите ли, совершенно непрозрачная.

Итак, голову я наклонил и на домового внимательно посмотрел. Потом посмотрел еще раз, со значением. Говорить прямо сейчас не хотелось, да могло и не получиться: внутри пасти все еще ощущалось нечто среднее между кошачьей спальней и обширной песчаной пустыней.

Третьего взгляда домашний дух дожидаться не стал.

- Ваше пиво, сэр!

Оказалось, что на барной стойке, непременно украшающей кухню каждого уважающего себя ирландца, меня уже дожидается полная миска светлого лагера. Рядом, исключительно на всякий случай, стояла бутылка того же напитка, запотевшая, но закрытая: в зависимости от силы пятничного загула, одной пинты ирландского народного лекарства могло и не хватить.

Я, сопровождаемый укоризненным взглядом домового, медленно и аккуратно водрузил себя на кухонный табурет. Волшебный аромат лекарственного напитка вел меня перед тем через всю кухню, а сейчас обоняние ласкали еще и пузырьки: я наклонился к самой миске, и сделал первый, самый главный, глоток.

Малая доза холодного напитка скользнула по пищеводу куда-то внутрь. Я зажмурился в предвкушении… И немедленно отпрянул от стойки.

Лагер, божественный светлый лагер, такой замечательный обонятельно, на вкус оказался чудовищной дрянью: чем-то вроде лукового супа, еще и сваренного несколько дней назад, и простоявшего все это время в тепле.

- Что это, Дерринджер? - возмущению моему не было предела. Совершенно логичным образом, я решил, что мерзкий вкус — следствие какой-то хитрой и дурацкой интриги, посредством которой домовой, видимо, пытается привить мне тягу к трезвому образу жизни. То, что подобная интрига противоречит и заключенному контракту, и самой сути порядочного домового духа, мне в тот момент в голову не пришло.

- Ваш лагер, сэр! - сути проблемы домовой не понял. В то же, что он просто умело притворяется, я не поверил ни на минуту: актерских талантов за честным бытовым духом до сей поры не водилось.

- Это не лагер. Это какая-то гнилая дрянь, это совершенно невозможно пить ни в каком состоянии! - уточнил я. - Сними пробу!

В запасной бутылке бесшумно понизился уровень жидкости, в картинно отставленной же правой руке домового сам собой появился стеклянный бокал, уже наполненный чем-то, очень похожим на искомый напиток.

Дух принюхался. Попробовал напиток на вкус, самым кончиком языка. Сделал небольшой глоток, прислушался к ощущениям… И одним залпом осушил емкость.

- Это отличный лагер, сэр, для фабричного, конечно. Свежий, в меру холодный, в меру газированный. Количество оборотов — ровно такое, как заявляет производитель. - Дерринджер продемонстрировал недоумение. - Или у Вас, сэр, так сильно поменялся вкус?

Лагер оставался столь же гадостной дрянью и со второй попытки, и, с предпринятой от отчаянья, третьей. Извлеченный домовым из холодильника портер (другого, кстати, производителя) на вкус от лагера не отличался совершенно. Ровно то же самое оказалось верным для двух видов вина (эльзасского рислинга и австралийского шираза), слабенького сухого перри и даже — эту бутылку я хранил исключительно для гостей — дорогой советской водки с красной этикеткой и нечитаемым названием, начинающимся на литеру S.

Пить пришлось воду.

Неприятности продолжились, примерно, в районе обеда: откуда-то взялась аллергия. Была она сначала непонятно на что, потом на все подряд, почти без разбору. К счастью, с нами, псоглавцами, такое иногда случается, и именно на ровном месте: нужные лекарства в доме нашлись.

Пока магическая микстура, подкрепленная, на всякий случай, химической таблеткой, воздействовала нужным образом, я извелся буквально весь. Сложно, знаете ли, не известись, когда чешется вся поверхность организма, и почесать получается не везде.

Благо, лекарства, все же, подействовали.

- Если позволите, я выскажу свои соображения, профессор Амлетссон, сэр! - домовой тактично дождался, пока я перестану изображать блохастую собаку, что чешется сразу во всех местах, и приму более или менее благообразную позу — плашмя на диване. - Стоит проверить, нет ли подобной реакции на напитки, не содержащие алкоголя, а также — на привычную Вам еду.

Соображения обратились в подозрения, действие, увы, превратило подозрения в факт.

Ни разу до того я не выбрасывал столько свежей, качественной и еще накануне вкусной, еды! Все существо мое восставало против такого святотатственного расточительства, но что было поделать?

В контейнер, установленный на заднем дворе и специально предназначенный для мусора, некоторое время спустя отправились курица и все, что было сделано из курицы, с курицей и на основе курицы. Та же незавидная участь постигла хлеб, от совсем черствого, до испеченного вчера днем. Туда же были выброшены рис (весь, кроме бурого — этот я погрыз прямо сухим, и обрадовался отсутствию гнилостного привкуса) и кукуруза, показавшаяся вонючей прямо сквозь закрытую жестяную банку.

В холодильнике, буфете и специальном отделении погреба из всей еды остались только рыба, бобы, картофель, упомянутый уже бурый рис и немного ягнятины, отдельно упакованной в фиолетовый вакуумный пакет: ее я пробовать не стал, выбросить же просто не поднялась лапа.

Принимать таблетки и микстуры пришлось еще дважды, поскольку другого адекватного мерила вкуса (не меня самого) не нашлось. И домовой, и соседский кот — тот самый, с кисточками и громким топотом — пробовали все предложенное, и не проявляли ровным счетом никакого негодования. Курьер службы доставки, черный, как уголь, магрибец, привезший мне заказанную месяц назад посылку, с удовольствием сжевал куриный сандвич, и только благодарил доброго господина, то есть меня, за угощение.

Продолжать эксперимент на оставшихся соседях и посторонних прохожих я не решился: и без того было понятно, что внезапная пищевая проблема — моя и исключительно моя личная.

- Возможно, Вам следует обратиться к лекарю, профессор Амлетссон, сэр! - резонно предположил домовой. - Ваше странное недомогание может оказаться куда опаснее, чем кажется на первый взгляд. К тому же, сэр, полный отказ от алкоголя может привести Вас в состояние уныния и снизить работоспособность!

Хорошо быть профессором. Вдвойне хорошо быть профессором королевского университета: Его Величество хоть и не платит большого жалования (впрочем, грех жаловаться, на жизнь хватает), но зато обеспечивает нас, людей государственной службы, приличным количеством социальных благ.

Такова, например, медицинская страховка: я, к счастью, почти полностью здоров, и нужна она мне не то, чтобы часто, но когда нужна… Согласитесь, глупо платить полсотни еврофунтов за полноценный прием врача, если тебе всего-то и нужен рецепт на покупку жаропонижающих таблеток!

Для того же, чтобы воспользоваться страховкой, нужен страховой полис. Для того, чтобы полисом воспользоваться, его, для начала, неплохо бы отыскать.

Рыться в ящиках стола, несгораемом шкафу и даже сейфе мне пришлось самостоятельно: даже если бы запрет на работу с хозяйскими документами не был оговорен в магическом контракте, домовые чисто технически неспособны воспринимать человеческую бюрократию нормально и всерьез. Вид любого документа с печатью, цифровой, магической или чернильной, вызывает у них искренний задорный смех и желание пуститься в пляс.

Совершенно неизвестно: то ли кто-то их так когда-то заклял, то ли это — имманентное свойство всякого домового духа… Мне это было неизвестно до того, да и вовсе неинтересно в тот самый момент: я был занят.

Бумажная копия полиса нашлась в винном шкафу: я успел искренне порадоваться тому, что самого вина внутри не было, и потому шкаф стоял выключенный и внутри совершенно сухой. Почему полис оказался именно там, кто затейливо свернул его трубочкой и кокетливо обвязал ниточкой... «Ладно», решил я тогда. «Пусть у мироздания будет для меня на один ответ больше».

Номер телефона контрактной клиники был написан прямо на обороте полиса, и, видимо для сомневающегося меня, дважды подчеркнут зеленым карандашом.

Трубку элофона, по дню субботнему, на той стороне сняли не сразу. «Регистратура,» - сообщил молодой, но усталый, женский голос.

- Здравствуйте, - я решил быть вежливым настолько, насколько это показалось возможным. - Я — клиент Вашей страховой компании, полис номер двести семь сто семь ноль один. Моя фамилия — Амлетссон. Мне нужен доктор, и чем скорее, тем лучше.

Ирландская медицина состоит из двух вещей: виски и чортова сострадания.
Уолтер Тейлор аб Галуэй

Королевская медицина — в иных, не осененных милостью короны местах она именуется государственной — это, натурально, выставка всех возможных человеческих рас.

Я даже знавал пару бандитов, называвших ближайшую контрактную клинику не иначе, как Цирк Уродов — правда, называвших уважительно и с некоторым даже придыханием. Самих их, при этом, тоже сложно было назвать чистокровными хуманами.

Первый из них испустил дух на столе хирурга, второй — где-то поблизости, до самого стола не доехав.

Ни уважительность, ни придыхание им обоим так и не помогли: то ли сработали неумолимые кармические законы, то ли просто так совпало. Впрочем, люди их образа жизни и отношения к окружающим редко задерживаются на этом свете и без помощи королевских докторов.

Как раз в такую, ближайшую из доступных, клинику, я и направил сейчас свой неспешный ход.

Куда идет профессор университета в случае, когда у него что-то болит, или, как у меня сейчас, чешется? Особенно, если Королевский Университет Вотерфорда — организация старинная, приличная, и, не побоюсь этого слова, богатая, и при ней обретается не просто клиника, а самый настоящий госпиталь?

Новое здание госпиталя (есть еще и старое, но там мне делать было нечего — хотя и очень хотелось посмотреть на красивый старинный замок) выстроено у основания, если смотреть по карте, полуострова. Полуостров этот образован рекой Килкенни (слева и сверху), Королевским Каналом (сверху и справа: первая переходит во второй близ оконечности Малого острова), снизу же от остального города его отделяет широкий Данморский проспект.

Ну как, новое здание. Названный так когда-то комплекс — настоящая мешанина корпусов, строений и совсем уже домиков, одинаково покрашенных в цвет песчаника и крытый дурацкими коричневыми крышами из жести. Когда идет дождь, а в Ирландии он, скорее, идет, чем нет, стены становятся грязно-бурыми, крыши — черными, и говорят, что большего уныния не найти на всем Зеленом Острове, даже если как следует поискать.

Еще новое здание госпиталя отличается огромным количеством парковочных площадок, расположенных вокруг: площадки эти славятся организацией столь хаотичной, что при полной загрузке — а это почти тысяча эсомобилей — что выезд, что заезд становятся если не подвигом, то деянием неоднозначным.

Кстати, пешком я пошел еще и поэтому: до назначенного времени приема оставалось слишком немного времени, чтобы тратить его на такое нервное занятие, как правильная парковка.

Не то, чтобы это мне сильно помогло: в прошлый раз я оказался в госпитале почти год назад, по поводу незначительному и не стоящему упоминания, и о новых порядках, конечно, до того не слышал.

Новые порядки выразились в том, что почти все тропинки, бывшие до того прохожими и удобно проложенными, какая-то бестолочь решила засадить плотным и колючим кустарником — видимо, для того, чтобы посетители организованно шли по размеченным дорожкам, а не ломились напрямик.

В один из таких кустов я чуть не влетел: подвела привычка читать на ходу газету. Вернее, как: влетел, зацепился, но из противодействия выкидышу безумных друидических практик вышел с честью, тела не расцарапав и одежды не порвав.

Куст, правда, не пострадал тоже: у нас получилась боевая ничья.

И вот то ли друид, вырастивший кусок колючей изгороди, обладает изощренным чувством прекрасного, то ли очевидную лысую рожу вырезал секатором местный садовник… В общем, куст оказался в форме рожи, рожа вытаращила на меня зеленые буркалы, рожа погано ухмылялась.

- Ну и что ты мне сделаешь, псина? - как бы сообщала мне гнусная ухмылка.

- Да будь ты проклята, сволочь зеленая! - сообщил я в ответ. Правда, уже голосом, но не то, чтобы всерьез.

Засосало под ложечкой — примерно так, как в юности, когда я пытался колдовать, и эфирных сил применял больше, чем положено и даже чем имелось.

Зеленая сволочь вдруг побелела, зазвенела и рассыпалась на тысячу осколков. Получившаяся горка мелко колотого льда выглядела внушительно, но ее уже можно было перешагнуть — я так и поступил, порадовавшись по пути, что от всех очевидных мест установки визиокристаллов меня надежно прикрывает большой туристический эсобус, удачно случившийся на парковке.

И вот я, из всех сил стараясь не думать на предмет того, «а что это, собственно, было», уже со всех задних лап несся в сторону главного здания университетского госпиталя. Для начала следовало посетить регистратуру.

Регистратура — хотя бы в этом не случилось сюрприза — оказалась ровно на том же месте, на котором я ее оставил год назад: прямо напротив широких стеклянных дверей, через каковые двери посетителям положено было попадать в главное здание госпиталя.

Не изменилось не только расположение, но и форма, и, скорее всего, содержание.

Все та же слегка облезлая стойка, оставшиеся еще с недавних времен зубастой чумы целлулоидные экраны (половина из которых присутствовала частично, вторую же настоятельно требовалось вымыть), и даже уставшая пожилая русалка за стойкой, если не та же самая, то очень похожая на ту, предыдущую. Не было только очереди страждущих, хотя мне казалось, что в выходной день подобных мне должно было быть с избытком.

- Здравствуйте! - я подошел вплотную к стойке и, стараясь не улыбаться, поприветствовал русалку: заметив, кстати, тонкий ободок блокиратора на шее.

- Добрый день! - вымучено улыбнулась регистратор, и продолжила унылым сонным голосом. - Назовите себя и цель визита в университетский госпиталь Вотерфорда.

Я представился. Потом подумал, и представился полным именем. Подумал снова, и назвал номер полиса — подглядывая в бумажную копию, конечно.

Регистратор кивнула, отвернулась от стойки и принялась шуршать карточками, занимающими обширных габаритов деревянный ящик, установленный поверх столь же широкого стола. Видимо, постоянные рассказы офиса мэра о повсеместной цифровизации к этой клинике отношения, покамест, не имели.

- Профессор, - голос русалки неожиданно потеплел. - Я нашла Вашу карточку. Вы ведь у нас уже лечились, почти год назад, в связи с…

- Неважно, - я поспешил прервать монолог регистратора: к стойке подошли еще два посетителя, и в одном, точнее, одной из них, я узнал свою недавнюю студентку, ныне же — ассистента одной из кафедр. - Лечился и лечился.

И повод, и причину обращения стоило оставить неназванными ввиду незначительности… Кроме того, мне страшно не хотелось, чтобы в университете узнали о том, что профессор Лодур Амлетссон не просто алкоголик, а даже пробовал от своего алкоголизма лечиться.

- Хорошо, - русалка понимающе скосила взор на новых посетителей, и компрометировать меня не стала. - Вам, профессор, уже назначено, врач-иммунолог, доктор медицины Ричард Грейс, примет Вас в течение часа. До того, - она протянула мне пахнущий краской лист, только что вылезший из щели печатника, - Ваше направление на анализы.

Это было что-то новенькое, и не сказать, что неприятное.

И в прошлый раз, и до того, анализы назначал и отправлял на их сдачу уже доктор, и мне еще тогда казалось глупым такое положение дел: вместо одного приема получалось два, а доктору все равно сложно понять, что происходит с пациентом, не имея на руках хоть каких-нибудь данных!

Видимо, очередной эксперимент по оптимизации здравоохранения и условно-бесплатной страховой медицины принес пациентам не только новые сложности, но и что-то полезное.

Сдача анализов заняла несколько минут.

Сначала у меня взяли кровь.

- Будет неприятно, - сообщила медицинская гоблинша, принявшая меня среди белого кафеля и хромированной стали процедурного кабинета.

- Когда уже будет? - браво осведомился я, едва удержавшись от позорного обморока, чуть не настигшего меня при виде темной венозной крови, устремившейся в вакуумную ампулу, или как она там правильно называется.

- Повязку можно будет снять через три минуты. Результаты анализа сразу направлю доктору, - медсестра проигнорировала мою общительность и натурально выставила одного мохнатого профессора в коридор, противно потребовав следующего пациента.

На двери следующего кабинета красовалась табличка, сообщающая всем желающим о том, что внутри проводится магически-рекулятивное топографирование. Название было интересным, мне ни о чем не говорило, процедура же оказалась до крайности простой: еще одна одинаковая медсестра, на этот раз — карла, провела вдоль меня, лежащего на кушетке, вычурного вида жезлом.

Потом я сидел в приемной доктора. Сидел недолго: мягкое кресло даже не успело принять окончательно форму моего седалища.

Доктор медицины Ричард Грейс, чистокровный огр, и, по совместительству, тот самый специалист, правильное название которого я снова забыл, осмотрел меня всего со сложной смесью жалости, недоумения и интереса во взоре.

Меня это расстроило и даже немного напугало. Я — человек смелый, но когда дяденька, что ростом выше тебя в полтора раза, массой же превосходит раза, наверное, в три, смотрит на тебя подобным образом, начинаешь опасаться — не носит ли проявленный интерес гастрономического характера?

Чтобы немного отвлечься от неприятных ассоциаций, я принялся рассматривать кабинет врача. Не рассмотрел ничего особенного: комната стандартная, типовая, в меру светлая, пахнет то ли карболкой, то ли еще чем-то таким же, пугающим и знакомым еще с раннего детства. Кабинет и кабинет, обычная контрактная клиника, пусть и называется красиво и претенциозно.

- У Вас, профессор, очень хороший организм. Сильный, здоровый, что в Вашем возрасте и с Вашей любовью к выпивке, странная редкость. - Огр немного отодвинулся (вместе с креслом) назад, отчего перестал опасно надо мной нависать, и общение сразу пошло динамичнее и позитивнее. - Нет вообще никаких проблем ни с внутренними органами, ни с чем-то еще, включая кожу. Вот, и результаты анализов…

Огр повел рукой с зажатым в ней жезлом. Волшебная палочка в огромной ручище доктора показалась крайне неубедительной, напомнила, больше, кривоватую зубочистку, но сработала исправно. Над диагностическим столиком, стоящим по правую от меня руку, появилась большая и непрозрачная маголограмма, и в заглавной светографии я немедленно признал себя самого.

- Доктор, о том, что я здоровый, как собака, и на мне все, как на собаке, заживает, я знаю. - Я не то, чтобы огрызнулся, но очень хотелось перейти к сути дела. - Мне об этом, не поверите, регулярно говорят, все подряд и именно в таких выражениях. Кроме того, в конце вашего высказывания мне явственно послышалось слово «но»…

Теперь человек колоссальных габаритов рассматривал меня несколько иначе: в нем будто бы пробудился интерес не только гастрономический, но и энтомологический: вот, мол, как эта мелочь забавно трепыхается! Возражать он, при этом, не стал.

- Давайте сразу перейдем к тому, что идет после этого неприятного слова! - немедленно осмелел я.

Огр вздохнул, переложил с места на место жезл, зачем-то взял в руки совершенно чистый лист бумаги, вздохнул еще раз, посмотрел на меня с очередным, наполовину непонятным мне значением: положительно, этот джентльмен оказался настоящим мастером выразительных взглядов!

- У вас, господин профессор, наведенная магическая аллергия третьего порядка, сложная и структурная, - специалист развел руками. - То, что Вы перестали нормально воспринимать самые любимые напитки и продукты питания, прямо следует именно из этого неприятного обстоятельства. - Доктор нажал невидимую для меня клавишу, и изображение на маголограмме сменилось. Теперь всю поверхность морока занимали не светография и таблица с цифрами, а схематичное, но понятное, изображение хвостатого организма, очень похожего на мой. Поверх организма немедленно легла сетка, немного напоминающая криво нарисованный студенческий атлас эфирных лей-линий.

- Вот, смотрите, - доктор Грейс ткнул толстым пальцем куда-то в схему. - Здесь и здесь черно-красные образования, видите? - я, конечно, видел, и потому кивнул: пока все было более или менее наглядно. - Эти узлы формируют нечто вроде атопического дерматита на коже, а он свойственен, в основном, маленьким детям хомо сапиенс сапиенс. Вам такой диагноз нельзя поставить что в силу того, что Вы — очевидный сапиенс канис, что из-за Вашего, давно не детского, возраста.

- Далее, вот тут, - палец переместился в район того места, где я предположил наличие головного мозга, - кто-то прикрепил малую печать Пирке. Она отвечает за не-IgE-опосредованную чувствительность к аллергенам, которыми для вас сейчас являются почти все привычные Вам продукты питания. Следовательно, аллергия у Вас ложная. Кроме того…

Знаете, я давно заметил одну закономерность: чем меньше ты понимаешь в сути вопроса, в которой отлично разбирается твой визави, тем больше он, твой собеседник, пытается придать весомости своим речам. Делается это так: в целом понятная, культурная и грамотная, речь, пересыпается таким количеством специальных терминов, что из всего монолога понятными становятся только предлоги, союзы и междометия!

Признаться, я и сам так все время поступаю. Чем старше я становлюсь, тем больше мне нравится вот так, по-доброму, эпатировать людей: в самом деле, вольно же им быть настолько тупыми невеждами! Иногда даже возникает мысль, которую я от себя гоню: может, я и физику-то превзошел именно ради того, чтобы подобным образом самоутверждаться... С полным, кстати, на то основанием!

- Доктор! - решительно прервал я увлекшегося эскулапа, - я, конечно, профессор и доктор философии в области физики, но не врач, и даже не биолог! Моя специальность — гляциология, и о каком-нибудь реликтовом пагосе я бы с Вами подискутировал с огромным удовольствием, но сейчас половина того, о чем Вы говорите, мне непонятна полностью, а вторая половина — понятна интуитивно, и необязательно верно! Просто скажите, откуда оно взялось, как это лечить и когда оно пройдет само!

- Лечить это не надо никак, - мой визави вздохнул. - Такое состояние, к счастью, долго не длится, и относительно быстро проходит — месяца два, ну, много, три. Что-то сделать, наверное, можно, но все лечение в таком случае экспериментальное, результат не гарантирован. Однако… - доктор посмотрел на меня с некоторым сомнением. - Вы же контрактный пациент? - зачем-то уточнил он, игнорируя карточку, лежащую на столе. Мне с моего стула прекрасно была видна эфирная метка королевского страхового контракта, украшающая обложку неаккуратно собранной брошюрки.

Я решил не вдаваться в подробности — мало ли, у кого какое чудачество — и просто кивнул.

- Значит, - кивнул в ответ врач, - адрес вашей эфирной почты есть в регистратуре. Я подберу и пришлю Вам диету — благо, точно известно, что сейчас Вам есть можно, а от чего стоит воздержаться, и не надо будет пробовать все подряд.

- Может, есть другие методы, необязательно популярные, возможно, дорогостоящие? - решил уточнить я. Сидеть на жесткой диете, а я, почему-то, был уверен в том, что диета эта — жесткая, мне не понравилось, пусть с начала ее и прошло меньше трех часов. Продолжать эту занимательную практику желания не было: жрать хотелось уже совершенно зверски.

- Есть один метод, конечно, старинный, проверенный и крайне экстремальный, - доктор Грейс вдруг улыбнулся, как-то очень человечно и по-доброму, и тут же уточнил: - Правда, насколько мне известно, по законам Королевства за применение этого метода положено пять лет каторги.

- Дайте догадаюсь, - перебил я собеседника. - Отыскать и убить колдуна, наложившего печать?

Я никогда не был студентом: матушка родила меня вовсе неспособным к наукам.

Гальфрид Бетан

Итак, это оказалась не аллергия, или она, но не совсем.

Более того, заклятие на меня наложили такой силы, что, имейся в виду смертельное заболевание, моя мученическая кончина стала бы вопросом пары часов.

Рацион дозволенный съежился образом отвратительным. Теперь мне стало нельзя есть любое зерно и все, что из зерна делают, любую птицу, белый сахар и все, что его содержит…

Радовало то, что не запретили баранину и говядину, а еще рыбу — причем она, рыба, теперь в пищу прямо рекомендовалась.

Неприятие алкоголя и интересные вкусовые ощущения, каковые в беговую собачью диету, разумеется, не входят, злой проклинатель добавил, видимо, уже от себя.

Лет десять назад такие сложные пищевые требования меня бы, натурально, подкосили — в плане даже не качества жизни, а вполне себе ее уровня.

Ревущие двадцатые в старушке-Европе ознаменовались жутким кризисом перепроизводства и массовым сдуванием финансовых пузырей, причем что кризис, что сдувание происходили за океаном, а цены на продукты росли, почему-то, у нас, на островах и на материке. Исключить дешевую курицу и питаться дорогой рыбой — такой рацион я бы попросту не потянул.

Поэтому — хорошо, что кризисы давно закончились, а еще — что у меня довольно высокое жалованье. Я бы даже сказал, неприлично высокое.

Как уже неоднократно сообщалось, должность я занимаю почетную и хлебную (буквально несколько часов, как, скорее, рыбную). Я — настоящий профессор, преподаю в Королевском Университете Ватерфорда, и делаю это хорошо. Профессор я, кстати, не только в смысле «тот, кто читает лекции»: я доктор философии в области физики и я заведую кафедрой.

Наступил, кстати, понедельник.

Странное дело: неделя, отчего-то, начинается с воскресенья, первый рабочий день же — всегда понедельник. Понять это настолько же невозможно, как и безумную имперскую систему мер: и то, и другое можно только выучить наизусть.

Работа профессора заключается, в том числе, в обучении студентов: вдруг из кого-то из них получится не очередной менеджер по продажам, зачем-то потративший четыре года на университетский бакалавриат, а хороший специалист, полезный не только в смысле готовности брать кредиты и покупать товары.

Сегодня не было лекций и семинаров, но были дипломники: двое юношей с горящими глазами, а также — я и близко не обольщался на счет преподаваемой специальности — причина горения глаз, томления душ и тремора конечностей, то есть, увлеченная физикой симпатичная девушка.

Работать собрались на кафедре, работая же, я пью чай.

Так делаю не только я: несмотря на то, что чаепитие — очевидная сассеннахская традиция, и в Ирландии ее поддерживать не полагается, чай для наших целей — самый удобный напиток. Он недорого стоит и его можно много выпить, не задумываясь об артериальном давлении, качестве обжарки и помола, количестве сахара и молока и многих других особенностях, сопровождающих, например, кофе.

Для целей чаепития у меня на кафедре, конечно, имеется специальная чашка, широкая и неглубокая. Формой она напоминает миску, размерами же — скорее, небольшой таз.

Кстати, я знаю немецкий язык: по-немецки «чашка» будет «ди Тассе». Слово напоминает советское, случайно выученное, «tasique», и это как раз тот случай, когда созвучие означает еще и схожее значение.

Тазик занял свое место на моем столе — похожем на низенькую кафедру, специально установленном в рабочем зале, среди бумажных стен наглядных пособий и прошлогодних дипломных работ. Я, соответственно, уселся на свой любимый, нарочно заклятый хулиганским заклятием от чужих афедронов, табурет, и приготовился слушать — заодно и обжигающе-горячий чай должен был остыть до температуры, приемлемой для лакания. В том, что чай мне пить, по-прежнему, можно и вкусно, я удостовериться уже успел.

Студенты стояли напротив скопом, смотрели на меня внимательно и мялись нерешительно.

Я невольно вспомнил себя в их, или почти их, возрасте: год одна тысяча девятьсот девяносто восьмой, лето, приемная кампания университета Рейкъявика: тоже, кстати, три года как Королевского.

В зале, занятом приемной комиссией, народу в тот день было не много, а очень много: в университете Рейкъявика в тот год был чудовищный конкурс, почти тридцать человек на одно место на каждом факультете из популярных.

Это достигла нужного возраста та самая поросль, что была засеяна и взошла одновременно со мной: детям одна тысяча девятьсот восемьдесят первого массово исполнялось семнадцать, они заканчивали школу и норовили продолжить учебу.

Университет, конечно, престижнее и перспективнее в смысле профессии, но такое образование очень дорого стоит, и даже не самые бедные родители старались пристроить отпрыска на королевский счет: получалось не у всех.

Мне повезло: отец мой, Амлет Ульрикссон, и думать не думал о том, чтобы интересоваться мнением старшего сына по поводу того, чем оному сыну зарабатывать на хлеб. Он, со свойственной северным хуторянам практичностью, просто ткнул указательным когтем в специальность, на которую было меньше всего желающих, и не прогадал: проходного балла хватило с запасом, а ближайшие конкуренты неожиданно отстали от абитуриента Амлетссона почти на тридцать пунктов из возможных ста.

Через пять лет (я, как раз, успел закончить вторую ступень, и получить магистерскую шапочку), в том же помещении приемной комиссии будущих гляциологов не оказалось вовсе: Его Величество решил, что специалистов по льду и холоду выпустили достаточно, и в дальнейшем финансировании специальности отказал. Оставшиеся студенты, конечно, доучились, но почти все — с переводом на смежные кафедры факультета физической магии.

Соответственно, я стал специалистом не просто дипломированным, но и страшно редким, а значит — востребованным, что, впрочем, проявилось не сразу.

Много позже отцово решение, моя отличная учеба и редкость специальности привели к переезду в края недалекие, но значительно более теплые: Исландия и Ирландия — почти соседи, но во второй, в отличие от первой, совсем не бывает снега и температура зимой редко опускается ниже десяти градусов по Цельсию.

Меня же не занесло, но пригласили преподавать, в университет самого южного из крупных городов Эрина, чем я и занимался по сию пору, медленно спиваясь и активно выступая в кабацких драках по пятницам.

…- таким образом, результат работы можно сразу же предложить властям Исландии, Канады или Советской России. - Барышня, тем временем, заканчивала вступительную речь. Основную ее часть я, задумавшись о прошлом, пропустил — не забывая умело кивать в нужных местах.

- Давайте разберем последний тезис детальнее, - надо было сделать вид, что мне не все равно, и я действительно верю в то, что выпускница собирается работать по специальности. - Почему Вы назвали эти три страны? Положим, Канадский Нунавут — да, Krajnii Sever — я специально произнес название территории по-советски, чтобы было понятно, о каком именно севере идет речь — тоже да, обе территории — зоны сплошной вечной мерзлоты. В Исландии таковой нет, или почти нет, экономическая целесообразность применения методики вызывает сомнения.

- Профессор, но Исландия выбрана потому, что она тут, близко! Если Университет примет решение, натурные эксперименты на ледниках обойдутся намного дешевле, чем в Северной Америке! - еще девушка, конечно, имела в виду, но не сказала «а еще потому, что Вы, профессор Амлетссон, исландец, и Вам будет приятно упоминание Вашей Родины в моей дипломной работе».

Профессору Амлетссону, кстати, было почти все равно. Родина там или нет, а менять, пусть и ненадолго, благословленный Зеленый Эрин обратно на страну Льда-И-Пламени не хотелось категорически, отработка же натурных испытаний запросто могла закончиться долгой командировкой одного хвостатого профессора по месту его, профессора, происхождения.

- Давайте поступим так, - я специально состроил самую умильную из доступных мне морд: мои гуманоидные друзья говорят про такую «так и хочется погладить». - Будем скромнее. Убирайте из работы любые упоминания Исландии, север же СССР, наоборот, обозначьте ярче. Начать научную карьеру с совместной работы с учеными из-за той стороны Рассвета, в Вашем случае, будет очень даже уместно и полезно для дальнейших связей. В общем, поменяйте формулировки, тут удалите, здесь добавьте, и попробуем предзащиту, например — я демонстративно повернулся к огромному календарю, занимающему половину южной стены — в четверг, сразу после обеда. Да, в пятнадцать часов.

Можно было и обрадоваться тому, что так легко удалось пусть не спровадить, но перенести излишне активную барышню на другой день, но дипломников оставалось еще вдвое больше, чем прошло.

Я дождался, пока за девушкой закроется дверь, и сделал морду суровую и серьезную, даже немного оскалился, показав краешки клыков.

Студенты, так и не привыкшие к моим эскападам за почти четыре года бакалавриата, одинаково сбледнули с лица.

- Кто следующий? - уточнил я сквозь клыки.

Однако, следующим оказался не студент.

- Шалом, уважаемый профессор! - сей господин имел привычку врываться на кафедру как к себе домой, невзирая на время суток, наличие студентов и даже проведение занятий. Был он огромного росту, столь же колоссального жизнелюбия, немного тучен и чудовищно грассировал: последнее, впрочем, частично объяснялось маленькой гоблинской шапочкой, неизвестными силами удерживаемой на почти налысо стриженной макушке. Имя его, что первое, что последнее, не выговаривалось нормальным человеком в принципе, и мы, сотрудники университета, звали его, для краткости, Эдвином или даже просто Эдом, а он и не возражал.

Чем Эд занимался в Университете, не мог внятно объяснить никто, включая многоуважаемого господина ректора, но, однако, эфирная сигнатура его личности позволяла проходить в любые, даже самые запертые, помещения, включая даже кафедру художественной трансмутации металлов, куда посторонних не пускали совсем. Зачем Эдвин явился уже на мою кафедру, тоже было не совсем ясно, но я, на всякий случай, гостю обрадовался.

- Здравствуйте, ребе! - никаким раввином Эдвин, конечно, не был, но когда-то учился в самой настоящей ешиве, а еще ему было приятно, когда друзья называли его именно так, с намеком. - Вы будете смеяться, но у меня к Вам есть дело!

Эдвин остановился, будто налетев с разбегу на стену, каменную или стальную, но полностью прозрачную. Дело, как правило, было у него и ко всем, но никак не у каждого и к нему, и постоянно-внезапный гость кафедры сразу был озадачен, удивлен и обрадован.

- Вы делаете мне интересно! - гоблинскую манеру речи, точнее, анекдотичное представление о таковой, гость имитировал очень похоже, что было интересно и самую чуточку смешно. - Скажите, что я буду иметь с Вашего до меня дела, и мы сможем договориться!

- Ребе, - я замялся. Рассказывать о своей проблеме, постепенно перерастающей в беду, в присутствии персонала и студентов кафедры не хотелось. - Может быть, выйдем пообедать? Здесь, прямо через дорогу, есть кошерный ресторанчик!

По дороге остановились между выходом из главного здания Университета и единственной на весь Ватерфорд трамвайной линией. Линия эта начиналась нигде, вела в никуда и пользовалась популярностью исключительно у туристов: представить себе местного жителя, готового отдать целый еврофунт за то, чтобы прокатиться по современной, а потому неинтересной, части города то ли три, то ли четыре остановки, было решительно невозможно.

Достали трубки. Эдвин — свою, и не трубку вовсе, а выполненный в классической форме новомодный испаритель, я — чуть скошенный дублин, со специально расширенным под мою пасть мундштуком, заправленный сейчас душистой виргинией, или чем-то, до крайности похожим на этот замечательный табак.

Курили молча, каждый думал о чем-то своем: я пересобирал внутри ментальной сферы историю кулинарного проклятия, Эдвин провожал восхищенным взглядом каждую из юных и прекрасных студенток — кроме, конечно, киноидов и фелиноидов.

Пока курили, мимо трижды проехал трамвай: один раз от Пруда Седьмого Джона в сторону Спэрроухок и дважды — наоборот. Трамвай дребезжал по рельсам и звенел звонком: не потому, что так было надо, а для создания надлежащей атмосферы.

Наконец, табак в моем дублине выгорел весь, я выбил трубку об каблук и убрал в кисет. Эдвин свое недоразумение просто выключил и небрежно засунул в карман.

- Ну что, идем? - уточнил он. - Жрать уже хочется зверски, да и вопрос твой… Что-то серьезное, да?

Пошли вдоль трамвайных путей. Искомый кошерный ресторанчик располагался не прямо напротив: до него требовалось немного пройти в сторону пруда и повернуть налево: технически, он был действительно через дорогу, но не через трамвайную.

Когда было надо, Эдвин умел вести себя нормально, не изображая пародию на что-то среднее между гоблинским финансистом и средиземноморским евреем. Сейчас было надо, и он сидел напротив меня и внимательно слушал, вставляя иногда наводящие вопросы.

…- и ладно рыба. Рыбу я люблю, да и на Благословенном Эрине она стоит смешных европенсов. Ладно, отказаться от хлеба, в конце концов, мне его и не стоит есть в слишком больших количествах, а то я перестану пролезать в дверь. Даже алкоголь — не так страшно. Какое-то время можно потерпеть, это ведь не родовое проклятие, оно не навсегда. - я перевел дух. - Самое неприятное в том, что, по мнению доктора, заклятие накладывал очень серьезный мастер, и я…

Эдвину, видимо, надоело слушать, и он решил меня перебить.

- И ты, профессор Амлетссон, опасаешься, что кроме отвращения к продуктам и аллергии на них же, этот мастер мог наградить тебя чем-то еще?

- Именно так, дорогой друг, именно так. И ты ведь знаешь о моих отношениях с…

- Без имен. Скажем так, с девушкой, что младше тебя ровно вдвое. Боишься, что это может быть заразно? - друг смотрел на меня серьезно и даже немного хищно, и я внезапно вспомнил, что чаще всего по своим странным делам он бывает у шефа университетской безопасности, бывшего Королевского прокурора, мистера Лефт-Шевви. Вспомнил — и предпочел сразу же забыть.

- Опасаюсь. - я понурился еще сильнее, видом своим приобретя сходство с преданным псом, неизвестно за что избитым обожаемым хозяином.

- Буква О: ответственность! - отметил Эдвин. - Доктор твой почти прав: если устранить автора проклятия физически, эффект развеется в два-три дня, но тут есть и другая сторона медали. Я немного привык к тому, что у меня есть друг по фамилии Амлетссон, и отправлять в течение пяти лет передачи на каторгу — такой убыток, такой убыток! В общем, имей терпения немного подождать. Студенты, — друг предвосхитил мой порыв, — подождут тоже, кто из вас, в конце концов, профессор?

Сначала мой друг долго рылся в записной книжке, встроенной в элофон: односторонней прозрачности маголограмма сначала была небольшой, размером с сигаретную пачку, потом увеличилась вдвое, потом еще раз, оказавшись, в итоге, размером с небольшое объявление: в два или три листа печатной бумаги шириной. Что там, внутри морока, делает мой друг, я не знал, но догадывался: листает и делает отметки.

Потом элофон пропал в одном из карманов необъятных размеров пиджака, и Эдвин вынул из воздуха жезл последней модели, выглядящий как старинная волшебная палочка: в нынешнем году в моду вернулся стиль ретро.

Стало очень тихо и немного темно.

- Здесь не очень интересуются делами посетителей, - извиняющимся тоном пояснил мой друг. - Не очень, но меры, на всякий случай, стоит принять. Шалом! - последнее слово было направлено уже в приемную щель элофона, моментально оказавшегося в руке и прижатого говорильником к уху.

- У меня об тебя есть одно небольшое дело с большими последствиями! - сообщил мой собеседник неизвестному абоненту, - помнишь моего друга, того, который немножечко профессор? Так вот…

Тревожность и прочие милые неврозы внезапно меня отпустили, полностью или почти: Эдвин включил режим пародийного гоблинского еврея. Это, кроме прочего, означало, что решение проблемы мой друг уже нашел, потом нашел еще раз, как следует обдумал и признал годным.

Оставалось немного подождать: я так и поступил.

- Ладно, хватит бытового антисемитизма!
Вот представьте: идут по пустыне два негра. Абрам и Сара.
Советский анекдот

Представьте себе, что выходной день случился прямо посередине рабочей недели, скажем, в среду или четверг. Представили? Здорово, правда? Теперь представьте, что Вы — начальник отдела, и Вам надо как-то не дать поломать сложный рабочий процесс, не переплатив, при этом, сверхурочных: в бюджете отдела лишних денег нет, заставлять же людей работать в выходной день без дополнительной оплаты — верный способ заполучить неприятности с трудовой инспекцией или профсоюзными боссами.

Еще Вы можете быть собственником большой организации, в которой все проблемы, связанные с неурочным выходным днем, уже упомянутые и производные, возникают в масштабе куда большем и неприятном. Денег на решение требуется больше, а они, как известно, не бывают лишними, дальним лесом идет настроенная логистика, работа нескольких офисов, охраны предприятий, технического персонала…

Представьте, что таких дней в году больше одного. Не только, скажем, шестое декабря, но еще восьмое марта, первое мая, и, на закуску, дней десять после рождества. Представили? Осознали?

У дальних соседей по европейскому цирку, уверенно подмявших под себя три четверти Евразии, все работает еще интереснее. Неделя у них начинается в понедельник, первый рабочий день — он же, и дальше начинаются совершеннейшие чудеса, не в смысле эфирной магии, а в части полного отсутствия логики.

Понедельник у них совпадает с субботой, причем не целиком, а только в субботу начинается. Рождество, которое они, как атеисты, не празднуют, все же наступает — двумя неделями позже, чем положено в Европе, где еще остались добрые католики и протестанты, немного заблудившиеся, но свои,.

Именно у них в самой середине недели может случиться нерабочий день, и даже если такой внезапный выходной придется на субботу или воскресенье… Дальше и с этого места следует совсем уже ненаучная фантастика, и всерьез обсуждать подобное не имеет никакого смысла.

В общем, хорошо, что такие лишние выходные бывают только в странах, выбравших странный и противоестественный, так называемый «социальный», путь развития. Не у нас в Атлантике.

Лично мне и прямо сейчас такой выходной и не потребовался бы, потому, что начались летние каникулы, и меня, как профессора, они настигли с той же неизбежностью, что и всех моих студентов.

Требовалась еще некоторая административная работа, но ее я, как и всегда, спихнул на заместителя.

Его семья, состоящая из него самого, белой масти жены и семи разновозрастных бесхвостых щенков, во-первых, полностью выгребала все невеликое жалование экстраординарного профессора, и, во-вторых, постоянно требовала от отца повышенного внимания.

Заместителю не мешали сверхурочные и дополнительные часы работы, и я ему эти часы предоставлял: немного повышалось жалованье и появлялся совершенно законный повод проводить на службе больше времени, чем дома.

Звонка Эдвина я ждал всю первую неделю каникул. Питался рыбой, картофелем и кефиром, хотя страшно хотелось запить элем добрый сандвич с курицей. Проигнорировал пятничную пьянку в «Поросенке», огорчив всегдашних собутыльников и порадовав вынужденной трезвостью домового духа. Сводил Рыжую-и-Смешливую в кафе, в котором подают исключительно тортики и мороженое и не наливают ничего, кроме чая, кофе и шоколада. Записался, от нечего делать, в клуб анонимных алкоголиков — правда, на само занятие не пошел.

Неделя выдалась вполне ничего себе, и даже пару раз возникала малодушная мысль о том, что пусть так само и идет, вроде неплохо получается.

Эдвин позвонил.

- Шалом, дружище! - заявил говорильник элофона голосом моего неугомонного друга. - Ты ждешь от меня новостей, и таки у меня их немножечко есть!

Я насторожился. Возникла даже мысль о том, что Эд прямо сейчас говорит под контрольным воздействием: некоторые вещи обсуждать по открытой линии не стоило совершенно точно.

- Наша проблема имеет больше одного метода разрешения, но это мы с тобой обсудим лично, - собеседник сразу же развеял возникшие было сомнения. - Там же, где в прошлый раз, помнишь? Столик я уже заказал, на через час. Успеешь?

Я успевал, ну и успел.

Друг мой сегодня был одет легко и легкомысленно: вместо привычного черного костюма о пиджаке, застегивающемся на неправильную сторону, его наряд составляли белые парусиновые шорты и такая же, белая и парусиновая, рубашка. Традиционную шапочку, черную и плотную, заменила ее более легкая версия — темно-зеленая, вязаная и украшенная тремя гоблинскими рунами.

- Нравится кипа? - спросил он вместо приветствия. - Сегодня пришла посылка, ребята из Цахал подарили. Теперь буду носить.

Странные связи Эдвина с еврейским государством (которое половина атлантов называла, по привычке, гоблинским, хотя собственно гоблинов среди евреев меньше десятой части, евреи — это вообще не про кровь, а про религию) давно стали притчей во языцех.

Сам Эдвин не носил в себе ни капли крови зеленокожего народца, с огромным удовольствием отмечал все известные религиозные праздники, от христианского Рождества и мусульманского Курбан-Байрама до марксистского Дня Весны и Труда, но, время от времени, вспоминал о корнях своей матушки. Матушка была, во-первых, галахическая еврейка, и, во-вторых, наглухо светский человек, полностью отрицающий любую связь свою с коленами Народа.

«Мы должны исправлять ошибки предков, а не усугублять их» — цитировал, кажется, детского писателя Эдвин. «Мама отрицает, что она полностью да, но почему я должен делать то же самое, если я совсем немного не она?»

В общем, подарку боевых еврейских военных, с переменным успехом гоняющих по палестинским пескам родственный, но родства не признающий, арабский народ, следовало немедленно обрадоваться и зримо позавидовать: любая другая реакция обязательно вызвала бы жгучую обиду.

- Ух ты, крутая штука! - я сделал вид, что мне очень интересно. Впрочем, на этом ритуальная часть общения завершилась, и Эдвин сделал то, ради чего мы и встретились: поставил поглощающий купол и перешел к делу.

- Значит, так, друг мой мохнатый. Ребята очень постарались и нашли того босяка, который тебе сделал нехорошо и даже ой, и это первая плохая новость: он таки не босяк! - Эдвин активировал маголограмму и одним плавным движением развернул морок ко мне лицом. Лицо, показанное в мороке оказалось так себе, несимпатичное, хотя и очень ухоженное. Ниже лица был хорошо заметен докторский халат и висящий на шее фонендоскоп. Я немедленно узнал давешнего собеседника и почти собутыльника: даже показалось, что в воздухе пахнет кисленьким девчачьим элем.

- Вижу, персона знакомая, так? - вопросил очевидное мой собеседник.

- Видел его один раз. Тогда, в пабе, ну, ты понял. - Название паба, в силу обострившейся религиозности друга, я упоминать не стал: верующим евреям неприятно упоминание свиньи, которую они считают нечистым животным, а поросенок — вполне свинья,

- Так вот, это Конор Мэлоун, доктор медицины, глава ассоциации врачей Северной Европы. Заодно он заместитель министра здравоохранения в Северном Евросоюзе, специалист крутейший, но персона исключительно скандальная и публичная. - Эдвин взмахнул жезлом. Фотография, проявленная мороком, поменялась, и лучше бы она этого не делала: на следующей картинке тот же доктор оказался почти без одежды, весь в цветастых перьях и выглядел, как экзотической породы петух. - И да, он содомит.

- Убивать его не стоит, - я не то, чтобы всерьез собирался решать проблему наиболее радикальным способом, но некоторые мысли вокруг ментальной сферы витали. - Это твоя вторая плохая новость?

- Да, это она, - согласился Эдвин. Ни убивать, ни как-то еще воздействовать силовыми методами. Жалко, что у него не было прадедушки-нациста, или можно было бы попросить о дружеской услуге ребят из Меча Гедеона… Впрочем, тебе это не нужно. - Мой друг одним хлопком свернул морок. - На этом все — две! — плохие новости закончились, и начались, как мне кажется, исключительно хорошие.

Я весь обратился во внимание.

- Хорошая новость состоит в том, что этот твой Мэлоун, конечно, содомит, но не до такой степени, чтобы накладывать заклятие с условием на неснимаемость. Снять — можно, Королевский Госпиталь в Дублине вполне должен справиться.

- Это, по-твоему, хорошая новость? - шерсть на загривке приподнялась сама собой. - Ты забыл сразу о двух обстоятельствах! Во-первых, я все еще чертов иммигрант, вид на жительство — не подданство Королевства, страховка у меня, скажем так, не лучшая из возможных. Во-вторых, я примерно знаю, сколько стоят процедуры высшей медицинской магии, если их не покрывает страховка, и полумиллиона еврофунтов у меня попросту нет!

Вообще, Эдвин — парень эмоциональный. Эмоции его легко читаются, видимая их часть настроению соответствует полностью, и я ждал, что он, как минимум, устыдится. Не дождался: мой друг сиял, как недавно отчеканенный, насквозь сувенирный, но золотой, соверен (один такой у меня, как раз, имеется: был куплен с нетрезвых глаз в местном отделении банка).

- Если ты имеешь мыслей об то, что твой друг поц и босяк, то ты имеешь их зря! Все рассчитано, все очень вовремя, даже твой отпуск, который, на самом деле, каникулы! - Эдвин снова развернул голограмму. - Вот, читай!

Я вгляделся в морок. Сейчас он демонстрировал страницу советского информатория, переведенную на новобрит простеньким демоном-переводчиком: читать было сложно, но можно.

- Официальный раздел министерства здравоохранения СССР… Так, понятно, перечень льгот, основание получения иностранными гражданами… - я оскалил зубы. - Эдвин, ты сошел с ума? Решать проблему рыбной диеты поездкой на ту сторону Рассвета? Нет, дружище, давай просто закроем тему, это не та беда, чтобы…

- Зубы спрячь. - Эдвин навис над столом, и, заодно, надо мной. Веселое и жизнерадостное выражение лица его сменилось на что-то, до ужаса напоминающее своей непреклонностью гранитную скалу: не знай я, что мой друг — однозначный и стопроцентный хуман (мы, псоглавцы, такие вещи обязательно чуем), наличие в его жилах тролльей крови показалось бы мне очевидным.

Зубы — спрятал. Заодно сам собой поджался хвост, прижались к черепу уши, а морда — я видел, как это выглядит со стороны и помнил ощущение — осунулась и приняла виноватое выражение. Реакция на более крупного и агрессивного хищника во всей красе, м-мать…

- Успокоился? - он еще раз посмотрел на меня, понимаете, своим особым взглядом, и продолжил.

- Твоя мнимая аллергия — это цветочки. Внешний эффект, шумовая завеса, скрывающая грозящую беду. Не догадываешься, о чем я? Так я тебе объясню! - мне внезапно захотелось убежать и спрятаться: таким друга я не видел ни разу, и в то, что грозит мне именно беда, поверил сразу и до конца.

- Ты знаешь, откуда вообще берутся содомиты? Кроме тех ничтожных долей процента, которые уже рождаются с отклонениями, и тех, кого старшие дяди успевают совратить в нежной юности?

Я застыл, пораженный догадкой.

- Да, именно! Друг мой, если тебя вылечить — или, как минимум, не начать лечить в ближайшие три месяца, мы будем иметь уникальный пример, первого в письменной истории содомита-псоглавца! Или, как вариант, ты просто и необратимо сойдешь с ума: поразившее тебя проклятие, рассчитано, все же, на хуманов. - Эдвин уже смотрел на меня сочувственно, и даже с ноткой жалости. Мне, впрочем, было уже не до его сопереживания: я прокрутил внутри ментальной сферы события последних дней, и действительно почуял неладное.

Последние несколько дней… В общем, тянуть к симпатичным мальчикам меня не стало (было, если верить ехидным ремаркам в исполнении Эдвина, рано, да и я бы сам заметил), но относиться к проявлениям, скажем так, женственной мужественности я стал определенно лояльнее. Видимо, страшное проклятие понемногу начинало действовать: я сходил с ума.

Мы, антропокиноиды, страшные гомофобы, все и поголовно. Несколько лет назад, на пике волны повсеместного признания прав извращенцев, нас даже предлагали поразить в правах: где это, мол, видано, чтобы целая человеческая национальность отказывалась баловаться некогда противоестественными, а теперь — законными и одобряемыми, способами?

В отдельных странах, входящих в Содружество, даже предлагали охолащивать псоглавцев-мужчин, и, соответственно, стерилизовать наших женщин, но дальше громких заявлений дело не зашло, а вскоре и сама противоестественная волна схлынула, оставив, впрочем, куски радужной пены.

Об такой кусок, закаменевший до плотности базальта, я и споткнулся. Проблема оказалась куда страшнее, чем я полагал, и требовала она немедленного решения.

- На самом деле, тебе повезло сразу два раза. - Эдвин чуть убавил серьезности и даже немного улыбнулся. - Сначала в том, что у тебя такой замечательный друг.

Везение, если не принимать во внимание непредставимую бредовость исходной ситуации, получилось колоссальное.

Прямо сейчас, в эти самые дни, Советы разворачивали какие-то грандиозные работы, напрямую связанные с изучением то ли вечной мерзлоты, то ли интегрированных в нее сухопутных суперльдин, то ли и того, и другого сразу — неважно.

Важное заключалось в том, что им, Советам, срочно требовался хороший специалист, желательно, с мировым именем или около того, обязательно практик, готовый ехать на полтора месяца в край холодного солнца и вечного снега, то есть — буквально я.

Мне в этой ситуации было интересно, во-первых, бесплатное медицинское обслуживание. Советский Союз — государство странное, экономически невозможное: ни в одной экономике мира не может быть свободных ресурсов в количестве, достаточном для обеспечения поголовного здравоохранения, даже и в случае сложного лечения, как магического, так и консервативного.

Да, если верить атлантической прессе, зубы в Союзе лечат без наркоза, в палатах лежат вдвадцатером, оперируют ржавыми ножами образца позапрошлого века, но больные, вопреки всему, выздоравливают: когда человек действительно хочет жить, медицина бессильна.

Контракт с организацией, носящей невероятное название Vsesojuzny Tsentr Arkheologicheskikh Issledovanij, переводящееся на человеческий язык примерно как «департамент археологии», подразумевал временное, но такое желанное, включение меня в орбиту беспощадной советской медицины.

Во-вторых и не в-последних, Советы предлагали отличную оплату. Электрический абак, который есть в моем элофоне, выдал, при конвертации rubli в еврофунты сумму, которой лично мне будет достаточно для приобретения арендуемого дома в собственность, а значит — моментального получения чаемого подданства Королевства Ирландия.

В-третьих, вся эта история означала, что мой огромный опыт и профессиональные знания будут, наконец-то, востребованы не для обучения студентов, у которых не хватило интеллекта и средств для поступления на более перспективную специальность, но в деле настоящем и полезном, чем фомор не шутит, всему человечеству.

Подвох заключался в том, что хороших специалистов в мире было больше одного: любой из коллег-конкурентов мог принять открытый контракт советской организации в любой момент, оставив меня с голым хвостом и прогрессирующим сумасшествием худшего возможного толка.

- Эдвин, а с чего ты решил, что на эту лакомую позицию примут именно меня? Я, как минимум, больше теоретик, чем практик, не знаю советского языка, не в курсе последних разработок красных ученых в этой области, да и потом, должно же быть собеседование, ну, там, я не знаю… Благо только, что каникулы продлятся около двух месяцев, а потенциальный контракт — срочный, на полтора.

- Возвращаемся к неоспоримому тезису о том, что у тебя отличный друг, с которым тебе очень сильно повезло. - Эдвин посмотрел на меня одновременно ехидно и устало. - Ты ведь помнишь, как несколько дней назад подписывал доверенность на право представления тебя на международных переговорах? Не помнишь, провалы в памяти?

Друг внезапно извлек из-под стола объемистый портфель: в таких, как правило, носят документы младшие банковские клерки.

- Вот тебе авторучка, вот бумага. Твои реквизиты, кажется, напечатаны верно? Подписывайте, dorogoj tovaristch professor!

Договор действительно оказался напечатан на бумаге. От этого настроение мое, и без того раскачивающееся, будто я сам в щенячьем возрасте на качелях, совершило очередной кульбит, и принялось стремительно портиться.

Я, честно говоря, рассчитывал на велень. Или, как минимум, на пергамент.

Общеизвестно: все по-настоящему важные документы издаются и подписываются только на тонких листах, изготовленных из цельной телячьей шкуры.

Так было попросту всегда, на этом стояло и стоит делопроизводство с тех самых пор, когда сэры Томас Мэлори и Уильям Кэкстон, даром, что оба сассеннахи, догадались совместить сургучную подвеску с эфирным оттиском… Сами они, правда, посчитали, что так будут делаться семейные экслибрисы для домашних библиотек.

Заодно эти двое издали первый печатный учебник практической некромантии, назвав книгу «Смерть Артура» — удивительно нудное вышло издание, но мэтрам, конечно, простительно.

Что в те годы, что половину тысячелетия спустя, изготовление чарованного листа из цельного куска кожи одного живого существа, было единственным способом хоть как-то обеспечить сохранность эфирного слепка, без какового невозможно зачарование.

Очень долгое время всё устраивало всех — особенно, мастеров гильдии кожевников и их более поздних потомков. Пергамент стоил дорого, велень — еще дороже, оба товара приносили баснословные барыши — известны даже городские цеха, целиком переходившие на выделку листов из недубленой кожи!

Потом печатные машины перестали быть размером с дом или сарай, и завелись на рабочих столах всякой уважающей себя конторы: подключенный к эфирному счетнику настольный печатник разом упростил делопроизводство. Нововведение создало сразу две проблемы: одну — социальную, оставив без работы тысячи машинисток, производителей механических печатных машин и эфирных копистов, работавших на аппаратах выделки мастера Зироза. Вторая проблема заключалась в том, что напечатать документ получалось только на бумаге, бумажный лист же состоит из частиц сотен, если не тысяч, живых существ, и закрепить на нем эфирную печать попросту невозможно.

Потом ханьские маги повторили свой же подвиг многовековой давности, заново изобретя бумагу. Теперь героями, правда, стали не тауматурги и алхимики, а, наоборот, химерологи: листья змеиной тыквы, вроде как сочарованной из пекинской капусты и харбинского василиска, и получались из одного животного, и прекрасно помещались под валки печатника, и даже не требовали убивать живое существо!

Так и вышло, что теперь использование пергамента — знак статуса, признак уважения и способ заявить о себе. Можно было бы сказать «не более, чем», но в нашем обществе статус почти всегда ценится выше, чем какие-то там практические качества, о чем бы ни шла речь.

Друг мой Эдвин понял меня без лишних слов: присмотрелся, призадумался, рассмеялся.

- Что, господин профессор, - ехидно подколол он, - не нашлось у советских на твою долю пергамента? Будешь, что мелкий клерк, подписывать бумажку?

- Я действительно не очень понимаю, откуда столь мелочная экономия, при таких-то условиях, - я ткнул указательным когтем в текст раздела «обязанности нанимателя». Коготь удачно угодил во фразу «полный пансион класса А». - Если уж принимающая сторона готова обеспечить заграничного меня…

- А это не их экономия, и не мелочная вовсе, - виновато кивнул Эдвин. Шапочка, та самая, о трех рунах, немедленно сползла на лоб, где и задержалась образом столь же волшебным, что и до того на затылке. Я даже принюхался: нет, эфиром не пахло, то есть техника применялась никак не волшебная. - Это моя экономия, - продолжил друг, и, получается, агент. - Все равно нам прямо сейчас идти к нотариусу, а там — бумага, пергамент, какая разница...

- В каком смысле? - я удивился. Королевский нотариус считался удовольствием дорогим, и в наши просвещенные времена не особенно нужным: каждый поданный Королевства, или, как в моем случае, кандидат на подданство, обязательно пользовался эфирно-цифровой печатью. Это было, во-первых, очень удобно, и, во-вторых, делало подделку документов занятием, практически полностью лишенным смысла.

- Мохнатая твоя башка, - Эдвин ответил парадоксально: уперев указательный палец мне в переносицу.

- Мохнатая и моя, - поспешил согласиться я, чудом подавив рефлекторное желание клацнуть челюстями: мне очень не нравится, когда мою умную голову трогают руками другие мужчины.

Мой друг правильно понял мой порыв, и палец ото лба убрал.

- Договор подписывается с зарубежным заказчиком, балда! - Эдвин посмотрел на меня внимательно.

Я в ответ наклонил голову набок: мол, задумался.

- Значит, это, как минимум, регистрация в королевской палате, - мой друг нашел новое применение своим пальцам: принялся их загибать. - Потом, трансляция эфирно-цифровой печати в советский стандарт. Далее, страховка от всего подряд: все-таки, не в Дублин едешь на пару лекций!

- Тогда ты прав, - я обожаю соглашаться с очевидными вещами, особенно, когда мне подробно объяснили, отчего они, собственно, очевидны. - Без нотариуса не обойтись.

Значит, сразу из кафе мы перебрались в небольшую, но очень, по мнению Эдвина, известную (и надежную этой своей известностью) нотариальную контору. Поверенный предполагался хороший, с иностранной лицензией, выделенным эфирным каналом с прямым доступом к Королевской Контрольной Палате, и ни в коем случае — тут мы неожиданно и сразу сошлись во мнениях — не гоблин.

Как раз такой надежный господин у моего друга на примете был: контора господина Тэдо, и, если судить по названию, его сыновей, находилась совсем неподалеку от университета: недалеко от Горбатого Рынка, палатками, киосками и капитальными строениями которого была сто лет назад застроена знаменитая Горбатая Гора.

Господина Тэдо, владельца странной для ирландца фамилии и еще более странных привычек (по словам знающих людей, в его конторе никогда не открывали днем окон, а вся мебель делалась строго из стали и камня), настоятельно рекомендовали и юристы нашего богоспасаемого учебного заведения. Считается, как оказалось, что поверенные этой конторы отлично разбираются в сомнительных контрактах и умело разрушают даже очень хитро составленные кабальные сделки.

Здание делового центра, на четвертом этаже которого скрывался искомый поверенный, особого доверия не вызывало. Оно, как и положено таким зданиям, последние полсотни лет было по самую крышу завешено рекламами, рекламками и рекламищами: некоторые из них светились ярким неоном, другие, наоборот, выделялись бельмами давно выцветшей дешевой краски. Самые дорогие и надежные демонстрировали плоскую маголограмму, но таковых было всего несколько: конкретно три из, примерно, пяти десятков.

Вывески конторы поверенных «Тэдо и сыновья» среди дорогих и надежных не оказалось.

- Ты наверняка знаешь, что этот господин — не гоблин? - я внимательно, с прищуром, посмотрел на приятеля. В ответ Эдвин одним движением сломал пополам одноразовую электропапиросу, и выбросил обломки в урну (именно возле нее мы и беседовали, не желая нарываться на мелкий, но неприятный штраф за курение в неположенном месте). - Почему, - решил уточнить я, - ты думаешь, что он не из ваших?

- Не из наших, а из немножечко нет! - мой друг обвел ладонью панораму Горы, как бы замыкая увиденное в кадр воображаемого эловизора. - Посмотри, как оно ярко и плохо! Плюс фамилие твоего поверенного прямо намекает на то, что он не какой-нибудь Тедник или даже Тедштейн!

- Дружище! - я посмотрел на Эда слегка укоризненно, - мы же с тобой договаривались, что между собой говорим на стандартном новобританском! Если ты не оставишь свои штучки, я перейду на местный гэллах или исландский портовый диалект, и тебе будет намного менее смешно, чем сейчас!

Эдвин действительно хихикал, будто услышав только что скабрезный анекдот.

- Знаешь, почему, - прерывистый смех, - он не гоблин? Потому, что он тролль!

И действительно, самая крупная вывеска из имевшихся сообщала, что контора лойера Тэдорадзе и его сыновей работает каждый день, кроме воскресенья, с 9 до 18 часов.

- Тэдорадзе — кавказская фамилия. Не то, что белочеловеческая, в смысле, круглоголово-арменоидная, а примерно современных выходцев из Закавказья. - Эдвин, как и договаривались, перешел на британский, но ситуацию это сильно не исправило: из всего предложения я уверенно понял только пробелы между словами.

- Кавказская фамилия, да еще настолько характерная, это или карла, или тролль. Много ты знаешь карл, трудящихся лойерами? - спросил Эдвин. Я отрицательно помотал мордой: почти все знакомые мне представители подгорного народа были или экономистами, или механиками.

- Вот и я — ни одного, - подытожил приятель.

Внутри конторы оказалось светло (плотно закрытые ставни компенсировались яркими лампами дневного света), зелено (по всем углам стояли кадки с разного рода фикусами) и довольно уютно в целом. Представитель встретил нас у входа.

- Тэдо-Мосли младший, партнер - отрекомендовался встречающий, огромного роста и массы клерк, затянутый в стильный серый костюм. То, что догадка моего друга оказалась верной, младший партнер подтверждал невероятными для человека габаритами, четкими и основательными движениями, и, наконец, похожим на каменный топор горбоносым лицом.

- Вы — один из сыновей? - восхищенно заинтересовался Эдвин.

- Скорее, внук, - уточнил клерк. Сыновья давно сидят по отдельным конторам, только дед…

- А сам господин Тэдо… - мне и самому стало интересно. Клерк улыбнулся, добро и внимательно: сразу захотелось убежать, и, скуля, забиться под монументальный каменный стол.

- Не ломайте язык, сэр. Мы давно привыкли, что наша фамилия - Тэдо, с ударением на последний слог. К тому же, традиция. Почти все дедушкины потомки носят двойные фамилии по названиям местных семей, с которыми успели породниться. Дедушка же, - внук бросил короткий взгляд на эловотч — никогда не выходит к клиентам до позднего вечера.

- Нам — на регистрацию международного рабочего контракта, - встрепенулся подавленный зрелищем человека, превосходящего ростом двухметрового себя, Эдвин. - Точнее, не прямо сразу нам, а конкретно вот ему.

Я спиной почувствовал давление воздуха: легкий, но упругий, ветерок, подталкивал меня в спину, побуждая сделать шаг вперед.

- Это я, господин младший партнер. Это мне нужен контракт. Только есть небольшой нюанс — этот контракт…

- С Советским Союзом, господин профессор? - профессионально осведомился тролль. - Вы ведь — профессор Лодур Амлетссон? Дедушка предположил, что Вы явитесь именно к нам, такие сделки заключаются нечасто, так что все документы контракта уже с полчаса на моем рабочем столе. Кстати, документы — понятливый кивок на бумажные листы, небрежно торчащие из папки — выписаны вручную на наилучшей велени. Идемте. - Монументальная рука указала направление движения. - Кофе?

Договор и просмотрели, и пропечатали очень быстро: регистрация в Королевской Палате заняла, от силы, пять минут и стоила приличную сотню еврофунтов сбора: все равно получалось мало для того, чтобы содержать на получаемый доходы дорогой офис.

- Все просто, - пояснил потомок того Тэдо, который с сыновьями и внуками. - Помимо того, что Вы оставили в нашей кассе, нам еще заплатят регистратор Его Величества, внешнеторговая контора Союза… Кроме того, такие услуги прибыльны, скорее, в смысле репутации.

Я почти ничего не понял и понятому не поверил, но все равно кивнул: спорить не хотелось, да и было не с чем.

Получилось, в итоге, удобно: подпись, поставленная моей когтистой лапой на договоре, немедленно отобразилась на остальных экземплярах — втором (Заказчика) и контрольном (заранее оказавшемся в архиве Королевской Палаты). Таким образом, чаемый контракт немедленно вступил в действие. Да здравствует прогресс!

Оставалось решить вопрос с транспортом. Мы переместились в мою холостяцкую квартиру, обложились рекламными брошюрами — как бумажными, так и эфирными — транспортных компаний, и принялись решать.

Можно плыть пароходом.

Пароход отправляется из любого восточного британского порта на выбор. До самой Британии ходит паром, до парома нужно ехать на поезде. Пароход, конечно, не пароход, а целый лайнер, огромный и комфортабельный: я прямо сейчас прочитал о таком в рекламном буклете. Правда, такое судно удивительно долго плывет, или, как говорят моряки, идет, и все это время, подозреваю, на нем совершенно нечем заняться. «Нечем» это грозит приобрести вид и габариты угрожающей скуки, особенно, с учетом того, что ни вкусно есть, ни допьяна пить мне покамест нельзя.

Можно ехать поездом.

Сначала, правда, требуется добраться до берега, и уже не британского, но французского: tunnel sous la Manche, торжественно открытый в середине девяностых (тогда я учился в исландской средней школе, и событие пропустил), столь же торжественно закрыли тремя десятками лет позже, и в этом событии участие ваш покорный слуга уже принял. Из Франции надо ехать дальше на поезде, то ли с пятью, то ли с шестью пересадками и десятком таможенных постов по дороге: еврофунт значительно пережил своего создателя и его второе детище — Евросоюз, к тому же, часть Европы, по итогам Войны Занавесов, осталась советской, но часть для моей дороги крайне неудобная, и от поездки на поезде я тоже отказался.

Третий, и лучший, способ, потребовал освоения стихии для меня новой и слегка пугающей: мне предстояло покорить пятый, он же воздушный, океан.

Дирижабль скор. Летит такой пузырь прямо (из Дублина в Архангельск без единой посадки), сам по себе он надежен (ни одной серьезной поломки за последние сорок лет), и потому воздушное судно — решение идеальное во всем, кроме колоссальной, просто непомерной, цены. Двадцать тысяч еврофунтов Королевские Аэрокиты ломят, кстати, за весьма скромную каюту второго класса (плюс питание, плюс налог)!

Я и высказался в том ключе, что подобное роскошество не про наш карман, и поэтому пусть будет пароход.

Мой друг, внимательно меня выслушав, пришел, натурально, в восхищенное состояние, и настроение свое оформил, по большей части, нецензурно. Из содержательной части следовало, что на таких, как я, дураках, ездят, что контракты надо читать правильно, и не стоит отказываться от преференций, которые мне, дураку, суют прямо в морду, а я отворачиваюсь и этнически откусываюсь.

- Про ездят — это сейчас было обидно! - попытался перехватить инициативу ругаемый я. Вы ведь помните, как я выгляжу, и как вынужден питаться? Получалось, что меня сравнили с собакой ездовой породы, а я, все-таки, не собака.

Эдвин отмахнулся: не о том, мол, речь.

- Страница шестая, раздел «Особые условия», пункты с двадцатого по двадцать третий, на, осведомись. - Друг протянул мне копию контракта.

-…за счет нанимателя, - вслух осведомился я. - Регулярный рейс, Аэрофлот СССР, класс не ниже coupet.

Признаться, прочитав название компании «Аэрофлот СССР», я наяву вообразил себе железные панцирные койки, привинченные к палубе продуваемой всеми ветрами гондолы казарменного типа. Загадочный класс обслуживания, мне незнакомый и потому тоже пугающий, представлялся чем-то вроде «угольный ящик под нижней палубой».

Еще я вообразил и удручающе скудный рацион, и побудку в половине шестого по судовому времени, и даже необходимость самому мыть, в свою очередь, палубу: именно про что-то такое рассказывал прадед, сходивший матросом транспортного конвоя из Исландии в Советскую Россию много лет назад, во время Второго Акта Великой Войны.

С действительностью примиряло то, что комфортную температуру обитания профессор эфирной физики себе уж как-нибудь, да обеспечит, все остальные условия нужно терпеть всего двое суток, а от мытья пола я как-нибудь отмажусь. В крайнем случае, дам золотой соверен бородатому cossac, чтобы он озадачил кого-то из политических заключенных, из которых обязательно состоит обслуга и часть команды. Вопрос же питания — на два дня — решался овощными рационами, невкусными, но питательными.

- Решено, - согласился я. - Лечу!

- Вот и договорились, - Эдвин проследил за тем, как под выбранным в контракте пунктом «о транспорте» появляется светящийся слепок, изображающий дирижабль, и вдруг засобирался по неведомым, но важным, делам.

Дома я остался один.

Рыжая-и-Смешливая явилась ровно через полчаса: этим — пунктуальностью — аспирант кафедры Физического Времени отличается от прочих красивых девушек просто разительно.

Встреча прошла неплохо, даже можно сказать — замечательно. Вернее, прошла бы: все-таки, барышня немного грустила на предмет долгого расставания и отмененных планов на лето, ярко негодовала по поводу альтернативно мужественного колдуна и его отвратительного поведения и искренне радовалась тому, что задача решается без особых жертв и потерь.

- Привези мне, пожалуйста, - попросила она, уже вдоволь наобнимавшись, буквально на пороге, - магнитик. И игрушечного медвежонка.

Я, конечно, пообещал: что там любые сувениры перед тем, что меня будет ждать и дождется такая замечательная девушка?

Спал без сновидений и довольно крепко: только под утро, совсем рано, был разбужен дурацким звонком.

- Алло?

- Здравствуйте, - заявил девичий голос, слишком тонально ровный для того, чтобы не заподозрить голема, числодемона или автоматон. - Мне понравились ваши фотографии. Хочу пригласить вас на модельный кастинг.

Смеюсь я довольно неприятно. Прямо скажем, смех у меня лающий, и это не очень удивительно. Поэтому веселюсь нечасто, на людях — еще реже. Но тут...

Думаете, я неприлично заржал? Нет, сначала у меня достало сил и выдержки ткнуть когтем большого пальца в красную кнопочку отбоя связи и аккуратно уложить элофон на столик.

И только потом неприлично заржать.

После чего я немного поворочался в своей, страшно удобной в сравнении с деревянными скамейками (на них, скорее всего, принято спать в советских дирижаблях) и походными койками, кровати, и понял: пора, наконец, вставать.

Рейсовый дирижабль Дублин-Архангельск отваливал от причальной мачты через восемь часов, регулярный поезд из Вотерфорда в столицу королевства шел не дольше двух, да и отправлялся каждый час.

Я решил явиться на аэровокзал пораньше, часа за два.

Можно снова пошутить про мое тайное родство с собаками: я собирался изучить ближайшие входы и выходы, обнюхать доступные помещения, и только потом заняться чем-то спокойным и выжидательным. Например, чтением газеты — заняв кресло в кафе среди других пассажиров, ожидающих вылета.

Имелась альтернатива — в виде беготни с высунутым языком по незнакомому зданию и необходимости лаяться с удивительно бестолковыми волонтерами, но меня таковая не прельщала совершенно.

Решил — сделал. И газета оказалась интересной, и лоу-карб сэндвич, состоящий из листа салата и куска тунца, вкусным.

Стойка обслуживания Аэрофлота СССР — красивая и чистая, совершенно против ожиданий. Еще она совсем не похожа на прилавки, к которым выстроились сердитые пассажиры местных авиалиний — я видел их в главном зале, еще перед тем, как пройти таможню.

Девушка за стойкой оказалась чистокровная орчанка, почти военная форма советской авиалинии ей страшно шла, два маленьких клыка совсем не портили улыбку, а то, что она, прочитав первую страницу мигрантского паспорта, перешла на упрощенный, но понятный, норвежский, сразило меня наповал. Поэтому к таможенному посту я подходил, не умея убрать с довольной морды зверского оскала, который, вообще-то, мечтательная улыбка.

Таможенный офицер тоже оказался ничего: во-первых, из наших (не северян, но псоглавцев: мой народ отлично справляется с тем, чтобы держать, тащить, и не пущать), а во-вторых, только заступил на смену, и был в добром расположении духа.

Вот только рыбные котлеты и бутылку воды пришлось оставить: оказалось, что в ручной клади такое не положено.

- Не переживайте, господин профессор, сэр - сообщил таможенник. - Я как-то летал советским лайнером. Там — кормят.

Не то, чтобы мне не приходилось раньше пересекать границы государств, просто…

Видите ли, когда кто-то произносит фразу «государственная граница», мне немедленно представляется контрольно-следовая полоса, колючая проволока, полосатые столбы и недружелюбно настроенные боевые маги пограничной службы. С адскими гончими, рвущимися с зачарованных поводков.

В случае с границей, скажем так, воздушной, ожидается все то же самое, пусть и в варианте упрощенном: без полосы и проволоки.

Подобных рубежей между странами Атлантического Пакта не существует уже, наверное, лет пятьдесят, и предмет моих странных фантазий я видел только в музее. Однако, стереотипы и сами по себе — вещь великая, а от границы между Той Стороной Рассвета и Этой ожидаешь чего-то как раз такого, привычно-музейного.

Так вот: в этом случае границы не было совсем никакой. Не случилось ничего из ожидаемого: ни допроса с пристрастием, ни тщательного обыска — мне даже толком не нахамили! Попраны оказались, можно сказать, детские мечты… Некоему мохнатому профессору стало немного обидно, и тот решил похулиганить.

Из того самого хулиганства я приобрел в беспошлинном магазине бумажный выпуск переводной «Pravda» — так называется главная советская газета, в переводе название означает нечто вроде «высшая истина».

Название показалось излишне пафосным, но состав колонок внушал: написано было обо всем понемногу, пусть и не очень понятно. Сложно воспринимать как данность реалии государства, в котором ты ни разу не был, все же скудные знания о каковом почерпнул из передовиц желтой прессы!

Вспомнил Royal Times, ту, что издают неприятные соседи с острова Придайн: сравнения с советским изданием она не выдерживала даже в смысле верстки полосы. Нормальный человек — а я, несмотря на некоторые события последних дней, искренне полагаю себя нормальным — чисто технически не способен полчаса кряду читать о том, как лейбористы в очередной раз подрались с консерваторами, и отчего, по мнению обозревателя, это никак не повлияет на тарифную политику таможенной службы Его Величества.

В зале вылета я оказался не один.

- Interesuetes’, tovarisch? - спросил меня господин, занявший соседнее кресло. - Davno ne bili na Rodine?

Господин оказался немолод и весьма представителен: возможно, второе мне показалось — костюмы наистрожайшего немецкого кроя, пошитые из натуральной — в этом вопросе нюх не подводил меня никогда — шерстяной ткани, стоят просто неприлично дорого, и, конечно, придают носителям своим вид достойный и обеспеченный.

Нечаянного собеседника я рассматривал недолго — он даже не успел повторить вопроса.

- Извините, господин, но я ничего не понял, кроме слова «товарищ», - хулиганское настроение никуда не делось, поэтому заговорил я на хохдойче.

Мой визави немедленно извинился, перешел на верхнесаксонский и сообщил, что принял меня за соотечественника.

- О, нет, - оскалился я. Tovarisch, против ожидания, не побледнел и не отшатнулся, наоборот, улыбнулся в ответ — чем сразу же расположил меня к себе. Уважаю, знаете ли, крепких духом людей! - Я просто впервые лечу в Союз, приглашен на контракт одним из советских ведомств… Названия столь же длинного, сколь и непроизносимого. Кстати, профессор Амлетссон — я протянул руку.

- Надо же, целый профессор! - приятно восхитился попутчик, пожимая мою правую конечность. - Наверное, очень сложная и интересная работа?

Можно было распушить хвост, но делать это перед незнакомым мужчиной не стоило: в ментальной проекции постоянно всплывала необходимость внимательного контроля за своим поведением в целом и отношением к мужчинам в частности.

Разговорились: оказалось, советский пивовар летал на конференцию в Дублине, и теперь стремился домой.

Час пролетел незаметно, и нас, наконец, вежливо пригласили на посадку.

Если бы Отец наш небесный хотел, чтобы я, профессор Лодур Амлетссон, умел летать, он бы наверняка снабдил меня двигателем, воздушным винтом и аэродинамическими плоскостями. Обзаведясь такими полезными штуками, я бы и летал. Нынче же вышло ни то, ни сё: я, вроде бы, летать уметь не должен, однако, вопреки здравому смыслу, лечу.

Сначала было очень страшно.

Страх этот вибрировал вместе со всем воздушным судном, проникая в каждую клеточку моего мохнатого туловища, заставляя вставать дыбом шерсть и прорываясь наружу едва заметным тихим скулежом.

Чисто технически, мы еще не полетели: однако, всем существом своим я ощущал бесконечную высоту, оказавшуюся между неубедительной гондолой воздушного судна и такой твердой и надежной землей.

Попытался отрефлексировать свой постыдный страх — сработало наоборот. Стоило убедить себя самого в том, что ничего страшного в высоте в двадцать три моих профессорских роста нет, как тренированный мозг немедленно подкинул понимание: сам полет пройдет намного выше, прямо в небесах. Тихий скулеж от таких мыслей стал значительно громче, и даже оказался немного похож на вой, по счастью и на удивление, музыкальный.

Мы все, пассажиры воздушного пузыря, остановились в тот момент на обзорной галерее, и, кроме рефлексии, меня занимала одна главная задача: не посмотреть случайно вниз. По этой причине контролировать громкость воя не получилось, и на меня стали оглядываться и даже делать это пристально. Внимательнее прочих всматривался юноша, одетый в парусиновый костюм неизбывного синего цвета — с этой дешевой одеждой очень плохо сочетались широкополая американская шляпа и дорогие кожаные сапоги, дополненные декоративными серебряными шпорами. Мне немедленно подумалось, что передо мной типичный пример американского коровьего мальчика — скорее всего, сына богатого скотовода родом откуда-нибудь из южных САСШ.

Несуразному юноше я стал немедленно благодарен: разглядывать странно одетого попутчика — занятие куда более веселое, чем культивация постыдного нутряного страха.

- Видишь, Агнесс, - сообщил, тем временем, ковбой своей спутнице, - в полете нет ничего страшного! Вот господин, настолько замечательно себя чувствует, что даже поет!

Спутница представляла собой замечательную женскую версию коровьего мальчика: синий костюм, стетсон, сапоги, но — куда более миловидную с хуманской точки зрения. Во всяком случае, менее лопоухую.

- Мне все равно страшно! - топнула ножкой поименованная. - Отчего мы и дальше не отправились морем?

Тут я понял сразу две вещи.

Во-первых, девушка ни капли не боится: просто ее спутник, и, судя по паре блестящих колец, недавний супруг, стремится как можно быстрее занять полагающееся место под острым каблучком своей недавней невесты.

Во-вторых, снова начал бояться я сам, и чуть ли не сильнее, чем до немного развлекшей меня сценки.

Страшно захотелось сделать этим двоим что-нибудь неприятное: грубо обругать или мило улыбнуться. Сдержался с трудом, благо, офицер палубной команды решил, что мы достаточно насмотрелись на промышленный район Дублина, и, наконец, увел пассажиров в непрозрачную галерею, ведущую на жилые палубы. Как мне и показалось немногим ранее, парусиновая парочка двинулась отдельно, по направлению к каютам первого класса.

Загадочное coupet предстало, на поверку, годным вторым классом, значительно более удобным, чем ожидалось от советского воздушного сервиса. Жаль, что все это я понял сильно потом, в ту же минуту мне не оказалось ровным счетом никакого дела до удобства и даже некоторой роскоши.

Я едва успел запереть за собой дверь, как ожил мой элофон. Поднес экран к глазам: звонила, конечно, Рыжая-и-Смешливая.

- Локи! - звонко выкрикнула трубка, и я немедленно сделал звук чуть тише. - Я так и подумала, что ваш дирижабль еще не стартовал!

- Нет, еще нет, - я постарался не слишком сильно стучать зубами, хотя, по правде говоря, такая сдержанность далась мне с некоторым трудом. - Отправляемся, - я посмотрел на большие настенные часы, - через семь минут.

- У тебя все хорошо? - уточнила барышня примерно таким тоном, каким моя далекая, но строгая мама всякий раз уточняет, нормально ли сын питается и тепло ли одет. - Посмотрел каюту? Как она? Есть ли попутчики?

В общем, поговорили. Стало легче, но не то, чтобы надолго.

В дверь постучались: матрос привел моего заблудившегося попутчика, каковой — иногда мне отчаянно везет на совпадения — оказался тем самым пивоваром, что принял иностранного меня за советского соотечественника.

Мне уже было настолько не по себе, что даже не дала о себе знать моя нечувствительная паранойя: в любом другом случае я бы заподозрил в tovarisch нарочно подосланного агента красной охранки.

- Алекс, - немного запоздало, если учитывать нашу встречу в воздушном порту, представился мой попутчик. - Только не Aleksander, а Aleksey.

Дирижабль дернулся: видимо, отошел от причальной мачты. Заработали двигатели, похожие снаружи на колоссальные вентиляторы, пол принялся мелко вибрировать — мы набирали высоту, и тут чудовищные переживания взялись за меня уже по-настоящему.

Два дня летели, два дня, и ночи тоже две! Иногда мне удавалось уснуть: скорее всего, своевременно давало о себе знать нервное истощение, все остальное время я сидел на своей удобной кушетке, вцепившись в поручень, и, вроде бы, даже молился.

Молился Христу, его матери, Деве-Заступнице, кому-то из смутно вспоминаемых по детским ощущениям, святым. Когда христианские молитвы отказались помогать, Господь же не послал облегчения и утешения, в ход пошли воспоминания о вере далеких предков.

Я даже зажал в правой руке рукоять столового ножа, и так просидел почти час — чем немного даже напугал второго насельца маленькой летучей квартирки: на всякий случай, помирать лучше с оружием, пусть и сомнительным, в руке. Один, Тор и прочие старые боги помогать отказались тоже: возможно, неправильно попросил. Потом было…

Конечно, надо отдать должное и воздать почести моему попутчику: несмотря на отчаянное, пусть и вялое, мое сопротивление, Алекс изо всех сил принялся меня спасать. Оглядываясь назад, вынужден признаться в том, что, если бы не его навязчивое внимание и дурацкое участие, перелет прошел бы гораздо хуже, чем это произошло в действительности. Возможно, в порту прибытия оказался бы уже не совсем я, но другой профессор, уже совершенно сошедший с ума.

Пивовар рассказывал какие-то смешные истории, произошедшие с его древним родственником, кавалерийским офицером по фамилии Rjevskyi, и другим родственником, тоже офицером и тоже кавалерии по фамилии Chapaev.

Пробовал угостить меня советского производства дистиллятом (от одного запаха которого мне стало еще хуже), дегустировать же сомнительную жидкость я, по понятным причинам, не стал.

Даже вызвал, в итоге, судового врача!

Вызванный доктор явился, выставил из каюты попутчика, осмотрел меня, выслушал мой невнятный скулеж и отправился восвояси.

- Советская медицина, - сообщил мне эскулап как бы в утешение, - умеет лечить аэрофобию, но делать это надо долго, комплексно и на земле.

Страх совершенно отбил аппетит: выяснилось, что можно выбрать блюда, полностью подходящие мне в моем нынешнем состоянии, но даже их есть не хотелось.

Казалось, что весь я, вместе, конечно, с желудком, сжался в один мохнатый комок нервов и ливера: затолкать внутрь комка хоть какую-нибудь еду оказалось делом решительно невозможным. Это было страшнее всего: если вы хотя бы немного знакомы с живым псоглавцем, или читали жизнеописание кого-то из моего народа, вам точно должно быть известно — совершенно отказываться от еды ульфхеднар готов исключительно на пороге мучительной смерти, желательно, после затяжной и тяжелой болезни!

Спустя два дня и две ночи тихого ужаса, совершенно ничем не устранимого, наш дирижабль ткнулся в причальную мачту порта назначения.

Стало ясно, что я совершенно не боюсь скоростного лифта: именно такой доставил меня и еще троих пассажиров, спешивших оказаться на твердой земле и проигнорировавших лестницу, к нижней точке мачты.

Почти незаметно прядя заложенными ушами и подняв, будто и не было почти двух суток напуганного скулежа, кверху хвост, я ступил на хтонически-сказочную землю Страны Советов.

Вотерфорд, общежитие преподавателей Королевского Университета,

Народно-Демократическое Королевство Ирландия.

Двадцать с чем-то лет назад.

Я уже привык было к тому, что в комнате живу один: рассчитан стандартный дорм на троих, но мне клятвенно обещали, что к новому преподавателю не подселят больше никого.

В тот день я почуял подвох с самого начала вечера — после того, как умаялся работать сперва с туповатыми студентами, после — с того же свойства, но возведенного в степень, университетской бюрократией. Не то, чтобы я действительно провидел будущее — что бы там не придумывал себе отец, с прогностической темпоралкой у меня было чуть лучше, чем совсем никак — но день… Располагал. Да, располагал.

Ключи от комнат положено сдавать на выходе из дормитория, и я, как и многие другие иностранные работники, старательно соблюдал инструкцию, но это было утром.

Сейчас я взбежал по короткой лестнице, ведущей от уличной двери в небольшой холл рекреации, случайно шуганув двоих аспирантов, лениво споривших о чем-то у крашеной дешевой умброй стены. Затем — простучал набойками каблуков по полустертым каменным плитам пола, и, пройдя таким образом мимо двух пар стрельчатых окон, уставился сквозь стекло на то место, где ожидал узреть искомое.

Обычно он, то есть ключ — плоский, немного зазубренный стерженек желтого металла, слегка искрящий давно не обновлявшимся конструктом подобия, висел на нарочитой доске прямо под номером комнаты, чем-то выжженном на светлом дереве. Сама доска уже лет сто, наверное, намертво причарована к стене позади монументального кресла сторожа. Кресло, опять же, по традиции, занимает не менее монументальная фигура владельца: пройти незамеченным мимо тролля, пусть и мелкого, озерного, считается делом невозможным, и хранимое потому пребывает в надежнейшей сохранности.

Номер ключа и комнаты был интересный — 347. Сочетание это ничего не значит ни с точки зрения классической нумерологии, ни какой-нибудь каббалистики, просто трехзначное число, но есть в нем нечто такое…

Комнат в коливинге было тогда почти ровно сто: по пять десяков на каждом из двух этажей. Именно моя была или лишней, или запасной — как поглядеть.

- Почему триста сорок семь? - спросил я как-то у вардена — если кто не в курсе, то именно так на местный необычный манер называется должность коменданта здания. - Ладно, если сто один, но ведь…

- Таковы вы все, умники! - недовольно проворчал вопрошаемый.

Вообще-то, мы с ним одного человеческого вида: познакомились, обнюхались и сразу ощутили нормальную в подобных случаях приязнь.

По этой причине, и еще по ряду других, мы почти дружим, настолько, насколько это возможно, когда один из хвостатых мужчин едва разменял четвертый десяток, второй же успел потерять левую ногу в боях Чёрно-Коричневой войны — году в семнадцатом прошлого века или чуть позже того. Еще дело могло быть в том, что оба мы с ним черно-белой масти, а это, знаете ли, сближает.

В тот раз его всегдашнее хорошее отношение было размыто какими-то житейскими неурядицами, спрашивать о которых я посчитал бестактным. Еще была ненулевая вероятность того, что именно с этим вопросом к нему подходят куда чаще, чем ему самому хотелось бы, и все это отставному ветерану попросту надоело до сиреневых чертиков.

- Я ведь не просто так спрашиваю, - принялся настаивать на своем тогда-еще-ассистент кафедры. - И от номера этого, и от самой комнаты за конскую милю тянет пространственной физикой, и я не знаю, кто это колдовал... Не хотелось бы однажды проснуться двухмерным, или и вовсе неевклидовым — я как-то привык к нынешней форме бытия!

- Если ты только об этом, - старик сменил гнев на милость, хоть и очевидно было, что это ненадолго, - то беспокоиться не о чем. Это было, - варден неопределенно повел рукой, - спорное и до конца не утвержденное решение господина ректора, в смысле, о расширении.

- Расширении… Этажа? - уточнять не требовалось, понятно было и без того, но я знал, что старику требуется не тихий слушатель, а активный собеседник, и потому решил сделать человеку приятное.

- Ну да, - продолжил комендант. - Второй этаж собирались вывести в усредненное пространство — на шесть коридоров по пятьдесят дормов, чтобы всего, вместе с первым, получилось триста пятьдесят. Три комнаты — технические и хозяйственные, смекаешь?

Я, конечно, смекал, что и подтвердил согласным кивком и парой взмахов хвоста.

- Так вот, зерно-инициатор посадили как раз с той стороны, с которой теперь примыкает единственное получившееся помещение, как раз твоя комната, - собеседник мой продолжил уже куда более воодушевленно: видимо, уверился в том, что вопрос мой — не начало набившей оскомину шутки.

- И, как всегда, то ли господин королевский ректор передумал, то ли денег не нашлось… - сразу же догадался я. - Нумерацию же внесли в ведомости, а бюрократы…

- А их поди заставь поменяй хоть что-то, уже внесенное в бумаги и заверенное Особо Важной Печатью, - варден изобразил плевок, хотя сплевывать на чистый пол, разумеется, не стал.

Впрочем, я выяснил все, что хотел — ну триста сорок седьмой и триста сорок седьмой, беда большая. Главное, что пространственное расширение получалось стабильным, на нулевом зерне, и проблемами потому не грозило.

Памятный разговор с варденом состоялся многим ранее, теперь же я хотел всего-навсего получить свой ключ… Которого не оказалось на привычном месте.

Я присмотрелся: не просто так, но довольно тренированным — всякий физик сам себе прибор — эфирным зрением. Мало ли, повесили не на тот гвоздь, кто-то удачно пошутил с чарами сокрытия…

- Брум, - немного смущенно сообщил мне сторож… Или мне так показалось, потому, что разбираться в скудной мимике троллей я как не умел тогда, так не научился и после. - Брум-брум… Амлетссон!

Пришлось согласиться: действительно — ведь я он и есть.

- Брум. Новый ключ. Заказал, - озерные тролли — вполне себе люди, вот только говорят немного странно. Отсюда и это их «брум», без которого не начинается ни одно предложение, и категорическое нежелание пользоваться личными местоимениями.

- Меня устраивал старый ключ, - не очень вежливо сообщил я. Впрочем, озерные тролли, да еще молодые — всего-то третья сотня лет — все равно не понимают всех нюансов культурного обращения, - господин Вальди. Или с тем ключом, ну, первым, что-то случилось?

- Брум. Сосед, - понятно ответил сторож. - Брум, сейчас в дому.

В дому, то есть, в моем, до сей поры личном, дорме, действительно оказался посторонний хуман, то есть человек базовой линии: взаправду — новый сосед.

Мне он не понравился сразу — хотя бы тем, что отодвинул от окна кровать, застеленную моим одеялом, переместив на место той обеденный стол.

Еще он, не стол, конечно, а новый сосед, пах разом странно и как-то хрестоматийно, что ли: соленым жиром, крепким фермерским мылом и будто бы дешевым дистиллятом, но последним — не очень убедительно. Позже оказалось, что запахи я угадал верно, ну, кроме одного. Тем спиритусом, который вини, пах не напиток, но одеколон, какового незваный гость вылил на себя столько, что и у менее нюхастого человека с непривычки резало бы глаза.

Образ довершала плохо выстиранная клетчатая рубаха навыпуск: такую вот красно-синюю клетку даже наши, исландские, хуторяне, носят только в том случае, когда совсем уже нечего на себя надеть.

- Гриш, - непонятно произнес хуман, протягивая руку, впрочем, довольно чисто вымытую и с коротко остриженными ногтями. - Я есть твой сосед от этот самый день.

- Локи, - руку я решил пожать. - У тебя интересный акцент. Ты грек или турок?

- Я есть еврей, - Гриш сделал страшные глаза. - Нет, ты не антисемитизм?

- Не, у нас таких не водится, - я зачем-то решил все отрицать. - Еврей и еврей, все равно.

- А, ты антисемитизм да! - сразу и огорчился, и странно обрадовался, собеседник. - Всякий, который говорить на еврей, что все равно, скрывать против!

- Вот сейчас, прости, я ничего не понял, - мне, конечно, все было понятно — не так уж сильно новый сосед коверкал новобританский: иные ганеши или камало делают это невообразимо страшнее. Дело было в другом: мне очень сильно, до икоты и выпадения шерсти с ушей, захотелось поссориться со вновь прибывшим турком, греком или кто он там оказался на самом деле.

Сам факт того, что ко мне, в нарушение всех и всяческих договоренностей, подселили непонятно кого, да еще столь неопрятного, бесцеремонного, и…

- Я есть беглец, - зачем-то уточнил то ли гость, то ли сосед. - Не так, не беглец: бе-же-нец. Советская Россия, понять?

Советский, значит… С красными мне до той поры драться не приходилось: однако, все случается впервые!

Драки не вышло. Совсем не вышло. Я не успел даже замахнуться: советскому оказалось достаточно моего предвкушающего оскала, и нет, тогда я не улыбался, а если и скалился, то нехорошо.

Незваный гость весь сжался, забился в угол и принялся оттуда, поскуливая, непонятно жаловаться на жизнь. Внимательно прислушавшись к словам, я опознал вечные латинские, древние греческие, и, кажется, немецкие корни, но в сочетании столь невообразимом, что понял сразу: это и есть советский! Мне ведь уже говорили, что он непохож ни на один язык, но напоминает все наречия мира сразу…

Драки не вышло: простите, просто не поднялась рука.

О том, кто таков мой новый сосед, откуда он взялся, сколько планирует делить со мной мою личную комнату и каких еще гадостей от него стоит ждать, я выяснил постепенно: дня за три.

- Я — важный советский ученый! - сообщил мне сосед примерно к концу, как раз, третьего дня общения. - Вынуждено переместился из Союза в Европу, мне дали квоту, квота беженца была только сюда.

Из сказанного я понял сразу несколько вещей.

Во-первых, мой незваный гость то ли специально придуривался, изображая незнание человеческого языка, то ли обладал феноменальными лингвистическими способностями: всего за два дня он перешел с голубиного английского на красно-драконий, если вы понимаете, о чем я. Булькающее звучание и глотание некоторых согласных совершенно не мешали мне понимать его, соседскую, обновленную речь.

Во-вторых, соседушка не очень корректен, или, если проще, любит прихвастнуть: я совершенно точно знал, что любой, хоть сколько-нибудь значимый, советский ученый (а еще ханьский, джунгахорский, аньгутский — и откуда там еще бывают ученые, стремящиеся в свободу и демократию?) проходит по особому разделу и место, где поселиться, выбирает сам.

В-третьих, назвать себя евреем он, конечно, мог, но, видите ли… Накануне была суббота, и в этот день как-бы-еврей совершенно нормально работал! Еще жир, которым дядька пах в самом начале, оказался свиным, кроме того… Впрочем, и первых двух признаков мне хватило для того, чтобы понять — врёт.

- Что же здесь, в нашей глуши, забыл настоящий деятель науки с той стороны рассвета? - издевательским тоном обострил ваш покорный слуга. - Да еще в настолько неприятной компании, как выселенный — по причине крайней конфликтности — в нестабильный дорм ассистент кафедры общей физики?

Советский вроде-бы-ученый сделал вид, что меня не понял… Или решил относительно ловко сменить тему.

- Ужас. Тихий, тоскливый, серый ужас — вот что такое этот ваш советский союз, - я как-то сразу понял, что название своей бывшей уже страны Гриш произносит со строчных букв. Такое, знаете, как-то ощущается. Почти-точно-не-еврей, между тем, продолжил.

- Все ходят в военной форме или в ее подобии. Все друг за другом следят. Каждый на каждого стучит! - привычная уже робость его куда-то делась. Тощие плечи расправились, плохо выбритый подбородок вознесся ввысь, глаза загорелись почти фанатичным огнем. - Спросите, а как же свобода? А нет ее! Нет, и никому она не нужна! А я ведь пробовал! Говорил, требовал, увещевал! Я писал в газеты, я звонил на радио, я…

- Ты слишком дофига говоришь о себе в первом лице, - решил я прервать неостановимый какой-то поток. На самом деле, мне куда больше хотелось закричать в голос нечто вроде «горшочек, не вари!» — как в старой сказке, но, с учетом моей специализации и силы намерения заткнуть болтливого дурака, случиться могло всякое, в равной степени нехорошее и для моего визави, и, как ни странно, меня самого.

Истории о том, как неопытные гляциологи умудрялись насмерть заморозить собеседника, объект или даже физическое явление на выбор, богато представлены в студенческом фольклоре, наверное, любого университета. Оконченная мной альма матер исключением не являлась, и проверять ни одну из легенд на достоверность желания не было никакого.

Ученый-кипяченый, тем не менее, утих: немного нервно и очень обиженно, но замолчал.

- Ты, во-первых, врешь. С самого начала и прямо сейчас, - я показал клыки в лучшей из своих улыбок: все равно Гриш вряд ли отличил бы злую гримасу от веселой. - Ты не имеешь никакого отношения к науке, ты совершенно точно не гражданский активист, и даже никакой не еврей, даже по отцу, что не считается.

- Позвольте! - дурной пружиной взвился оппонент. - То, что Вы тут местный, не дает никакого права…

- Ты ведь не знаешь о главном душевном свойстве таких, как я? - пришлось проигнорировать встречный пассаж. - Свойстве, из-за которого собакоголовых терпеть не могут представители прогрессивной части человечества?

Собеседник вглядывался в меня разом напуганно и заинтересованно: я сразу понял, что он ждет моих, каких-нибудь, очень опрометчивых слов, чтобы где-то использовать сказанное против меня. Такая манера поведения была мне хорошо знакома, и именно она, манера, окончательно превратила нечаянное мое подозрение в законную уверенность.

- Ты из этих, - я повел носом, как бы принюхиваясь, - неоднозначных. - И в страну ты въехал не по научной квоте, а по… - бывший советский гражданин отшатнулся, а я вдруг понял, что действительно прав. - По два-семь-два-семь. Я вас, веселеньких, за квартал носом чую!

- Мизогинная гетеросексуальная цисгендерная… - обрадованно заорал почти-уже-не-сосед. - Я… Я… Я заявлю на тебя в полицию! Тебя посадят, слышишь, собачий сын, посадят, сдохнешь в камере, тварь! Тебя, да, тебя…

Браться за него руками отчаянно не хотелось: не теперь, после догадки, ставшей уверенностью, и визгливых откровений сексуального мигранта. Однако, делать что-то было надо, и, разумеется, пришлось.

Врезал гаду знатно. Кажется, даже сломал ключицу, но главное было не в том. Гад — упал, упав же, заныл и заканючил: так и ведут себя такие, как он. Вновь сменившееся поведение извращенца уже не могло меня обмануть: достаточно было дать слабину — или просто дать противнику возможность добраться до поста стражи…

Физика пространства — совсем не то же самое, что всякое о температурах, низких и высоких. Однако, это все равно физика.

Нулевое зерно расширения, знаете ли, имеет одно замечательное свойство: его очень легко вывести из стабильного состояния… Если, конечно, знать, как это сделать. Так уж вышло, что я — знал.

…Кто вообще сказал, что наилучшая боевая стихия — это огонь?

В самом деле, для того, чтобы поднять температуру до сколько-нибудь опасных величин, требуется такой расход эфирных сил, что лучше применить сотую часть потребного для чего-то другого. Например, можно создать прямо из воздуха летящую пулю или призвать мелкого демона, особенно жадного до человеческой плоти и крови — оба способа, грамотно примененные против человека, убьют того с куда меньшими затратами времени и сил, а также с ничтожной мерой опасности для самого убийцы…

На моей стороне был его величество Холод — точнее, самая низкая из возможных на физическом плане температур. Нуль по Ранкину, он же минус четыреста пятьдесят девять и шестьдесят семь по Фаренгейту — удивительная штука! Прекращаются почти все процессы, возможные во Вселенной, в том числе, магические…

Я захлопнул дверь комнаты с внешней стороны, и одним пассом остудил хорошо видимое эфирным зрением стабилизированное пространственное зерно. До того стабилизированное. Дорм разом утратил привязку к физическому плану, и попросту перестал быть — вместе со всем своим содержимым, в том числе, пока еще живым.

…Как я объяснялся с королевской полицией, королевскими же магическими экспертами, журналистами популярных радужных изданий, как восстанавливал утраченные документы, равно как и многом другом неприятном… А также о том, какую компенсацию мне выплатили за перенесенную чудовищную опасность — в общем, я расскажу обо всем этом когда-нибудь потом, если расскажу вовсе.

Тогда же я впервые ощутил некую приязнь к жителям далекой Страны Советов.

Сами понимаете, почему.

Советская земля встретила меня восхитительной своей твердостью. Самого меня все еще пошатывало: хотя эфирно-стабилизированный дирижабль почти избавлен от всегдашнего проклятия морских и речных кораблей, на ногах я все еще стоял не очень уверенно — будто пытаясь компенсировать отсутствие качки, размашисто вибрируя в противофазе.

Советская земля встретила меня замечательной прохладной погодой, здорово напомнившей летний Рейкъявик: в столице Ледяного Острова мы с отцом частенько бывали по делам, а еще я там довольно долго жил. И город, и привычный климат тех мест мне нравились что в детстве, что много позже.

Наконец, советская земля встретила меня весьма милой девушкой, внимательно рассматривающей некоего профессора поверх большого плаката. Добрую половину белого листа — настоящего, не морочного — занимала совершено для меня нечитаемая, пусть и четко напечатанная, надпись.

Некоторые буквы надписи были очень похожи на привычную латынь, некоторые другие — на греческие символы (например, в самой первой я уверенно опознал обозначение длины волны), вместе они не значили ровным счетом ничего. «Возможно, тут написано мое имя, но по-советски», - предположил я, и немедленно оказался прав.

Сама же милая девушка непременно пришлась бы по нраву большинству жителей Исландии — равно как и любой другой земли, заселенной когда-то племенами Севера. Высокая и стройная, но крепкая и основательная, ярко-соломенной масти, о голубых глазах и не очень обильных, но заметных, веснушках… Она еще и одета была так, как это принято у благонравных дев моей Родины: длинное темно-зеленое платье оставляло открытыми нижнюю часть сапог, руки от запястья и ниже, а также шею и голову. Головного убора на девушке, отчего-то не оказалось.

Вот и верь после этого всяким россказням, что называется. Тоже мне, «вся страна в военной форме»!

- Профессор Амлетссон? - тщательно артикулируя звуки, уточнил предмет моего исследования. - Меня направили встретить именно Вас. Будьте так любезны, проследуйте, пожалуйста, за мной. - Британский язык встречающей был не то, чтобы неправильным, скорее, правильным излишне: на Островах так разговаривали, наверное, в середине прошлого века.

- Да, профессор Амлетссон — это я. А как Вас зовут, барышня? - я решил быть по-возможности старомоден, в конце концов, я ведь представитель самой консервативной части общества — ученый преподаватель! Кроме того, попасть в заданный встречей тон встречающей показалось в тот момент вполне подходящей идеей.

- Имя мне Анна! - барышня покраснела так, как умеют только хуманские северянки, блондинистые и бледнокожие: вспыхнула ярко-алым, особенно старались щеки и скулы. - Анна Стогова. Имею честь представлять департамент археологии. - На самом деле, конечно, она произнесла то самое, категорически не запоминаемое Vsesojuznyi-и-так-далее, но я уже примерно запомнил, что означает эта речевая конструкция. - Назначена Вам проводником и переводчиком. Добро пожаловать в Советский Союз!

Между прочим, имя и фамилия встречающего работника, а также хэш-сумма эфирного слепка личности последнего были указаны в договоре между неким профессором и стороной, его принимающей: еще будучи в Ирландии, я озаботился тем, чтобы переписать эти данные в карманный элофон. Сами понимаете, лететь неизвестно куда, быть там встреченным непонятно кем… Не лучший способ, если что, завершить многообещающую научную карьеру.

Достал элофон, навел зрительный кристалл на девушку: простенький числодемон, которому, конечно, уже отчаянно не хватало ресурсов стремительно устаревающего аппарата, мигнул пару раз обреченно, но параметры сопоставил, и сходство определил. Так и ответил: совпадение, мол, эфирного слепка составляет 97% по номиналу, что означает…

Главное было понятно, и дальше демона я слушать не стал: элофон отправился обратно в карман, сам я — навстречу комитету по встрече, пусть и состоящему из одного человека.

Мы двинулись по бетонным плитам куда-то в сторону совершенно неинтересного, можно сказать, типового, здания аэровокзала — такой архитектуры и ожидаешь не то, чтобы от Советской России, но вообще от любого северного региона, к какой бы стране тот не относился.

По пути думал, и думать получалось. Собственный проводник и переводчик — это ведь очень хорошо, это знак и символ особого отношения. Такими знаками нужно обязательно пользоваться, и не только в смысле встречного уважения: местная девушка, хорошо знакомая с обстановкой и обычаями, наверняка поможет избежать массы неловких ситуаций, заранее предупредив об их возможности.

Внезапно возник один вопрос, и я немедленно озаботился его решением.

- Анна, могу я попросить Вас говорить несколько проще? Вы ведь, наверняка, владеете не только архбритишем, но и современным диалектом Оловянных Островов? - мне отчего-то показалось, что девушке так будет удобнее. Мне, во всяком случае, было бы удобнее точно.

- Приношу Вам свои самые искренние извинения, профессор, но нам категорически воспрещается изучать новобританский, и, тем более, на нем говорить. - Казалось, краснеть сильнее было некуда, но девушка по имени Анна сделать это умудрилась. - Простите, что разочаровала Вас. Я буду стараться!

Мне стало не по себе.

Получалось так, что я жестоко и бессмысленно подставляю свою визави, и неприятности, которыми ей грозит нарушение очевидной инструкции, совершенно не стоили совсем небольшого моего неудобства. Между тем, архаический британский — наверняка не самое страшное, что может случиться с человеком на советском Севере, и я решил терпеть.

Выстраивать понимание советской действительности по тем немногим, и, прямо скажем, сомнительным источникам, что имелись в моем распоряжении, было бы опрометчиво, но, как гласит древняя мудрость, «под фонтаном в море всегда найдешь кита» — значит, девушка испугалась чего-то не просто так.

Мы, тем временем, не только вошли в здание вокзала, но и приблизились к ряду высоких стоек. Предстоял таможенный контроль.

Я направился было к ближайшему офицеру, взирающему на меня сурово и неприветливо: советский менталитет во всей своей красе.

- Профессор, позвольте, нам надлежит проследовать в соседний зал. - Девушка Анна отвлекла меня от тяжких дум о строгости советских обычаев и законов, и мы, свернув, пошли в сторону широких стеклянных дверей.

«Зал делегаций» — было написано поверх дверей на хорошем британском. Кроме того, имелась надпись на все том же, непонятном, предположительно советском, языке: буквы ее располагались выше международно-понятных и составляли фразу вдвое длиннее. «А ведь этот язык, наверное, предстоит учить…» - подумалось мне вдруг. Перспективы работы в Союзе выглядели все менее радужными — в обоих смыслах, применимых к этому слову.

Внутри зала мы оказались одни. Девушка Анна предложила мне присесть в удобное кресло, стоящее у монументального стола. Столешницу полностью закрывала зеленая суконная скатерть, и мне вдруг вспомнился единственный раз, когда я позволил себе сыграть в азартную игру и проиграть десять еврофунтов. Произошло это в старинном, но будто специально выстроенном для туристов, казино: именно таким сукном, даром, что разрисованным, были укрыты столы и в памятном мне гнезде порока.

- Профессор, будьте любезны, предоставьте мне, пожалуйста, Ваш багажный талон, - вдруг обратилась ко мне девушка Анна Стогова. - Пока Вас будет опрашивать таможенный коммандер, я получу Ваш багаж и доставлю его прямо к выходу из зала. - Проводник посмотрела на меня очень внимательно, и добавила: - Прошу Вас не беспокоиться о переводе: должностное лицо владеет британским языком.

Искомый талон перекочевал из моего кармана в сумочку Анны, и отправился вместе с ней куда-то внутрь аэровокзала.

Я вдруг понял, что проводник и переводчик мой встретила меня по эту сторону таможни, то есть, номинально, снаружи советской территории, и ведь кто-то ее туда, наружу, пропустил… Думать об этом не хотелось, но подозрения возникли незамедлительно: возможно, что девушка Анна Стогова — не просто линейный сотрудник научной организации, но офицер государственной полиции, офицер доверенный, обладающий серьезными полномочиями, пребывающий не в самых малых чинах!

Слегка сбивало с толку то, что для опытного, а значит, немолодого, офицера, Анна очень юно и свежо выглядит — но мало ли, в конце концов, по северной Европе шастает эльфийских полукровок?

Решил подумать об этом позже: в более удобной обстановке и после завершения всяческих формальностей.

Предложенное кресло оказалось в меру мягким и очень удобным: так стал разрушен очередной стереотип о Советской России, любая мебель в которой должна вызывать немедленный геморрой у всякого, кто хоть раз на нее или в нее уселся. Я решил, было, внимательно осмотреть местный вариант лаунджа, предназначенного для ви-ай-пи персон, но началось то самое, ради чего я сюда, в зал, и пришел.

Над столом соткался очень четкий — не менее, чем в восемь тысяч точек, а то и поболее, морок, изображающий очень маленького гнома: не карлу, коренастого и основательного, а именно гнома, тонкого, звонкого и большеглазого. В Северной Европе их почти не осталось, и даже население уже путает карл и гномов между собой, но лично я разницу знаю и понимаю. Так получилось, что небольшой поселок гномьих колонистов соседствовал с нашим семейным хутором, и с некоторыми чадами мелкого народца я даже водил детскую дружбу.

Морок встал на столешнице, нашел мнимыми глазами мою морду, установил зрительный контакт. «Здравствуйте, профессор. С Вами на связи дежурный ассистент зала делегаций» - представился гном. «Коммандер Верещагин подойдет через семь минут. Может быть, пока Вы его ожидаете, желаете получить кофе и пирожное?»

- Холодной воды и яблоко, если можно, пожалуйста. - Запрос выглядел и был нестандартным: это мне захотелось похулиганить. Было страшно интересно посмотреть, как местные службы станут выкручиваться. Службы выкрутились.

Я успел вылакать почти все содержимое белой миски, украшенной очень красивым этническим синим рисунком и даже разгрызть яблоко: искомый коммандер явился секунда в секунду, правда, выяснилось, что он — не подполковник, а майор.

Видимо, в Союзе тоже принято «подтягивать» из вежливости звания, убирая уточнение, обозначающее понижение на ранг: коммандер-лейтенант, на армейские деньги майор, стал, таким образом, просто коммандером, то есть подполковником. Оставалось не очень понятным, отчего к таможенному офицеру вообще применяются флотские звания, но этот вопрос я тоже зафиксировал в ментальной сфере и оставил на потом.

- Профессор Амлетссон? - уточнил офицер.

- Коммандер? - полувопросительно подтвердил я.

- Меня можно называть майором, tovarisch Vereschagin или, если желаете и сможете, Pavel Artemievich.

Майор, как и, покамест, каждый встреченный мне советский, оказался на диво колоритен. Впрочем, где-то там, в параллельном потоке сознания, крутилась вторая мысль на тот же счет: возможно, все дело попросту в новизне типажей, а так подобных необычных персонажей, наверное, человек по десять на каждую дюжину.

Майор оказался крупен до грузности, седовлас, броваст и усат. Еще он совершенно точно был по-уставному причесан и гладко, до синевы, выбрит, но все равно создавал странное ощущение: будто волосы его взъерошены, подбородок же отмечен трехдневной щетиной… Возможно, таможенный офицер просто не успел привести себя в порядок, да и наложил поверх лица не очень стойкий, просвечивающий, морок…

Вся беседа, на которую я — предварительно — отвел не менее часа, заняла буквально несколько минут, и показалась чистой формальностью. Майор быстро и понятно объяснил мне, что, раз у меня рабочая виза на десять и более суток, мне положен специальный документ. Ему, представителю таможенной службы, документ этот надлежит заполнить и оформить, а мне, иностранному гражданину, постоянно иметь при себе.

Вопросы задавались по существу, майор, с неожиданной для крупного человека, ловкостью, колотил пальцами по клавиатуре, занося данные в невидимую для меня форму.

Я вдруг понял, что клавиши не щелкают, и их совсем не видно с моего края стола. «Маголографическая!» - позавидовал я: именно такую клавиатуру некий профессор давно себе хотел, но денег та стоила совершенно запредельных, что в Ирландии, что в Исландии, что на острове Придайн. Приходилось облизываться и экономить.

С учетом того, что рабочего блока вычислителя не было видно тоже, оснащение и снабжение простого таможенника вызывало восхищение: счетник, целиком убранный в эфирный план, был штукой удобной, полезной и куда более дорогой, чем новейшая клавиатура.

Беседа прошла легко и просто, уложились в двадцать минут: затруднение вызвал только один вопрос.

- Otchestvo? - спросил меня таможенный майор, не обнаружив, очевидно, требуемого в моих документах.

- Что, извините? - не понял я.

- В советских документах обязательно должно быть Otchestvo, производное от имени отца, - сообщил мне майор Верещагин. - Это… своего рода третье имя, оно замыкает эфирную триаду персональных данных: у нас, в СССР, все устроено так: данные эти надо обязательно собирать, хранить и обрабатывать особым образом, и на этот счет даже имеется специальный закон. Другое дело, что в иностранных документах третьего имени может и не быть…

- Видите ли, господин майор, - решил прояснить я, - мое последнее имя, которое Амлетссон… Так вот, я родом из Исландии, что Вам, конечно, прекрасно видно в моем досье. Там, в Королевстве, я родился и вырос, и Лодур Амлетссон — это, на самом деле, Лодур, сын Амлета. Если пользоваться вашей терминологией, то Амлетссон — это сразу и фамилия, и otchestvo, и иногда из-за этого возникает путаница. - Я скосил взгляд туда, где немногим ранее проявлялся морок дежурного ассистента: вдруг, откуда ни возьмись, появился аппетит. Еще пара яблок бы точно не помешала, но их мне никто предлагать не торопился, поэтому пришлось продолжить объяснение.

- Так вот, в моем случае будет правильным написать Lodur Amletovich Amletov, если я правильно понял структуру принятой в Союзе именной триады.

В итоге решили, что отчество, ввиду его отсутствия, иностранцу можно не использовать, а в графу «уважительная форма обращения» лучше всего вписать просто имя и фамилию: получалось почти так, как принято у местных.

С учтивым таможенным майором попрощались почти сердечно: первый из уполномоченных советских офицеров то ли показался, то ли оказался человеком совершенно нормальным — разве что, выглядел несколько более уставшим, чем был, если судить по тембру голоса.

Дверь, что вела из зала делегаций на совсем уже советскую территорию, оказалась иной что внешне, что функционально: та была намного меньше входной и совсем непрозрачная.

Я вышел из зала через эту, вторую, дверь. Тут получилось вот что: нос к носу столкнулись с девушкой Анной, рядом с которой попарно левитировали оба моих чемодана, саквояж и портплед.

- Как видно, формальности заняли совсем немного времени, профессор? - все на том же архаичном британском осведомилась tovaristch Стогова. Впрочем, ожидать иного обращения пока и не стоило. - Ваш багаж едва успел оказаться мной получен.

Честно говоря, скорость получения багажа поразила, восхитила и снова заставила задуматься о чине, в котором пребывает моя северная чичероне.

Меня сложно назвать домоседом, хоть и летать мне до того не приходилось, однако, получение багажа — процедура, знакомая каждому путешественнику. Иногда багаж удается получить не весь, иногда — немножечко не свой, иной раз и вовсе продолжаешь путь, горько оплакав пяток сорочек, пуловер и почти новые брюки… В любом случае, получать багаж — долго, у проводника и переводчика же сложная процедура заняла каких-то два десятка минут или около того.

Впрочем, думать о плохом и опасном в тот момент мне не хотелось совершенно, а хотелось, наоборот, есть. Даже жрать, если вы понимаете, о чем я.

- Анна, послушайте, мне нужна Ваша помощь, или, скорее, консультация, - логичным образом обратился я к официально назначенному проводнику, - у меня образовалась небольшая физиологическая проблема. Я…

- Уборные расположены справа, в десяти шагах. Вход в мужскую отмечен треугольником, направленным углом вниз!

Девушка Анна Стогова раскраснелась еще сильнее, чем обычно — во всяком случае, чем мне до того приходилось видеть.

Всем своим видом несгибаемая советская коммунистка — или как они здесь правильно называются — демонстрировала неодобрение моей бестактности. Надо же, мужчина спросил девушку о том, где находится уборная!

- Вы превратно меня поняли, - ваш покорный слуга бросился, как в омут с головой, в решение непростого вопроса понимания между представителями разных культур.

- Я чудовищно пугаюсь необходимости летать, но пришлось: находился в воздухе двое суток, боялся и совершенно не хотел есть. Теперь я на земле, мне больше не страшно, и весь аппетит за эти два дня ко мне вернулся разом. Я, прошу меня простить, зверски голоден!

Если когда-нибудь мне придется составлять справочник по прикладной колористике, я обязательно включу в эту работу «самый красный цвет», в качестве же эталона упомяну кожные покровы лица девушки Анны Стоговой, два раза подряд попавшей в неловкую ситуацию.

- Такого рода вопросы решаются легко и очень быстро! - зримое смущение, все же, не помешало переводчику взять себя в руки и заняться работой, ради которой ее, очевидным образом, и наняли. - Здесь неподалеку недавно выстроили неплохой ресторан… В здании их, кстати, даже не один, а три — на любой вкус.

- И кошелек? - усомнился я. - Анна, так вышло, что у меня при себе совсем нет советских денег, только еврофунты. Значит, неплохо бы найти отделение банка — на предмет обмена вторых на первые.

- В Советском Союзе никогда не было банков, господин профессор, - девушка построжела и даже перестала смущаться. - Только отделения сберегательной кассы. И нам те, кстати, не понадобятся — подобные вопросы как раз по моей части.

- Простите, я не смогу позволить барышне оплатить счет, - повинился я, немного даже прижав уши. - Это противоречит… Считайте, что моим принципам. Мне будет очень неловко, понимаете?

В следующую минуту я понял, что девушка Анна Стогова или действительно офицер специальных служб, или слишком юная и непосредственная особа, или отличная актриса: возможно, первый и третий пункты сразу. Сам я решительно не способен на столь быструю смену настроения, и завидую тем, кто так умеет… В общем, моя сопровождающая рассмеялась, мило и естественно.

- Профессор, Вы ведь, наверное, слышали о Сверхновой Экономической Политике? - уточнила Анна. - У вас, на западе, ту еще могут называть «Пакет Аркудина», по фамилии товарища генерального секретаря.

Слышать-то я, конечно, слышал, но и к слухам, и к сообщениям официальных информационных агентств относился предвзято: примерно с тех пор, как двадцать лет назад осознал себя обитателем мира постправды. Врут все, вопрос только в том, что иногда — очень редко — говорить правду бывает выгодно.

В любом случае, огромная страна, полтора года назад внезапно и полностью отказавшаяся от денег в расчетах между гражданами, оставив таковые только для промышленности и внешней экономики… Верилось в такое с трудом, подвох ожидался незамедлительно, вот только сути подвоха этого я пока не понял.

- Я ведь не коммунист и даже не гражданин Союза, - возразил я. - Скорее всего, советские государственные льготы на меня не действуют, меня просто откажутся обслуживать!

- Все значительно проще, профессор, - уже совершенно спокойно ответила переводчик. - Вам ведь уже выдали эфирный дубликат внутреннего паспорта иностранца?

Упомянутый дубликат представлял собой вещественный морок небольшой книжечки о восьми страницах — считая форзац, на котором тоже было написано что-то важное. Внутренний документ мне выдали сразу же: таможенный майор, правда, предупредил, что нужно будет получить еще и твердую копию паспорта, и сделать это требуется не позднее, чем через четырнадцать дней после прибытия в Союз.

В общем, документ, пусть и в виде эфирного слепка, у меня был уже при себе.

- Да, вот он, - мне стало лень лезть во внутренний карман пиджака, поэтому я предпочел сформировать, так сказать, дубликат дубликата — почти прямо перед лицом девушки Анны Стоговой. Документ, разумеется, был сразу открыт на странице, украшенной моей мужественной мордой анфас.

- Вы довольно сильный волшебник, профессор, - то ли девушка восхитилась, то ли мне было приятно так думать. - Мне для подобных манипуляций обязательно нужен жезл…

- Я просто значительно Вас старше, - ответил я. - Ну, если только сама Вы, случайно, не числите родственниками высоких эльфов… У меня было время и на учебу, и на тренировку. Кроме того, я ведь профессор физики низких температур, что Вам, конечно, и так известно. Физик, которому для каждого эфирного воздействия требуется концентратор… - Я покачал головой, как бы показывая свое отношение к подобного рода псевдоученым.

В итоге, девушка Анна Стогова извлекла откуда-то собственный эфирный прибор: тот то ли лежал внутри сумочки, то ли был пристегнут к предплечью и прикрыт рукавом, но вот, оказался в руке.

Я присмотрелся. Гражданскую модель советского концентратора до тех пор мне видеть не приходилось — не считать же за таковые совершенно одинаковые жезлы, напоказ демонстрируемые и применяемые советскими чиновниками и офицерами?

Устройство оказалось выполненным с выдумкой: вместо ожидаемого, этакого толстенького карандаша, только без грифеля и стирательной резинки, моим глазам предстала модная в этом сезоне в Европе модель «хвост дракона» — спираль, обвивающая основу, очень на этот самый хвост похожая. Более того, мне было известно и о том, что заметные чешуйки, покрывающие «спираль», на самом деле, носят утилитарный характер — каждая из них предназначена для нанесения особой руны, и, по таковому нанесению, начинает почти незаметно светиться.

Если судить по тому, как сверкал концентратор моей переводчицы в эфирном зрении, чешуйки оказались задействованы все: передо мной был не модный аксессуар, но инструмент, универсальный и мощный.

- Скажите, Анна, - решил, все же, поинтересоваться я. - У нас, на западе, принято считать, что советские граждане в быту пользуются только отечественными изделиями, у Вас же я вижу…

- Советское — значит, лучшее! - немедленно отреагировала вопрошаемая. - Что именно Вы у меня увидели, профессор?

- Жезл. Ну, концентратор, - пояснил я. - Очень, очень модная на севере Атлантики модель, стоит баснословных денег — лично я отступился, увидев цену в пять тысяч еврофунтов…

- Эта модная модель, - улыбнулась Анна, - продается у нас не на каждом, конечно, углу, но в специализированных магазинах. Всего-то и требуется, что партийный стаж не менее двух лет — чтобы мощный инструмент не попал в руки подростков и совсем уж детей.

- Мне даже интересно стало, - я, как смог, изогнул бровь. - Кто у кого скопировал, наши у ваших или наоборот?

- Профессор, когда окажетесь дома, пойдите в ближайший магазин маготроники, и посмотрите на пяточку любой из упомянутых модных новинок. Если внимательно вчитаться — например, у Вас просто хорошее зрение или найдется увеличительное стекло — Вы наверняка прочитаете нечто вроде «17 рублей 42 копейки. Сделано в СССР».

Тем временем, кончик жезла, направленный на раскрытую страницу паспорта, блеснул зеленым.

- Я отлично вижу, а значит, увидит и официант, - принялась пояснять свои действия Анна Стогова, что Вы — профессор, преподаватель учебного заведения, заведующий кафедрой, имеете срочный контракт с Советским Государством, то есть — занимаете одиннадцатый социальный ранг. В табели научной службы выше Вас находятся только обладатели высшего, двенадцатого, ранга, действительные члены академии наук СССР.

- Ого, - обрадовался я. - Высокий уровень, большая честь, серьезное доверие!

- Вам обязаны предоставить, - девушка будто не обратила внимания на то, что я ее перебил, явно цитируя нечто вроде служебной инструкции, - три приема пищи в сутки в ресторанах не ниже второго государственного или первого коммерческого рангов, а также неограниченное количество таких приемов в любом кафе третьего ранга и ниже. Все это, разумеется, безо всякой оплаты.

Анна поместила жезл обратно туда, где он находился — этот момент я снова упустил — и сделала приглашающий жест. - Прошу Вас, профессор, проследовать за мной, - девушка вновь перешла на архаичный британский, - по направлению к ближайшему ресторану!

Во все время разговора мы стояли на месте: благо, нас можно было легко обойти, и потому профессор со спутницей никому особенно не мешали. Теперь же настала пора устремиться к цели.

Я двинулся следом за переводчицей. Багаж мой левитировал рядом — при этом я совершенно не ощущал расхода эфирных сил: очевидно, удобное транспортное заклятье было завязано или на саму товарища Стогову, или на какой-нибудь накопитель.

- Анна, один момент, если позволите, - уточнил я прямо на ходу. - У меня, видите ли, очень своеобразная диета. Мне совсем нельзя хлеб, и ем я, в основном, рыбу. Это принципиально, поскольку связано с требованиями медиков. Найдется ли в местном меню что-то такое, чтобы с рыбой, но без муки?

- Профессор, мы с Вами в Архангельске, - ответила девушка Анна Стогова, даже не сбавив шага. - Как и везде в Союзе, хлеб здесь ценят, уважают и постоянно едят, но Вас это делать заставлять никто и не подумает. Что же до рыбы, то места эти, как Вы могли заметить, относятся к советскому северу. Тут море, и его много, а значит…

- Значит, - перебил я понимающе, - и рыба должна быть буквально на каждом шагу.

Мне сразу показалось, что девушка Анна Стогова должна прекрасно владеть новобританским — так оно и вышло.

- Анна, предлагаю вот что. Мы с Вами заключим некое соглашение, - взмолился я, слегка устав продираться через бесконечные «не могли ли бы Вы быть так добры, чтобы любезно…». - Я ведь уже понял, что новобритишем Вы владеете ничуть не хуже, чем архаичным диалектом. Давайте, мы и дальше будем говорить на современном британском, можно даже с вкраплениями восторженных советских позитивизмов… Сделайте одолжение, пожалуйста! - я прижал уши и искательно заглянул в глаза собеседнице. - В свою очередь, обещаю, что никому ни о чем не скажу!

На том и порешили, и это было хорошо.

Выбранный девушкой ресторан располагался недалеко — идти до нового трехэтажного здания, выстроенного, как и все виданные мной в Союзе постройки, из стекла, бетона и стали, пришлось около десяти минут.

По дороге я вертел головой: у Советского Союза не было второго шанса оставить первое впечатление, и он, Союз, старался изо всех сил.

Мне нравилось покрытие тротуара: это оказался какой-то камень, очень похожий на природный, но в ноль стесанный сверху. По этой причине, покрытие пешеходной зоны было почти зеркально гладким, хоть и замечательно сцеплялось с подошвой, ни капли не скользя.

Мне нравилось начисто выметенное, и, кажется, еще и вымытое, покрытие проезжей части: впрочем, возможно, недавно прошел дождь.

Нравились и чистые до блеска автомобили, пусть их было немного что в смысле количества штук, что в части разнообразия моделей.

Почти не было видно прохожих — их или всех выгнали в другую часть города, чтобы не демонстрировать мне затрапезного вида и затравленных взглядов, или граждане СССР действительно оказались заняты на работах, идущих где-то в промышленной зоне.

Дома мне понравились не очень — казалось, что все они будто сделаны из разного количества типовых блоков… Впрочем, примерно подобного я от советской архитектуры и ожидал: очень чисто, очень одинаково, предельно утилитарно.

Ресторан оказался почти неплох, пусть и совсем пуст: даже выглядел внутри куда приличнее и интереснее, чем все здание снаружи. Слегка футуристический дизайн мебели — такие вот, треугольно-округлые, формы, вышли в Атлантике из моды лет тридцать назад — дополнялся цветами-химероидами вечного цветения, разного рода розо-орхидеями и тюльпано-незабудками… Впрочем, некоему профессору скоро стало не до цветов: его, профессора, наконец принялись кормить.

Кормили профессора вкусно, с учетом всех его пожеланий и даже требований, но он, профессор, отказывается описывать сам процесс кормежки: ему стыдно. Слишком силен оказался, знаете ли, налетанный аппетит и закономерно последовавший за тем голод, чтобы удалось вовремя вспомнить о пристойных приличиях: говоря попросту, все принесенное профессор сожрал.

После утоления первого, самого зверского, голода, выяснилось, что ресторан оказался назначен еще и местом некоей встречи. Именно поэтому моя провожатая привела меня не просто за столик у стены, но в отдельную кабинку, рассчитанную на семь персон — это я догадался пересчитать стулья.

Вторым — сразу после меня — явился еще один господин. Передо мной он предстал опрятен и элегантен — той самой элегантностью, которая вызывает стойкое отвращение у любого нормального человека мужского пола. Просто потому, что мужчины так аккуратно не одеваются, так не следят за ногтями и бровями, так, в конце концов, не пахнут!

Принюхивался я, конечно, исподтишка, а видом своим старался излучать дружелюбие и хорошее отношение: чутье подсказывало мне, что с господином этим нам еще прилично работать вместе, и ссориться с порога не стоит, особенно — по причине разного отношения к моде и внешнему виду.

Господин оказался товарищем, о чем и заявил — буквально, с порога.

- Моя фамилия Хьюстон, зовут меня Денис Николаевич — на правильном, хоть и немного американском на слух, бритише, заявил вновь прибывший. - Можно и просто Денис, или даже Дэн, или, если официально, то товарищ Хьюстон.

Протянутую руку я, конечно, пожал, девушка Анна поступила точно так же. «Точно — офицер!» - немного обрадовалась непонятно чему нежно взлелеянная внутри меня паранойя. Еще она же (паранойя, не девушка) немного подивилась удивительному несоответствию имени, фамилии, otchestvo и лощеного внешнего вида пополам со слишком хорошим для установившегося образа советского гражданина иностранным языком.

- Товарищ Хьюстон — американский коммунист, - поспешила пояснить Анна. - Родился и вырос в САСШ, потом приехал в Союз и попросил политического убежища. Прошел все проверки, получил гражданство и вступил в партию в две тысячи тридцатом. Надежный, проверенный... ой. - девушка вдруг поняла, кому, о ком и что именно она рассказывает.

- Вы, профессор, ничего такого не подумайте. Товарищ Хьюстон — в первую очередь, отменный специалист. Не профессор, но в своей отрасли и умел, и признан.

- А я ничего такого и не думаю, - я поспешил успокоить собеседницу. - Специалист так специалист, я рад, только удивился немного в самом начале. Кстати, специалист… В какой конкретно области?

Обращался я к девушке, но ответил мне сам советский американец.

- Я инженер. Энергетик. Не ученый, нет, просто неплохой, смею надеяться, ремесленник. Если надо, - лицом своим говорящий показал, что это самое надо, скорее, не «если», а «когда», то есть — вопрос одного лишь времени, - подать питание на прибор или контур, завести на контакт эфирные силы или электрическую энергию — это сразу ко мне.

Товарищ Хьюстон настолько лучился самодовольством, что невидимая шкала, собравшаяся в моей ментальной проекции и обозначавшая отношение к новому знакомцу, продолжала стремительно терять пункты, подбираясь уже к нулю.

- А! Это иностранный специалист по всему, что связано со льдами и низкими температурами, профессор… - девушка сообразила, что представлять будущих коллег стоит взаимно. Впрочем, инженер-энергетик поспешил ее перебить.

- Все знают профессора Амлетссона, крупнейшего гляциолога современности! - вновь прибывший обозначил кивок на грани поклона куда-то в мою сторону. - Ваше решение по поводу туннеля под Ла-Маншем лично мне представляется и крайне логичным, и единственно возможным!

- Положим, решал тогда не я один, - я все никак не мог определиться: то ли меня действительно хвалят, то ли тонко издеваются. Рвущаяся вверх шерсть на загривке прямо намекала на второе, но отвечать на издевку было пока нельзя.

Товарищ Хьюстон замолк, и сделал это многозначительно: видимо, ощутил неуместность зарождающегося конфликта и решил его, конфликт, погасить. Впрочем, возможно, что и первое, и второе, не считая третьего, мне просто показалось.

Принесли напитки.

Инженер заказал какое-то местное пиво, отличающееся совершенно непроизносимым названием: лично я сдался на первом звуке, одновременно звонком и шипящем согласном.

Девушке Анне Стоговой достался кофе, мне — миска воды. Некоторое время пили (лично я, конечно, лакал) почти в тишине, каждый думал о чем-то своем.

Молчание нарушил американец: видимо, бесцеремонность оказалась частью его характера… Как, впрочем, и в случае с каждым мне знакомым выходцем с земли звезд и полосок.

- Скажите, профессор, а вот то, что вы пьете воду… Это как-то связано с особенностями Вашего вида? - инженер, обращаясь ко мне, одновременно махнул рукой кому-то, скрытому за моей спиной.

- Вид мой ровно тот же, что и Ваш, Хьюстон. Человек разумный. Только Вы — хомо сапиенс, предположительно, сапиенс, а я — хомо сапиенс канис, но это мелочи, не стоящие внимания. - Я почувствовал, что завожусь, но сделать с этим уже ничего не мог, да и не хотел. - Воду я пью потому, что она мне нравится. Из миски — потому, что мне так удобнее. Еще вопросы?

Вопросов, к счастью, не оказалось: видимо, мой оппонент внезапно решил, что выяснил обо мне достаточно, и не стал развивать неприятную тему. Вместо этого он показал пустой бокал очень кстати подошедшему официанту — тот кивнул, забрал посуду и очень скоро вернулся с желаемым, потом снова ушел и вернулся еще раз: принес набор чего-то такого, что в Союзе, видимо, принято считать закуской и подавать к пиву.

Заметил, кстати, разницу: в любом пабе Антлантики тебе, выполняя нехитрый заказ «что-нибудь к пенному», принесут гренок, луковых колец, сырных шариков, куриных, наконец, крыльев в остром соусе, то есть — что-то горячее или совсем недавно горячим бывшее.

Советское представление о должном отличается от атлантического самым разительным образом: подбирать сравнение мне оказалось лень. Тарелка — довольно большая, но вот то, что на ней лежало… Кусочки подсушенного серого хлеба, полоски соленой — тоже сушеной — рыбы, еще какие-то хлебные изделия, твердые на вид и выполненные в форме мелких колец, и, наконец, порезанные на одинаковые половинки (поперек) куриные яйца, щедро сдобренные то ли сметаной, то ли каким-то соусом на основе последней: запах уксуса я ощутил явственно.

В общем, сам я такое есть бы не стал и раньше, не то, что сейчас, ни в виде отдельной еды, ни в качестве закуски, американцу же все было нипочем.

Закуски кончились быстро: инженер грыз их, как не в себя, будто компенсируя чудовищно голодное детство. Возможно, кстати, что детство и вправду было не особенно сытым — в относительно благополучных САСШ люди очень редко становятся коммунистами без особой на то причины.

- Что? - второй мужчина в нашей компании неверно понял мой, слегка уже осуждающий, взгляд. - Пиво безалкогольное! Белый день за окном, ни в одном ресторане не продадут ничего крепкого… - инженер наставительно поднял вверх указательный палец. - Закон! И, кстати, я уже все. Сыт.

Вдруг встрепенулась девушка Анна.

- Теперь, когда все поели и мы никого больше не ждем… Предлагаю отправиться в гостиницу.

- Мы разве не сразу на место? - удивился инженер. - Мне писали, что... В общем отличные условия, почти как в гостинице второй категории, - и, заметив мой слегка недоумевающий взгляд, товарищ Хьюстон пояснил - это как четыре звезды в Хилтоне.

- Прилично! - я присвистнул бы, но кинокефалам довольно тяжело дается свист, анатомия, знаете ли. - Четыре звезды… В таком номере я жил всего один раз, когда принц Монако, известный околонаучный сумасброд, организовал у себя в княжестве конференцию по вопросам глобального потепления… Номер был роскошный, конференция — так себе, так что эта ваша вторая советская категория должна быть очень неплоха.

Девушка Анна Стогова вздохнула: тяжело, и, как будто, напоказ. Я вдруг понял, что ритуальные пляски двоих взрослых кобелей стали заметны… И успели изрядно утомить сопровождающую — то ли, по-прежнему, мою, то ли уже нашу.

- Перед тем, как отправиться на место, - пояснила она, - вам, уважаемые товарищ и господин, требуется ознакомиться с официальными документами, а также подписать некоторые из них. Еще нужно обязательно встретиться с начальником проекта, Егором Петровичем Бабаевым — он уже немолод и редко сам выезжает на раскопки, предпочитая квартировать в городе. Приобрести, за счет работодателя, разумеется, некоторое снаряжение и спецодежду. На все это отводится четыре рабочих дня.

- Логично, - согласился я. Американец просто кивнул, принимая ту же точку зрения.

- Тогда идемте! - заявила, вставая, девушка Анна. - Машина уже ждет.

Что такое «машина», я догадался сразу: все-таки, применение одинаковых латинских и греческих корней во всех странах герметической традиции, здорово облегчает межкультурное общение.

Это действительно оказался эсомобиль: неожиданно габаритный, размером точь-в-точь, как университетский максивэн — иногда, когда одному профессору лень пройти пару миль пешком, он дожидается служебной развозки.

Так вот, в привычный университетский транспорт свободно влезает пятнадцать взрослых мужчин, в представленном же монстре советской эсомобильной промышленности мы должны были ехать вчетвером! Ну, или втроем, если среди несомненных и многочисленных достоинств девушки Анны вдруг обнаружилось бы умение ловко крутить баранку.

Внутри машина оказалась еще больше, чем представлялась снаружи. Это утверждение в равной степени можно отнести и к салону, и к отсеку для вещей: моя поклажа, два чемодана, саквояж и портплед, заняли от силы десятую часть багажного отделения — я сам их размещал, и сумел оценить объем пустого пространства. Советский американец, кстати, оставил багаж при себе, в салоне: он обошелся небольшим атташе-кейсом, похожим на показанный в недавней кинопостановке про шпионов. Увидь я цепочку наручников, соединяющую запястье инженера и ручку чемоданчика — честное слово, ни капли бы не удивился.

- Да, последняя модель, советская, конечно, - по-своему понял проявленный интерес товарищ Хьюстон. - Заклят на уменьшение веса и на расширение объема. Тут, - он похлопал по блестящему черному боку кейса, - навскидку почти кубический метр и полцентнера разных вещей. Очень, очень советую приобрести такой же!

Мы удобно расселись в салоне, девушка Анна действительно заняла место шофера. Я, привстав, присмотрелся к приборной панели, и вдруг понял, что именно показалось мне по-настоящему странным в этом максивэне. Эслектрическая повозка начисто была лишена капота, и я ожидал, что мотор окажется в салоне — под охлаждающим кожухом, справа от водителя, ну, или как это делается в Британии, слева. Искомого двигателя в салоне не оказалось, и принцип движения потому остался совершенно непонятным.

Недоумение мое было, видимо, столь заметным, что Девушка Анна Стогова немедленно обратила на него внимание.

- Это, товарищ профессор, Йорт-мобиль, или, если переводить на бритиш с орочьего, Машина-дом, - как-то даже привычно начала переводчик: я тут же укрепился в мысли, что выступать в роли гида по советской действительности ей и вправду не впервой. - Разработан в Научном Автомоторном Институте, главный конструктор — Михаил Башжырчыев. Двигателя в привычном смысле здесь нет: в каждое колесо призван малый даймоний электричества, по пять младших демонов в каждом. Управление электрическое, аккумулятор, генератор, преобразователь электричества в эфирные силы и обратно, а также основной контур управления вынесены на ближайший эфирный план, поэтому в салоне так много места.

Мне снова захотелось присвистнуть, уже во второй раз за этот неожиданно долгий день. Еще мне захотелось похвалить суть и полноту ответа сакраментальным «Садитесь, оценка Эй Плас», но это было бы еще менее уместным, чем свист в моем исполнении. Ощущение складывалось, и было оно таким: моя переводчица готовилась конкретно к моему приезду, готовилась очень тщательно и обстоятельно. Подумалось еще, что девушка, возможно, готова дать такую же полную справку буквально по всему тому, что меня окружает и непривычно глазу, слуху и нюху.

Еще вдруг, снова и еще сильнее захотелось съездить лапой по уху самодовольно улыбающемуся американо-советскому инженеру: периферическим своим зрением я отчетливо видел, как сально и вожделенно пялится на девушку Анну Стогову член коммунистической партии с 2030 года.

Поймите меня правильно: мы, псоглавцы, народ довольно верный, если вы понимаете, о чем я. С Рыжей-и-Смешливой нас не связывали тогда ни эслектронные ключи базы данных мэрии, ни старомодные записи в книгах католического прихода, но приударять за другой человеческой женщиной я бы не стал никогда и нипочем, даже окажись она моего народа: межвидовый барьер, кстати, стал бы второй причиной верности в данном конкретном случае — случись в ней, второй причине, минимальная необходимость.

Бить никого по уху я, конечно, не стал — просто уселся обратно, и удобный диван принял меня в свои велюровые объятья. Мы поехали.

- Мне казалось, что площадь этого города намного меньше, - я решил нарушить неловкую тишину, и вполголоса, чтобы не отвлекать шофера, обратился к попутчику. - Меж тем, мы едем уже почти полчаса, и, кажется, проедем еще столько же. Вы ведь уже бывали в Архангельске, Хьюстон?

- Бывал, и не раз. Город и в самом деле небольшой, около полутора миллионов населения, но мы с вами в него, строго говоря, еще не въехали: это пригород. У нас, советских так принято — размещать аэровокзалы на отшибе, чтобы не подвергать опасности жителей города в случае аварии дирижабля. - Инженер прервался на несколько секунд, и вдруг продолжил о другом. - Профессор, - просительно заметил он, - я бы предпочел, чтобы Вы называли меня не по фамилии, а по имени. Тут, в Союзе, фамилия — штука крайне официальная, да и то, в рабочих коллективах и в качестве обращения не очень принятая.

Несмотря на мое, уже вполне сформировавшееся, негативное отношение к инженеру, резон в его словах был. Может, и стоит вести себя менее рафинировано, может, и в его, инженера, поведении негатив появился, как реакция на то, как себя держу я?

- Договорились, Денис. Ты тоже зови меня по имени: Локи. - Я протянул лапу, которую инженер сразу же пожал. Установилось хрупкое равновесие.

- Ехать еще сорок минут. Можете посмотреть маршрут. - То ли девушка Анн Стогова успела немного поколдовать, не отрываясь от рулевого колеса, то ли управляющий числодемон йорт-мобиля владел семантическим анализом, но чаемый маршрут появился сразу на лобовом стекле и в воздухе между мной и инженером: мы, кстати, сидели лицом к лицу на противоположных диванах, и места для вытянутых ног хватало обоим.

Маголограмма оказалась непрозрачной: с противоположной стороны, видимо, показывалось то же самое.

Я присмотрелся. Видно было, что от точки старта нас отделяет чуть большее даже расстояние, чем от пункта назначения — очевидно, в самом городе ожидалась несколько большая плотность транспортного потока, чем в пригороде.

В этот момент картинка, обозначающая наш мобиль и нас в нем, пересекла синюю пунктирную линию: мы въехали, наконец, в черту города Архангельска.

- Профессор… То есть, конечно, Локи! - американец посмотрел на меня со значением. - Предлагаю сегодня, раз все равно воскресенье и выходной, а все рабочие вопросы начнутся только завтра, укрепить, так сказать, международное научно-техническое сотрудничество!

- То есть выпить? - прозорливо уточнил я.

- То есть — выпить, - согласился оппонент.

- Извини, Денис, не могу. - Я действительно искренне расстроился, и постарался сделать так, чтобы собеседник понял меня верно. - И не принимай на свой счет: просто я совсем не пью алкоголя. Мне нельзя, да и не нравится.

Некий профессор, конечно, наполовину лукавил, но посвящать американского инженера в особенности нынешнего моего состояния не было ни желания, ни необходимости. Мне казалось, и казалось правильно, что такую информацию лучше держать при себе, и уж тем более не разбалтывать всем подряд, особенно, когда все подряд лично тебе непонятны и немного неприятны.

- Удивительное дело: непьющий исландец! Прости, Локи, действительно удивительное! - Хьюстон, против ожидания, был совершенно искренен в своем удивлении: ни капли иронии, ни искорки сарказма. - Везде, абсолютно везде и все, утверждают, что исландцы обгоняют по уровню потребления алкоголя всех, даже финнов! И тут чудо чудное: взрослый исландец-трезвенник!

Мне было, что ответить, я и ответил.

- Ну, ты ведь в курсе, что про советских говорят и пишут то же самое, и даже более того. Образа вечно пьяного исландца в мировом фольклоре нет, а вечно пьяного советского… Строго говоря, когда говорят «эти советские», немедленно представляется мужчина средних лет, одетый в ushanka и vatnik, с бутылкой vodka в руке…

- И buryi medved’ на поводке, конечно! - искренне расхохотался мой собеседник. - Думаю, туше, и счет сравнялся!

- Если же совсем серьезно, - решил, все же, уточнить я, - статистика не врет. Мы действительно потребляем в огромных количествах spiritus vini, но только не в качестве напитка, а исключительно для протирки оптических осей!

- Оптическая ось — штука условная, воображаемая и протирке спиртом не подлежит, - американец решил, что понял шутку. - Значит, все-таки, пьете…

- И снова нет. - Я стал непреклонен. - Оптическая ось в нашем случае — штука вполне реальная, это световод, вокруг которого построен преобразователь из энергии, что электрической, что тепловой, в эфир. Такой, знаешь ли, длинный и прочный кристалл, искусственный, разумеется. Кожух преобразователя — штука прочная, но совершенно не герметичная, поэтому этот самый кристалл, который ось, нужно ежедневно протирать от пыли. Если этого не делать, возможен энергетический пробой, и прибор надолго выйдет из строя.

- Преобразователь питает генератор климатического купола, а куполов у вас много, потому, что очень холодно, и генераторов много тоже, это я в курсе. - Инженер проявил неплохое знание вопроса, логичное, впрочем, для профессионала его квалификации. - И электричества тоже много, оно геотермальное, и, кажется, даже бесплатное для населения?

- Бесплатное, верно, но только в городах. Но да, поскольку любая ферма, как правило, располагается на муниципальной территории города — даже когда до собственно городских домов миль тридцать... - Я позволил себе на несколько секунд предаться ностальгическим размышлениям, - Мне это точно известно, ведь я, в общем, вырос на такой ферме!

- Слушайте, Локи, а я ведь что-то такое действительно припоминаю! - обрадовался товарищ Хьюстон. - Еще была какая-то статья расхода этилового спирта, только я запамятовал, какая именно.

- Еще, кроме протирки осей, - продолжил я, внутренне страшно радуясь возможности наладить если не совсем личный, то, как минимум, рабочий контакт с местным специалистом, - сам преобразователь запускается при помощи маленького спиртового движка, и делать это, то есть, перезапускать преобразователь, надо ежедневно, сразу после профилактики оптической оси. Поэтому… - я пожал плечами. - В общем, спирта потребляем много, а количество алкоголиков на сотню жителей относительно невелико. Меньше, чем в той же Скандинавии, в ее атлантической части, конечно. Про Шведскую Советскую Республику мне, в смысле потребления спиртных напитков, известно довольно мало.

Еще говорили о разном: о погоде и видах на нее, о том, как тут кормят и питаются, об особенностях менталитета советских ученых (Денис решил, что мне непременно надо знать, как ухаживать за советскими девушками). От темы ухаживаний американец перешел к совсем откровенным скабрезностям, и ушки слышащей наш пустопорожний треп девушки Анны краснели совсем уже как северные маки: я собрался уже прервать ставшую неприятной беседу, но тут, к счастью, наш маршрут закончился.

- Вот наша гостиница, - сообщила алеющая лицом девушка Анна Стогова. - Приехали, товарищи.

- Что, Локи, Вам тоже не по нраву местная архитектура? - спросил товарищ Хьюстон тоном, лишенным ожидаемой издевки. - Не переживайте. Так, одинаково и серо — почти только здесь, ну или, может, еще в паре мест на весь Союз, но до них Вам, скорее всего, все равно не будет дела. Этот город, знаете ли, отстраивался почти полностью и заново в середине прошлого века…

Мы уже выбрались из салона замечательного образца советской эсомобильной промышленности, и сейчас стояли — все трое — у входа в очередное советское здание, скучное, серое, выстроенное из все тех же типовых блоков: впрочем, к последнему я начал уже немного привыкать.

Эсомобиль, кстати, уехал совершенно сам, без участия шофера — девушка Анна Стогова осталась со мной и нами: видимо, надолго покидать подопечного ей было запрещено, или, как минимум, не рекомендовалось.

Этому, последнему, обстоятельству, я обрадовался неимоверно, почти до прижатия ушей и размахивания хвостом — некоему профессору всерьез показалось, что, положись он на товарища Хьюстона, тот непременно устроил бы какую-нибудь каверзу — возможно, не со зла, но лишь по причине излишней живости инженерского характера.

- Пятидесятые двадцатого, не согласился я, - это, как мне помнится, самое время расцвета городской архитектуры. Новые веяния, методы, поиск. Не могу, правда, вспомнить, ни одного зодчего того времени, но в Атлантике — почти повсеместно — встречаются красивые и удобные здания, выстроенные как раз этими парнями и именно в пятидесятые. Что офисы, что заводы, что жилые дома…

- Если Вы не заметили, - осклабился инженер, - то Вы сейчас не совсем в атлантической стране. Это, некоторым образом, Советский Союз, государство прямо противоположного социального строя. Стоит ли полагать…

- Законы развития инженерного уклада везде одинаковы, - я расслабился: инженер вернулся к своей, мне категорически неприятной, манере общения. Ощущение постоянно надвигающегося подвоха не исчезло совсем, но побледнело и спряталось. - Тем более, что ни техническое, ни технологическое сотрудничество Атлантики и Союза не прекращалось, кажется, ни на единый год — особенно, после того, как наши страны совместно победили во Втором Акте Великой Войны!

Мы, тем временем, поднялись по ступенькам типового бетонного крыльца и оказались в преддверии. Типовую же стеклянную дверь в металлической раме товарищ Хьюстон, кстати, перед Анной открыл — американец, в конце концов, оказался не полностью безнадежен!

Оказавшись внутри здания, компания наша направилась в сторону стойки хостесс, или как она тут называется: шаги глушил широкий красный ковер.

Мне на секунду показалось даже, что там, по ту сторону ковровой дорожки, ожидает что-то очень хорошее — например, сотни раз виданное в эловизионных постановках Вручение Главного Приза… Хотя, конечно, предстояло пока только заселение в отель.

- Любые объективные тенденции пасуют перед волюнтаризмом! - обрадовался возможности поспорить приумолкнувший было товарищ инженер. - Особенно с учетом того, что волевые решения принимает некто, облеченный всей полнотой власти, и категорически не желающий советоваться со специалистами…

Мне очень нравится проверять на живых людях нехитрый психологический прием, который отец мой, например, называет «поиграть в собачку» — в этом мне, конечно, сильно помогает строение морды лица. Это вот так: если в компании несколько человек, и у тебя более одного собеседника, нужно смотреть на обоих (или сколько их там) попеременно, останавливая взор ровно на одинаковое количество секунд на каждом, переводя же взгляд, слегка наклонять голову набок.

Практика показывает, что собеседники, привыкнув к такой манере поведения, внезапно перестают ощущать тебя как человека — это развязывает языки и позволяет услышать что-то такое, о чем в иной ситуации предпочли бы умолчать.

С друзьями я так, конечно, не поступаю, но новых знакомых — симпатичную девушку и неприятного мужчину — я встретил сегодня впервые, в отношении обоих испытывал некие подозрения, и потому…

- Кхе!, - вдруг заявила девушка Анна Стогова. Ей, видимо, наскучил наш спор-у-порога. - Товарищ Хьюстон, не стоит вываливать на…

Переводчик оглянулась, будто забыв, кто еще должен присутствовать при беседе. Посмотрела на меня, перевела взор дальше, вернулась ко мне.

…профессора, - будто вспомнила Анна, - сразу все Ваши обширные познания! К тому же мне, наверное, стоит Вам напомнить о некоторых пунктах устава Партии, членом которой Вы…

Инженер вдруг осекся. Я видел очень хорошо: на холеное лицо, до того излучавшее самодовольство, вдруг наползла некая тень — хотя ни облачка на небе не наблюдалось.

- Пожалуй, Вы правы, Анна, - преувеличенно вежливо согласился ехидный хам. - Некоторых явлений и личностей, в подобных беседах лучше не касаться. Извините, профессор, - будто бы понурился инженер, и тут же предложил, как мне показалось, преувеличенно бодро: - Давайте сменим тему?

Тему сменили, тем более, что красный ковер кончился, стойка же, наоборот, началась: предстояло получение нового опыта.

Не раз уже замечал: слушаешь рассказ о чем-то далеком, и, в силу удаленности, непонятном — смело дели на восемь!

О советском гостиничном сервисе мне рассказывали. Рассказывали, преимущественно, эмигранты: те немногие, кому по нашу сторону Рассвета оказалось интереснее, чем по когда-то собственную. По рассказам этим получалось, что за каждой стойкой советской gostinitsa обязательно высится — и, непременно, высится монументально — колоссальных габаритов женщина в типовом шевиотовом платье. Прическа такой дамы обязательно старомодно-высока, уложена методами, забытыми в Атлантике еще сто лет назад, выражение лица — негодующе-надменное, поведение — соответствует выражению…

Все меняется, стоит такой гранд-даме опознать в потенциальном постояльце иностранца, причем — в этой части рассказа взор беглеца от советской действительности становился томным — иностранца настоящего, из дальней заграницы, как все сразу же меняется.

В общем, рассказывали, значит — врали.

Хостесс оказалась совсем молоденькой девушкой какого-то из малорослых народов: во всяком случае, за привычной высоты стойкой она стояла не на полу, а на низеньком — это я, изловчившись, увидел в зеркале — табурете.

Личико было явлено круглое, улыбчивое и курносенькое — как у практически всех знакомых мне полуросликов, прическа тоже ничем особенным не отличалась, каре и каре. Даже говорила она совершенно нормальным тоном, и, кстати, не со мной!

- Это товарищи, - услышал я некоторую часть речи девушки Анны Стоговой. Поздороваться с хостесс переводчица, видимо, успела раньше — пока я вспоминал рассказы эмигрантов и искал знакомые по этим рассказам совпадения, - Амлетссон и Хьюстон. Вот путевой лист.

Девушка за стойкой мило похлопала длинными густыми ресницами, улыбнулась, но только и всего. Мне стало даже немного обидно: в какой-то момент я и вправду ожидал, что меня, как иностранца, в советской гостинице примутся oblizyvat — это слово означает, как я тогда считал, высшую форму учтивого сервиса.

- Профессор, покажите Ваш паспорт, пожалуйста, - попросила Анна. - Сотруднице отеля нужно сверить Ваши данные с заявкой.

Поселили нас — меня и инженера — на одном этаже, в соседних номерах, поэтому и размещаться мы отправились втроем, но без Анны: в качестве сопровождающего нам выдали среднего качества самоходный морок, изображающий, по словам товарища Хьюстона, известного советского актера, даром, что молчаливого.

- Ну и как Вам советский сервис? - поинтересовался инженер.

Мы вошли в объемную, сверкающую латунью и стеклом, кабину подъемника: номера нам выделили на сто сорок третьем этаже, и предстояло немного проехаться.

- Сервис как сервис, - ответил я, проследив взглядом за сдвинувшейся створкой автоматической двери. - Видел лучше, видел хуже. Ненавязчиво — уже хорошо.

- В САСШ иначе, - поделился товарищ Хьюстон. О смысле фразы я, скорее, догадался, прочитав часть той по губам: расслышать детали помешали уши, которые внезапно заложило — подъемник двигался быстро. - Это раньше везде были негры, теперь — сплошная автоматика. Даже чемодан до номера перемещают телепортом, на чай сунуть некому…

- Наверное, есть какая-то причина, - догадался я, - того, что здесь, в Союзе, так много линейного человеческого персонала. Особенно, когда можно…

Немелодично звякнуло, кабина подъемника остановилась: мои многострадальные уши заложило вновь.

- Идемте, Локи, - инженер пропустил меня вперед. - Предлагаю переодеться и встретиться минут через шестьдесят в лобби-баре, он, кажется, есть на плане отеля. Там и договорим.

Американско-советский инженер сразу показался мне мастером гиберболы и прочей дурацкой шутки, но относительно номера он не соврал: ни слова, ни полслова.

Двухкомнатные апартаменты (действительно, спальня и кабинет!) оказались куда комфортнее ожидаемого: удобная современная мебель, довольно приличный внутренний объем, и, самое главное, качественно заклятый изолирующий контур: в любой атлантической гостинице такого класса вся моя шерсть уже стояла бы дыбом по причине массы паразитных эфирных наводок, пронизывающих пространство номера.

Еще мне понравился общий тон стен — что-то такое, теплое, в сближенной пастельной гамме, никакой черно-розовой роскоши, каковой так неуместно грешат отельеры обеих моих Родин.

Душ, разбрасывание одежды по номеру и переодевание заняли у меня как раз примерно час. Вскоре я, заперев дверь номера на архаично выглядящий физический ключ, уже занял кабину подъемника: демон-проводник сообщил, что мы едем вверх.

Лобби-бар, на удивление, действительно оказался расположен на крыше, впрочем, возможно, по разные стороны Атлантики в это понятие вкладываются немного разные значения. Меня уже ждали: товарищ Хьюстон занял столик у самого края открытой площадки, точно между какой-то неуместной на советском севере пальмой и эмиттером погодного купола.

- Я заказал Вам кофе и яблоко, профессор, - американец встретил меня вежливо: встал и протянул руку — будто мы не расстались буквально час назад. Руку я, на всякий случай, пожал: никогда не стоит упускать случая побыть вежливее, чем ты есть на самом деле. - Специально спросил у Анны, все это Вам, вроде бы, разрешено и можно. Напиток попросил сделать не сильно горячим, ну с учетом особенностей. Только яблоко все никак не могут найти.

Пришлось кивнуть и улыбнуться: впрочем, к моему дружелюбному оскалу товарищ Хьюстон уже, кажется, привык.

- Так вот, к слову о персонале и автоматике, - продолжил инженер беседу, прерванную, было, прибытием на этаж. - Видели внизу охранника? Такой немолодой дядя в деловом костюме, коротко стриженный и при оружии?

- Оружия не заметил, - легкомысленно согласился я, - но охранника у стеклянных дверей заметил. Видимо, офицер государственной полиции?

- Если и офицер, например, полковник, то точно уже в отставке, - мой собеседник подхватил шутливый тон. - Заменить бы этого парня светоэлементом!

- Светоэлемент может как-то подавать сигнал на замыкатель, - согласился я. - Там уже пропускать, не пропускать… Но, думаю, охранник, все же, при деле. Вдруг хулиганы!

- Это отвратительное явление, родимое пятно капитализма, действительно еще не повсеместно изжито, - слегка остекленел взором Хьюстон. Я понял, что он кого-то пародирует… Или передразнивает, что практически одно и то же.

- Однако, - взгляд моего визави вернулся к норме, - можно же поставить вместо живого человека автоматон… Нелетальный, конечно. Например, чтобы плотно набитая боксерская перчатка, на манер большого кулака, да на пружине…

- И с размаху — по вражьей роже! - я уже откровенно смеялся, благо, эпатировать таким поведением было некого: даже девушка Анна Стогова, которую мы ожидали с минуты на минуту, к компании нашей, покамест, не присоединилась.

Отсмеялись.

- Наверное, просто пенсион, что выплачивают социальные службы такому вот, эм, полковнику в отставке, откровенно невелик, - уже серьезным тоном предположил я. - Впрочем, это нормальное явление во всех известных мне странах. Как только государству перестает от тебя быть что-то нужно…

- Тут, Локи, Вы неправы, и даже не представляете, насколько, - возразил инженер. - Видите, нашей строгой надзирательницы с нами пока нет, и можно говорить относительно свободно… В общем, в советском законодательстве это называется «право на труд».

Я задумался: как раз, очень удачно, принесли еще кофе, к нему — найденное, наконец, большое зеленое яблоко. Содержимое и миски (кофе), и тарелки (яблоко) заняли меня на добрые пять минут. Впрочем, нынче действительно был выходной день и никто никуда не торопился.

Кофе, наконец, закончился — вместе с яблоком и поводом помолчать: как раз подоспел и ответ.

- Именно право, не обязанность? - уточнил я. Товарищ Хьюстон кивнул.

- Вам, атлантикам, сложно понять нас, коммунистов, - немного заважничал инженер. - Иные принципы построения общества в целом и отношений в частности… Труд — почетен, безделье — позорно. Если специально и сознательно избегать работы…

- Помрешь с голоду? - догадался я. Как оказалось, неправильно.

- Посадят в тюрьму, - мрачно возразил американский коммунист. - Статья местного уголовного кодекса предусматривает взятие под стражу тунеядцев…

- Где взять столько работы, чтобы всем хватило? - удивился я. - Даже пенсионерам, будь они до отставки хоть десять раз полковниками!

- За этим следит профсоюзный комитет, - ответил мой собеседник. - И трудовая инспекция с ним заодно. Главный враг любого эйч-ар, да и начальника организации, в целом.

- У нас, в Ирландии, профсоюзный босс — тоже самый страшный человек для любого бизнесмена, - почти обрадовался я: не все в Союзе оказалось устроено настолько замечательно, насколько мне старательно демонстрировали. - Потому, что за ним, как, видимо, и здесь, стоят бандиты… Целые мафиозные кланы!

- Здесь не так, - возмутился товарищ Хьюстон. - Здесь это государственная организация…

- Одно другому не мешает, - умудренно отозвался я.

Странное дело, конечно. С одной стороны, Денис Хьюстон сам, добровольно, по своему убеждению, отъехал в Союз, вступил в гражданство и советскую — я уже знал, что тут она, не в пример Атлантике, единственная на всю страну — партию. Его, Хьюстона, как показалось с самого начала, все устраивало, но было, все же, что то-такое, буквально в воздухе.

Наверное, дело просто в том, что в СССР везде установлена тоталитарная прослушка, и советские эмигранты врали не всегда и не во всем: сидит сейчас какой-нибудь стафф-сержант, или как они здесь называются, водрузив на коротко стриженную голову парные телефоны, внимательно слушает, отмечает важные моменты… Чтобы наутро на чьих-нибудь мохнатых руках тяжело лязгнули полицейские наручники.

Образ оказался настолько ярким, что и стафф-сержанта, и окружающее того оборудование я будто увидел, а наручники — почти что и ощутил.

Впрочем, ситуацию даже такое яркое предположение проясняло не до конца, и я решил поступить мудрейшим образом из возможных: сделать вид, что не замечаю очевидного несоответствия, к американско-советскому инженеру же тщательнейшим образом принюхаться.

О нестыковках, несоответствиях и том, что со всем этим делать, не думать не удалось: мысли эти вернулись в мою ментальную сферу сразу после того, как некий профессор завалился спать.

Думалось о разном: например, о том, что прибавочная стоимость не берется ниоткуда, и, значит, отличные — для меня — условия срочного контракта означают что-то нехорошее для кого-то еще.

Перед глазами немедленно встали люди: грязные, изможденные и больные, обязательно одетые в обноски, натурально замученные тяжким каждодневным трудом. Все они смотрели на меня молча и внимательно, ничего не говоря и не двигаясь, и самым страшным было то, что среди сотен пар глаз я все чаще замечал детские…

Потом я уснул, и ночью мне ничего не снилось.

Совсем ничего.

Наступил тот самый понедельник, который у всех нормальных людей — второй день недели, в Советском Союзе же — первый.

Утро ознаменовалось чудовищных каких-то масштабов суетой, охватившей почти всё здание, занятое экспедицией: всё, кроме комнаты, выделенной непосредственно нам.

Говоря «нам», я имею в виду компанию, за вчерашний день сложившуюся и уже почти устоявшуюся: некоего хвостатого профессора, девушку невероятных дарований Анну Стогову и примкнувшего к ним американского инженера, мистера товарища Хьюстона.

Некоторое количество местных жителей, и, скорее всего, сотрудников, я решил, покамест, не учитывать: все равно британского они не знали, имен их сходу запомнить не получилось, значит, не вышло бы и назвать. Пусть все они находились с нами в одной комнате, и явно ждали того же, чего и мы… В общем, можете считать это проявлением мохнатого снобизма.

Были эти люди, кстати, все и полностью советские, относились к разным подрасам (в СССР это называется словом natsionalnost’ — это нечто среднее между нацией и народностью), и оказались заняты в нашем общем проекте на неясных пока должностях.

Насмотревшись накануне на однообразную и унылую советскую архитектуру, от «специально выделенного офиса» я ожидал самых интересных неожиданностей: например, помещение могло оказаться серым бетонным подвалом, мебель — привинченными к полу стульями, освещение — тусклой лампочкой, единственной на весь подвал…

Однако, засели мы во вполне удобной комнате отдыха, или где то в чем-то, до крайности на таковую похожем. Во всяком случае, офисной мебели внутри не оказалось совсем, зато присутствовали удобные диванчики, акварели в темных багетах поверх шафраново-желтых стен, колоссальных размеров холодильный шкаф, а также огромный, блестящий хромом и никелем samovar — советский термоспот, внутри которого заваривают чайный лист, и держат получившийся напиток горячим бесконечно продолжительное время. Было уютно, вкусно пахло какими-то местными специями, звучала негромкая музыка…

Чего-то ждали, от безделья страдали. Вернее, как: дел предстояло просто невпроворот, начать и закончить, но обнаружилась масса нерешенных вовремя вопросов, из-за которых мы не могли приступить к тому, для чего — кроме лечения — я и проделал свой долгий и страшный путь.

Так, кстати, часто бывает с государственными организациями что у нас, в старушке Европе, что, как оказалось, в наглухо зарегулированном («все, что не может быть предусмотрено, обязательно предусмотрено дважды») советском государстве

Местные сотрудники, кстати, захотели со мной пообщаться, и девушка Анна Стогова выступила в привычной роли переводчика: хоть для кого-то из нашей компании прямо сейчас нашлось профессиональное дело!

- Tovarisch Gamletsson? - первым на контакт пошел немолодой гном (еще один, если считать за первого проекцию сотрудника аэровокзала), одетый, как и все присутствующие советские, в серый деловой костюм с рубашкой и галстуком.

Девушка Анна Стогова подхватилась и принялась переводить, поэтому слушать длинные и непонятные слова я сразу же перестал, обратившись вниманием своим к переводчице.

- Хотите чаю, профессор? - щедро предложил гном. - У нас хороший, со слоном, прислали товарищи из Социалистической Республики Бхарат!

- Чай со слоном? - немедленно удивился я. - Не уверен, что это вкусно, да и мне, возможно, нельзя мясо слона, я не выяснял. У нас в Ирландии, кстати, такое не продается…

Гном не ответил ничего. Промолчали и его коллеги, и я вдруг учуял, что товарищи буквально давятся тщательно, но неумело скрываемым смехом. Широко улыбался американско-советский инженер, и даже девушка Анна Стогова покраснела сильнее обычного.

Надо мной нельзя насмехаться! Я, между прочим, целый профессор, и не потерплю…

Додумать про нетерпение не успел: переводчица вмешалась почти вовремя.

- Господин профессор! - решительно уточнила Анна Стогова. - Произошло недопонимание! В составе чая, конечно, нет никакой слонятины, это просто картинка на упаковке. Логотип!

Смешнее мне не стало, но отомстить за насмешку, пусть и невольную, стоило, поэтому я рассмеялся.

Так и развлекались: выпили чаю, потом выпили его еще раз, потом курящие — в том числе, некий профессор, единственный на всю комнату — пошли, по странному выражению, «подышать». Дело близилось к обеду.

- Уточните еще раз: кого мы ждем и почему не можем начать — кстати, что именно? — без этого господина? - я, наскучив ожиданием, понемногу принимался звереть.

- Извините, профессор, но я еще раз попрошу Вас не употреблять слово «господин» применительно к гражданам Союза. Если Вам так претит слово tovarisch, ограничьтесь, пожалуйста, фамилией: это вполне допустимо. - Девушка Анна напомнила мне о достигнутой буквально накануне договоренности. Пришла моя очередь краснеть, и я покраснел, только под моей замечательной короткой шерстью этого было совершенно не разглядеть.

- К тому же, - продолжила переводчица, - это не он, а она, и, кстати...

Дверь открылась резко, явно распахнутая рукой решительной и сильной, и на пороге предстала та самая, полдня ожидаемая, она.

- Здравствуйте, товарищи. - Это приветствие, типичное для Советской России, я понимал уже без переводчика. - Proshu proschenia, zaderjali v glavke.

Конечно, ничего бы не получилось — а я и не мечтал даже, просто представил себе на полвздоха, как оно могло бы быть. Причин тому, что не получилось бы, имелось сразу две.

Во-первых, дома, на Зеленом Острове, меня ждала Рыжая-и-Смешливая, ждала изо всех сил, почти из этих сил выбиваясь. Во всяком случае, числовые демоны с новыми письмами посещали мой элофон не реже двух раз в сутки, рано утром и поздно вечером, и содержание этих писем было далеким от простого приветствия или пожелания спокойной ночи. Девушка старалась, чтобы я о ней не забыл, я и не забывал.

Во-вторых, мы, киноиды, в первую очередь антропо-, и уже потом все остальное, но предубеждение против межподрасового скрещивания в нашем отношении куда сильнее, чем, например, в случае с брачными играми эльфов и дворфов: мы слишком похожи на собак. Впрочем, об этом я то ли уже говорил, то ли всерьез собирался…

Полностью уверен: схожие чувства ненадолго возникли буквально у всех, даже у привычно, но неожиданно покрасневшей Анны Стоговой: вновь прибывшая и пока не представленная собранию женщина была нечеловечески хороша собой.

Было ей, навскидку, около тридцати человеческих лет: самый расцвет зрелой красоты, если говорить о суках, то есть, конечно, женщинах, хомо сапиенс сапиенс. Росту высокого, как бы усиленного дополнительно высоким каблуком, она смотрела на меня немного сверху, хотя я уже и не сидел, взглядом слегка раскосых своих глаз, обрамленных пушистыми ресницами. Глаза эти и эти ресницы завладели моим вниманием неотвязно, и ничего большего я разглядывать не стал, а если бы и стал, то вряд ли бы сразу запомнил.

- Наталья Бабаева, профессор! - женщина шагнула вперед и протянула мне руку, каковую я, с огромным интересом и удовольствием, пожал. - Я — главный администратор Проекта, - продолжила она на приличном британском, - рада приветствовать Вас в нашем дружном коллективе!

Шерсть на загривке немедленно встала дыбом. Носом своим я отчетливо ощутил, почти визуализировал, поток мощнейшего интереса, возникшего у американского инженера к главному администратору, и интерес этот был категорически далек от рабочего. Резкое изменение гормонального фона заметила и администратор Наталья.

- Товарищ Хьюстон, держите себя в руках, пожалуйста, - вновь прибывшая как-то по-особенному изогнула бровь. Наваждение спало.

- Чертова русалка, - прошептал инженер еле слышно, но мои мохнатые уши звук, конечно, уловили. Что же, русалка — как я сразу не понял… Это, между тем, многое объясняет.

Русалок не привечают нигде — кроме подозрительного уже в своей видотерпимости Советского Союза. Причиной тому — удивительная природная способность, выражающаяся в умении моментально находить общий язык с коллективами любого размера и сути, частично подчиняя, частично очаровывая всех вместе и каждого по отдельности.

В любом обществе, кроме коммунистического, такая способность совершенно неуместна: хомо атлантикус, человек западный, не терпит подобного откровенного издевательства над своей свободой и ограничения вытекающих из нее прав, в СССР же такое поведение прекрасно ложится на общую канву всеобщего согласия и подчинения. Проще говоря, в Союзе русалки заслуженно считаются совершенно идеальными начальниками среднего звена, и я об этом где-то даже читал. Ограничителей нечестной эфирной силы, каковыми наши, атлантические мермейдоиды будто даже хвалятся, советские их соплеменники, кстати, тоже не носят.

«Однако, интересная у них тут кадровая политика,» — подумалось мне. «Надо будет обновить конструкт Свободы Воли».

В экспедиции, вернее, в здании, из всего интересного во внешнем виде которого красовалась старинная бронзовая табличка с соответствующей, как мне объяснили, советской надписью, мы задержались, в итоге, совсем ненадолго. Решение некоторых бумажных вопросов заняло с четверть часа: вынужденным бездельем мы маялись кратно дольше.

- Из гостиницы, - сообщила товарищ Бабаева, когда мы остались вчетвером, наша вчерашняя компания плюс она сама, и стояли, в ожидании транспорта, на крыльце, - мы выпишемся позже, ближе к концу дня. Нет никакого смысла прямо сейчас забирать вещи и ходить с ними по городу, а нам предстоит попасть еще в несколько мест. Точнее, нам — это вам, товарищи, я вас сейчас оставлю.

Администратор проекта прошептала под нос что-то на советском, но сильно искаженное слово «бюрократ» я уловил. Видимо, предстояло продолжение битвы с драконами пера и чернил — той самой битвы, из-за которой, как уже выяснилось ранее, мы и прождали Наталью целых полдня.

Давешний эсомобиль подкатился к крыльцу: шофера за рулем снова не оказалось. В очередной раз подивившись уровню развития советской техники, я, тем не менее, удивления этого не показал: с моей мордой только улыбаться плохо, выражение отрешенного безучастия на ней появляется как бы само собой, и держится превосходно и без особых усилий.

Отправились в государственный офис — требовалось срочно поставить печати на каких-то документах, связанных с моим пребыванием и работой в Союзе.

Нет, конторой оказалось не зловещее кей-джи-би, хотя почти все люди, встреченные в здании, и носили одинаковую серую форму. Оказалось, что регистрацией иностранных граждан занимается специальный департамент полиции — что-то, связанное с миграцией, впрочем, почти как и в привычном мне мире.

- Но я ведь не мигрант! - возмутился я, усевшись напротив — через стол — пожилой грузной орчанки в мундире. - Я отработаю положенный по контракту срок и уеду домой!

Государственная орчанка посмотрела на меня внимательно и с некоторой долей служебной подозрительности во взгляде.

- Все вы так говорите! - на бритише невнятном, но понятном, сообщила служащая. - Сначала собираетесь уехать, потом продлеваете рабочую визу, а через двенадцать лет вожатая уже вяжет вашему сыну красный галстук!

По словам орчанки, оставшейся пока безымянной (прочитать табличку с фамилией, написанной уже привычной смесью латинских и греческих литер, я не смог), выходило, что буквально каждый первый обладатель рабочей визы в Союз довольно быстро решается не возвращаться в мир капитализмуса (она так и сказала — kapitalismus), а подает заявление на вступление в гражданство.

«Иногда даже не на вступление, а на политическое убежище,» - невольно вспомнил я знакомую вкратце историю падкого на женщин американского инженера, и решил внутри себя согласиться с тем, что слово «миграция» в названии государственного учреждения появилось не просто так.

Сами чаемые печати мне проставили очень быстро, да и не было там никаких печатей — в привычном физическом смысле. Сотрудница миграционной службы просто навела свой служебный жезл (совсем не похожий на виданный в руках девушки Анны Стоговой, отчего паранойя моя немного поутихла) на предъявленный эфирный дубликат паспорта, что-то пробормотала себе под нос, и сообщила, что я, Лодур (неловкая пауза на месте otchestvo) Амлетссон, должным образом зарегистрирован территориальными органами и могу приступать к оговоренной контрактом работе.

Следом направились в здание, таинственно именуемое советским словом universam — в слове этом я вновь опознал латинский корень, но расшифровать само слово не смог.

- Это нечто вроде general store в привычных нам терминах, - сообщил, потешаясь над очередным моим затруднением, американско-советский коммунист. - Или, вернее, что-то между просто магазином и целым супермаркетом: первое превосходит, до второго не дотягивает.

Вспомнилось: те же самые бывшие советские граждане несколько раз рассказывали развесившему уши мне о страшном советском явлении, называемом словом, похожем на имя вымершего шумерского бога или демона: llabbaz.

Ллаббаз этот — единственный существующий в СССР вариант магазина, где только и можно что-то приобрести. По рассказам, вариант этот представал в виде ветхого здания, часто даже деревянного, с непременными щелями в стенах и дощатой крыше. Товары внутри должны валяться прямо на грязном полу его без всякой видимой системы, да и качества настолько ужасного, что даже стоят, все без исключения, одних и тех же денег. От резиновой обуви kalosh и метрической, примерно, пинты алкогольного дистиллята, до двухфунтового куска вонючего дегтярного мыла цена была неизменной, и составляла tri rublya shestdesyatdve kopeiki.

Никакого ллаббаза я не нашел — магазин оказался обширен, двухэтажен и светел. Очень большие отделы, названные по типам товаров, да непривычное отсутствие ценников — вот и все, что принципиально отличает universam, открытый в советском Архангельске, от Эрноттс, Дьюнс или Дэбенемс, расположенных в Дублине, Корке или Лимерике.

Немного порадовала разница в дизайне помещений: в отличие от вырвиглазного «кто-на-что-горазд», привычного по торговым центрам Атлантики, тут, как будто, поработал один-единственный дизайнер. Позже я узнал, что этот же специалист, оставшийся загадочным Vkhutemass, приложил руку буквально к каждому магазину универсального профиля в стране, и у него неплохо получилось: видимо, проводили строгий отбор, и дизайнер тот выиграл конкурс.

Отсутствие ценников, напротив, изрядно обеспокоило: я совершенно не был уверен, что выделяемых заказчиком средств хватит даже на минимально необходимый для участия в экспедиции набор, собственными же rubli я обзавестись, покамест, не успел.

- Товарищ профессор, не переживайте за бюджет, - попросила девушка Анна Стогова, правильно понявшая суть моего непривычного замешательства. - Организация оплатит все необходимые покупки. Vzaimozachet!

Слова я не понял, но оно не звучало хоть сколько-нибудь страшно, потому лично меня дважды уговаривать оказалось не нужно.

В следующие два часа ваш покорный слуга открыл в себе совершеннейшего шопоголика: две левитирующие тележки, подхваченные переводчицей у самого начала торгового променада, были заполнены доверху. Навскидку, в них поместилось до семи кубических футов!

- Вы, Локи, как на северный полюс собрались - посмеивался вышагивающий налегке Хьюстон. - Поверьте, профессор, на Объекте должны быть достаточно приличные бытовые условия!

Возможно, американец и был прав, но профессора Амлетссона, первый раз в жизни дорвавшегося до нормального экспедиционного оснащения, было уже не остановить: пределом послужили конечный объем тележек, и наконец иссякнувшая фантазия.

На кассе… Никакой кассы не наблюдалось. «Да ладно!» - восхищенно и про себя возмутился я. «Я понимаю, эфирный вычислитель у важного таможенного чина. С некоторым скрипом, но допускаю, таковой на рабочем месте государственного чиновника чего-то-там-миграции. Вполне возможно, оно так устроено специально, пускать пыль в глаза иностранцам. Но чтобы и тут!». Действительно, иностранцев, по крайней мере, ежедневно, в советском магазине не предполагалось, делать вид было не перед кем, новейшей техники быть было не должно… Но она была.

Молодая девушка, очевидно, продавец или кассир, вооружилась жезлом. Тот, кстати, больше напоминал толстый и длинный карандаш, нежели вычурную волшебную палочку — видимо, дело было в цене. Этим жезлом девушка и принялась рисовать в воздухе некий символ — тот охотно чертился и не спешил гаснуть, зависая подобием насыщенной эфирными силами маголограммы: я присмотрелся и узнал какой-то вызов кого-то там.

Кто-то там, очевидный числодемон, явился на вызов в виде легкого мерцающего облачка, но тут же принял вид мне привычный и знакомый: за исключением отсутствия медленно истаивающих ног, он доточечно напоминал товароведа, какого можно встретить в дублинском универмаге Пенни, только на форменной ливрее не оказалось пришито ни единого знака отличия.

Демон присмотрелся сначала ко мне, потом к покупкам, извлек из ниоткуда старинный абак и принялся ловко щелкать костяшками. Делал он это недолго: минуты, наверное, две, после чего поклонился мне, потом призвавшей его девушке и растворился в воздухе.

- Spasibo za pokupku. Prihodite k nam esche! - радостно улыбаясь, сообщила девушка-кассир. Я ничего не понял, но в ответ решил не улыбаться: такого потрясения милая советская барышня, конечно, не заслужила.

Последовал давешнему совету опытного инженера: весь огромный набор купленного всего подряд легко влез в относительно небольшой и нетяжелый саквояж, тот, в свою очередь, занял место в багажном отсеке эсомобиля, и мы покатили, как мне немедленно сообщила девушка Анна Стогова, в порт, но, на этот раз, не воздушный, а морской.

- Нам теперь следует отправиться в окрестности Мурманска, - рассказывала по пути моя переводчик, проводник и шофер. - До полуострова можно добраться и посуху, но это намного дольше, поэтому путешествовать мы будем по воде. Надеюсь, профессор, Вас не укачивает?

Внемлите же трем сагам о воде: это вся без утайки правда о том, как профессор Амлетссон проявил себя на море!

Сага первая: о том, как профессор Амлетссон научился плавать.

Так вышло, что плавать в воде я научился намного раньше, чем ходить по суше.

Произошло это, как и многое в моей жизни, случайно.

В те годы я, конечно, не был еще никаким профессором — и даже до взрослого возраста оставалось очень прилично расти: без малого восемнадцать лет. Таким образом, будущему светилу эфирной физики, а пока — симпатичному мохнатому щенку — не исполнилось еще и года.

Так вот, ходить я пока не ходил, но ползать — о, у меня это получалось уже весьма уверенно! То, что перемещаться я, при этом, предпочитал задом наперед, в расчет не принималось: родителям и другим взрослым просто нравилось, что я расту и развиваюсь так, как положено ребенку, мне же тогда, наверное, было все равно: по крайней мере, сам я о тех славных временах ничегошеньки не помню.

Детям положено купаться. Чем мельче купаемый ребенок, тем выше вероятность того, что самостоятельно влезть в воду и из нее вылезти у него не получится: следовательно, в купальном почти-что-обряде обязан принимать участие кто-то взрослый. От этого взрослого ожидаются два качества, одно другому прямо противоположные: он должен не быть равнодушен (к ребенку) и обладать стальной прочности нервами (в принципе).

Подобных уникумов в нашей семье всегда хватало: сложная наследственность и суровые условия жизни способны выковать из человека и не такое…

У отца моего много братьев: существенно больше одного. У меня самого, кстати, тоже, и, если заглянуть поглубже в прошлое семьи, выяснится, что практически каждый наследник рода Аскин фра Скутилс обзаводился, рано или поздно, целым выводком умеренно мохнатых и горделиво-хвостатых потомков.

Очередь меня купать настигла Гуннара Ульрикссона, отцова родного брата, с неотвратимостью холодного летнего муссона. Настигнутый не был против: мы все, конечно, верные сыны матери нашей Церкви, но некоторые старинные традиции в древних родах чтут по-прежнему, Аскин же — род, несомненно, древний. Купать наследника рода — дело почетное, и всё тут!

В общем, дядя Гуннар просто нес меня на руках и просто уронил в большую бадью с водой.

Было хорошо: именно в этой бадье меня и предполагалось аккуратно искупать, поэтому она была полна водой теплой и чистой.

Было плохо: ребенка столь маленького положено купать аккуратно, погружая в воду на вытянутых руках.

Дальнейшего я, о чем речь уже шла, помнить не могу, но со слов взрослых членов семьи получилось так.

Я, то ли почуяв близкую воду (прелесть купания я к этому возрасту я уже оценил, и относился к гигиеническим процедурам с невиданным для малыша энтузиазмом), то ли по другой какой-то причине, принялся извиваться в руках родича. Со стороны казалось, будто крупная, живая и почему-то мохнатая рыба, которую неожиданно вынули из привычной стихии, стремится в нее, стихию, вернуться.

Дядя мой, кстати, рыбак — как и все взрослые мужчины рода, тишину морской охоты он превзошел досконально. Однако, несмотря на свое замечательное мастерство, в тот момент Гуннар Ульрикссон растерялся: мохнатая рыба о четырех конечностях из рук вырвалась, и, как рыбе и положено, целиком канула в неизведанные глубины бадьи.

Дядя купал меня не в одиночестве: рядом случился отец, доглядывавший за процессом, и, конечно, не доглядевший — иначе и не произошло бы самой этой истории.

Отец растерялся не меньше брата, пусть и рассказывал потом, что, мол, держал ситуацию под контролем.

Прошло несколько секунд: старшие родичи принялись меня ловить, имея в виду спасти, и откуда-то издалека, грозно взрыкивая, неслась на подмогу моя мама, Арнгерд Аудбьёрнсдоттир, выступая сразу как орлица, спасающая птенца из вод и медведица, защищающая медвежонка от волков — вот и не верь после этого в волшебное значение говорящих северных имен!

Рыба в моем щенячьем лице поступила ровно так, как ей и положено: не далась ни в одну из загребущих, но неуклюжих, пар мужских рук — изловить меня и спасти из пучины получилось только у матери.

В процессе оказалось, что держаться на воде я умею преловко, ушей стараюсь, по возможности, не мочить, лапами загребаю уверенно и даже немного подруливаю куцым еще хвостиком. Кроме того, все происходящее мне очевидным образом нравилось: отец считает, что брат его привирает, но сам дядя уверен, что бултыхание в водах необъятной бадьи я сопровождал негромким, но веселым, детским смехом.

Мать вынула будущего профессора из воды, завернула в оказавшееся поблизости полотенце, и унесла, не желая вновь доверять жизнь и здоровье наследника рода безруким мужчинам.

Отец отнесся ко всему произошедшему образом совершенно понятным: он отказывался разговаривать с братом недели, наверное, с три. Это я знаю со слов дяди Гуннара.

Дядя в ответ моргал подбитым глазом, отвечал же взаимностью: что тогда, что много позже все — включая самого Амлета Ульрикссона — полагали, что родитель мой немного перестарался с воспитательными мерами. Об этом мне, конечно, поведал сам отец.

Мать их поддержала — в том смысле, что отказывалась знать обоих еще с месяц. Тут рассказчиками выступили все понемногу и каждый по отдельности.

Так завершается история о том, как я научился плавать.

Сага вторая. Профессор Амлетссон возвращается с лова.

Я был уже взрослый мужчина: года четыре, наверное, или около того.

Зря, кстати, смеетесь. Четыре года — возраст уже вполне сознательный, оставляющий в ментальной сфере всякого нормального человека если и не стройную хронологию, то точно вспышки ярких образов.

Некоторые народы, дикие и вольные, в четыре года впервые сажают ребенка на коня. Иные, современные и запертые в комфортных коробках городов, начинают в эти же годы без особой опаски оставлять сына или дочь без присмотра — дома, за закрытой дверью. Мы, мохнатые и северные, с четырех лет берем мальчишек на рыбалку, и не простую, а промысловую — ту, которая создает приличную долю рациона любого фермера северного края населенных человеком земель.

Главное событие того замечательного времени запомнилось таким: я впервые оказался в большой лодке.

Не просто лодке, а непременно большой. Можно даже с заглавных букв, чтобы все прочувствовали: Большой Лодке. Получилось? Отлично, продолжаем.

Лодка, плот, пробковый круг, даже надувной матрац… Всеми этими плавательными средствами мне пользоваться к тому времени уже приходилось. Нормального северного мальчишку, как вы понимаете, очень сложно удержать от контакта с большой водой, особенно — если он, мальчишка, отлично умеет плавать.

Стоит еще сказать, что не все реки Исландии достойны того, чтобы через них перекидывать мосты!

Территориальные воды Ледяного Острова, кроме всего прочего, хороши тем, что рыбу в них можно ловить где угодно: ее, рыбы, много. Понятно, что сетью и в отдалении от берега ты возьмешь куда больше, чем удочкой и с причала, но все зависит от целей.

Цель моей семьи веками была одна и та же, и оставалась такой же: как следует набить животы.

Много позже мне объяснили: ловить рыбу в промышленных масштабах мы и не пробуем, не с нашими возможностями и потребностями. Не те суда, не те снасти, да и кто выкупит лишний улов здесь, на севере, когда главный перегрузочный, он же единственный современный, порт Острова — на юго-западе, в Рейкьявике?

Рыбы в тот раз наловили — ух! Большая лодка шла, как говорят теперь некоторые мои собутыльники из числа портовых рабочих, «в грузе», тяжко осев почти по самые борта и полностью потеряв горделивую свою мореходность.

Гордиться, впрочем, было кому. Вместо лодки, которая, конечно, сама этого не умеет, задирать нос принялся я сам. Со стороны выглядело, наверное, смешно: мелкий наследник рода гордо восседал на большой, каким и бывает в детстве все вокруг, бочке, гордо посматривал по сторонам, гордо держал хвостик — стараясь вовсе не понимать того, что смех взрослых рыбаков не весь относится на счет радости богатого улова.

Рассказывай я не о своей жизни, пусть и давней, но настоящей, но, например, о деяниях кого-нибудь из богато представленных славных предков своих, обязательно бы вставил в рассказ смешной случай, пусть даже и не правдивый.

Например, гордый маленький рыбак мог упасть в воду (с таким же выражением на маленькой морде лица, с каким до того восседал на бочке), и это было бы смешно.

Налетел бы внезапно шторм, почти невозможный летом, при чистом небе и высоко летящих чайках: это о перевернутой лодке, мокрой шерсти и рыбе, радостно разбегающейся по своим рыбьим делам.

Фантазия у меня отличная, но тогда произошло примерно ничего: лодка наша дошла до причала, улов оказался доставлен по назначению… Еще мне не было смешно, потому, что лодку вдруг стало качать, и меня качало вместе с лодкой.

Сначала даже было немного не по себе: не потому, что качка, но от разом сделавшихся серьезными и даже суровыми, окружающих лиц. За меня, понимаете ли, переживали: народное поверье гласит, что сын рыбака, которого укачало на первом серьезном лове, всю жизнь будет с этой качкой мучиться, и это придется очень некстати. Ну да, всю-то жизнь.

Каким-то нутряным, не особенно тогда еще отросшим, чутьем, маленький я понял: за меня переживают, ну и принялся улыбаться, широко и весело — все, мол, хорошо.

От хмурых лиц немедленно отлегло, да и качка куда-то делась: лодка наша вошла в протоку, нарочно прорытую и выложенную местным камнем. Мы прибыли домой, мы привезли улов.

Мне и позже доводилось ходить с рыбаками в море, и случалось такое не раз: сначала привыкал к труду добычи вод, потом и вовсе вносил собственный вклад, что становился весомее год от года.

Ходил часто, но походов тех по отдельности не помню — все они слились в единый бесконечный лов, даже в деталях одинаковый и потому неинтересный.

Время показало, что примета, считающаяся среди прочих наивернейшей, сбылась полностью: с тех пор Локи Амлетссона не укачивает в лодках.

Так завершается история о том, как я впервые ходил на лов и вернулся.

Сага третья. О том, как профессор Амлетссон нес службу.

Двадцать пять мне исполнилось своевременно: достаточно было до этого славного возраста дожить. С рубежом сим у меня было связано не то, чтобы что-то серьезное, скорее, нечто вроде суеверия. Вот, мол, разменяю вторую четверть века, и там…

Что именно «там», я то ли не умел предвидеть, то ли просто не имел нужного решения на этот счет: так и вышло, непонятно что — сверху уши, сзади хвост, со всех сторон шерсть.

Я ведь уже закончил университет, и вернулся домой, хвастаясь свежим дипломом магистра физики — правда, случилось это уже довольно давно, к двадцати пяти почти два года назад.

Все это время я провел в состоянии тягостного, но деятельного, недоумения: делал то, что было сказано, того, что сказано не было, наоборот, не делал.

Больше всего удручало то, что диплом мой был как бы не к месту, даже несмотря на северные края и холодное название острова.

Исландия — место довольно теплое: вулканы. Физик низких температур в моих родных краях не то, чтобы персона-не-к-месту, но, скажем так, гонять коров и ловить рыбу я прекрасно мог бы и сразу после школы, не расходуя пять лет неповторимой юности йотун знает на что.

Беда моего положения заключалась в том, что ни на одно из писем, содержащих резюме и эфирный слепок диплома, мне не ответили: не то, что ни единого оффера, меня не одарили даже формальной отпиской вида «мы с Вами свяжемся»!

Так бы и длилось непонятно сколько, но в один из дней оказалось, что новые мои навыки, подтвержденные книжечкой с королевским гербом и золотым обрезом, применены могут быть образом совершенно неожиданным.

Магистра физики Амлетссона призвали на действительную службу.

Приняв казенный конверт уведомления из рук надувшегося от осознания собственной важности посыльного, я сразу и обрадовался, и не очень.

С одной стороны, чем-то интересным разбавлялся и даже прерывался монотонный цикл будней: так непохож оказался фермерский быт на привычный уже университетский уклад, что впору было выть: я и выл бы, не будь на большого пса просто похож.

Со стороны другой, три месяца — срок невеликий, но даже за это время мне, с моим везением, вполне получилось бы вляпаться во что-то военно-неприятное, случись, например, война.

Началось так: я явился в королевский вербовочный пункт, в здании которого находилась, в том числе, и служба призыва по обязанности.

- Амлетссон? - поинтересовался у невыспавшегося меня суровый лысый хуман при погонах коммандера — одной звезде и трех галунах. Еще у флотского, кажется, не было ноги, или, напротив, была нога, но только одна.

- Магистр Амлетссон, если позволите, - уточнил я хмуро. - Вот документы.

Накануне родичи со всем старанием и уважением к обычаям провожали меня на службу, угомонились в три часа ночи, и теперь я был отвратительно не бодр и возмутительно трезв, и потому немного нарывался, хотя, вроде, и не стоило.

- Ба! Целый магистр! Да еще точных наук… - коммандер посмотрел мне в глаза весело и ехидно. - Физика ведь точная наука?

- Точнее некуда, - вынуждено согласился я. Хамить этому веселому дядьке резко расхотелось: он не заслужил, я оказался не в силах. - Отличник, кстати.

- Люблю, когда все ясно! - еще больше обрадовался офицер. - Кстати, Торвальдссон. Коммандер Торвальдссон. Присаживайтесь, юноша!

Звание собеседника я уже разглядел на погонах, фамилию — на нагрудном неймтейпе, но дружелюбный жест оценил.

- Дипломант точных наук с гарантией понимает в математике, - заговорил офицер будто бы сам с собой: видно было, впрочем, что опыта в этом сложном деле ему, коммандеру, не занимать. - Магистр… Это, на флотские деньги, лейтенант, но, так как ты человек насквозь штатский, положено на звание ниже… Суб-лейтенант. И, раз математик, значит — радист! - И, будто немного в сторону: - За три месяца как раз научишься отличать антенну от фидера… - И, снова ко мне: - На сушу или на корабль?

- Конечно, на корабль! - я принял как можно более бравый, в своем тогдашнем понимании, вид, и добавил на всякий случай: - коммандер Торвальдссон, сэр!

Войны, кстати, не случилось.

Служба сама по себе на таковую походила мало: только и радости, что шастать по секретным флотским делам, обрядившись в тужурку офицера королевского флота, да иметь законный повод отлынивать от унылой фермерской тяготы, вовсе не появляясь среди родни: вдруг война, а я уставший?

На корабль меня пытались пристроить несколько раз.

Первый корабль был канонерская лодка «Тор». Тот самый наследник славы могучего аса, что много лет назад, во время знаменитых войн-за-треску, забодал британский фрегат, втрое превосходивший бравый, но маленький, кораблик, размерами.

Канонерская лодка давно не ходила в боевые патрули: отстаивалась у стенки, служила учебным пособием для таких вот офицеров-на-три-месяца, как ваш покорный слуга.

Вакансия соответствующего офицера была свободна, я эту вакансию занял, и ровно в тот же день старичка Тора окончательно вывели из состава флота, взяли на буксир и потащили на юго-восток: где-то там строился военно-морской музей Исландии, Дании и, куда уж без нее, Норвегии.

На следующем корабле, уже вполне боевом, но совсем маленьком, просто не оказалось вакансии для офицера моего звания: и плевать всем было на то, что офицер из меня, покамест, аховый: флот есть порядок, и порядок должен блюстись!

В общем, никакой военно-морской службы за три месяца — обязательные для каждого мужчины королевства — не получилось, ну, кроме береговой и условной, конечно.

Однако, бравая строчка в биографии меня устраивала и сама по себе: еще довольно долгое время заинтересованным девушкам я представлялся не иначе, как «Амлетссон. Суб-лейтенант Королевского флота в отставке».

- Знаете, Анна, - ответил я. - Господин Амлетссон не всегда был профессором. Более того, детство и юность свои он провел на прибрежной северной ферме…

- Еще означенный профессор, - влез нежданно товарищ инженер, - приходится прямым потомком морским разбойникам, наводившим ужас на всю Европу и часть Америки!

- А также — мирным, но предприимчивым людям народа, в котором каждый мужчина — рыбак, - подхватил я, почти даже и не перебив вынужденного коллегу. - Ergo: меня не укачивает.

- Тем лучше! - обрадовалась сначала переводчица и проводник, теперь же — еще и шофер и, скорее всего, офицер политической полиции. - Мы, кстати, приехали.

Снова бросили эсомобиль где попало, чудо техники и в этот раз уехало совершенно самостоятельно. Положительно, я начал уже привыкать: если чудеса случаются постоянно, в режиме нон-стоп, даже самое что-то удивительное начинаешь воспринимать как обыденность.

Надо признать: несмотря на то, что все эти эфирно-технические радости худо-бедно доступны и жителям Атлантики, в наших краях подобные новинки проходят, скорее, по разряду технических курьезов — повсеместное их применение признано слишком затратным, и потому лишенным смысла. Советским же людям будто и вовсе нет дела до такого параметра, как цена!

Очередная бетонно-стеклянная коробка меня не особенно и удивила, что внешне, что изнутри. Мы просто прошли вглубь здания, ступая по симпатичным терракотовым плиткам пола, просто подошли к стойке и просто прошли регистрацию на рейс. Вернее, прошла-то девушка Анна Стогова, но за нас всех — мне, как иностранцу, было несподручно, инженер же ловко притворился, что увлечен беседой.

Сдали багаж, получили талоны, направились на пассажирский причал.

- Локи, - беседу-не-беседу, а хотя бы и видимость таковой, поддерживать было прилично и правильно, поэтому инженер на ходу выдумал новый повод для продолжения разговора. - Просветите меня: правду ли говорят о том, что в Ирландии совсем нет частной авиации?

Напрягся спиной и хвостом. Тема полетов все еще меня всерьез беспокоила, и мне показалось вдруг, что товарищ Хьюстон отлично это понимает и специально пытается поддеть собеседника в моем лице.

- Может, так, а может, и нет, - неопределенно ответил я. - Мне сложно судить, я ведь ненастоящий ирландец… Еще и личный аэроплан мне не по деньгам и не по потребности, - я сделал своей мордой лицо, прямо говорящее любому понимающему человеку о том, что тему неплохо бы прикрыть.

- Авиация Вам, Локи, чем-то неприятна? - догадался неожиданно оказавшийся понимающим американец.

Бывает такое, да. До деревянного состояния бесчувственные к чужим эмоциям люди иногда проявляют вполне себе эмпатию, ну, или просто человеческое отношение.

Хьюстон умолк. Девушка Анна Стогова яростно переписывалась с неизвестным мне абонентом, со скоростью иглы швейной машины стуча двумя пальцами по экрану элофона. Других собеседников поблизости не случилось, и я смог, наконец, заняться тем, что люблю и умею лучше всего на свете: самокопанием.

Да, вокруг оказалось немноголюдно. Тут мы то ли мы выбрали не самое популярное время, то ли особой любовью не пользовался наш маршрут, но под зонтиками, установленными на широком пассажирском причале, почти никого не было: всю бетонную полосу занимали мы и еще несколько человек, стоящих в некотором отдалении.

Прошло, наверное, минут десять. Самокопание не задалось, просто смотреть по сторонам мне быстро наскучило, и тогда я обратил взор свой к слегка рябящей глади вод: наверное, это был залив.

…Шерсть на многострадальном загривке моем поднялась совсем уже вертикально, рискуя порвать рубашку и сбросить с плеч пиджак: вопреки ожиданию, к причалу приближалось никакое не судно, пусть даже и современное.

Или аэроплан, или нечто подобное, до крайности похожее на летательный аппарат тяжелее воздуха.

Летающий монстр оказался выстроен целиком из металла и просто огромен — непонятно было даже, как эта колоссальная конструкция держится на поверхности холодного северного моря. Несоразмерно короткие и широкие крылья лежали почти на самой воде, два блока, видимо, турбореактивных, двигателей, конструкторы зачем-то вынесли вперед, почти к самой пилотской кабине. Впечатление вышло мощное и подавляющее, и мне это впечатление понравилось еще меньше, чем понимание: сейчас придется лететь.

Я плотно сжал челюсти: подзабытый испуганный скулеж снова пробивался наружу. Кошмар, было отпустивший меня буквально накануне, предстал передо мной в виде еще более жутком, чем раньше, ведь аэроплан — штука куда более страшная, чем, в общем, безопасный и комфортный дирижабль. И на нем, на этом монстре, мне предстояло...

Некоторые люди появляются неожиданно, но страшно вовремя. Так случилось и теперь.

Стук каблуков по настилу причала я услышал сразу и довольно давно, только не обратил внимания на звук: мало ли, кто там идет, да и было мне несколько не до того. Поэтому, громкое и радостное «здравствуйте, товарищи!», произнесенное на современном британском, немного застало меня врасплох.

К нашей группе в последний момент присоединилась администратор проекта, уже знакомая мне русалка Наталья Бабаева.

Мне немедленно пришлось взять себя в руки и старательно держать лицо. Оконфузиться перед одной девушкой, да еще и офицером государственной службы, было бы куда менее неприятно, чем сразу перед двумя, тем более, когда она, вторая, настолько…

Перед глазами немедленно встал образ Рыжей-и-Смешливой, и фразу, даже и произносимую про себя, я не завершил.

- В последний момент успела, - сообщила администратор. - Я в целом не собиралась отправляться с вами, товарищи… - она, будто сомневаясь, посмотрела на меня, - …и господа. Просто на Проект мне все равно нужно, и альтернатива морскому путешествию одна. Перелет. Я, видите ли, не люблю летать…

- Но как же? - нашел в себе силы удивиться некий профессор. - Мы же сейчас, вот, ну, на этом, - я махнул лапой в сторону стального монстра, даже не покачивавшегося на волнах, настолько он оказался огромен. Или, попросту, эфирно стабилизирован.

- А, это, - Бабаева рассмеялась и обворожительно повела плечом. Инженер сделал стойку, я сделал вид, что так и должно быть. - Это же не аэроплан!

Так и выяснилось, что испугался я совершенно зря.

То, что я в ужасе принял за летательный аппарат, оказалось всего-навсего судном. Современным, технически совершенным, но судном морским, а не воздушным. Оно, судно, конечно, летело, но на высоте совершенно несерьезной, очевидным образом опираясь всей своей огромной массой на воздушную подушку, и той, опосредовано, на поверхность холодного северного моря.

Против того, чтобы лететь, но низенько, ни мой внутренний пес, ни альтиметр, встроенный эволюцией внутрь рептильного мозга, не возражали, и, вместо того, чтобы скулить в самом незаметном углу, ваш покорный слуга вальяжно расположился в объятиях уютного дивана с миской чего-то фруктового на столике.

Место нам нашлось в салоне первого класса: только так и можно было объяснить кожаную (я принюхивался!) обивку сидений, огромные окна во всю стену вместо подслеповатых иллюминаторов и общую атмосферу комфорта и неприличной даже немного роскоши, зримо наполняющей салон.

Экраноплан — а я уже выяснил, что наш чудо-транспорт стоит называть именно так — несся над водной гладью ровно, без рывков и ожидаемых от невысоко, но летящего, судна, воздушных ям. Некая вибрация, конечно, ощущалась, но на самом дальнем крае восприятия, будто и не было ее вовсе.

Американский инженер флиртовал с юной пассажиркой, путешествовавшей, как я понял, то ли к мужу, то ли от него. Пассажирка глупо и невпопад хихикала: обрывки фраз, доносившихся до моего уха, собирались в анекдоты, самые свежие из которых безнадежно устарели еще до моего рождения.

Переводчик, гид и кто-там-еще Анна Стогова читала с морочного экрана что-то, мне с моего места невидимое, но интересное: во всяком случае, в текст она погрузилась с головой.

Ученый администратор Наталья Бабаева, успев только разместить своих подопечных (нас) на диванчиках салона, куда-то вышла и возвращаться не торопилась.

Профессор Амлетссон же в моем единственном лице предавался второму из излюбленных своих занятий: деятельно бездельничал.

В пользу безделья говорила максимально вальяжная из доступных мне приличных поз: я, натурально, развалился на диване, и даже хвост не поджал, а отставил в сторону, благо, размеры сиденья это позволяли с запасом. Деятельность же заключалась в том, что я очень внимательно изучал окружающую обстановку, глазами и не только, и она, обстановка, нравилась мне все больше.

Дома, в Атлантике, я мог прокатиться на судне такого класса сервиса, но именно что один раз: на поездку такую пришлось бы потратить, наверное, мое содержание университетского профессора — примерно за месяц.

Горько подумалось о том, что разница в отношении к настоящему ученому и уважаемому профессору по разные стороны государственной границы Советской России есть, что она, эта разница, неприлично заметна, и что у нее, разницы, должны быть причины. Что причины эти носят, скорее всего, характер ресурсный. Например, для того, чтобы я мог вот так запросто прокатиться на роскошном скоростном судне, где-то в далекой Sibir’ работают, не покладая рук, несколько десятков политических заключенных или просто местных жителей, простоватых, голодных и замороченных советской властью.

Еще подумалось — существенно менее горько, даже наоборот, что надо будет обязательно попробовать выдернуть сюда ненадолго Рыжую-и-Смешливую. Возможно, льготы мои профессорские хотя бы краешком, но распространятся и на нее, и дать ей ощутить то же, что сейчас радостно чувствовал я, было бы попросту честно. Еще я, конечно, здорово соскучился, хоть и не видел предмет своей зверской страсти всего несколько дней (конкретно, четыре).

Вернулась Наталья, следом явился стюард: товарищам пассажирам, как перевела мне со своего дивана молчавшая до этого времени девушка Анна Стогова, предлагалось проследовать в буфет.

- Я не пойду, извините, - сообщил я стюарду. Тот взглянул на меня внимательно и немного укоризненно: скорее всего, обслуживающая часть экипажа проделала серьезную работу, и все для того, чтобы вкусно накормить некоего профессора. Он же, профессор, внезапно принялся капризничать. Мне стало неловко.

- Аллергия. Страшная, буквально на все подряд. Питаюсь… Так себе питаюсь, извините.

Анна Стогова собралась было переводить, но стюард вдруг ответил сам, и бритиш его был прост, но понятен: иного, наверное, и не следовало ожидать от первого класса обслуживания!

Оказалось, что мои, профессора Амлетссона, предпочтения, были доведены до поварской бригады в самом начале пути (так вот куда на самом деле ходила администратор Наталья Бабаева!), что ничего необычного или невыполнимого в предпочтениях нет, что лично он, как стюард, приветствует мой сознательный отказ от алкоголя и вредной пищи, а запас уже готовых рыбных блюд на борту велик и разнообразен…

Следовало одно: идти в буфет не просто стоит, но сделать это нужно обязательно — товарищи старались конкретно ради меня, и я… Вдруг понял, что заражаюсь, как гриппом, удивительным духом этих невероятных людей!

Как и в салоне первого класса, в буфете пассажиров оказалось немного. Американский инженер, советская переводчица, не менее советская администратор и исландско-ирландский профессор — и только в самом дальнем углу просторного, как и все уже осмотренные мной на этом судне помещения, буфета, неспешно и основательно насыщалась немолодая пара полуросликов.

- Разумеется, я слышал о династии археологов Бабаевых, - вопрос был задан во время недолгого перехода из салона в буфет, и пришла пора озвучить ответ. О том, что о замечательном семействе я слышал впервые не ранее, чем сегодня утром, я умолчал, как о детали малозначимой и ни на что не влияющей. - Известная фамилия, птицы высокого полета и явленные чаяния буквально всей мировой науки.

- Да, всё так, - Хьюстон, как раз и задавший тот самый вопрос, согласно кивнул. - Чуть менее пафосно и совсем не саркастически, но так. Ребята совершенно чумовые: примерно каждое третье историческое открытие этого века и последней четверти прошлого — в их семейном активе, - и инженер едва заметно поморщился: это я принялся лакать воду из кстати принесенной миски.

- Положим, не историческое, а археологическое, и не каждое третье, а самое большее — каждое пятое, - подключилась к разговору внучка великого археолога. - Стоит еще признать, что личными эти открытия называть некорректно: все члены нашей семьи работали не единолично и собственноручно, но в составе профессионального коллектива. Это вообще свойственно советской науке — трудиться сообща!

- Некая коллективность труда свойственна не только советским ученым. - Я уловил некий намек, для атлантической научной мысли и практики неприятный, и решил оппонировать. - Времена ученых-единоличников давно прошли, если и вовсе когда-нибудь имели место, группа специалистов работает куда продуктивнее, чем те же самые ученые по отдельности. Это, я полагаю, вообще один из основных законов существования и развития человеческого общества — высокая эффективность совместного труда!

- Тем не менее, вынуждена настаивать. - Сдаваться Наталья не собиралась, и это было даже хорошо: сложно очаровываться человеком, с которым ты споришь о чем-то фундаментальном. - Между коллективным трудом в понимании советских ученых и совместными проектами, принятыми у вас, в мире капитала, существует колоссальная разница! Например, Вы, профессор, защищали диссертацию. Возможна ли была совместная защита?

Я улыбнулся во всю ширину пасти. Вдруг, в этот самый момент, я понял, что tovarisch Babaeva не пытается меня сбить с толку или агитировать: ей действительно интересно, как все это работает по привычную мне сторону Рассвета, и интересно в деталях.

- Совместная защита диссертаций прямо запрещена на всей территории Болонского научного права, - неожиданно поддержал меня инженер. - Еще в двадцать втором, на волне внезапно выросшей важности черных, желтых, красных, чешуйчатых и даже мохнатых, жизней, возникла порочная практика: следом за настоящим соискателем степени, как бы в хвосте, шли новоявленные ученые, все достоинства которых ограничивались необычным экстерьером, но во внимание принимались в первую очередь… - Хьюстон перевел дух, и в разговор снова включился я сам.

- В общем, когда ситуация приняла угрожающие масштабы — на два десятка свежих пи-эйч-ди приходился всего один человек, понимавший, о чем идет речь в совместно защищенной диссертации, - говорить я старался тоном ровным и спокойным, и мне это пока удавалось. - Такой подход, как Вы понимаете, немедленно сказался на качестве и объеме научных исследований… Потому и было принято решение о запрете таких совместных защит. Правда, я считаю, что это все равно была полумера. Следовало и вовсе отозвать все ученые степени, полученные подобным образом!

- Но в те годы за столь однозначное решение могли попросту линчевать на площади, - подхватил американец. - Все эти альтернативно интеллектуальные, извините, особи. Я, по случаю, хорошо помню всё это, да.

- Наши миры удивительно похожи по форме и совершенно различны по содержанию, - немного задумчиво ответила администратор. - В нашем, советском, смысле, групповая защита диссертации означает только то, что тема настолько многогранна, что одному человеку просто невозможно охватить ее всю даже самым могучим интеллектом. У вас же — что за один, потенциально великий, ум, держатся, как рыбы-прилипалы за акулу, десятки очевидных посредственностей.

- Можно подумать, у вас так не бывает! - немного даже неприлично фыркнул я. - Возьмем, хотя бы, Вашу семью. Сколько самых разных ничтожеств, должно быть, паразитирует на несомненном гении Вашего великого деда!

Наталья ничего не ответила. Мне показалось вдруг, что администратор задумалась, глубоко и внезапно, и что-то такое вспоминает.

Я даже на какой-то момент залюбовался, и чудовищной мощи природное русалочье обаяние здесь оказалось совершенно ни при чем.

Мне, видите ли, импонируют люди, повадками схожие со мной — не привычкой вытворять всякое хвостом и ушами, не дурным иногда чувством юмора или совершенно кобелиной агрессией в ситуациях, в которых стоило бы и промолчать, и сделать вид, что все идет своим чередом… Мне очень нравятся люди, которые любят и умеют вовремя задуматься.

Наталья задумчиво молчала, ничего не говорил и я сам. Соответственно, не нарушала хрупкую тишину и девушка Анна Стогова.

Издавал ли в эту минуту осмысленные звуки товарищ Хьюстон, я доподлинно не знал: воспользовавшись начавшимся диспутом, советский американец тактически верно отступил в сторону небольшого бара, где и занял круговую оборону в компании бутылки чего-то прозрачного и закусок, горкой наваленных на большом стеклянном блюде.

Стюард принес мне яблоко — уже третье за этот недолгий обед. Яблоко кончилось раньше, чем пауза.

- И все же, профессор, - товарищ Бабаева вернулась, наконец, из эмпиреев к смертным нам, - я не могу вспомнить ни одного, как Вы выразились, паразита, в ученом окружении деда. Ученики — были и есть. Соратники — имеются. Консультанты всех мастей — тоже, ведь ни один, даже самый авторитетный, ученый не может знать и уметь абсолютно всего, что требуется…

Так, примерно, и проговорили почти полчаса. Аргументация обеих сторон перешла из области чисто научной в научно-человеческую, из научно-человеческой — в человеческо-практическую, и неизвестно, до чего бы дошла и с собой завела, но тут у нашего попутчика кончился алкоголь.

- Вы зря агитируете нас за советскую власть, товарищ Бабаева! - сообщил инженер, внезапно появляясь за нашим уютным столиком. - Я уже довольно давно и успешно сагитирован, и доказательство того размещено на внутренней стороне лацкана моего пиджака, гостя же нашего уговаривать, покамест, рано: он пока только слышит слова…

- …и ощущает приличное финансирование! - Я оторвался от опустевшей миски. - Но для того, чтобы делать серьезные выводы, этого мало.

- Для каких же выводов Вам, скажем так, достаточно информации? - администратор посмотрела на меня с интересом и значением.

- Мог бы рассказать очень о многом, - не стушевался я. - Например, о том, что с самого момента приземления своего в воздушном порту живу, как в странной сказке, очень интересной и, видимо, доброй. Что от интересности этой и доброты сама собой приподнимается шерсть на загривке.

- Отчего же? - заинтересовалась уже не Наталья, но молчавшая — я даже успел немного позабыть о ее существовании — девушка Анна Стогова. - Кстати, я плохо понимаю некоторые идиомы нового британского языка, профессор. Не могли бы Вы иногда объяснять, что имеете в виду?

Я вздохнул.

- Приходилось ли Вам, Анна, читать сказки братьев Гримм? - будь мы представителями одной цивилизации — конкретно атлантической — вопрос бы звучал хамски, ведь упомянутые сказки обязательно входят еще в школьную учебную программу, и, конечно, знакомы всякому образованному человеку. Однако, тут я оказался в среде новой и незнакомой, поэтому и решил уточнить почти очевидное.

- Еще в детстве, - кивнула девушка, ничуть, по-видимому, не обидевшись. - Правда, версию, одобренную для детей и юношества, адаптированную, deadgiz.

Я стремительно ворвался в собственную ментальную сферу и поставил себе очередную галочку в воображаемом чек-листе: незнакомое слово звучало, как и многие советские лексемы, будто ключ призыва не самой безобидной потусторонней сущности, возможно — зловредной, и обязательно потому требовало прояснения — на будущее и чтобы не попасть впросак.

- Так вот, любой европейский ребенок, выросший в семье образованной и потому читающей, - продолжил я, - помнит, чем чуть было не закончилась история с пряничным домиком, причем что в адаптированной, что в полной версии похождений Гензеля и Гретель.

- Вы, профессор, постоянно ожидаете подвоха, верно? - логично догадалась администратор. - Ожидаете и потому не можете как следует расслабиться и подумать о чем-то хорошем? Но ведь это же сказка, кончилось в ней все хорошо, да и речь идет о делах столь далеких дней, что…

- Не только поэтому, Наталья, - решил уточнить я: мне пока нравилось и направление беседы, и то, что в ней, беседе, я занимаю позицию лидирующую — рассказываю, меня же все слушают с интересом и даже иногда уточняют непонятное.

- Как человек уже взрослый и образованный, я имел возможность ознакомиться с некими сборниками отчетов… За авторством святых отцов Якоба и Вильгельма, - немного нахмурился я. - Поэтому знаю, кто и кем пообедал на самом деле. Все эти замечательные преференции, которых я бы никогда не увидел при исполнении любого контракта в привычном атлантическом мире, означать могут только одно: платить за них придется, произойдет это очень скоро, и совершенно непонятно, что и как именно потребуется в уплату!

- Очень интересно, профессор, - взял слово инженер. - Предпосылки ясны, но каковы выводы?

- Выводы? - уже немного устало ответил я. - Выводы — простые. Этот ваш Проект куда более важен и сложен, чем кажется на первый взгляд и чем ваша пресс-служба сообщает в пределы красного океана.

- Это Ваше природное феноменальное чутье? - не удержался от запуска шпильки товарищ Хьюстон, и я вдруг подумал, что он основательно набрался, пусть и держит себя, покамест, в руках.

- Это немного формальной логики, простой аналитики и индукционного восприятия действительности! - я понимал, что меня уже специально провоцируют, и старался не горячиться. Получалось откровенно так себе: больше всего хотелось съездить лапой по лощеной американской морде, хотя желание это я, с некоторым трудом, но сдержал.

Накаляющуюся обстановку ловко разрядила Наталья Бабаева.

- Что такое этот ваш красный океан? - осведомилась она, одновременно накладывая какой-то конструкт на теряющего рамки приличия собеседника. - Это какая-то метафора, связанная с цветом флага нашего Союза?

- Так может показаться. - Я внезапно успокоился: так же быстро, как перед этим почти закипел. - На самом деле, этот термин придумал один кореец, относительно недавно, уже в этом веке. Красный океан — это, упрощенно, мир конкуренции, жестко поделенного рынка и основной модели капитализма. Вода изначально прозрачная, океан, на самом деле, голубой, но, когда в нем плавают акулы и другие хищники…

- …они жрут друг друга почем зря, и вода окрашивается кровью, - подхватил инженер. Говорил он уже совершенно нормально и на рожон не лез: видимо, администратор применила что-то особенное, протрезвляющее: о наличии в нативном русалочьем арсенале подобных заклинаний мне, конечно, известно было.

Я кивнул. Наталья кивнула тоже.

- Вы знаете, - администратор чуть повернулась в мою сторону, как бы показывая, с кем, в основном, ведется беседа. - Идиома понятна, но она совершенно не про нас. В советской науке не может быть никакого красного океана, только голубой. Это означает, что среди нас невозможна конкуренция в западном значении этого термина. - Продолжила моя визави. - Только соревнование, но это — нечто совершенно другое.

- Так какое же оно, это Ваше другое? - я усомнился, и, конечно, дал явственно понять природу своего сомнения. - Человек всегда и везде человек, низовые инстинкты вполне могут быть побеждены — ненадолго — рассудком, но рано или поздно все равно возьмут верх! Акулы жрут друг друга, а уж каково приходится рыбешке помельче, и представить себе страшно!

- Это в Вас говорит персональный опыт? - догадалась Наталья. - Вы знаете, я пойму, откажись Вы сейчас отвечать, но, если вдруг сможете и захотите поделиться… Было бы крайне познавательно, в смысле, конечно, лучшего понимания иной системы.

Я вызвал простенький морок, даже не подключенный к элофону: необходимые данные и хранились, и обрабатывались непосредственно моей могучей ментальной сферой. Маголограмма показывала время: и, так сказать, актуальное, и оставшееся до прибытия в пункт назначения.

- Отчего же не рассказать, - я убедился в том, что времени у нас еще достаточно и свернул морок. - Но тогда и Вы поделитесь со мной ответами уже на мои вопросы!

Администратор кивнула, и произнесла фразу длинную, витиеватую, но означающую несомненное согласие. На краю сознания засветился почти невидимый огонек, и я понял, что фраза не фраза, а, скорее, гейс. Однако, серьезно у них тут, в Союзе…

- Вспомнить можно всякое, - я начал так, как мне было привычно: сначала. Это, на самом деле, лучший способ рассказать о чем-то важном, главное — не отправляться мыслью ко дням сотворения нашего тварного мира, в каковое сотворение я, кстати, сам не очень верю. - В основном, неприятное. Все ведь понимают, что речь идет о красном океане?

Собеседники мои кивнули: немного вразнобой, но почти одновременно. Перебивать никто не захотел, или из вежливости, или из интереса.

- В океане, - продолжил я, - водятся не только акулы, но и рыбешка помельче. Не очень хищная, не самая крупная, совсем не опасная. Некий профессор — тогда еще не имевший столь полезных регалий — с такой рыбешкой был хорошо знаком, точнее, ей и был. Это было заметно… Да, особенно здорово заметно при распределении бюджета, и без того куцего. Например, когда на Университет, будто манна небесная, падал внезапный грант от очередного фонда, причем фонда, как правило, предназначенного для легализации сумм куда более существенных, нежели какой-то дурацкий грант.

Всем своим существом я погрузился в те далекие времена, но совсем уходить в прошлое не стал: рассказывать, тем более в лицах и иных подробностях, было не о чем.

- Темы мои регулярно оказывались «не имеющими доказанной научной значимости», - вздохнул я, - совершенно необходимые для работы экспедиции планировались и оплачивались в последнюю очередь, без того редкие бюджетные студенческие места сокращались, как это у нас говорят, методом резания по живому, имея тенденцию к устранению уже окончательному.

Прервался ненадолго: только для того, чтобы оценить реакцию аудитории. Известное же дело: никому не нравится слушать, как кто-то жалуется на жизненные трудности, ведь у каждого человека в избытке собственных! Однако, аудитория внимала молча и заинтересовано.

Девушка Анна Стогова сидела нервно, покачиваясь на стуле, да еще и извлекла откуда-то карандаш — сейчас канцелярский инструмент сосредоточено угрызался. Помимо угрызания, потребности в старомодном стиле совершенно не ощущалось: здесь вообще никто не писал от руки на бумаге, но желтое-о-золотистых-буквах и красном пятнышке стирательной резинки было именно что карандашом!

Администратор Наталья Бабаева уселась уверенно, надежно, поставив локти на подлокотники кресла — такая манера слушать выдавала в одном из моих собеседников привычку к долгим и основательным заседаниям. Я понял, что сейчас администратор слушает именно докладчика — в моем симпатичном мохнатом лице.

Инженер Денис Хьюстон, напротив, весь подался вперед, приоткрыл рот и даже стер с лица самодовольное выражение хорошо устроившегося в жизни человека.

В общем, профессора явно слушали, и он — я — продолжил дозволенные речи.

- Вернемся к рыбе. Представьте, - я решил добавить того, что в атлантической литературе называется емким словом «саспенс», - зубастые акульи челюсти, что клацают все ближе и чаще, пусть сам хищник тобой пока и не заинтересовался… Гляциология в частности и классическая эфирная физика в целом казались тогда королевским чиновникам от образования наименее нужными из дисциплин! Положа руку на сердце: только череда невероятно удачных совпадений позволила тогда мне уйти на глубину. Там, на глубине, мне повезло обратиться не жирной макрелью, природной добычей акулы, но другим опасным хищником, пусть и не очень тогда крупным.

Я перевел дух: положительно, с метафорами пора было заканчивать, но как иначе донести до слушателей все то, что мне было нужно сказать, я понимал не очень хорошо.

- Вовремя, очень вовремя, ушел на покой мой руководитель, - вспомнил я сразу и приятное, и нет. - Место его, ввиду полной невостребованности, досталось вашему покорному слуге. Сожрать же профессора Амлетссона оказалось куда сложнее, чем почти рядового сотрудника кафедры, вот акулы и не справились.

Получалось как-то очень пафосно и бравурно, и потому я решил добавить другого цвета, не голубого, но и не красного.

- Сейчас все тоже не очень хорошо, - уточнил я как бы напоследок. - Конкретно мой участок красного океана стремительно приобретает цвет буро-зеленый, точнее же — становится того же цвета болотом, стоячим и зарастающим ряской.

- Ох, профессор, Вам бы книги писать, - как отчего-то и ожидалось, первым откликнулся инженер. - Художественные. Дуга характера главного героя, завязка-кульминация-развязка или как-то так, уже не очень хорошо помню… Это же надо так все повернуть: я ведь сам в том мире жил, в охоте на макрель участие принимал, зубами клацал и хвостом бил, но в Вашем изложении…

- Да, профессор, получилось хорошо, - согласилась администратор Бабаева. - Образно, интересно, понятно… Теперь, если я правильно Вас понимаю, этот почти литературный опыт Вы примеряете на действительность уже советскую?

Стоило, прежде, чем отвечать, дождаться третьей реплики. Я обратил взор на последнего собеседника: девушка Анна Стогова предпочла промолчать, карандаш, правда, исчез туда же, откуда появился.

- Ладно, - я вновь повернулся мордой к администратору. - Вы ведь действительно ожидаете ответа… Терзает меня смутное сомнение, что в советской науке все должно быть немного не так. Мысли эти я отношу, покамест, на счет совершеннейшего своего очарования коммунистической действительностью, а я ей именно что очарован.

- Мы все, со своей стороны, постараемся Вас, профессор, не разочаровать, - товарищ Бабаева, будто иллюстрируя свои слова, совсем немного поменяла позу, в которой сидела до того. Немного-то немного, но вот один конкретный профессор снова задумался о несправедливости межвидового барьера, возникающего между разными человеческими породами, пусть он, барьер этот, характер носит строго социальный.

Инженер Хьюстон пришел мне на помощь совершенно неожиданно, и, по всей видимости, сам того не желая: говоря попросту, американско-советский коммунист взревновал… Было бы к чему!

- Я вот о чем подумал, - товарищ инженер принялся активно переключать на себя внимание: и всеобщее, и одной определенной русалки. - Профессор, может быть, не стоит обсуждать сейчас столь сомнительные вопросы? Вы и сами все увидите, услышите и узнаете, узнав же, услышав и увидев, поймете. Давайте сменим тему, благо, пищи для размышлений Вы всем нам дали предостаточно? - и, дождавшись моего согласного кивка — мнением иных окружающих товарищ, кажется, забыл поинтересоваться в принципе — вдруг указал холеной ладонью куда-то в сторону широченного панорамного окна, занимающего, кажется, весь без малого борт скоростного судна.

Перед тем, как послушаться жеста будущего, или, скорее, уже нынешнего, коллеги, я решительно осмотрелся.

Оказалось, что прочие мои собеседники уже смотрят туда, куда нам всем только что показали, и я предпочел последовать общему примеру, тем более, что мне и самому сделалось интересно.

- Мы с вами только что говорили о красном океане, - напомнил инженер, - упомянули голубой, даже буро-зеленый, который и не океан вовсе… Тут же, извольте видеть, безо всяких метафор — белый.

За окном, на огромной скорости, но от того не менее величественно, плыли бесконечные арктические льды.

Остров оказался полуостровом.

Во всяком случае, именно с осознания этого несомненного факта началось мое знакомство с местностью, в которой мне предстояло некоторое время жить и работать.

Мне, конечно, говорили об этом и прежде, но в голове мохнатой, утомленной страшным перелетом и массой новых, пусть и позитивных, впечатлений и ощущений, отложилась, отчего-то, именно часть суши, со всех сторон окруженная водой.

Экраноплан наш стоял у пристани: вновь именно стоял, не покачиваясь и не вибрируя, будто накрепко прибитый исполинскими гвоздями к недалекому дну. Немного шумели сходящие на берег пассажиры, каковых, и правда, оказалось совсем немного — на этот раз я решил пересчитать нас всех по головам, и получилось ровно тридцать человек.

Громко и противно орали вечно голодные чайки, которых я совершенно не ожидал здесь, на крайнем севере, увидеть — если верить карте, а оснований в ней сомневаться у меня не было, полуостров прибытия находится значительно севернее не только Зеленого Острова, но и Острова Ледяного.

Снова подумал о Рыжей-и-Смешливой: ей нравились такие, климатически-парадоксальные места, а мне нравится, когда что-то по душе ей.

- Полуостров Rybachiy, - девушка Анна Стогова сошла по трапу прямо передо мной, и теперь, обернувшись, пустилась в объяснения. - Самое теплое место советского Крайнего Севера.

- Звучит достаточно интересно, - попробовал проявить вежливость уже думающий о своем, почти собачьем, я. - Означает ли этот топоним нечто особенное?

- Земля рыбаков, - американский инженер опередил девушку-переводчика с некоей особенной, хорошо заметной, веселостью бытового хама. - Тут во все времена водилась рыба, очень, очень много рыбы, профессор. Море местное не замерзает принципиально, а значит, вместе с рыбой и из-за нее в краях этих всегда оказывались и ловцы.

- Это ведь совсем север, куда ближе к полюсу, чем даже мои родные края, - решил уточнить я. - И вулканов совсем нет, наверное. Зимой должно быть очень холодно, да и летом не сильно теплее…

- Гольфстрим, Локи, - американский инженер порадовал меня пониманием физической географии: до того я искренне полагал американцев полнейшими невеждами в этой интересной и полезной области человеческого знания. - Точнее, самый дальний его край. Две сотни морских миль к востоку — и начинается заполярье уже настоящее, очень холодное и потому почти вечно замерзшее, если не считать, конечно, короткого лета.

- Я понимаю, - почти согласился я с инженером, - что где-то здесь заканчивается теплое течение, но одной только силы его тепла вряд ли бы хватило на то, чтобы в краю вечной зимы устроить вечное же лето… Или, хотя бы, позднюю осень.

Тем временем, на причал с борта сошли мы все: даже неизвестного мне звания член экипажа, левитировавший за нами следом ручную кладь. Сошли и двинулись в сторону берега, а значит — и местного морского вокзала.

- Дело, конечно, не только в течении, - проявила знание материала девушка Анна Стогова, ловко вклинившаяся между мной и Хьюстоном. - Имеются гипотезы, разработаны теории… Разные. Например, отечественные климатологи давно отмечали, что в округе практически не водятся ледяные спектры — а ведь тысячей километров к востоку от них попросту нет житья!

Я встрепенулся: как и все, что связано с физикой низких температур, стихийные духи холода — как раз по моей части.

- Полагаю, дело в том, что серьезно нарушена сетка лей-линий, - пояснил профессор гляциологии в моем лице. - Мне приходилось сталкиваться с подобными явлениями, и даже чаще, чем можно предположить. Некое явление, процесс или даже, не поверите, сильная личность… Факторов, влияющих на эфирные константы так, что сам эфир идет вразнос, может быть много, иногда — много, одновременно и в одном и том же месте.

Некая мысль, обосновавшаяся теперь в самом дальнем и пыльном углу моей ментальной сферы — хотя у шара, даже эфирно-виртуального, углов быть не может по определению — сделала пару шагов, первых и от того робких, с периферии в сторону центра внимания. Мысль народившаяся оказалась как-то связана с аномально теплым северным краем, но додумать ее до конца я не успел — неторопливо, за умной беседой, шествуя по пристани, мы, наконец, добрались до здания морского вокзала.

Вокзал оказался одновременно солиден и воздушен, хотя так и не бывает, во всяком случае, как я полагал до этого времени.

Например, габариты здания: они казались избыточными для заштатного морского порта, ажурные конструкции же напоминали рвущийся к солнцу лес. Картину довершала багряно-золотая окраска бетонных, видимо, «деревьев»: тем самым предполагаемый лес становился совершенно осенним.

- Как Вам домик, Локи? Нравится? - весело поинтересовался инженер. - Мне тоже. Десятый раз его вижу, можно сказать, юбилей, восхищаться никак не перестану. Эльфы строили, морские, строительная коммуна Мариенбурга. Старшие расы умеют нечто такое, чего нам, Вторым Детям, не понять и не освоить, правда?

Мне стало неприятно — в очередной раз за этот долгий день. Положительно, бесцеремонность некоторых представителей советской технической интеллигенции начинала действовать на нервы: может быть, столь энергичный подход и был оправдан, будучи применен где-нибудь посреди заводского производства, но в повседневной жизни мне таковой претил.

- Я, если вы не заметили, - поспешил оппонировать некий профессор, - вообще кинокефал, практически зверолюд. То есть, в общем, из Третьих Детей.

Убедившись в том, что меня внимательно слушают, я продолжил. - С моей точки зрения и человеческие-то жилища, двеллинги Вторых, излишне сложны: вот снежные иглу, юрты из жердей и шкур, или, на крайний случай, длинные землянки скандинавских народов — другое дело, все просто и понятно. Случайно сгорело иглу, снесло ветром землянку, растаяла юрта — взял, и выстроил заново из того, что было под рукой, эта же сверх-архитектура… Дорого и глупо.

- Иглу? Сгорело? Оно же из снега! Снег — это же вода! Нет, конечно, при должном приложении эфирных сил можно сжечь что угодно, но не случайно же! - американский советский инженер принял вид настолько ошарашенный, что одно это послужило настоящим бальзамом для моего исстрадавшегося чувства деликатности.

Я только собрался продолжить тонко издеваться над американским коммунистом и дальше, как остроту момента зачем-то разрядила девушка Анна Стогова. - Профессор Амлетссон шутит, - сообщила она обескураженному Хьюстону.

Я немедленно расхохотался, чем вызвал немного обидную, но ожидаемую, реакцию окружающих, слабых духом и не готовых к зрелищу ржущего во всю пасть псоглавца. Спутники мои, уже привыкшие к проявлениям моего, скажем так, животного магнетизма, почти даже и не дернулись, зато остальные пассажиры и другие посетители здания морского вокзала дружно шарахнулись в разные стороны, образовав вокруг нашей невеликой компании комфортное пустое пространство.

Монументальный вокзал оказался внутри намного компактнее, чем выглядел снаружи, и скоро закончился, будучи пройден насквозь. Показалась парковка, отчаянно напоминающая таковую в любом европейском городе — не нашлось, разве что, вездесущих служителей, одетых почти полицейскими, и непременно вооруженных монструозного вида рабочими планшетами. Еще ветер — он не трепал привычные розовые квитанции, подсунутые под стеклоочистители, причем просто потому, что ни одного штрафного чека я, как ни старался, не разглядел.

На парковке нас уже ждали: буро-зеленого окраса микроэсобус, видимый борт которого был украшен уже знакомым оранжевым логотипом и четырьмя крупными, но плохо читаемыми, буквами, стоял буквально у самого выхода из солидно-воздушного здания морского вокзала.

Вид букв этих немедленно напомнил мне об очередном намерении, давно принятом и так и не осуществленном.

- Анна, извините, я Вас побеспокою, - решительно, но вежливо, обратился я к переводчице. - Как читается и расшифровывается эта надпись? Первую букву я знаю, третью тоже, четвертая, при некоторой фантазии, напоминает неправильно написанную N, но вторая…

- В-Ц-А-И, - девушка сначала озвучила звучание аббревиатуры по-советски, сразу после чего расшифровала сокращение. - Vserossiyskiy Tsentr Arkheologicheskikh Issledovaniy, так это читается, Что на британском означает, примерно…

- Спасибо, дальше я понимаю. Странно не знать названия организации, с которой у тебя контракт. - Я улыбнулся, а еще подумал, что слова такой дикой длины и сложности произношения, да в составе активной речи, наверное, требуют значительно более высокого уровня образованности населения, чем тот, к которому я привык. Еще появилась некоторая обеспокоенность: будто я понемногу набираюсь дурных манер у одного невоспитанного инженера — так резко перебивать переводчицу, конечно, не стоило.

Название же… Фраза отбрасывала тень, даже будучи произнесена вслух. Если же вспомнить, как она правильно пишется латинскими буквами, становилось и вовсе непонятно, зачем эти достойные люди с таким упорством держатся за свою весьма альтернативную графику и чудовищно сложный советский язык. Можно ведь было вместо этого анахронизма перейти на логичный и простой британский: именно так сделали в свое время ирландцы, и не только они, от чего все, конечно, только выиграли.

Микроэсобус оказался, как минимум, не хуже мобиля, на котором мы ездили по Архангельску: ожидаемо, менее современную модель (двигатель находился на физическом, а не эфирном, плане и помещался внутри выдающегося вперед капота) отличал более вместительный салон (я насчитал двенадцать сидений и обнаружил примерно втрое больший, чем в оставшемся в Архангельске, мобиле, грузовой отсек). Кроме прочего, этот эсобус оказался снабжен собственным шофером, темно-зеленым, почти до черноты, орком, обряженным в некое подобие экспедиционного комплекта: широкие парусиновые штаны с огромными карманами, того же материала небеленую рубаху и высокие шнурованные ботинки коричневой кожи.

Орк сказался носителем очень красивой местной фамилии. «Таалайбек Уулу» — представился он, убедившись, видимо, что мы — именно те, кого он ожидает.

Шофер, кстати, стоял, опершись на открытую дверцу, и от того я не сразу понял, насколько он могучего сложения и исполинского роста.

- Не меньше семи футов, а то и семь футов с дюймами, - негромко поделился своими соображениями Хьюстон (оказалось, что он смотрел туда же, куда я, и перехватил мой взгляд). - На местные меры это два с лишним метра, - уточнил он зачем-то.

- В футах получается больше, - пошутил я, утверждаясь в удобном кресле. - Вы, наверное, не поверите, но метры мне несколько ближе.

- Мне казалось, что имперской системы мер придерживаются во всех странах атлантического пакта, - удивился инженер. - Знали бы Вы, Локи, чего мне стоило переучиться на использование в быту замечательной и логичной Си…

- Ну, если говорить об Ирландии, то Вы, Денис, правы, - улыбнулся я. - Местные, в смысле, ирландцы, очень любят показывать свою непохожесть на, как они говорят, имея в виду британцев, сассенахов… Язык же при этом используют, преимущественно, британский, да и меры вот тоже. Однако, я ведь не родился в Ирландии, и даже вырос несколько севернее.

Мы все — включая чемоданы, но, отчего-то, исключая администратора Бабаеву, уже погрузились в салон. Эсобус, однако, с места не тронулся — принялись ждать.

- Профессор, расскажите, пожалуйста, - девушка Анна Стогова не упустила шанса повысить уровень собственной образованности. - Как обстоят дела с системой мер и весов на Вашей Родине, и как так получилось в исторической ретроспективе?

- Наш, исландский, чрезвычайный королевский посланник, когда-то оказался в Зале Часов одновременно с представителями Держав, - важно и подробно начал я, - и магсимиле Хёдрика Третьего — тогдашнего Короля-над-Льдами — на пергаменте знаменитой Конвенции красуется совсем рядом с подписью тайного советника Окунёва — вашего, кстати, советского.

- Русского. Извините, профессор, русского тайного советника, - поправила меня девушка Анна Стогова, вновь, по памятной мне привычке, пунцово покраснев. - Все, что было в истории СССР ранее Пламенного Октября, принято называть русским, не советским.

- Как бы то ни было, - я пожал плечами, - лично я считаю метрическую систему одним из величайших научных достижений человечества. Именно применение метра и килограмма позволило современной науке совершить рывок столь мощный, что даже британские и американские ученые, в быту ломающие себе головы футами, дюймами и прочими фунтами на ярд, в работе своей давно перешли на меры десятеричные.

- Профессор, Вы что, действительно всё это знаете на память? - с явно читаемой смесью недоумения и восхищения воззрился на меня инженер, старательно перед тем пропустивший мимо ушей реприманд об отсталости имперской системы мер. - Нет, маголограммы не видно, - поводил, на всякий случай, ладонью перед моим носом американский коммунист. - Значит, помните. Но зачем? Это ведь совершенно не Ваша отрасль и область знания!

Шутки в этот день мне, определенно, удавались. Вот и тут я немедленно изобразил неконтролируемый рефлекс: клацнул, приподняв для пущей опасности губы, пастью, полной, если что, острых зубов. Получилось громко и смешно: громким был сам звук, смешным — выражение лица моего визави, отшатнувшегося в ужасе почти священном.

Сдвинулась, вставая на место, дверь салона. Негромко хлопнула еще одна дверь, уже шоферская. Мобиль завелся, двинулся с места плавно и почти бесшумно выехал со стоянки на шоссе.

- Этим и отличается пытливый ум от, скажем так, ограниченного, - ехидно сообщила русалка, оказавшаяся в салоне как-то незаметно: я был готов поставить последний дюйм своего хвоста против мятого rubl', что в дверь она не входила. - Настоящий ученый не признает информации ненужной, разве что, считает таковую временно не востребованной!

Хьюстон выставил перед собой ладони, как бы защищаясь от чего-то или кого-то. Стало понятно, что сейчас я вижу новую часть какого-то старого спора, весьма, впрочем, дружелюбного: никто из оппонентов не обижался сам и не имел в виду обидеть другого.

- Ну и что, я и не считаю, что меня можно назвать ученым, тем более — настоящим. Я, товарищ Бабаева, видите ли, ин-же-нер, - чуть ли не по складам произнес американский коммунист, - то есть, практик. - Денис откинулся на спинку сиденья: мобиль неспешно, без рывков, но уверенно, набрал крейсерскую скорость. - Круг знаний ограничен, зато уровень навыка превосходен. Или, будем скромнее: почти превосходен.

Пикировка продолжалась еще некоторое время: я, по правде сказать, скоро упустил нить беседы, да и собеседники мои перешли на обсуждение явлений, процессов и даже лиц мне непонятных — спрашивать же я, во-первых, постеснялся, во-вторых, стало лень.

Профессора Амлетссона в моем лице почти что сморил сытый сон: все, происходящее в салоне микроэсобуса я воспринимал сейчас сквозь легкую полудрему. Жизнь, отчего-то, вновь обрела приятные глазу краски и интересный смысл.

Что интересно, параноидальная мысль «проверить, не заколдовали ли меня на добродушие», как появилась, так и пропала, или, по крайней мере, оказалась отложена на потом.

Шоссе местные дорожные строители проложили отменное. Даже последние, очевидно грунтовые, километры, почти не отличались по плотности и равномерности полотна от асфальтированной части.

То ли ехать пришлось недалеко и недолго, то ли я, действительно, в итоге уснул… Оставшаяся дорога, в общем, пролетела совершенно незаметно.

Мобиль остановился, и без того почти неслышимый двигатель полностью затих, со стороны места шофера хлопнула дверь.

Мы, кажется, приехали.

Мне нравится все масштабное, или, попросту, большое.

Правда, слухи о том, что представители моего народа, дескать, страдают клаустрофобией — и даже просто отличаются повышенной к ней склонностью — бессовестно врут. Попробуйте оценить разницу между «страшно в помещении» и «комфортно на вольном выпасе». Получилось? Я и не думал в вас сомневаться.

Так вот, Объект оказался таким, как и ожидалось: масштабным.

- Вот, - Наталья Бабаева обвела горизонт широким жестом ладони.

Не знаю, насколько тогда была обширна толково занятая территория: может, гектаров тридцать, может, все пятьдесят. Моего врожденного чутья никогда не хватало на то, чтобы оценить площадь, например, городского квартала, или даже расстояние до него, хоть сколько-нибудь верно. Бывало даже и так, что мне искренне казалось: какой-нибудь сквер занимает пару гектаров, в действительности я ошибался раз так в десять. Именно поэтому площадь я решил не оценивать: в конце концов, кто мешает немного позже подсмотреть требуемое в каком-нибудь официальном документе?

Я, честно говоря, ждал не то, чтобы меньшего — просто другого. Выстроенные по линейке одинаковые бараки, идеально-радиальная застройка территории, непременный плац в самом центре, могучая скульптура коммунистического вождя, вокруг которой, как известно, и строятся все, даже временные, советские поселки…

Все оказалось совершенно не таким.

Для начала, никаких одинаковых бараков. Чудо человеческой организации, мне явленное, оказалось состоящим из целого набора разномастных объектов — более мелких, не удостоившихся заглавной буквы в начале слова: представлено было совершенно всякое.

Десяток симпатичных двухэтажных домиков, современный жилой корпус этажах о четырех, изрядное количество ярко раскрашенных вагончиков наподобие тех, что иногда еще отводят для жизни иностранным рабочим и у нас, в Атлантике.

Наособицу расположился палаточный лагерь: от обилия ярко-красных, рыжих, зеленых и голубых тентов, разбросанных по скромно огороженной территории безо всякой видимой системы, немедленно принялось рябить в глазах.

Я догадался: палатки принадлежат студентам, или еще какому-то такому народу, молодому и не очень серьезному, по самому своему статусу не заслужившему более солидной рабочей резиденции. Догадался, но решил, все же, уточнить.

- Молодым везде у нас дорога, - ответила на мой вопрос администратор Наталья Бабаева.

Дрогнул эфир, и я понял: это не просто фраза, но мантра — из числа тех, вроде бы обычных, речевых конструкций, что каждодневно и ежечасно заряжаются эфирной силой советских людей, убежденно и сильно повторяющих вот эти вот простенькие заклинания.

Бытовало в наших, атлантических, странах, даже некоторое мнение… Например, сенатор конгресса САСШ по фамилии МакКарти, утверждал, что советские мантры — часть опаснейшего красного колдовства, прямо предназначенного для призыва демонов, и не мелких, полезных в бытовом смысле, а настоящих князей потустороннего плана, деятельно несущих смерть и разрушение… Время, однако, шло, мантры набирали силу, демонические аристократы на зов советских волшебников, отчего-то, отзываться не торопились, и идея зловредности красного колдовства как-то сошла на нет сама собой.

Сам я этого, конечно, не помню: рассказывал даже не родитель, а сразу дед: отец отца.

- Дорогу молодым! - отшутился, как бы замыкая эфирный дуплекс, ваш покорный слуга. - Недешево, наверное, обходится привлечение студентов к подобного рода делам? Учи их, корми, лечи, а уж сколько всего интересного они могут сломать — прямо захватывает дух!

- Сами поломают, сами отстроят, - улыбнулась администратор, видимо, подпустив немного своего русалочьего обаяния: во всяком случае, шерсть моя попыталась встать дыбом, уши же, наоборот, сами собой прижались к черепу — вдруг захотелось, чтобы меня, извините, погладили. Взять себя в руки, впрочем, удалось почти сразу.

- Слабо представляю себе юных строителей, - отшутился я. - Конечно, может быть, некоторые обстоятельства…

-Именно они, профессор, - согласилась русалка. - Это не просто студенты, это всенародное движение молодых созидателей, активно поддерживаемое партией и правительством. Называется по-советски словом Stroyotriad, переводится — «строительный отряд». Да здесь, на Объекте, руками этих вот, слабо Вами представляемых, отстроена мало не половина домов и не только!

Я покивал уважительно: скорее всего, полезность юнгарбайтеров была сильно преувеличена в целях, так сказать, пропагандистских, но спорить сейчас не хотелось. Вместо этого некий сомневающийся профессор продолжил, так сказать, первичный осмотр.

В нескольких местах красовались прямоугольные здания то ли цехов, то ли складов. Набранные на каркасе и из жестяных листов параллелепипеды из тех, что то ли сразу строили временными, то ли решили не заморачиваться с конструкциями более основательными — специалистам, однако, виднее. Видимо, именно об этих сооружениях и говорила, имея в виду «половину домов и не только», администратор Проекта.

В отдалении пыхтела могучим эфирно-дизельным генератором эслектростанция, типовая и уместная, кажется, в составе любой постоянной экспедиции такого рода. Мне приходилось видеть такие по всему свету: в разных цивилизованных краях Атлантики, среди вампирских поселков Юкатана, и, конечно, во льдах незабвенной Земли Королевы Мод…

Теперь вот и советский крайний север порадовал меня чем-то почти родным и совсем привычным.

Над внешним кожухом агрегата — я сощурил эфирный свой глаз — почти совсем не носились безалаберные стихийные духи, и это было хорошо: эслектростанция поэтому выглядела отлично настроенной, и, следовательно, прекрасно работающей.

- Это все я, кстати, - предпочел не умирать от скромности инженер, заметивший и повышенное внимание, проявленное мной к чуду маготехники, и, видимо, особый мой взгляд. - Не в смысле всех этих домиков, конечно. Я об эслектростанции. Представляете, профессор, - американец ехидно сощурился, - до самого моего вмешательства, дурная железка почти все время стояла выключенной. И вот, шутка ли — все вот это питалось электричеством чуть ли не от карманных батареек! Даже помещения освещали бытовыми заклинаниями — будто жители какой-нибудь древней Шотландии, честное слово!

Вокруг всех этих домов, домиков, иных зданий, силовых агрегатов и даже палаток, конечно, построили забор. Должно быть, в качестве средства от вороватых местных жителей, непременных собачьих свор и прочей живности, которой совершенно не нужно бегать среди умудренно ступающих ученых мужей и их суетливо мечущихся подручных.

Ограда здесь, правда, вышла не бетонная и даже не деревянная, а и вовсе какая-то неубедительная: будто кто-то собрал изгородь из небольших сетчатых секций, немного напоминающих лежанки старинных кроватей.

Сетка такая как-то называется. Название, отчего-то, ассоциировалось у меня тогда с гидронимом — пограничной речкой, протекающей то ли в Австрии, то ли в Венгрии, то ли между двумя этими странами. Вспомнить название захотелось, но прямо тогда — не получилось, после же я и вовсе позабыл о несуразном ограждении.

Американский инженер нас оставил: впрочем, не насовсем. Он просто отошел к заднему бамперу мобиля, и принялся помогать нашему шоферу выгружать сумки из багажника, складывать выгруженное на невесть откуда взявшуюся левитирующую тележку, и что-то при этом вполголоса обсуждать.

- Скажите, Наталья, - новый вопрос возник не вдруг, но задать его я решил только сейчас. - Скажите, как давно существует Объект? Мне кажется, что я зримо наблюдаю признаки работы, каковую вела не одна сотня человек…

- Площадку принялись трамбовать лет десять назад, профессор, - вместо администраторра неожиданно ответила девушка Анна Стогова. - Если быть совсем точной, то с того момента прошло десять лет без семи дней.

Я пожал плечами: причины, по которым переводчик перехватила инициативу в разговоре, не казались мне чем-то интересным, да и ответ на свой вопрос я получил. Тем не менее, стоило присмотреться к традициям и обычаям делового общения в местной среде: что-то, все же, было не так. Знаете, как бывает, когда где-то далеко хлопнула форточка, воздух же, против ожидания, остался неподвижен? Вот что-то такое ощущалось и сейчас: предпосылка, не приведшая к явлению.

За десять лет вся территория оказалась буквально пронизана сотнями метров дорог, дорожек и даже тропинок, образом хаотичным, но имеющим в своей основе некоторую систему: если людям приходится обосновываться где-то всерьез и надолго, они, люди, обязательно и спрямляют существующие пути перемещения, и прокладывают новые.

Может показаться, будто я описываю примитивную светографию, из тех, которые создавались методами чистой химии сто лет назад или более, и совсем не имели динамической эфирной компоненты, то есть — изображение не двигалось.

Однако это, конечно, было не так.

Объект жил: сновали туда-сюда люди, иногда проезжала какая-то местная техника, ворочал стрелой башенный кран, вознесенный над центром всей огороженной территории… Все вместе это напоминало сейчас разворошенный на чем-то плоском муравейник, в самое сердце которого неведомый великан уронил камень, совсем небольшой для себя самого и колоссальный для трудящихся муравьев.

В роли мегалита выступало центральное строение: посреди получившегося комплекса возвышался приличной высоты холм. Вершина холма оказалась полностью укрыта монументальным сооружением, выстроенным из бетона, железа и других основательных материалов: конкретно так уже не строили вообще нигде, даже, наверное, и в Союзе — с другой стороны, столь расточительные методы, вероятно, имели под собой какую-то причину.

Вернулся американско-советский инженер. Вместе с инженером прилетела тележка: весь наш багаж оказался сложен очень аккуратно и в таком виде занял совсем немного места.

- Что, Локи, сервис для Вас несколько непривычен, верно? - ехидно осведомился товарищ Хьюстон. - Да, будь мы где-нибудь в Британии, Вы бы свои чемоданы увидели уже только в номере, благо, бирки на них, чемоданах, имеются… - инженер нервно хохотнул. - Однако, это Вам не Атлантика, здесь эксплуатация человека человеком сведена к минимуму. Так что — сами!

- Мне не то, чтобы очень часто доводилось останавливаться в настолько дорогих отелях, - говорить я старался спокойно и мирно, но уже чувствовал, что снова завожусь, и это было нехорошо. - Тем более, мы, вроде как, уже все это обсуждали… Или не с Вами?

Инженер кивнул: видимо, тоже что-то такое припоминал.

- Тем более, что здесь у нас не просто не отель о пяти звездах поверх синего флажка, - я вновь успокоился, но решил донести мысль свою полностью. - Это и вовсе экспедиционный лагерь, даром, что довольно большой. Походный быт, спартанские условия. Понимать надо.

- Вы меня, натурально, поражаете! - делано восхитился Денис. - Знание древней истории тоже входит в образовательный минимум одного из Островов, или это Вы уже изучали для себя?

Вдруг захотелось прикрыть оба глаза, голубой и карий, и во всю ширь распахнуть глаз третий, цвета, как известно, не имеющий. Я так и поступил, и теперь таращился на эфирную проекцию поля вероятностей. Делал я это, кстати, ровно четыре секунды: подобные периоды, знаете ли, довольно быстро учишься отмерять в точности.

Четырех секунд мне хватило, да и невежливо было бы заставлять собеседника ждать ответа дольше, как бы неприятен тот собеседник мне ни был.

Бывает так, что время, тянувшееся перед тем неприятно долго, вдруг пускается вскачь, и за период совсем несерьезный происходит столько всего важного, что даже список произошедшего читать нужно дольше, чем оно длилось. Так оказалось и сейчас. Видимо, семейная легенда, гласящая, что далекие предки мои владели интуитивной темпоральной магией, все же, не совсем сказка…

Сначала мне удалось визуализировать эфирную модель ситуации: вероятностные линии сплетались во что-то такое, что выглядело как древние аптекарские весы. Чаши весов отнюдь не находились в равновесии, наоборот, они раскачивались, и амплитуда раскачивания мне отчего-то не нравилась.

Во-вторых, я как-то сразу понял, что именно эти весы обозначают: то был я сам. Это меня, значит, изо всех сил раскачивают, а я, стало быть, все быстрее качаюсь и даже могу поломать воображаемую ось… Чем именно такое может грозить, не хотелось даже представлять.

В-третьих и в-последних, причина происходящего крылась не в дурацком проклятии, собственно, и сподвигшем меня на путешествие и приключения, или, вернее, не только в нем…

Во всем этом требовалось тщательнейшим образом разобраться.

- В детстве мне приходилось много читать, - ответ свой я начал издалека. - Сначала заставлял отец, потом я как-то втянулся сам… Мёл все подряд, вот и про древнюю Спарту где-то прочёл, уж и не упомню, где именно.

Я решил сменить тему, тем более, что у хорошо, как оказалось, знакомого с Объектом инженера, было, о чем спросить. Сделал я это безо всяких переходов, прямо в лоб.

- Скажите, Денис, - я сделал вид, что вопроса о спартанцах не прозвучало, и мы продолжаем все тот же разговор, - это все и есть Объект, или что-то оказалось от меня, покамест, сокрыто? Например, какой-нибудь маскировочный конструкт, Советы же применяют подобное?

- Вот это вот всё, - инженер почти повторил жест администратора, - не сам Объект, а только еще Проект. Ошибка в терминах допущена сознательно… Видите ли, среди жителей СССР словосочетание «на Проекте» вызывает ассоциации неоднозначные. Склоки, прямо скандалы, беспорядочные отношения, неприятные люди и их нелогичные поступки… Лет пятнадцать назад цензура как-то пропустила один зарубежный телеспектакль, да еще и многосерийный… Ладно, давайте не будем об этом сейчас: даже вспоминать неприятно.

Я согласно кивнул: в самом деле, неприятно могло быть не только самому инженеру, но и нашим прекрасным спутницам: они ведь тоже советские!

- Все эти здания и палатки, столовые, склады, мастерские, эслектростанция, медицинский пункт и узел дальней связи… - продолжил американский коммунист. - Сам Объект, если быть занудно-точным, конечно, находится внутри вон той усыпальницы.

Я вздрогнул и ощетинился.

С этого места и в таком освещении, да еще с учетом немного предвзятого моего отношения, забетонированный ступенями холм действительно напоминал некую древнюю гробницу, и я в очередной раз был готов биться об заклад, что нечто такое я уже видел, причем — именно в связи с Советской Россией!

Правда, то, предыдущее, здание было то ли сразу выстроено из красного гранита или мрамора, то ли облицовано им позже, и ассоциации вызывало, отчего-то, мрачные, но праздничные.

- Главное, - продолжил инженер, пытаясь, видимо, свести все к шутке, - чтобы это место не стало настоящей гробницей для всего нашего проекта… Да и для нас самих — тоже.

- Дурацкая шутка получилась, товарищ инженер. Не ожидала, особенно от коммуниста, - внезапно вступила в разговор девушка Анна Стогова.

Переводчик почти светилась от переполнявшего ее гнева. Чувство выглядело вполне священным, до дрожи эфира, и я понял: товарищ Хьюстон перешел некую черту, незримую для приезжего иностранца, но очевидную для каждого советского гражданина.

Внезапную валькирию успокаивали втроем: Ваш покорный слуга, администратор Бабаева и орк, кудесник баранки и рычагов.

Успокоение состояло из держания девушки Анны за руку, плетения русалкой какого-то сложного конструкта и моего мохнатого лица, прочно заслонявшего сектор обзора, в каковом секторе оказался американско-советский инженер.

Продемонстрировав самое ушибленное из всех доступных мне выражений морды, я слегка приподнял бархатные на кончиках уши и принялся помахивать хвостом: такое сочетание всегда вызывает неконтролируемое умиление у любой самки каждого из десятков человеческих видов, особенно — у самки молоденькой и вдохновенной.

Тактика сработала: девушка Анна Стогова остыла и перестала светиться еще до того, как сработала русалочья магия, шофер же, замкнувший руку, не успел оставить на нежной девушкиной коже хоть сколько-нибудь заметной гематомы.

Сам инженер, кстати, успел куда-то деться, тихо, не прощаясь и совершенно незаметно, не по-советски.

«Будто кот» — вдруг подумалось мне.

Хлопнул ресницами раз, другой.

Во второй раз глаза не раскрылись: смотрел иначе.

Окрест, насколько хватало глаза и других неорганов чувств, расстилалась серая равнина, плоская, как стол, и почти настолько же неинтересная.

Мне было, на что посмотреть, но где-то внутри меня зрело понимание, даже и не одно.

Во-первых, все это я уже недавно видел, пусть и не в точности таким же.

Во-вторых, ощущение неправильности, терзавшее меня последние несколько часов, достигло своего апофеоза: тихонечко поскрипывавший о невидимое стекло мнимый пенопласт принялся звучать уверенно и всерьез, восходя чудовищно синтетическим крещендо.

Моргнул открытым третьим глазом. Послушно сменился режим — вместо простой серой плоскости проявилась блескучая сетка лей-линий: каждый из образованных ей квадратов площадью был ровно в один гектар. Сейчас я это почему-то знал наверняка, хотя вы, наверняка, помните, как плохо некий профессор умеет определять дистанции навскидку.

В отдалении грохнуло что-то вроде большого барабана: я знал этот звук. В детстве, далеком и беззаботном, я однажды нашел такой на чердаке старого дома.

Не знаю уж, как старинный музыкальный инструмент оказался среди прочего ненужного хлама, но тогда я поступил образом, единственно возможным, когда тебе десять лет: уселся посреди чердака, прижал уши, принялся музицировать.

Следующие два часа я доводил и довел до полного исступления всех членов семьи, имевших хотя бы подобие музыкального слуха, и, на свою беду, оказавшихся в тот вечер где-то неподалеку.

Мне кричали: я оказался глух и к угрозам, и к мольбам.

В меня кидали разными предметами, от осенних яблок до половинок кирпичей: спасала обширность чердака, до топографической середины которого не долетал ни единый запущенный в слуховое окошко снаряд, даже если метатель и попадал в неширокий проем.

Меня пытались с чердака извлечь: длинных лестниц поблизости не оказалось, а ту, единственную, я предусмотрительно втащил следом за собой.

История та закончилась так, как и должна была: мелкий упрямец устал и уснул… Дальнейшего вспоминать не очень и хочется — колоссальный музыкальный триумф обернулся столь же чудовищной поркой.

Немедленно зачесалась часть тела, примыкающая снизу к спине: то пробудилась рефлекторная память организма, или, по крайней мере, отдельных его частей.

- Давно по моим родным краям не шастало таких, как ты, - голос послышался с той же стороны, с которой чесалось, но не прямо оттуда, а так, с направления. Я развернулся резко, почти приняв самую эффективную из известных мне стоек — боксерскую.

Говорящий выглядел человеком, смотрел, как человек, был одет, как человек и даже прямо как человек, дышал, но человеком, конечно, не был — во всяком случае, не сейчас.

Я ведь уже узнал края, в которых оказался, почти не двигаясь притом с места — для них, морочных земель, притворившийся человеком излишне ярко был одет. Сам я, как и все, что попало сюда из внешнего мира, напоминал, наверное, старинный черно-белый снимок, сероватый, даже с уклоном в некоторую сепию, этот же…

Теплая синяя dorka, сшитая мехом внутрь глухая куртка, была обильно украшена разноцветной тесьмой, бисером и, кажется, мелкими монетками: будто носитель одним своим видом старался расцветить тусклую местную действительность. Столь же ярко оказались расшиты и перехватывающий куртку широкий кушак, в основе своей и вовсе ярко-красный, и штаны толстого сукна, немного похожие на привычные мне промысловые брёкк: примерно в таких ходили на рыбалку мужчины моего народа.

Головного убора и обуви на вроде-бы-человеке не случилось, и это дало мне понять окончательно: передо мной явленный дух.

Есть разница между духом явленным и духом ставленным: второй раньше был человеком или другим разумным существом, первый же обязательно соткался сам собой, воплощая местные суеверия, мольбы и чаяния людей, иногда даже ярость и боль битвы, прошедшей на поле этих мест… Или вот, как сейчас, мог оказаться стихийным хюгскот, просто принявшим наиболее ожидаемую мной форму.

Грохнуло: не барабан, конечно, бубен. Большой бубен хорошо выделанной шкуры неизвестного мне зверя и глухая колотушка, увенчанная косматым шаром.

- Чего стоишь, кого ждешь? - я вдруг понял, что дух говорит на народном исландском: том диалекте, что восходит к говору древних предков, и помнят который уже только жители деревень. - Или ты драться собрался в самом деле?

Дух смутил меня. Принятая сначала бойцовская поза сейчас казалась мне неуместным ребячеством: я немедленно из нее вышел, и встал почти прямо, не зная, куда девать руки.

- Прежде, чем драться, надо понять, с кем и из-за чего, - как бы сама по себе произнесла моя пасть. - Кстати, привет тебе.

- И тебе, - согласился дух. - Присядем!

Присели прямо в разноцветный олений мох, чудесным образом оказавшийся под нашими ногами.

- Ну? - осведомился цветастый мой собеседник после пяти минут молчания или около того. - Понял?

- Пока нет, - честно ответил я. - Но обязательно пойму, дай срок.

- Так бери! - обрадовался дух. - Все время мира нынче твое! Главное, не тяни его. Треснет, порвется, что будешь с ним, рваным, делать?

- Рваное время мне и вправду ни к чему, - согласился я.

- Комаров здесь, кстати, нет, - невпопад сообщил мне дух, и немедленно после этого истаял в невоздухе. Следом пропал и яркий ягель, и я вновь остался один на один с унылой равниной.

Отсутствие комаров меня обрадовало: эти летающие твари испортили мне не одну экспедицию. Жужжащая дрянь игнорировала репелленты, химические и эфирные, ловко уворачивалась от заклятий, прокусывала, кажется, даже плотный нейлон ременно-плечевых систем и несла на своих крыльях ночи, полные невидимого гудения и бесполезных хлопков собой по себе.

- Вообще, конечно, странно, - подумалось мне. - С каких таких красивых глаз подобные входящие преимущества?

Думалось недолго: находиться на одном месте оказалось скучно и незачем, и я пошел.

Когда идешь по идеально одинаковой равнине, глаз сам собой выбирает некий ориентир, ноги несут к нему же. Именно так мне приходилось уже блуждать среди прибрежных прерий Мексики и Тешаса: даже имея в виду эфирные компас и целеуказатель, все равно цепляешься глазом за какую-нибудь столовую гору, и только спустя час понимаешь, что все это время только удалялся от настоящей цели полевого выхода!

Сейчас меня невозможно было сбить с пути: мне было все равно, куда идти. Поэтому и пошел в сторону аномалии: торчащему из земли на высоту почти пяти десятков метров, состоящему из искореженных эфирных линий, лей-узлу.

До самого узла я, правда, не дошел: будто что-то не пускало. Я знал точно: это попросту означает, что мне туда, к перекрученному клубку эфира, не то, чтобы нельзя, но пока не надо. В этих призрачных краях подобное ощущается особенно остро, и совершенно не возникает желания делать что-то наперекор верному и сообразному… Тем более, мне и не хотелось уже приближаться к единственному недавно ориентиру, ведь нашлись и поближе расположенные, и намного более понятные сами по себе.

Вот, например, крутился, бурлил и плевался цветными искрами в окружающий невоздух ярко-красный шар, переполненный энергией эфира настолько, что, явно укорененный на физическом плане, виделся цветным даже здесь. Шар был похож на инженера Хьюстона, но, если можно так выразиться, на хорошую версию этого интересного товарища: вовсе без замеченных мной самодовольного бахвальства, едкого ехидства и тонкой какой-то гнили.

После такого, самочинно пришедшего на ум, сравнения, опознать в красной сфере давешнюю эслектростанцию не составило никакого труда.

Неподалеку выросло что-то, до трепета напоминающее учебник истории, красиво разрисованный мною в пятом классе, вернее, картинку из этого учебника: мой невзгляд сейчас пал на римский армейский лагерь, обнесенный частоколом, при башнях и воротах. Я сопоставил расположение лагеря с тем, что наблюдал въяви и понял: это участок, отведенный под палатки загадочного все еще stroyotriad.

Сопоставлять и угадывать оказалось неожиданно интересно: я ощутил даже нечто вроде давно забытого родства с тем мальчишкой, которого отец в возрасте десятка и еще четырех лет впервые сводил — за руку — на морочную равнину, расположенную на землях близ нашей фермы. Правда, на равнине той было куда более многолюдно и интересно: не все наши достойные предки отправлялись в посмертие целиком, и не все из них брали с собой собственные корабли. Когда-нибудь я расскажу и об этом тоже.

Третий глаз вновь мигнул, на этот раз — сам собой.

Вообще, конечно, никакой это не глаз, так, видимость. У него нет века, нет и слизистой, она, в собственное отсутствие, не пересыхает, и, значит, нет нужды все время моргать. Поэтому и я сам, и все известные мне видоки незримого, заклинают привычное мигание на какую-то полезную функцию. Я, например, так меняю режимы, каковых освоил целых пять!

Третий режим был — в моем случае — предназначен для людей: их самих и всего, что с ними связано.

Светилось мощно, и я с трудом поборол желание закрыть все глаза и немедленно очутиться на физическом плане. Принялся считать: прикинул интенсивность излучения, сделал поправку на спектр, нашел среднее количество истекающих эфирных сил в секунду, разделил на типовое значение, почерпнутое когда-то из справочника и давным-давно затверженное накрепко. Получилось… Прилично.

Даже если предположить, что хотя бы сотая часть сотрудников, практикантов и гостей Проекта вместе с Объектом — не просто рядовые пользователи эфира, а обученные волшебники ранга так третьего и выше, все равно получалось, что меня окружает не менее тысячи человек.

- Интересно, зачем их столько? - спросил я как бы у самого себя, но, зачем-то, вслух. - Тысяча человек… Многовато.

- Это разве много? - спросили меня, и снова откуда-то из-за спины. Я обернулся, стараясь, на этот раз, не выглядеть угрожающе: осознание того, как на мое дурацкое поведение мог отреагировать дух этих мест, бросило меня сначала в жар, потом в холод, потом отпустило… Ни одно из состояний мне не понравилось, и я решил не повторять ошибок.

Анна оказалась… яркой.

Я ведь уже успел осмотреть, насколько смог, себя самого, и убедиться в том, что теория совершенно не расходилась с практикой — я, как и все живое в не-совсем-живом мире, был тускло-серым, почти лишенным красок: об этом я, кажется, уже говорил немногим ранее.

От другого живого человека ожидалось, наверное, то же самое — визуальная серость на грани полного выцветания…

- Профессор, действительно, в работах на Проекте и Объекте занято около тысячи живых разумных и чуть менее сотни мертвых, - развернула свою мысль девушка Анна Стогова. - Но даже этого количества сотрудников иногда недостаточно!

- Мне казалось, - возразил я, - что формулярный цикл Струмилина — Вашего, кстати, соотечественника — не оставляет места для разночтений. Научная организация труда тем более научна, когда речь идет об ученых группах, разве нет? Собственно, я уже все подсчитал, и у меня получается не более трех сотен разумных!

- Вы, профессор, сразу и правы, и нет, - ответила девушка Анна Стогова, продолжая немного даже раздражать яркостью красок внешнего своего вида. - Я попробую догадаться. Вы считали научную группу?

- Да, ученых, плюс тридцать процентов на обслугу, - уточнил я. - Или в Союзе настолько отличаются нормы нормочасов бытового обслуживания?

- В Союзе вообще нет такого понятия, - улыбнулась переводчик, и я вдруг понял, что здесь и сейчас она, не в пример своему же поведению на физическом плане, не краснеет. - Отменили в самом конце прошлого века, просто за ненадобностью.

- Тогда я тем более ничего уже не понимаю…

- А нечего понимать, профессор, - девушка Анна Стогова улыбалась уже непрерывно, что меня, по правде говоря, начинало уже немножечко бесить. - Научная группа, производственная группа, студенты-практиканты, повара, шоферы, пилоты летательных аппаратов, техническая поддержка, медицина…

Со слов эфирного воплощения моего переводчика получалось, что Проект — не проект даже, а целый поселок, почти небольшой городок. Мыслимое дело: экспедиция численностью больше тысячи человек! Во всяком случае, в странах Атлантики такое и представить себе невозможно, слишком… Слишком хорошо мы, капиталисты, умеем считать деньги.

Вновь пришла мысль о том, что Проект преследует задачи куда более серьезные, чем это декларируется вслух, красный там океан, синий или бурый в зеленую крапинку.

Вспомнилось вдруг, что девушка Анна Стогова, вроде, не только переводчик, но и, по ряду все множащихся признаков, офицер государственной тайной полиции. Беседа наша, таким образом, принимала вид не безобидный, но серьезный, и даже, в некотором смысле, угрожающий. Слишком много раз доводилось мне слышать от людей достойных и уважаемых о том, как некие граждане свободного мира, не умеющие вовремя заткнуть фонтан своего красноречия, или, например, задающие слишком много неудобных вопросов, навсегда оставались по эту сторону Рассвета… К подобному развитию событий я оказался совершенно не готов, и потому встал перед выбором.

Просто выйти с эфирного плана, притворившись, что ничего этакого не произошло, а я просто отвлекался пустопорожним трепом, или, наоборот, остаться и сменить тему на потенциально более интересную?

Выбрал второе: об этом нетрудно догадаться всякому, кто успел хотя бы немного изучить дурной и авантютрный характер одного мохнатого профессора об ушах, почти волчьей морде и приличной длины хвосте.

- Анна, знаете, а ведь у меня есть к Вам вопрос, ответ на который мне по-настоящему интересен, - решительно заявил я. - Правда, задать его я могу и на физическом плане, но здесь получается как-то нагляднее, что ли… Разрешите?

- Конечно, профессор, задавайте свой вопрос, - девушка Анна Стогова, натурально, лучилась теперь любопытством. - Если ответ мне известен…

- Анна, скажите, отчего Вы такая… Яркая? - спросил я. - Вот на меня посмотрите, хотя бы. Я, как и положено всякому живому, сами видите…

Она снова, образом совершенно возмутительным, отказалась краснеть!

- Скажите, профессор, что Вам известно о кольце детей тумана? - мне вновь ответили вопросом на вопрос. - Я спрашиваю потому, что у нас, в Союзе, труды ницшеанских некромантов находятся под строжайшим запретом: одно только упоминание чего-то связанного с кунстлерутопией может довести невоздержанного на язык гражданина до самых дальних селений Туруханского края… Прошу извинить меня за иносказательность, но иначе даже как-то и говорить обо всем этом страшновато.

- Мне, конечно, знакомо творчество последнего обитателя Нойшванштайна, - принял я правила игры. - Причем, знакомо и в культурном, и в, скажем так, психофизическом, смыслах. Только я не очень понимаю, причем тут мистический символизм?

- Скажите, профессор, какого я, по-вашему, вида? - девушка Анна Стогова зашла с какой-то другой стороны, убедившись в том, что обсуждать что-то конкретное, пользуясь, при этом, эзоповым языком, исключительно сложно. - Не в смысле Третьей Концепции, согласно которой все разумные — люди, но если вернуться чуть раньше, ко Второй или даже Первой версии?

- Вы — хуман, - немедленно ответил я. - Хомо сапиенс сапиенс, если угодно, человек обыкновенный. Возможно, с некоторой примесью хомо сапиенс валериус или силватенебрис… Не знаю точно, но примерно — где-то так.

- А ведь один Ваш далекий предок, и, наверное, не он один, опознал бы мой настоящий вид даже на физическом плане, - напустила туману переводчик. - Был один такой, песни хорошо умел петь…

- Погодите, - засомневался я. - Дайте, догадаюсь…

Никогда не любил будильники.

На самом деле, будильник я не ставил и не заводил: у меня его, попросту, еще не было. Вместо полезного механического устройства… Впрочем, по порядку.

Первая побудка на новом месте оказалась бесконечно далека от всяческой деликатности: в шесть утра — по местному времени — окрестности огласил чудовищный рев.

Звук этот более всего напомнил мне брачный крик северного левиафана: в некоторых домах, расположенных слишком близко к береговой полосе, от такого рева иногда лопались старые стекла.

Жутковатая эта замена будильника звучала недолго, но ощущение страшной внутренней вибрации, пришедшей вместе со звуком, никуда не делось и после того, как сам звук закончился. Меня даже слегка потряхивало, но сквозь мелкую тряску я вдруг отчетливо понял, что спать мне не хочется совершенно.

«Распорядок рабочего дня,» - вдруг вспомнился мне важный пункт договора, заключенного между неким профессором и советской организацией со все еще непроизносимым названием.

Во всем распорядке (это я помнил очень хорошо) меня больше всего возмутила странная необходимость утреннего подъема и совместного выполнения специальной гимнастики, причем — непременно под звуки местной музыки, слишком громкой и бравурной для столь раннего времени.

О том, что музыка будет именно бравурной, я даже не догадывался, а знал точно: в наш просвещенный век не так сложно найти и прослушать нужную композицию, особенно, когда на рабочем месте имеется счетник, подключенный к информаторию. Громкость же… Ее я просто предположил.

Вариантов дальнейших действий предполагалось, как это часто бывает, более одного.

Можно было возмутиться и начать, как это называют в простонародье, качать права: я не просто так профессор, и, в конце концов, всей своей жизнью заслужил…

Допускалась мной возможность и просто проигнорировать и сирену, и последовавший вскоре стук в дверь, но, удивляясь себе самому, я решил следовать даже мелким договоренностям с работодателем — хотя бы и первое время выполнения контракта.

- Профессор! - за дверью почти кричали на вполне понятном мне норвежском диалекте исландского, который сами норвежцы отчего-то считают отдельным языком. - Профессор, вставайте! Вы просили Вас разбудить вместе с остальными коллегами!

- Встаю, - громко и несколько даже лающе ответил я. - Zdravstvuite, tovarisch!

Как вы уже могли заметить, со мной иногда бывает вот что: я, зацепившись ментальным крючком за какой-нибудь явленный триггер, вспоминаю, кстати и нет, что-то творившееся со мной ранее. В этом нет ничего плохого или даже странного: подобное свойственно всякому мыслящему существу. Моя личная особенность заключается в том, что воспоминания я стараюсь отрефлексировать как можно скорее, лучше всего — немедленно, прямо сейчас. Слушаться врачей-мозговедов, знаете ли, довольно полезно, прорабатывать же флешбеки мне посоветовали именно профильные медицинские специалисты.

Сейчас вспомнилось кое-что из переживаний поздней моей юности: то был первый из шагов, приведших меня к нынешнему состоянию и положению… Нечто, безусловно важное. Вы ведь помните, наверное, что меня собирались готовить к поступлению в Королевский Университет Рейкъявика?

Слова отца моего крайне редко расходились с делом: во всяком случае, на моей памяти такого не было ни разу. Решения Амлет Ульрикссон принимал не вдруг, сперва, по неизбывной северной основательности, тщательно все обдумав и взвесив, однако, единожды решив, и, тем более, сообщив окружающим о решении, принимался выполнять таковое со всей возможной тщательностью.

С нашего памятного с отцом разговора прошло два дня, наступил третий, и владение начало заполняться новыми людьми: пусть их и было немного, виду и поведения они оказались непривычного, знаний обширных невероятно, готовности же передать эти самые знания бестолковому мне — просто зверской.

Будущего хвостатого студента — меня — немедленно отстранили от любой работы: на ферме, в море и даже по дому. Смешно сказать, загружать посудомоечную машину должен был теперь кто-то другой, как правило, один из моих младших братьев!

Ленивый зверь, живущий где-то внутри моей ментальной сферы, такому повороту событий обрадовался, и радость эту носил в себе то ли день, то ли два… После недолгого, но блаженного, ничегонеделания за меня взялись уже всерьез.

Отчего-то отчетливо помню знакомство с преподавателем и начало урока — первого из бесконечной череды последовавших.

Для занятий всеми возможными науками отец определил старый дом, стоявший немного на отшибе, но входящий в огороженный жилой периметр. Дома того давно уже нет, тогда же он был бревенчатым, украшенным торчащими кое-где между бревнами кусками пакли и мха, крытым железной зеленой крышей, с остекленным с трех сторон мезонином: в этой большой и светлой комнате я и должен был заниматься.

Внутри мезонина рабочие поставили два письменных стола (мой и учительский) и большую аспидную доску. На полу комнаты быстро, одним днем, те же рабочие собрали подиум, предназначенный для большого заклинательного круга — непосредственно круг полагалось вычертить уже мне самому.

Еще хорошо помню дверь: такую же старую, как сам дом, деревянную, филенчатую, тяжелую… Эту дверь я открыл одним осенним утром, открыл и вошел. В комнате меня уже ждали.

Учитель оказался высок ростом, худощав и изумительно стар: навскидку я бы дал ему не менее ста пятидесяти лет, что для чистокровного хумана — почти предел активного и осмысленного возраста. Одет он был сообразно: серый костюм-тройка и зеленый галстук с золоченым зажимом выглядели бы уместно лет за пятьдесят до того, но не в условной середине же девяностых двадцатого!

Немного пугали глаза: живые, острые, внимательные. Казалось, место им на лице человека существенно более молодого, или даже кого-то из долгоживущих, например, эльфа или сида, но не хумана, одной ногой уже стоящего в могиле.

Мы играли в гляделки, наверное, с минуту. Я опомнился первым: для начала поклонился, разрывая прямой зрительный контакт.

- Здравствуйте, мэтр! - некоторая старомодная вежливость, решил я, не помешает.

- Здравствуйте, Амлетссон, - в тон мне ответил учитель, и я даже не удивился звучанию почти молодого голоса. - Проходите, садитесь.

Я послушался. Прошел, уселся за свой — второй свободный — стол, сложив хвост набок: в спинке стула не оказалось привычного мне широкого отверстия.

- Имя мне, - сообщил обладатель неожиданного взгляда и голоса, уже не на исландском, но на языке острова Придайн, - Бизли. Лоуренс Бизли.

- Очень приятно, - ответил я на том же языке, на который перешел учитель. Пригласить преподавать пожилого и чопорного британца… Чего-то подобного и стоило ожидать от моего отца, никогда не понимавшего полумер. Благо, стоило поблагодарить книги, визио и эфирные постановки: каждый отрок, растущий в странах антлантического пакта, твердо знал, что лучшие менторы, как правило, обитают и работают именно на Оловянных островах.

Урок оказался вводный: обо всем понемногу и ни о чем толком. Учитель, при этом, больше задавал вопросы, чем рассказывал о чем-то сам.

«Для того, чтобы понять, чему Вас учить, мне нужно разобраться с тем, что Вы уже знаете и умеете», - зубодробительно-вежливо пояснил тогда мистер Бизли. «Иначе все наши занятия не будут иметь ровным счетом никакого смысла, а я, видите ли, привык делать свою работу на совесть».

Совесть господина учителя оказалась столь же огромна, как его обширные познания, твердостью же не уступала знаменитой верхней губе, воспетой в многочисленных агитках, повествующих о всеобщей крепости духа подданных британского королевского дома.

Ладно бы, этот престарелый хуман просто взялся меня учить! В его, ментора, понимание должного и истинного, заодно — помимо собственно учебы — входило и воспитание будущего профессора, в скобках — меня. При этом, возражения класса и уровня «я уже взрослый» и «Вы репетитор, а не учитель начальной школы» отметались мистером Бизли сходу, как совершенно несущественные.

Я, кстати, пробовал ругаться по этому поводу с отцом: скандалить с учителем, просто хорошо делающим оплаченную работу, всерьез не стоило.

- Пап, он странный. Он фоморски странный, - сказал я тогда отцу. - Мистер Бизли, конечно, очень много знает и умеет это знание передать, но твоему сыну отчего-то кажется, что ему вновь исполнилось лет пять…

- Тебе еще повезло, сын! - ехидно осклабился Амлет Ульрикссон. - Первое письмо я написал в королевское общество «Леди Мэри»… Представь, если бы они не проигнорировали мой запрос, тебя бы сейчас учил не физик, химик и физкультурник, а кто-нибудь из эльфийских демонологов-аэристов, возможно, сама госпожа директор общества!

Я содрогнулся. Действительно, мистер Лоуренс Бизли, при всей своей чопорности, оказался не худшим вариантом из возможных. Слухи о том, чему, и, главное, как, учат отроков подчиненные госпожи Поппинс, ходили самые невероятные, и проверять их на собственной шкуре никакого желания не имелось.

Воспитание, в общем, проходило во время самого обучения: крайне вежливая форма обращения учителя к ученику особенно не меняла дела.

«Не горбитесь», - требовал от меня учитель. «Не смотрите в окно, когда с Вами ведут беседу», - осаживали меня в те моменты, когда происходившее на улице оказывалось интереснее монотонных монологов преподавателя, то есть — почти всегда. Пару раз в ход шла тяжелая линейка: впрочем, под моей шерстью синяков не было видно уже тогда, наказательные же меры оказывались весьма к месту.

Воспитывали будущего профессора и за столом: по крайней мере, завтракать мне приходилось в том же мезонине, где и учиться, и непременно под присмотром моего одноглавого цербера.

Очень скоро я, кстати, научился правильно держать столовые приборы и ими, приборами, пользоваться, не ронять крошек, не чавкать, есть с закрытым ртом — представьте, насколько это тяжело делать кинокефалу! В качестве орудия физического воспитания выступала, в этом случае, тяжелая ложка, почти половник: ей меня, изо всей никак не подозреваемой в хилом организме силы, пребольно лупили по глупому лбу.

Было и то, что выводило меня из себя особенно всерьез…

Отец не просто так назвал мистера Лоуренса Бизли не только ученым, но и физкультурником: тот в свое время оказался одним из немногих спасшихся пассажиров легендарного Титаника: не просто выжил, попав в ледяную воду, но самостоятельно проплыл более трехсот морских миль, достигнув, таким образом, канадского Ньюфаундленда!

Замечательный свой опыт Пассажир-который-выжил распространил и на всю свою жизнь, и на вновь созданную методику преподавания… Включавшую в порядке обязательном раннюю побудку, обливание холодной водой и ежедневную двухчасовую гимнастику!

Не исключено, что выбор направления физики, изучавшегося мной в университете, был подсказан, в том числе, и этим интереснейшим опытом.

Однако, все это было когда-то давно, пусть и запомнилось так, будто случилось вчера.

Теперь же с самим фактом ранней и неприятной побудки мне позволили смириться бытовые условия Проекта: они оказались великолепны, особенно — против ожидавшегося.

Накануне вашего покорного слугу сводили — те, кому положено по должности — на короткую экскурсию по Проекту. Мне показали, что и где находится — я все равно ничего не запомнил, о чем и сообщил предельно честно, заглядывая в глаза и дружелюбно помахивая хвостом.

В ответ девушка Анна Стогова повздыхала, да и выдала бестолковому подопечному отпечатанный типографским способом путеводитель. Тот, кстати, оказался составлен на отличном британском языке!

Несколько смущала грозного вида печать, разместившаяся в верхнем правом углу обложки: от той прямо веяло эфиром. В веянии этом ощущались строгие обеты, коммунистические мантры, потенциальные неприятные последствия нарушения неизвестно чего — в общем, как мне немедленно объяснила переводчик, надпись, заключенная в прямоугольную рамочку, переводилась на британский так: «для служебного пользования».

Пользуясь путеводителем и замечательным своим топографическим чутьем, я уже самостоятельно нашел жилой корпус, предназначенный для размещения научного состава, в корпусе отыскал выделенный мне просторный номер, открыл замок приложением эфирного слепка и остался отдыхать совсем один.

От служебного номера, кстати, я ожидал разного: например, он мог оказаться тесной клетушкой, расположенной в щелястом бревенчатом бараке, сырой комнатой землянки, общим дормиторием на двадцать коек (с бетонными стенами и удобствами, расположенными во дворе).

Действительность превзошла все мои ожидания и сделала это с неожиданным знаком «плюс».

Номер мой напоминал, скорее, квартиру, причем — со всеми возможными удобствами, куда лучше той, что мне выделили на первых порах в Университете… Ну, пусть не на первых порах, но сразу после несчастного случая, имевшего пространственно-физический характер.

Комнат в номере оказалось три: достаточно просторная спальня, в которой я вчера и отключился без задних ног, еще одна спальня поменьше (возможно, гостевая или что-то вроде того) и удобная гостиная-кабинет, оснащенная по последнему слову современной офисной техники.

Санитарные удобства тоже были на высоте, более того, их и разместили в разных помещениях, по, так сказать, назначению.

Называлось это великолепие советским термином razdelniy sanuzel, считалось, если верить путеводителю, стандартом де-юре и де-факто, и показалось мне достаточно удобным решением.

«Нужно будет и дома устроить точно так же» - подумал я тогда.

Немного удивило полное отсутствие выключателей. Все системы служебной квартиры управлялись голосом: особый цифродемон отлично понимал все существующие человеческие языки, а нечеловеческие (как и было написано в короткой инструкции) начнет понимать совсем скоро, работы ведутся.

То — вчера, сегодня же пора было вставать и приниматься за дело, что бы кто ни имел под последним в виду.

«Включи свет,» - потребовал я. Цифродемон издал мелодичный звук, видимо, соглашаясь выполнить команду, и в квартире немедленно стало светло почти так же, как солнечным днем.

«Включи теплую воду в душе,» - я решил провести эксперимент, совершенно не будучи уверен в том, что система правильно поймет такую сложную команду. Однако, понятливость демона оказалась выше всяких похвал.

Я скорее угадал, чем услышал, включение водяного крана в ванной комнате, и, покинув спальню, решительно открыл требуемую дверь. Вымыться надо было обязательно: мой волосяной покров хоть и напоминает, скорее, очень плотно растущие человеческие волосы, сохраняет, все же, некоторые неприятные свойства собачьей шерсти.

- Установлена целевая температура: сорок градусов Цельсия, - на неплохом, хоть и устаревшем, исландском, сообщил цифродемон. - Желаете изменить или оставить?

Помыться удалось, позавтракать — нет. На все варианты запроса вида «приготовь завтрак», злокозненная эфирная машинерия отвечала непреклонным требованием сначала сделать гимнастику.

Заняться спортом можно было прямо в номере-квартире: в особом шкафчике — упомянутом, конечно, в инструкции — обнаружились и гимнастический коврик, и легкие гантели, и еще какой-то инвентарь не очень понятного назначения, но я, ведомый чувством противоречия, решил последовать рекомендации демона и дойти, все-таки, до общего спортивного зала.

Благо, согласно полученной еще вчера схеме, находился зал на том же этаже, что и моя служебная квартира.

«И ведь придется мыться еще раз,» - некстати подумал я, уже закрывая за собой дверь.

Советский спорт… Ничего страшного, как выяснилось. Видывали мы мышей и покрупнее.

Я вошел в зал и обернулся на месте, не сразу понимая, куда себя деть.

Будь я дома, направился бы уверенно к эллипсу или беговой дорожке: калории надо тратить с толком, одновременно подкачивая главную мышцу организма — сердечную.

Однако, спортивный зал оказался оборудован куда скромнее, чем даже самый заштатный фитнес-центр любой из обеих моих Родин. Несколько гимнастических снарядов, оккупированных весело галдящими девушками, почти разобранные мужчинами гантели, гимнастические обручи и палки, и, наконец, сразу три борцовских мата, сейчас занятых громко сопящими поединщиками.

Представляете, на весь, довольно большой, спортивный зал, не пришлось ни единого механического, эфирного или эслектрического тренажера!

- Zdravstvuite! - поздоровались со мной по-советски: выучить звучание этого слова я уже успел.

Следующую фразу, совершенно вопросительную, я не то, чтобы не понял, даже не разобрал звучания. Пришлось виновато пожать плечами: мол, извините, не понимаю.

- Уф, профессор! - девушка Анна Стогова явилась в силах тяжких: очень вовремя и к месту. - Насилу Вас догнала! Вас сейчас спросили, не хотите ли Вы, для начала, позаниматься в группе здоровья. Кстати, здравствуйте.

- Здравствуйте, Анна! - улыбнулся я. - Я не знаю, что такое эта ваша группа и почему мне надо захотеть в ней заниматься… Но, пожалуй, соглашусь — мне интересно!

А что, нормальная такая гимнастика.

С тренером, под ритмичную музыку, даже немного синхронная и в составе приличных размеров коллектива: нас в группе здоровья оказалось не менее двадцати человек. Видимо, и здесь тоже проявилась врожденно-приобретенная тяга советского человека к совместной деятельности: та, о которой с явной иронией любят рассуждать атлантические журналисты и политики.

Я даже немного запыхался и чуть-чуть устал: отличный опыт, обязательно повторю!

В общем, вымыться действительно пришлось еще раз, благо, времени на это потрачено было чуть.

Изрядно посвежевший, окончательно проснувшийся и переодевшийся во все чистое, я выдвинулся куда-то в сторону столовой: пора было принять пищу, конкретно — завтрак.

Столовая отыскалась быстро: практически, по запаху. Видимо, включать вытяжку на полную мощь кто-то посчитал излишним… Впрочем, пахло неплохо, и я смирился.

Завтрак не запомнился ничем вообще: ни одной неожиданности, ноль проблем с языковым барьером и даже рацион оказался как раз такой, какой мне, с недавних пор, положен: видимо, это и есть пресловутое здоровое питание, на котором, кажется, нынче помешаны буквально все разумные, и Союз в этом смысле не оказался исключением.

Завтракал аккуратно: во всяком случае, снова заходить во временный свой дом с тем, чтобы переодеться, профессору Амлетссону не пришлось.

Вообще, я подметил интересную особенность собственного отношения ко всему, что меня окружает: чем меньше это самое окружение вызывает у меня ярких эмоций, причем как положительных, так и не особенно, тем быстрее пропадает охота обращать на все это внимание, и, соответственно, рассказывать об увиденном, услышанном и унюханном кому-то еще.

Именно поэтому: гимнастика и гимнастика, завтрак и завтрак.

Пора была вооружаться путеводителем и искать, покамест неведомый сам по себе и непонятно, где находящийся, лабораторный блок.

Профессор искал, профессор нашел: и сам блок, оказавшийся целым, частично заведенным под землю, зданием, и свой рабочий кабинет во втором этаже.

Положительно, сегодня я был в ударе, самому себе напоминая матерого такого пса, обходящего новые свои владения и с ними, владениями, знакомящегося: оба моих нюха, что физический, что эфирный, работали великолепно.

У самой двери рабочего кабинета повстречал неприятного коллегу — инженера по фамилии Хьюстон. Даже дверь открыть не успел — не то, чтобы перешагнуть порог и ознакомиться, хотя бы, с интерьером своего то ли офиса, то ли лаборатории.

Американец предстал предо мной в образе совершенно неожиданном: был он хмур, собран и деловит, ничем не напоминая расхлябанного и наглого балагура, то есть — себя же, но вчерашнего.

- Dobroye utro, - произнес он по-советски, и тут же поздоровался на нормальном человеческом языке: - Доброе утро.

- Здравствуйте, Хьюстон. - Я решил сделать вид, что вчерашнее странноватое происшествие меня не касается: мало ли, какие у них, коммунистов, традиции и заморочки? Ничего особенного, вроде бы, не произошло, и вести себя с американцем следовало ровно и по-рабочему. - Позвольте поинтересоваться: что с Вами такое случилось? На Вас лица нет!

Инженер внимательно всмотрелся в мою, тщательно умытую и расчесанную, морду, будто выискивая признаки иронии и сарказма. Вотще! Ничего, кроме разумной обеспокоенности, он там не узрел: над последним я, стараясь изо всех сил, основательно поработал.

- Вам-то это зачем? - сходу нахамил мне американский коммунист, сделав это, по-видимому, больше от неожиданности. - Мы с Вами, профессор, знакомы всего пару дней! Это совершенно не тот опыт и стаж общения для того, чтобы за меня хоть как-то переживать, - инженер звучал, как человек, уверенный в собственной правоте, но прав не был, и я поспешил объясниться.

- Мы с Вами, если сразу не заметно, вместе работаем, - напомнил я, не удержавшись, все же, от маленькой парфянской стрелки. - Во всяком случае, начинаем работать. Вы мне, конечно, не подчинены, но от того, насколько хорошо работает инженерная служба…

- Поберегись! - крикнули за моей спиной задорно и звонко, голосом совершенно женским или даже девичьим. Я быстро отошел, почти отпрыгнул, в сторону: мало ли, о чем могут предостерегать подобные крики.

Мимо, задорно улыбаясь, продефилировала юная карла. В руках, точнее, возложив ношу на мускулистое плечо, девушка несла совершенно неподъемную, по виду, книгу: то ли гримуар, то ли гроссбух. Я даже немного залюбовался вослед: уважаю женщин, сильных физически!

Мы с инженером — оба — преодолели, наконец, порог кабинета (дверь открылась самостоятельно: видимо, то ли меня, то ли нас обоих, узнал сторожевой цифродемон).

По раннему времени — и ввиду моего предыдущего отсутствия — помещение оказалось совсем безлюдным, подслушать нас было некому, и я счел уместным продолжить беседу.

- Вы верно подметили, - продолжил я, аккуратно прикрыв дверь. - Мы с Вами не друзья и даже не приятели, но это не дает мне права быть менее внимательным к возможным проблемам, особенно — свойства делового. Итак?

Инженер уселся на табурет, поставленный, видимо, для посетителя: не прямо у стола. Я остался стоять: в помещении этом мне бывать до того не доводилось, и стоило осмотреться, но сначала было нужно закончить важный разговор.

- Чертов рабочий график! - будто решился на что-то Хьюстон. - Начало работы в девять, завершение — в восемнадцать!

- График отличный, просто замечательный, если я правильно понимаю, - заметил я. - У нас, в университете, он на два часа дольше, с восьми утра до семи вечера…

- Да нет же! - перебил меня инженер. - Сами часы работы вполне себе, меня полностью устраивают, но вот то, что начинается после шести часов… - Собеседник мой принялся раскачиваться на табурете. - Каждый, буквально, каждый, сотрудник, норовит остаться на работе после окончания официального рабочего дня! И ладно бы, если бы это была личная инициатива: у них, видите ли, принято задерживаться допоздна! Понимаете, Локи, - инженер странным образом успокоился, - я довольно давно работаю в Союзе — не меньше, чем, собственно, живу, но с таким сталкиваюсь буквально второй раз… И меня это реально бесит!

- Люди стараются, им нравится работать, - резонно оппонировал я. - Наверное, неплохо платят, хотя я и не очень понимаю, как работает финансовая система Союза. Поясните уже, в чем, собственно, проблема, - я начал догадываться о причинах негодования и плохого настроения моего визави, но что-то внутри меня требовало как бы спровоцировать коллегу на откровенность, возможно, большую, чем сам он в тот момент планировал.

- Сначала они так работают сами, и это, наверное, неплохо, - пояснил инженер. - Потом начинают с этаким неудовольствием поглядывать на меня — я-то стараюсь завершать работу вовремя. После же начинается форменный кошмар! - Денис подался вперед, не слезая с табурета, и я с огромным трудом удержался от того, чтобы скосить взгляд: интересно было, рухнет он, в смысле, инженер, на пол сразу, или чуть погодя. - Как, например, Вам важное производственное совещание, назначенное на восемь вечера, то есть, по местному, на двадцать часов? Все бы ничего, но при этом — каждый раз — выясняется, что на встрече, на которой меня нет и быть не может, я совершенно необходим!

Я покивал в ответ, стараясь проявить максимальное сочувствие и понимание — которые, кстати, неподдельно испытывал.

Любой рачительный хозяин бизнеса — даже и не социалист — всеми фибрами души стремится к научной организации труда. Причина тут одна: выгода. Чем системнее работает, например, производство, тем больше оно приносит денег, основа же такого дела всегда одна — люди.

Даже если сам ты бизнесу не хозяин, а, например, начальник всего лишь какой-то его части, тебе все равно нужны показатели: если не радовать таковыми работодателя, очень скоро придется искать новую работу… Правило это работает даже в моем, профессорском, случае: кафедра университета — тоже производство!

И вот тут кроется самая большая опасность неуемного трудового энтузиазма. Что толку с того, что каждый знает свое место и время, если знание это остается теоретическим? Переработка сверх нормы антинаучна: мало того, что любитель таковой ломает и свой, и чужие рабочие графики, он не успевает отдохнуть, а значит, сделать готов, в итоге, намного меньше и куда хуже, чем должен и может…

…Примерно в таком ключе я и высказался, постаравшись успокоить коллегу: мол, я обязательно подниму этот вопрос на совещании с руководством Проекта — когда оно, совещание, случится, и меня, профессора, на это совещание пригласят. В конце концов, это было и в моих интересах тоже: совершенно не хотелось работать, скажем, пятнадцать часов вместо положенных восьми, тем более — поступать так каждый день!

Коллега посмотрел недоверчиво, но, все же, немного повеселел и с табурета слез. Сделал он это крайне вовремя: мебель рухнула с грохотом, заставляющем предположить в ней потомка кого-нибудь из небожителей-громовержцев, по счастливой случайности не утащив с собой в падение незадачливого наездника.

Посмеялись: разрядка — штука полезная, да и занялись уже делом: я осматривал лабораторию и заполнял опись — отмечал имеющееся в наличии и тут же вписывал в заявку недостающее, инженер же отпускал ехидные комментарии, по делу и нет. По собственным же американского коммуниста словам, ближайшие два часа ему было совершенно нечем заняться, кроме, разве что, присутствия на рабочем месте.

Стоит, кстати, заметить, что веселый и ехидный хам в коллегах меня устроил куда больше, чем аватара итальянского мельника, знакомого всем читающим людям по la commedia dell’arte a soggetto.

Поток искрометного американского юмора, воскрешающего в памяти заокеанские визио-комедии — из тех, что предназначены для просмотра гражданами, достигшими позднего пубертата — оказался ненадолго прерван появлением новых участников нашего случайного стенд-апа.

Две личности, вид имеющие виноватый и напуганный, проникли в помещение почти бесшумно, кажется, даже, не пользуясь дверью.

- Здравствуйте, профессор, - сообщил по-британски первый из проникших, высокий и худой мужчина лет двадцати или около того — нельзя быть уверенным в возрасте собеседника, когда имеешь дело с потомками эльфов, этот же был, судя по виду и запаху, примерно квартерон. - Иванов, старший лаборант! А это вот лаборант Сидорова…

Из-за спины эльфийской четвертушки что-то согласно пискнул второй опоздавший: судя по тембру голоса и юбке вместо брюк, девушка. Разглядеть ту я смог не сразу: слишком надежно прикрыл коллегу от моего начальственного гнева рыцарственный защитник.

- Профессор, простите, мы опоздали! - на смешной смеси британского, немецкого, и, кажется, латыни, сообщил лаборант мужского пола. - Тут такое дело, что мы…

- Они, - выдвинулся из-за меня инженер, - просто не привыкли к тому, что в этом кабинете хоть кто-то вообще бывает. Тем более, не ожидали увидеть здесь начальство. Я ведь, - уточнил Хьюстон, обращаясь к нарушителям трудового распорядка, - правильно понимаю: о том, что профессор прибыл и приступает к работе, вам обоим сообщили минут пять назад?

Первое, что я понял — детишек надо спасать. Если даже меня, человека опытного, тертого и нарастившего поверх собственной ментальной сферы изрядную броню самоиронии, так задевают слова некоего инженера, вернее, его манера общаться…

Во-вторых, я сразу понял, что Хьюстон вот только что выступал совершенно не для вновь прибывших, но для меня самого: вряд ли его почти гневная тирада была понята лаборантами хотя бы наполовину.

- Не вижу особенных проблем, - вступился я за подчиненных. - Не так уж и сильно коллеги опоздали! Тем более, мы решим проблему взыскания любимым, кажется, советским способом!

- Дайте, догадаюсь, - американец принял сомневающийся вид. - Вы, профессор, планируете раннюю побудку и вывод босиком на мороз? Не получится. Мы, конечно, на севере, но и в этих краях случается лето, сейчас же — как раз оно!

В этот момент настроение мое ерничать, веселиться и издеваться над окружающими прошло столь же внезапно, как перед тем появилось.

Инженер, кажется, перемену уловил, и сам тоже построжел настолько, насколько этого вообще можно было от него ожидать.

- Ладно, коллеги, - совершенно спокойным и деловым тоном сообщил Хьюстон. - Пат и Паташон уехали, театр реприз закрыт. За работу!

- Именно это я и имел в виду, - поддержал я коллегу. - У нас с вами полно дел, и первое, с чего мы начнем — опись имущества! Правда, я уже добрался почти до половины… Зачаруйте себе по планшету, берите карандаши… Один записывает то, что есть, второй — чего не хватает. Сообщать о последнем буду я. Кстати, - посмотрел я строго, но справедливо, - знакомо ли кому-то из вас понятие чек-листа?

Мне представились по форме — показав, к тому же, заполненные по всем правилам эфирные карточки сотрудников: надпись «профессор Л. Амлетссон» появилась в графе «непосредственный руководитель» прямо на моих глазах. Я представился в ответ, правда, не показав такого же документа: как выяснилось, у меня того попросту нет.

Принялись работать.

Чек-лист получился, на удивление, зеленым: из того, что мне было по-настоящему нужно для работы, в наличии имелось почти все, за исключением, разве что, пары мелочей. Была, однако, выявлена проблема иного толка: по непонятной причине катастрофически не хватало справочников — обычных, нормальных, изданных на бумаге и содержащих ценную информацию. Пустой книжный стеллаж, однако же, в помещении присутствовал, на что я и указал коллеге и собеседнику.

- Интересное дело, коллега, - инженер к тому времени уже наскучил общением и напуганным видом лаборантов, угнездился в самом большом и удобном — видимо, моем — кресле и принялся читать газету, поэтому пришлось его побеспокоить. - Книжный шкаф есть, книг нет… Что бы это могло значить?

- Вам, профессор, так уж нужны эти издания? Мне всегда казалось, что настоящие ученые, - на меня был брошен взгляд, полный совершенно не скрываемого ехидства, - помнят все, что им требуется, наизусть.

- Личная память, - ответил я в тон, - если она, конечно, тренирована, штука отличная и очень полезная, но справочник на рабочем месте быть должен. Запоминать наизусть длинные колонки цифр попросту скучно!

- Я знаю, где взять недостающие книги, - обрадовал меня инженер решением очевидным. - В библиотеке, тут имеется, и даже неплохая.

Мы, оставив на хозяйстве обретенных лаборантов, устремились в поход за знаниями.

Мы, ульфхеднары, народ музыкальный.

Любим петь: часто гораздо больше, чем умеем. Поем громко, часто хором, и, что называется, а капелла — музыкальные инструменты приветствуются, но обязательным их сопровождение назвать нельзя.

Любим слушать: все подряд, от классической оперы до современных эслектронных ритмов. Кажется, это называется словом «меломан».

Когда я был несколько моложе, головные телефоны, подключенные к источнику музыки, были моими постоянными спутниками — снимал я их только тогда, когда сам читал лекции или вел студенческие семинары, ну и еще во время заседаний ученого совета, на которые меня иногда приглашали — не иначе, как по ошибке.

Нынче ситуация если и поменялась, то совсем незначительно: проще говоря, музыка всегда со мной… Кроме некоторых, не очень удачных, дней.

Все началось с того, что я забыл зарядить головные телефоны.

Всякий разумный, представляющий себе внешний вид псоглавца, а хотя бы и просто крупного пса со стоячими ушами, немедленно заинтересуется: как, собственно, устройства звукоизвлечения, иногда называемые еще наушниками, держатся на ушах, не расположенных по бокам от головы?

Спросят — отвечу.

Жил некогда в городе Павия один человек высокой учености — звали его Джероламо Кардано. Как и положено настоящему ученому, жившему и работавшему в те времена, специалистом тот был буквально по всему, до чего мог дотянуться: Кардано отлично разбирался в математике, медицине, астрологии, физике, богословии… Увлекался одно время и совершеннейшим мракобесием, наподобие не-эфирных физики и химии — впрочем, подобным тогда грешил не он один. Наука, будто феникс из пепла, восставала из шлака средневековых суеверий, шел активный поиск новых путей…

Так вот, кроме всего прочего, ученый проводил эксперименты столь странные, что работами его заинтересовались те, кому в те годы было положено.

Кончилось все хорошо, пусть и немного обидно для самого ученого: специалист Suprema Congregatio Sanctae Romanae et Universalis Inquisitionis, специально делегированный папским престолом на предмет «разобраться и пресечь», начертал поверх отчета: «чернокнижия не выявлено, просто увлеченная натура», и убыл по месту постоянного несения службы.

Среди прочего всякого из того, что насмешило великого инквизитора, нашелся результат презабавного опыта: оказалось, что деревяшка, зажатая меж зубов, способна передавать некие колебания напрямую во внутреннее ухо, минуя плотно закрытую ушную раковину!

Впрочем, по-настоящему явление костной проводимости звука оказалось востребовано уже в наше просвещенное время.

Атлантическая промышленность всегда идет в ногу со временем — особенно, когда за это хорошо платят.

Псоглавцы, урсуноиды, гоблины и представители еще нескольких человеческих видов между собой не похожи совершенно, однако, имеют общую почти-что-проблему: ушные раковины всех этих народов отличаются от человеческих, или, к примеру, эльфийских. Именно для таких представителей и предназначены головные телефоны, выполненные в виде фигурных нашлепок — на голове те, кстати, держатся при помощи специальных эфирных клипс.

Разумеется, крохотные устройства не могут вместить внутрь себя хоть сколько-нибудь емкие аккумуляторы, будь те эфирными или электрическими, поэтому и подзаряжать таковые приходится не реже раза в день.

Делается это просто: пара головных телефонов помещается в особый хрустальный стаканчик с закрывающейся крышкой, тот же ставится на рунический круг, подключенный к локальной эфирной сети, таковые же сейчас встречаются намного чаще новомодных электрических розеток.

Все бы ничего, но некий профессор попросту забыл поставить стаканчик поверх светящихся рун!

Настроение потому у меня получилось странным: вроде бы все хорошо, но, как будто, чего-то критически не хватает. Правда, тут опять вышло смешно: несмотря на отсутствие устройств передачи звука в ухо через кость, музыка в голове звучала, и даже список композиций был тот же, что и обычно.

Почти-уже-не-хмурого меня в лаборатории встретили… Встретил. Сегодня с утра на месте оказался только один лаборант, тот, который почти эльф, Иванов и с дополнением «старший» в названии должности. Девушки Сидоровой на месте не случилось.

- Опаздывает? - понимающе уточнил я. - Кстати, здравствуйте, Иванов.

- Здравствуйте, профессор, - вежливо ответил лаборант. - Нет, тут немного другое… Сессия!

- Насколько я успел понять, - мне стало интересно, и я решил уточнить, - все сотрудники проекта уже имеют, как минимум, высшее образование. Администрация клялась и даже божилась, что ни один студент до основной деятельности допущен не будет… Соврали?

Старший лаборант глянул на меня несколько удивленно: я даже подумал, что мой британский язык оказался слишком сложен для понимания в это утро. Оказалось, что мне показалось.

- Товарищ Сидорова — уже опытный сотрудник, и, конечно, давно не студент, - уточнил прекрасно, как оказалось, понявший меня подчиненный. - Вернее, студент, но уже во второй раз: получает заочное образование.

Я немного удивился. Те несколько дней, что мне уже довелось проработать бок о бок с временными моими подчиненными, позволили составить детальную картину личности каждого из них, и по всему выходило: девушка происходит из самой обычной семьи! Вопрос, однако, стоил прояснения.

- Богатые родители? - понимающе уточнил я. - Или муж? И ведь по ней совершенно не скажешь!

Мой собеседник немного завис: ровно так иногда поступает рабочий счетник, установленный у меня на кафедре, стоит мне задать цифродемону вопрос, слишком сложный для уже немолодой эфирной сущности.

Обошел лаборанта, проследовал до своего рабочего стола — специально переставил его накануне так, чтобы сидеть лицом ко входу, спиной же не просто к стене, а прямо в угол — и уселся в достаточно удобное кресло.

- Я привык уже к тому, что в Союзе как-то очень уж много граждан, получивших высшее образование, причем, насколько мне известно, неплохое, однако, - поделился я, - второе высшее — это уже слегка перебор. Это же попросту очень дорого!

Каждый день — как день открытий. К такому положению дел я уже, в целом, привык, однако и то, о чем поведал мне подчиненный, вызвало некую оторопь, по здравому же рассуждению — и вовсе неприкрытую зависть, причем цвета от темно-бордового до иссиня-черного.

Сначала оказалось, что каждый гражданин Союза ССР имеет право на однократное бесплатное получение высшего образования, причем здесь оно называется не иначе, как базовым!

Полагалось, впрочем, выполнить некие условия: например, закончить среднюю школу с пристойным средним баллом и пройти конкурс при поступлении, но таковы требования, наверное, каждого университета в цивилизованном мире, совершенно независимо от формы социального устройства. Еще одно требование, которое, как мне показалось, мой собеседник не одобряет, налагалось уже на бывшего студента после получения диплома: отработать от трех до пяти лет там, куда его, дипломанта, пошлет советское государство.

Этот пункт был настолько несуразно хорош, что я чуть было не рассмеялся: таких-то сказок мне раньше слышать не приходилось! Чтобы государство гарантировало рабочее место каждому выпускнику высшей школы, выпускник же воротил нос и норовил как-то увильнуть от получения однозначного бонуса… Нет, это уже ни в какие, извините, ворота!

- Хорошо, допустим, - прервал я слегка отдающие коммунистической агитацией речи квартерона, - первое высшее, бесплатное, гарантированное трудоустройство… Но ведь сейчас-то, - я взглянул на собеседника победно, - это уже второе образование!

- Одно слово, профессор, - слегка даже обижено ответил лаборант: слова мои, конечно, задели его за живое… Впрочем, именно такую цель я и преследовал: ненавижу, когда мне настолько бессовестно врут! - Даже не слово, фамилия: Аркудин.

- Мне известна фамилия руководителя советского государства, - тоном заговорщицким, этаким «я знаю, что ты знаешь, что я знаю», поделился я с закипающим постепенно оппонентом: положительно, только воспитанность и субординация не давали парню накинуться на меня, если не с кулаками, то с бранными словами. - Что с того, что Аркудин?

- А это его реформа. Одна из них, - постарался успокоиться старший лаборант: верно, сообразил, что мне, как иностранному профессору, некоторые детали могут быть попросту неизвестны, а потому и ситуация в целом понятна не до конца: вдруг я не издеваюсь, но действительно не в курсе? Впрочем, сам я это понял немного погодя, и вести себя продолжал просто омерзительно. До сих пор стыдно, признаться.

Ничего этого я тогда не понимал, и сказать потому не мог, но кивнул: мол, продолжайте.

- У товарища Аркудина высший возможный социальный рейтинг в среде советской молодежи, - не преминул продолжить Иванов. - Если верить результатам опросов, а я им верю. В том числе, и потому, что он разрешил получать второе высшее образование, пусть и заочно! В СССР, профессор, очень любят учиться и хорошо умеют это делать!

- Наверное, любовь юношества компенсируется некоторым недовольством тех, кто постарше, - проворчал я все еще недоверчиво, но уже смирившись с тем, что фантастическая советская реальность действительно имеет место. - Например, работодателей. Я ведь правильно понимаю, сотрудников нужно отпускать на сессию? Возможно, даже с сохранением заработной платы? Вряд ли это нравится буквально всем — слишком много послаблений получается…

- Я такого не говорил, - возразил мне подчиненный. Некий профессор умело изогнул мохнатую бровь свою в знак сомнения. - И в виду не имел! - поспешил уточнить старший лаборант.

И тут в мою умную мохнатую голову пришла одна интересная мысль, и я принялся ее усиленно думать.

В самом деле, если мне, даже и иностранцу, положено бесплатное питание в очень неплохих, по атлантическим меркам, советских ресторанах, быть может, передо мной откроются и иные интереснейшие возможности, связанные со льготами?

- О, это Вам, профессор, надо спрашивать кого-то из администрации, - ответил лаборант на осторожно заданный вопрос. Например, товарища Бабаеву, - взгляд его мечтательно затуманился, и я понял, что все рассказы о небывалой стойкости потомков эльфов к нативным русалочьим чарам — художественный свист.

- Обязательно спрошу, как представится такая возможность, - огромных трудов мне стоило не задуматься о русалочьих несомненных достоинствах, но перевести разговор в деловую плоскость. - Но, может быть, хотя бы в общих чертах…

- Медицина у нас бесплатная, причем любая, - начал вопрошаемый с пункта, и без того хорошо мной изученного. - Питание… Хотя Вам про это точно должны были рассказать. Всем иностранцам рассказывают. - Я кивнул, Иванов продолжил. - Связь. Звонки, эфирный трафик… Немного сложнее реализовано, чем принято считать, но очень даже удобно, при необходимости.

Вы видели когда-нибудь, как делает стойку красивый пес, обязательно — о пушистых ушах? Да, уши эти развернуты раковинами строго вперед, пасть аккуратно прикрыта, глаза смотрят с неослабевающим вниманием… Для полноты картины лично мне оставалось тихонечко заскулить, чего я, конечно, делать не стал.

- Связь, - пояснил я слегка удивленному лаборанту свое странноватое для человека поведение. - О ней я в известность поставлен не был. Просветите, пожалуйста. Например, мне нужно позвонить домой, просто сообщить родным и близким, что все со мной хорошо… Я им, конечно, уже писал, но голосовой звонок — совершенно другое дело, особенно, если это не очень дорого!

- Имя ему — Тегерион, - пояснил лаборант слегка, как мне показалось, невпопад. - Но мы здесь, ради краткости и удобства, называем этого демона проще: TeGe. - Лаборант извлек из внутреннего кармана пиджака, все это время скрывавшегося под рабочим халатом, элофон какой-то советской модели: сам я в них тогда не разбирался, спросить же было не у кого.

- Аватара его призывается моментально, - продолжил Иванов, ловко тыча пальцем в экран, - привязывается сразу к элофону и эфирному слепку призывателя, работает замечательно, ничего особенного не требует. Даже в оплату принимает стандартные эфирные силы безлимитного маготрафика.

Я, с некоторой даже профессиональной ревностью, обратил внимание на то, что аппарат у моего подчиненного и новее, и интереснее, чем мой собственный — несмотря, повторюсь, на то, что не сумел опознать модели.

Между прочим, некий профессор не так давно потратил на похожее, только более простое, устройство, сумму, эквивалентную двухмесячному его, профессора, жалованью, и только на днях полностью выплатил банковский кредит…

- Вот, смотрите, - лаборант развернул элофон экраном ко мне. - Выводите на офонисе глиф призыва — у вас, в Европе, они должны работать точно так же, школа-то одна, герметическая — и называете имя демона, громко и внятно.

- Офонисе? - Я не то, чтобы не понял, но, скажем так, сделал это не очень уверенно и не до конца — греческий корень слова опознать удалось, но вот значение…

- Если в атлантической традиции, то это дисплей, - пояснил, не чинясь, мой внезапный провожатый в мире очевидных для себя вещей. - Или монитор. В общем, экран. Так вот, громко и внятно…

- Тегерион, приди! - заявил я, проделав нужные манипуляции уже со своим устройством, к счастью, заряженным — не в пример наушникам.

Ожидаемо запахло серой и неожиданно — озоном, офонис мигнул, и на рабочей поверхности появилась небольшая пикторуна, похожая на вписанный в синий кружок белый бумажный самолетик.

- Теперь просто запускаете аватару демона, как и любое приложение к элофону, набираете номер вместе с международным кодом, и общайтесь себе на здоровье! Это, — кстати заметил лаборант, совершенно бесплатно — стало. Год назад, после того, как завершили линию эфирной передачи — от московского Эм-Девять непосредственно до европейского центрального узла терминации трафика. Той Европы, конечно, которая все еще капиталистическая… Ой, извините, профессор, - вдруг повинился мой собеседник, - Вам, должно быть, не очень приятно это все слышать?

Мне подумалось, что примерно две трети слов некий профессор, все же, понял. То ли акцент такой, то ли еще что-то… Решил не заострять конкретно на этом: было еще, на чем.

- Тегерион… Знакомое имя, - вдруг вспомнил я. - Кажется, это кто-то из демонов Среднего Гептадемония, и… какой-то он нехороший. Точно ли стоит его призывать? Может, отвязать приложение от элофона, пока чего не вышло?

- Вы, наверное, сейчас о Тагирироне, он же Тагаринун? Демон вражды и ссоры? - лаборант улыбнулся. - Можете не беспокоиться совершенно. Академик Дуров призвал его больше двадцати лет назад, системно усмирил и поставил на службу человеку. Даже имя демона теперь звучит несколько иначе потому, что…

- Потому, что общая демонология, первый университетский курс, - перебил я подчиненного: мне все еще было неприятно понимать, что советский лаборант, вчерашний студент, более умел в обращении с современной техникой, нежели профессор физики, да и техника эта у парня дороже и новее. - При системном усмирении демона требуется исказить его имя, это помогает потусторонней сущности смириться с подчинением эфирно более слабому существу, — блеснул я интеллектом, чего немедленно устыдился: право слово, какое ребячество!

- Академик Дуров, вообще, заклял не только этого, который для быстрой эфирной связи, - пришла пора мне удивляться не только техническим навыкам, но и отличному знанию языка, проявленному лаборантом: теперь он, Иванов, перешел и вовсе на народный ирландский говор — британский, да не до конца. - Там еще есть, как минимум, Валак — мы называем его VeKa. Этот закрепляет в ноосфере светографии и длинные тексты, помогает общаться между собой сразу большому количеству совершенно разных…

Иванов, кажется, оседлал любимого конька. Истинный фанат техники, один из тех, кого жители Атлантического Пакта называют словом «гик», мог, как мне показалось, говорить на эту тему — и смежные — бесконечно, но мне…

- Все это очень интересно, tovarisch starshiy laborant, - блеснул я знанием делового советского, но мне очень нужно срочно позвонить.

Страны Атлантического Пакта отличаются от своих соседей, объединенных Варшавским договором. Это — факт.

Можно долго и превыспренно рассуждать о демократических ценностях, конкурентном рынке и чем-то еще, что составляет очевидное преимущество свободных стран, но главное декларируемое отличие заключается в одном-единственном факторе.

У нас, в странах, советскими гражданами именуемых «западными», должны всерьез уважать то, чего в СССР, кажется, нет вовсе: личное пространство индивида.

Правда, о различии таком я знаю теоретически. Еще вернее — мне о разнице этой неоднократно рассказывали, с самого раннего детства и всеми доступными методами.

Теоретическое это знание на практике проявилось, примерно, никак: что дома, в Исландии и Ирландии, до тебя всегда было дело всем, кому положено, и половине из тех, кому положено не было, что в СССР получается удивительно длительное время проводить наедине с самим собой.

Там, по ту сторону Рассвета, ты вполне можешь обеспечить себе настоящую приватность и некоторое даже одиночество: за тобой не станут наблюдать, тебя не будут подслушивать, ты сможешь забыть о перлюстрации своей почты, что эфирной, что бумажной — в общем, получить все то, что называется умным словом «конфиденциальность», вполне реально.

Есть всего одна проблема: цена. Подобное стоит больших денег. Неприлично больших — сумм даже и сопоставимых лично мне ни разу не приходилось ни держать в руках наличными, ни хранить на счете эфирными цифрами.

Отчего так получается, я еще не понял, но, думаю, со временем разберусь, иначе выходит совсем уже ерунда: слишком много воды льется на мельницу пропаганды социалистического мироустройства.

Существуют, однако, разные методы обретения чаемой приватности, пусть таковые и можно, как следует подумав, признать полумерами: одним из таких методов я и решил воспользоваться в этот раз.

Ничего такого, что могло бы быть интересным государственной политической полиции, я обсуждать не собирался, о личном же можно было поговорить прямо в зданиях: в самой ли лаборатории, в коридоре или в комнате отдыха, но я решил, что в любом помещении слишком много заинтересованных ушей.

Среди ушей этих, разумеется, были и те, кому не просто интересно, а даже и прямо положено слушать и слышать, но ситуации это принципиально не меняло: говорить я собирался с женщиной, кою искренне полагаю своей, разговор мне предстоял личный, и ставить в известность о его содержании я не планировал примерно никого — кроме, конечно, нас двоих.

То была суббота.

Я прекрасно отобедал — даже не в столовой, но в буфете. Благословен будь интерес старшего повара к кухне нестандартной и блюдам необычным: оказалось, что я вполне могу есть пироги — если вместо пшеничной муки применяется миндальная.

Существует, оказывается, даже государственный стандарт СССР на подобного рода тесто… Политики советской я все еще побаивался, но вот отдельные выверты местной действительности мне уже нравились: я даже подумал, что стану скучать по подобного рода вещам!

Я вышел из жилого корпуса, в котором, собственно, и располагается буфет: не в самой столовой, но через стенку от нее.

Не думал долго, выбирая путь наружу, просто пошел по самой широкой дороге, очевидным образом ведущей к большим воротам.

Охранник, пожилой до выцветания кожного пигмента орк, кивнул мне, будто старому знакомому. Никаких документов на право выхода от меня не потребовали — или действительно обвыклись с присутствием на Проекте иностранного специалиста, или, что вернее, положились на пропускных числодемонов, установленных, кажется, даже в крышках распределительных щитков.

Дождь здесь при мне не шел ни разу, и потому в чистом поле было сухо.

Я, выбрав самую ровную тропинку, удалился от сетчатого забора, окружающего Проект: сделал, наверное, шагов двести или даже двести пятьдесят, после чего извлек недавно зачарованный элофон из кармана пиджака.

Немедленно встала дыбом шерсть: так организм мой всегда реагирует на акцентированное внимание, особенно — в тот момент, когда я не понимаю, кто именно это внимание проявляет. За мной, понятное дело, наблюдали — с какой-то точки, с которой меня было видно, благо, таковых за моей спиной хватало с избытком.

Я мстительно остался стоять хвостом к Проекту: возможно, неизвестный наблюдатель и умеет читать по губам, но для начала их, эти губы, нужно видеть.

Что же до иных методов контроля, визуального и не только, то с ними, конечно, ситуация обстояла не так и просто.

Я прекрасно понимаю, что с тех пор, когда кто-то из — если верить заплесневелой семейной легенде — моих далеких предков, собрал из значков старшего футарка первые биндруны, наука ушла далеко вперед. Смешно даже предполагать, что за тысячу без малого лет хорошо известным лигатурам не обнаружили мер противодействия, особенно — после того, как заклинание числодемонов стало явлением массовым, и эфирные техники усложнились в разы.

Понимаю, смешно, самоуспокоение, но — пользуюсь в особенных случаях. Например, таких, как сейчас: нужными рунами тайком расшита подкладка моего пиджака. Стоит подать совсем немного эфирных сил на питающий набор значков контур…

Связь установилась практически сразу, и удивления сей факт не вызвал: к отличному качеству местных коммуникаций я уже привык. Опять пришлось сравнивать, и снова не в пользу моих родных палестин: почти такие же внешне пустоши, только расположенные где-нибудь в глубинной Исландии, на картах, висящих в салонах операторов дальнего эфира, отображаются сплошной белой заливкой: связь не гарантирована.

Даже небольшие городки могут похвастаться, в лучшем случае, цветом бледно-желтым: так отмечают зоны условного доступа к условной связи. Весьма условной. Работает на верхушке дерева, выросшем на вершине холма. В прыжке.

Утешало то, что в Исландии не затеяли, покамест, ни одного проекта, сопоставимого с тем, на который я прибыл в качестве временного сотрудника: сама суть того, что организовали в советском Заполярье, требует обеспечения связью современной и качественной, а значит, и сравнение потому оказывается некорректным и не обидным.

Два гудка, три, четыре: перезванивать не пришлось, Рыжая-и-Смешливая подняла трубку.

Голос веселый, чуть ли не повизгивающий от избытка эмоций. Морок, соткавшийся из эфирных нитей и точек примерно в метре передо мной: на нем некая рыжая морда, радостная и своя… В общем, мне обрадовались, и не просто так, а сильно, почти страшно.

Приветствие, больше похожее на дистанционные эфирные обнимашки, длилось почти три минуты. Мне показалось, что прямо сейчас меня задушат в объятьях, даже несмотря на приличную дистанцию в две тысячи восемьсот километров — почти по прямой, лишь с учетом природной кривизны поверхности.

- Кстати, милый, - высказав все положенные приветственные и скучательные слова, моя женщина обратила внимание на очевидно странное. - Как так получается, что я тебя вижу, а ты видишь меня? Ты дозвонился на городской аппарат, у этого элофона вообще нет ни экрана, ни проектора, ни даже кнопок: только корпус, трубка и диск!

- Это местная связь, - поделился я, - и мне очень нравится то, как она работает! Советские… Они редко пользуются привычной нам пустой механикой: вместо этого тут все очень сильно смещено в эфирные техники, я мог вообще позвонить тебе хоть с концентратора! Сама понимаешь, когда эфирных сил уйма, и они почти ничего не стоят…

Рыжая-и-Смешливая — такой же человек, как и я. В смысле, хомо сапиенс канис, если вы позволите так грубо обойтись с высокой латынью. Однако, как и столь похожие на нас неразумные киноиды — лишенные всё меняющей приставки «антропо» в начале слова — мы, кинокефалы, различаемся между собой. Конечно, не прямо по породам, но по национальностям.

Я, наверное, уже упоминал, что и сам профессор Амлетссон, и вся его ближайшая кровная родня больше всего похожа на некий гибрид двух пород собак: в большей степени восточносибирский хаски, в меньшей — аляскинский маламут?

Так вот, если прибегнуть к подобному сравнению, Рыжая-и-Смешливая напоминает обыкновенную лисицу: рыжая с белым морда, карие глаза о вертикальных зрачках, длинный хвост полешком и черная шерсть на лапах — ниже колена и локтя.

Еще они — моя человеческая женщина и какая-нибудь рыжая лесная обитательница — схожи некоей повадкой, особенно, когда речь идет об эмоциях.

Мое любимое «ушей нет» выглядит в исполнении любимой женщины куда убедительнее… Я даже готов поспорить, что слышу тоненькое лисье «ииии» и мощно виляющий хвост, вот так: ших-ших-ших.

То, что говорить можно, так сказать, с эффектом присутствия — очень хорошо. То, что это только эффект — радует куда меньше, ведь половину радостных ужимок приходится додумывать…

- В университете все спокойно, почти никого нет, потому, что каникулы. - делилась, тем временем, со мной девушка, убедившись — с моих слов — что разговор ничего не стоит в смысле денег или эфирных сил, и идти может почти бесконечно долго: до тех пор, пока мелкие демоны не устанут гонять электроны по батарее элофона. - Сама там бываю редко, я ведь в отпуске, иначе ты нипочем бы не застал меня сегодня дома… Пришлось бы звонить на носимый элофон!

Я сделал мордой выражение, которое можно было прочитать как «ну и позвонил бы» — так, кажется, то и было воспринято.

- В городе же ровно наоборот — людно и шумно, - продолжила барышня. - Туристы, сезон!

Нужно было перехватывать инициативу: если женщины что-то и умеют делать значительно лучше, чем мы, мужчины, так это говорить часами о себе самих и том, что их окружает.

- У меня все относительно хорошо, - решительно ответил я на вопрос, который, кажется, мне и не собирался никто задавать. - Осваиваюсь, вникаю в советскую действительность… Пока все идет неплохо.

Поделился эмоциями и впечатлениями: повторяться не буду, вы и так все в курсе. Впрочем, о некоторых явлениях, процессах, и, в особенности, личностях, я упомянул несколько опрометчиво. Или, наверное, зря сделал это настолько подробно.

- Знаете что, профессор, - резко сменила милость на гнев Рыжая-и-Смешливая. - А ведь Вы, профессор, кобель!

Мне резко стало не по себе: будто на скромное северное солнце набежала тучка, и даже температура резко упала на несколько градусов по шкале Цельсия. Я, до сей поры, ни разу не имел возможности узнать, как выглядит и звучит ревность любимой женщины…

Та, тем временем, продолжала.

- Ладно, русалка, - накручивала сама себя на невидимое веретено девушка. - Это в их природе, особенно, если какой-нибудь дурак выпустит такую в люди, да со снятым ошейником! - Я вспомнил другую знакомую мне представительницу той же расы, регистратора за стойкой поликлиники, и поежился: никогда раньше не задумывался о том, на что похож обязательный к ношению в Атлантике ограничитель природных способностей…

- Эта еще, которую ты зовешь по имени и фамилии, - продолжала моя без пяти минут невеста. - Будто мне непонятно: бдительность усыпляешь! Еще…

- Еще, - подхватил я эстафету, - здесь кругом полно орчанок, полурослиц, карл и даже, вроде, эльфиек — не уверен только, что чистокровных. Так и вьются вокруг одного профессора, который, кстати, кобель!

Отец всегда говорит: не умеешь предотвратить — останови, не можешь остановить — возглавь. Старика своего я стараюсь слушаться даже в совершенно уже взрослом возрасте: старый фермер не то, чтобы очень умен, но совершенно точно мудр, и был таким, кажется, всегда.

Сработало. Рыжая-и-Смешливая будто с разбегу столкнулась со стеной: непоколебимо прочной и совершенно прозрачной.

- Что, перебор, да? - совершенно уже спокойным, пусть и заинтересованным, тоном, осведомилась девушка. - Прости, милый! Сама не знаю, что на меня нашло, я ведь… Ну, ты понимаешь… Ты такой умный, придумай, в конце концов, что-нибудь!

Я и придумал: рассказал о своих, пока гипотетических, планах, снова взять советский контракт и вновь посетить эти удивительные края, но уже, скажем так, не в одиночестве.

- Мне, конечно, нравятся вот эти вот восторженные нотки, - начала девушка немного издалека, - и посмотреть на все чудеса социального прогресса было бы интересно, но…

Я сделал вопросительное выражение морды, пусть и догадывался примерно, о чем пойдет речь.

- Локи, но я не хочу в СССР! - Не преминула поддержать мою уверенность далекая собеседница. - Разве что, летом, ненадолго и в качестве туристки! У нас и дома есть, на что посмотреть, и все почти хорошо, в Союзе же холодно, страшно, коммунисты и кормят, наверняка, похуже, чем принято на Зеленом Эрине!

Я принялся ее переубеждать, и делал это столь продуктивно и долго, что приснопамятные демоны утомились: батарея моего элофона показала эфирное дно.

Несмотря на то, что девушка моя явила себя со стороны незнакомой и слегка пугающей, сам разговор с Рыжей-и-Смешливой прошел весело и интересно: оставалось закончить тот на позитивной ноте, но для этого был нужен повод. Его, правда, мне не замедлили предоставить.

- Неужели все настолько хорошо, что не на что пожаловаться? - Искательно, насколько это возможно в рамках псевдообъемного изображения, созданного советским связным демоном, заглянула мне в глаза девушка.

Ей, конечно, хорошо была известна моя привычка время от времени впадать в совершенно трезвую меланхолию определенного толка: кризис среднего возраста настиг меня пусть и запоздало, но, все же, неминуемо. Так вот, в заданном вопросе звучали сразу и забота, и интерес, и даже желание немного меня поддеть — чтобы не расслаблялся, видимо.

- Есть. Есть, на что пожаловаться, - я прижал уши. - Мне тут литературы не хватило, в том числе — рабочей. Справочники всякие, даже учебники… Советская научная школа отличается от атлантической, пусть и не очень сильно, - я поиграл лицом, мол, «ты ведь понимаешь, да?», и продолжил: - Глупо было бы не воспользоваться возможностью, и не изучить что-то новое, возможно даже — передовое.

- Ох, Локи, - ответила девушка. - Насколько я успела тебя изучить, самый надежный способ привести профессора Амлетссона в неистовство и заставить рыть землю всеми лапами, - Рыжая-и-Смешливая заулыбалась сразу и ласково, и саркастически, — это отказать ему, профессору, в доступе к Высокому Знанию… Да?

- Да, - немного хмуро подтвердил я. Сентенция о некоторых моих особенностях показалась тем ироничнее, что была весьма точно сформулирована. - Я, конечно, нашел способ…

- Дай, догадаюсь, - Рыжая-и-Смешливая сощурила глаза, - ты открыл для себя служебную библиотеку?

В верхнем правом углу морока появился и принялся мигать символ: стилизованная пикторуна, изображающая пустую бочку и сидящего на ней сильно уставшего чертика.

На самом деле, понять, что конкретно нарисовано, я сам бы не смог — и никто бы не смог, включая, подозреваю, и автора рисунка, сумей тот выйти из многолетнего наркотического транса. Значение символа было понятно из контекста: почти села батарея, смысл же изображения мне объясняли нарочно, при этом специалист по современному эфирному искусству, кажется, сам был не до конца уверен в собственных словах.

В общем, разговор и вправду пора было заканчивать.

- Да, побывал я в местной библиотеке, - согласился я с совершенно очевидным. - Отличное собрание, прекрасный каталог, найти можно буквально все, что требуется — особенно, если подойти к вопросу вдумчиво и поискать старательно, - я улыбнулся. Получилось так себе, но в таких случаях засчитывается и попытка. - Больше пяти сотен единиц хранения только по моей основной тематике и паре смежных… Проблема только в том, что… - я почти договорил, но был решительно перебит: девушке вновь надоело молчать.

- Совершенно логично, - улыбнулась ехидно Рыжая-и-Смешливая. Все эти сотни томов, они…

- Именно, - понуро согласился я с невысказанным. - Все они написаны на советском языке.

Мне всегда нравилась моя работа.

Более того: если взрослому серьезному мужчине, состоявшемуся и признанному профессионалу, не нравится то, чем он занимается — он, мужчина, свернул куда-то не туда. С некоторой долей вероятности, свернул давно: лет двадцать назад, если не все тридцать, для отдельных, долгоживущих народов — от ста до тысячи.

Не открою страшного секрета, если напомню: от любой работы, даже любимой, нужно обязательно отдыхать. Правила этого я придерживаюсь неукоснительно, иногда даже с перехлестом… Вернее, так было немного раньше — когда ваш покорный слуга еще активно употреблял алкоголь.

Сейчас отношение мое к отдыху поменялось в частностях, но осталось неизменным в целом: отдыхать — надо.

Первый свой выходной день на новой, пусть и временной, работе, я, профессор Амлетссон, решил потратить с толком: съездить развеяться в ближайший крупный город. Целью моей поездки оказалась столица местной территориальной единицы, то есть — город Мурманск.

Кроме собственно отдыха, в Мурманске меня ждало дело, и весьма важное: пора было начинать то, ради чего я и согласился на безумную свою эскападу, местами имеющую признаки откровенной авантюры, то есть — поездку в СССР.

Путь сегодняшний должен был привести меня в ближайшее крупное логово хтонического чудовища, имя которому — советская медицина. Я собирался лечиться и мне нужен был доктор.

Однако, сначала надо было отыскать не медикуса, мне покамест незнакомого, но особу куда более близкую во всех смыслах, кроме подозреваемого Рыжей-и-Смешливой: девушку Анну Стогову.

О необходимости ее участия меня предупредили практически сразу.

- Если Вы, профессор, - предупредила меня администратор Наталья Бабаева буквально в первый же день моей работы на Проекте, - соберетесь куда-нибудь вовне, за пределы, во всяком случае, дальше, чем за тысячу шагов от охраняемой территории, непременно берите с собой Анну. Она тут не просто так, а конкретно для помощи Вам — в том числе, и в делах подобного рода.

- Подобного чему? - немного напружинился я.

- Например, Вам потребуется посетить доктора, - Наталья посмотрела на меня со значением несколько ироничным: мол, некоторые тайны мои уже и не представляют секрета вовсе. Положительно, о главной причине принятия мной заграничного контракта осведомлены были уже буквально все непричастные!

Раз уж разговор зашел о подобном, требовалось прояснить еще один важный момент.

- Анна… Она ведь не только переводчик, верно? - я посмотрел собеседнице прямо в глаза, имея во взгляде вопрос, неудобный из высказанных. - Она нужна… Скажем так, чтобы за мной присматривать?

- Именно, профессор, - нимало не смутившись, согласилась администратор.

Роль Анны, таким образом, проявилась более чем конкретно: помощник, гид, в меньшей степени, но все же — надзиратель. Однако, Наталья была права: совершенно не понимающему местных реалий мне действительно не стоило соваться в большой и незнакомый город совершенно без ассистента, с таковыми реалиями отлично знакомого.

Мне предстояло получение нового опыта — если считать за таковое применение знания, каковым знанием тоже требовалось еще овладеть.

Посудите сами.

Сначала требовалось понять, как вообще попасть в тот самый ближайший город.

Транспорт: способ и место отправления, расписание, оплата, какие-то обязательные правила, с молоком матери впитанные советским человеком и совершенно непонятные атлантическому мне.

Город: эфирный путеводитель, или, на крайний случай, бумажная карта. Маршрут и его главные точки, снова транспорт, только уже городской, опять правила поведения.

Непосредственно медицина: форма и способ получения услуг, необходимые документы, банальное « как пройти в больницу » и прочее, и подобное, nec plus ultra!

Будь я сейчас моложе и глупее лет на тридцать — непременно создал бы поле авантюры и немедленно в нее ввязался: устремиться неизвестным способом в непонятном направлении ради выполнения совсем уже неясных действий по достижению неопределенного результата… Любим, умеем, практикуем!

Во всяком случае, поступать таким образом мне уже доводилось: новые места, интересные люди, потрясающе запутанные истории… Кроме разницы в возрасте и социальном положении между мной тогдашним и мной же нынешним, имелся еще один важный фактор: все приключения моей молодости происходили в краях, население которых хотя бы говорило на понятном мне языке!

В общем, не в этот раз. Я храбрюсь, конечно, нечеловечески, но ситуация сложилась — серьезнее некуда, и, если и стоило проявлять иногда некоторую бесшабашную удаль, то сейчас момент представлялся откровенно для того неподходящим.

Поэтому — решено: спешим воспользоваться всеми благами цивилизации и правильно оформленных деловых отношений: конкретно в этом случае напрягаем тех, кого можем напрячь.

Оставались еще некоторые сомнения относительно того, стоит ли призывать себе на помощь человека, у которого тоже, как и у меня, официальный выходной день… Однако, некий профессор решил наступить на горло собственной деликатности, и, собственно, наступил.

Тогда я не очень хорошо понимал еще, как именно в Советском Союзе организованы выходные дни. Чутье подсказывало, что общий смысл происходящего схож с привычным мне атлантическим укладом, но одно дело чуять, другое — доподлинно знать.

Поэтому к утреннему субботнему поиску девушки Анны Стоговой я подошел со всей серьезностью и даже основательностью: видимо, именно поэтому устремления мои и увенчались незамедлительно успехом. Своего переводчика, гида и государственного надзирателя я нашел там же, где и каждым предшествовавшим утром — в гимнастическом зале.

Я уже теоретически знал — благодаря чтению все той же подробной инструкции — что всеобщая утренняя гимнастика обязательна не для всех и каждого, в выходной же день — только для дежурной смены Проекта…

Сам я, как выяснилось почти сразу, вообще мог бы пренебречь посещением гимнастического зала. Каково бы ни было на этот счет мнение числодемона, управляющего домашними системами моей служебной квартиры, решение оставалось за мной.

Оказалось, что я, во-первых, сотрудник временный, во-вторых, отношусь практически к небожителям: гражданам высокого, по местным представлениям, ранга. Относительно последнего было совсем интересно: в СССР считалось, что специалисты моего уровня умеют управлять собственным рабочим временем и без применения к ним, специалистам, принудительного распорядка дня. Как это сочеталось с контрактом, в каковом та же гимнастика, и не только она, были прописана в качестве обязательных процедур, я понять так и не смог.

Получается, что теоретически гимнастический зал должен был оказаться почти совершенно пуст…

Однако, то теория, на практике же я кивал все тем же женским лицам и пожимал все те же мужские руки, как и утром любого буднего дня из числа предыдущих.

Девушка Анна Стогова занималась утренним спортом не в одиночестве: паче чаяния, вокруг нее ужиком увивался коллега, увидеть которого я ожидал, по ленности его и громко декларируемой любви к утреннему сну, менее всех прочих.

Встал поодаль и довернул в сторону знакомцев бархатные свои уши: не то, чтобы направив их прямо в нужную сторону, а так, чуть-чуть. Подумаешь, стоит себе псоглавец, и стоит.

Может, думает о чем-то своем собачьем.

Девушка Анна Стогова занималась делом, в девичьем исполнении категорически непривычным: таковым оно, дело, было и оставалось, по крайней мере, для меня.

Переводчик, невероятно притягательно выглядящая в женском гимнастическом купальнике, сейчас поднимала над головой штангу, один вид которой заставлял меня критически задуматься о пределах уже собственных физических возможностей. Попросту говоря, спортивный снаряд выглядел откровенно более тяжелым, чем следовало бы тягать девушке… И чем мог бы, без риска опозориться, поднять я сам.

Американский инженер спортом не занимался и даже не был сообразно одет: просто находился рядом, всем своим видом представляя деятельное раскаяние в неизвестных мне грехах. Не начни некий профессор уже немного понимать странноватую инженерскую суть, он, профессор, мог действительно поверить в то, что товарищ Хьюстон извиняется искренне.

Девушка Анна Стогова, впрочем, была в своей уже реакции непреклонна: кремень, а не девушка. Говорили они по-британски: американский коммунист изучил советский язык досконально, но со всеми, кто был к тому готов, старался использовать британско-американский: по его же, инженера, словам, чтобы не забыть окончательно родную речь.

- Вам, товарищ Хьюстон, должно быть стыдно не за Вашу, якобы, оговорку, - интервалами, на выдохе, сообщала девушка. - Все Ваше поведение в тот день было откровенно вызывающим. Особенно мне не понравилось то, как Вы общаетесь с профессором!

Я немедленно понял, что речь идет о тех, не до конца мне понятных, высказываниях инженера — озвученных американцем в день нашего прибытия, конечно.

- О моей шутке, каковую я признал уже глупой и неуместной, - немедленно оппонировал инженер, - Вы, Анна, напоминаете мне сейчас в юбилейный десятый раз! Я ведь уже извинился и обещал такого больше не допускать! Вы же понимаете, характер мой формировался в принципиально иных условиях… Привычка резко и неуместно шутить — часть североамериканского менталитета, и я с ней, этой привычкой, постоянно борюсь!

- Хорошо, допустим, - согласилась девушка. - Действительно, извинились. Вправду, обещали. Что же до Вашей пикировки с профессором Амлетссоном…

- Анна, слушайте! - вскинулся инженер. Раскаяние его, и без того казавшееся мне сомнительным, растворилось окончательно: сейчас товарищ Хьюстон был полностью уверен в слове своем и праве. - Профессор Ваш тоже тот еще тип! - на этом моменте я, уже собравшийся было нарушить уединение этих двоих — насколько таковое вообще возможно посреди тяжело дышащего, гремящего снарядами и активно двигающегося населения — решительно притормозил и даже вернулся на исходную позицию: сделал вид, будто бы придирчиво выбираю гантели. Те лежали аккуратно, в ряд и на полу — для выбора подходящих мне пришлось наклониться, и я надеялся, что так меня спорщики если и заметят, то не сразу. Послушать о том, что против меня имеет инженер, причем так, чтобы тот не знал о моем присутствии, было, как минимум, интересно, как максимум — полезно.

Анна водрузила штангу на стойку и принялась делать наклоны. Американец, тем временем, продолжал, принимая молчание за знак согласия слушать.

- Он же бесконечно меня провоцирует! - откровенно уже жаловался товарищ Хьстон. - Он ведет себя, ведет, как…

- Как Вы? Так, как обычно ведете себя Вы? - девушка прекратила свои полезные упражнения, и воздвиглась во весь рост, румяная и прекрасная. - Вы же потому и беситесь, товарищ инженер, что профессор Вас сразу же раскусил — Вашу манеру поведения, Ваше отношение к окружающим, Вашу злую иронию и неуместные шуточки… В конце концов, не знай я досконально Вашу историю, ни за что не поверила бы, что настоящий коммунист может вести себя именно так!

Инженер открыл рот, собираясь, видимо, перебить свою визави. Потом закрыл рот обратно, не произнеся ни единого осмысленного слова. Потом снова открыл.

- Профессор — умнейший человек, и, видимо, отличный педагог! - продолжала неостановимая в своем обличительном порыве Анна. - Спорить с Вами бесполезно, увещевать — тоже, остается одно: поставить Вас на место! Сделать это можно единственным способом!

Мне вдруг подумалось, что девушка Анна Стогова или ловко пользуется моментом для того, чтобы урезонить распоясавшегося хама, или относится ко мне несколько теплее, чем положено в рабочем коллективе, или сразу и то, и другое.

- …ненадолго показал, как именно Ваше обычное поведение ощущают окружающие, - продолжила девушка между тем. - Это ведь Вы постоянно всех провоцируете, неумно и пошло шутите, в конце концов, попросту нарываетесь на крепкую взбучку!

Судя по выражению лица, положению корпуса и громкости голоса — на Анну уже начали оглядываться другие ранние физкультурники — американец не просто нарывался, то есть, был в некоем процессе, а уже нарвался, и конкретно сейчас был готов получить девичьим кулачком прямо в холеное лицо. Результат приложения кулачка был бы предсказуем: особенно, с учетом явленной девушкой Анной Стоговой физической силы.

Такая спортивная ассоциация немедленно включила почти что рефлекс: во всяком случае, привычку. Годы судейства, пусть и в области любительских единоборств, да и в качестве не работы, но хобби, даром не проходят, знаете ли.

Дальше действовал так, как привык.

- Бойцы, по углам! - я вклинился между спорщиками, почти касаясь обоих разведенными в стороны руками. - Коллеги, вы ведете себя неприлично! На вас уже смотрят! И вообще, о чем спор? - я изобразил полное отсутствие понимания: впрочем, если инженер и принял мой вопрос ровно так, как тот прозвучал, обмануть девушку Анну Стогову я, кажется, не смог — то была еще одна монетка в копилку общего понимания места моего переводчика в непростой структуре советского социума. Девушка очевиднейшим образом замечала и понимала куда больше, чем я сам мог бы в ее предполагаемом возрасте.

- Ни о чем, - на голубом глазу соврал инженер. - Анна превратно поняла мое поведение. Решила, что я к ней пристаю, а я, как Вы, профессор, можете понять, этого не делаю.

- Отчего же? - я решил, с одной стороны, изобразить, будто подыгрываю американцу, с другой — дать Анне время выдохнуть и собраться с мыслями. - Будь я лет на двадцать моложе, и на столько же баллов менее волосат по Ферриману-Галлуэю, вполне мог бы и сам...

- От того, профессор, что мы с Анной коллеги. Приударять за коллегами никак нельзя, это прямо осуждается в обеих знакомых мне системах рабочих ценностей, - пояснил инженер. - Поэтому, пока Анна не сломала мне нос за приставания, которых не было и нет, я, пожалуй, удаляюсь. - Я сделал вид, что поверил, инженер сделал вид, что так и надо: немедленно ретировался.

Девушка Анна Стогова вновь принялась брать неизведанные еще вершины по части смущения: щеки переводчика алели столь ярко, что в гимнастическом зале, казалось, стало можно экономить на яркости освещения.

- Да он! Да я! Да никогда! - возмутилась переводчик.

Последняя фраза прозвучала несколько громче, чем следовало: на прерванную мной ссору и без того оглядывались, сейчас же интерес окружающих стал явным, и грозил превратиться в действенный: я решил подобного не допустить.

- Анна, успокойтесь, - я искренне понадеялся, что слов моих окажется достаточно. - Я подслушивал.

- Профессор? Вы? - переводчик выглядела человеком пораженным, и пораженным неприятно. Пришлось вильнуть хвостом: в обоих смыслах, и прямом, и переносном.

- Во всяком случае, с момента, как Вы принялись откровенно стыдить нашего коллегу, - уши на моей мохнатой голове шевельнулись, немедленно привлекая внимание переводчицы, и, наоборот, отвлекая это же внимание от остроты текущей проблемы. - Видите, какие у меня локаторы? Представляете, какой, благодаря их форме и размеру, слух? Тут не захочешь, а будешь в курсе происходящего окрест!

Анна согласно кивнула и уставилась на обозначенные органы слуха с нездоровым каким-то энтузиазмом. Мне даже показалось, что сейчас она протянет руку и совершит немыслимое: погладит чужого мужчину, да еще и пусть временного, но коллегу, по ушам и голове. Девушка, однако, движение сдержала и интерес во взгляде притушила.

- Так что и не думайте переживать, - продолжил я, убедившись, единственно, в том, что уши мои, равно как и моральный облик, пребывают в равной безопасности. - Я все прекрасно понимаю. Товарищ Хьюстон… Думаю, что таков уж он, и не переделать. Главное, - я неопределенно повел взглядом, - что специалист — просто отличный, уже был повод оценить. И вообще, здравствуйте.

- Здравствуйте, - девушка Анна Стогова явно обрадовалась возможности сменить тему. - Вы, профессор, просто подошли поздороваться, или искали меня по какому-то вопросу?

- Начнем с того, Анна, - ответил я несколько смущенно, - что я не совсем уверен в том, рабочий ли сегодня у Вас день…

Глайдер — наше воздушное суденышко называлось именно так — шел на удивление ровно, держа высоту лишь немногим выше, чем давешний экраноплан. Летели мы, конечно, не над водой, а просто над ландшафтом, то же, что невысоко — о том, памятуя о моих особых отношениях с полетами, отдельно попросила авиатора девушка Анна Стогова.

Пассажиров было немного: строго говоря, только мы двое, и салон, рассчитанный мест на десять, выглядел потому откровенно пустым.

Полет в качестве скорейшего способа достижения цели выбрал, конечно, не я сам: будь на то моя воля, нипочем не стал бы подниматься на борт летательного средства, тем более — такого небольшого, несерьезного и не особо, на первый взгляд, надежного.

Итак, вопреки опасениям, машина шла ровно и аккуратно. Никакой тряски, болтанки и прочих опасных вибраций, о которых я то ли слышал, то ли читал, не ощущалось. На высоте оказалась и звуковая изоляция: негромкий мерный гул, просачивающийся, все же, сквозь обшивку, не мешал разговаривать: ни мне, ни Анне ни разу не пришлось даже повысить голоса.

Говорить было страшновато: причиной тому оказалась тема разговора, выбранная переводчиком.

- Профессор, Ваш вид… Вы похожи сейчас на человека, осужденного на смертную казнь и отчаянно ожидающего помилования, - подметила девушка Анна Стогова. - Это все из-за того, что Вы боитесь высоты?

Вот и еще одна очевидная разница: новый пункт довольно длинного уже перечня различий между той стороной Рассвета и этой.

Видите ли, жители Атлантики — при прочих равных: образовании, уровне интеллекта, умении себя вести — куда деликатнее относятся к человеку, которому и без того худо. Например, предпочитают отстать и дать собеседнику прийти в себя самостоятельно. Не то, чтобы это всегда было приятно, но, по крайней мере, почти всегда оправданно.

Советские граждане поступают ровно наоборот.

Не то, чтобы народам, населяющим СССР, вовсе не было знакомо понятие такта, но не помочь тому, кто плохо себя чувствует, считается попросту неприличным! Например, сейчас: девушка Анна Стогова совершенно точно в курсе моей аэрофобии — сама об этом только что сказала, понимает, что некий профессор до дрожи боится, сейчас ему, профессору, дурно именно по этой причине… Говорить о таком конкретно во время полета — бестактно, страшно и вообще дурной тон.

Впрочем, дело, скорее всего, было не в отсутствии понимания приличий. Я знал уже точно, что Анна — сапиенс сапиенс не совсем чистокровный, и догадывался, что со второй стороны там кто-то из людей, имеющих сильное сродство с воздушной стихией. Представители этих народов летать не боятся и любят потому, что умеют: возможно, переводчику просто в голову не могло прийти, что мне действительно страшно и тема разговора — взаправду неприятна.

- Высоты не боюсь, tovarisch. Летать — да, просто до отчаяния какого-то! - сообщил я. - Высоты, же — нет. Был повод в том убедиться!

Девушка Анна Стогова сделал заинтересованный вид лицом, авиатор, продолжающий вести воздушную машину — то же самое, только спиной. Я решил не тянуть за хвост кота, которого все равно в глайдере не оказалось.

- Приходилось ли Вам слышать когда-нибудь о том, как загоняют айсберги? - поинтересовался я, приняв таинственный вид. - Лично мне приходилось и слышать, и принимать в подобном участие… Дважды!

- Это что-то об инертной воде? - заинтересованно уточнила переводчик. - Я о таком читала, - и добавила непонятно: - Nauka Ee Zhizn’.

- Именно о ней, - согласился я. - Видите ли, некоторым айсбергам может быть лет больше, чем существует письменная история человечества. Десять тысяч, иногда — но редко — даже и больше. Это означает, что вода, из которой получился лед, замерзла еще тогда, когда человечество толком не умело колдовать, и не особенно часто занималось подобными вещами…

- А так как лед, иначе — вода в твердом агрегатном состоянии — невосприимчив к остаточным эфирным наводкам, - догадалась девушка Анна Стогова, - то и жидкость, полученная после разморозки, применима…

- Медицина в целом и фармацевтика в частности, - продолжил я за собеседницу. - Эфирная химия состояний. Высшая химерология и генетика. В общем, штука ценная.

Конечно, в загонной охоте на айсберг я принимал участие далеко не в одиночестве: примерно половина загонщиков — как минимум, бакалавры эфирной физики, причем бакалавры практикующие. Совершенно невозможно управиться с ледяным колоссом, не применяя высших заклятий — примерно пятой ступени по шкале Хаммонда… Одним из таких вот минимум бакалавров оказался и ваш покорный слуга.

Примерно об этом и почти в тех же словах я и рассказал собеседникам: и деятельной переводчику, и внимательному спиной авиатору.

- Ледяные горы, как я уже говорил, бывают исполинскими и колоссальными, - я развел руки в стороны, как бы пытаясь обозначить габариты. - Загонщик же держит управляющие потоки буквально руками, и находится, при этом, на самой верхней плоскости — если вообще таковую можно будет счесть плоской, - я сделал морду умудренную, опытную и даже слегка обветренную. - Часто еще приходится отбиваться — буквально пинками — от ледяных спектров, недовольных вторжением. Вот так — часов до пяти, пока глыба не выплывет из ледяного поля и не попадет в эфирную ловушку! Поэтому нет, высоты я не боюсь нисколько. Вот лететь…

- Интересно, мы сейчас летим выше, чем бывает верхушка айсберга, или ниже? - авиатор, до того полностью поглощенный управлением, вдруг развернулся вместе с креслом, и решительно вступил в разговор. На британском он говорил понятно и даже аккуратно, очень правильно, но с каким-то акцентом, немного тягучим и прямо сейчас не опознаваемым.

Народы Союза вообще перемешаны между собой куда серьезнее, чем бывает в странах атлантического блока. Например, в Дублине можно встретить лесного эльфа, но одного или двоих, и то это будут, скорее, полукровки или даже квартероны. Их чистокровные родичи предпочитают обитать наособицу, в местности лесистой, или, как минимум, не городской. Точно то же самое можно сказать про лесные поселки: среди обитателей такого почти никогда не встретишь карлу или кобольда.

Здесь же, в Советской России, проблемы вражды между разными народами не существовало: по крайней мере, от меня таковую удавалось, покамест, скрывать. Ввиду предпоследнего обстоятельства, полукровок, четвертушек, осьмушек и самых разных иных пропорций представителей всех народов мира лично я за несколько дней встретил больше, чем за всю предыдущую жизнь!

Именно поэтому, пусть в авиаторе и угадывалось что-то долгоживущее, с точным определением национальности последнего я затруднялся.

- По всякому бывает, - вежливо ответил я, и тут же спросил о вещах куда более — для меня и в тот момент — важных. - Извините, а как мы сейчас, ну, летим? Вам же, наверное, нужно управлять?

Авиатор улыбнулся, весело и со значением, и я вдруг подумал, что тот намного старше и умнее, чем старается выглядеть.

- А вот, смотрите, - водитель воздушного судна указал открытой ладонью на соседнее кресло. Там, на специальной подставке, возлежал толстенький округлый бочонок. - Это автоводитель модели А-9. Если я ничего не путаю, внутри органический — растительный, кажется — мотиватор, поэтому с управлением он справляется превосходно. Правда ведь, Девятыч?

Дендробот издал серию пиликающих звуков, и вдруг перешел на нормальную и понятную британскую речь.

- Уж получше некоторых, - слегка, как показалось, сварливо, ответило умное устройство. - Ни одной аварийной ситуации за три года эксплуатации, тогда как у этого вот… - Автоводитель, конечно, не мог точно указать — за отсутствием рук — кого конкретно имеет в виду, но речь, очевидно, шла об авиаторе, - детство играет во всех местах.

Девушка Анна Стогова привычно покраснела: видимо, тоже представила, какие места имеет в виду робот.

- Что ни взлет, то штрафные баллы. Были бы у него старого образца prava — тех времен, когда документы еще печатали на физических носителях — точно говорю, проколов было бы больше, чем букв!

О том, зачем и откуда в бумажном, видимо, документе, появляются проколы, я спрашивать не стал — было не очень удобно. Поэтому, в свойственной мне манере собачьей деликатности, вопрос я задал неудобный еще в большей степени.

- Зачем тогда за штурвалом этой машины вообще нужен живой человек?

- Требования инспекции безопасности воздушного движения, - безо всякой обиды пояснил авиатор. - Воздушное судно, больше двух пассажиров: за штурвалом должен находиться живой разумный. Или - авиатор поморщился, будто вспоминая неприятное, - не совсем живой. Мумия, умертвие, высший вампир… Правда, эти ребята редко идут в авиацию.

- Так, это понятно, но вопрос был другой: «зачем», - неожиданно для себя самого обострил я. - Зачем именно живой человек?

- На всякий случай, для принятия экстренных решений в сложных ситуациях, - снова не обиделся собеседник. - То, что сервис-профессиональные роботы, начиная с модели А-Три, практически живые, и даже имеют, в большинстве своем, гражданские права, ретроградами, окопавшимися в инспекции, во внимание, почему-то, не принимается.

Слушать авиатора оказалось неожиданно интересно: на проблему воздушного сообщения он имел свой, весьма отличный от официально одобряемого, взгляд. «Не влипнуть бы с такими беседами в ситуацию с местной тайной полицией» - подумалось мне в процессе. Впрочем, очень даже ровная реакция потенциального агента государственной безопасности, сиречь девушки Анны Стоговой, несколько успокаивала.

- Управлять такой машиной, ну, глайдером, - развивал тему авиатор, - непросто, потому как, в эфирном смысле, накладно. У меня вот, например, очень высокая степень сродства с воздушным эфиром, и потому сил я трачу чуть. Если же специализация, скажем так, более общая…

- Ну да, - согласился я. - Там, где я вырос и живу, репутация у таких машин, мягко скажем, неоднозначная. Аварийность, дикая стоимость эксплуатации, просто сложность в управлении, в конце концов! Особенно, когда речь идет о моделях, рожденных прямо под восходящим солнцем… Самураи! - обрадовался я возможности высказаться. - Наверное, это пошло еще с большой войны: какая-нибудь Судзуки Джи-Ви еще при наборе высоты пытается разделиться на собственно летающую машину и отдельную от той боеголовку!

- Эта машина тоже почти японская, - авиатор будто бы даже немного обиделся на мое высказывание. - Доведена до ума и построена, конечно, в СССР, но чертежи, эфирные и материальные глифы, полный цикл производства… Купили у Трех Ромбов за бесценок, что-то вроде ста тысяч тонн товарного зерна. Так что мы с моим Вневоздушником, - авиатор почти нежно погладил машину по внутренней обшивке — тоже немного самураи!

- Высокая степень сродства с воздушным эфиром среди людей, действительно, встречается нечасто, - сообщила, в качестве пояснения, девушка Анна Стогова. - Даже и среди жителей СССР. Как правило, это редкие потомки удачных браков между людьми, с одной стороны, и сущностями полуматериальными, с другой: таковы, например, дети воздушных джиннов, или облачные эльфы, получающиеся после браков собственно эльфов и некоторых народов из числа детей богини Дану.

- Однако, в СССР эту проблему как-то решили? - я решил прояснить ситуацию до конца, или, по крайней мере, до той степени, до которой мне это позволят сделать.

- В СССР, уважаемый товарищ, просто живет очень много эльфов. Например, вот я — как раз воздушный эглат. Хотите, покажу уши? - авиатор потянулся к застежке шлема, но был решительно остановлен девушкой Анной Стоговой.

- Не надо, - сообщила она, - нарушать технику безопасности. Мы Вам и так верим, полуэльф Вы совершенно очевидный, острые уши Вашего народа мы с профессором уже наблюдали неоднократно… Не надо.

Авиатор согласно пожал плечами, сообщил, что ему пора работать и отвернулся к консоли управления.

«Подумаешь, уши у него» - вдруг решил я внутри себя. «Обиделся он! У меня, может, тоже уши. И побольше, и посимпатичнее, чем у отдельных представителей старших рас, да!»

Оказалось, что никто и не думал обижаться. То, что товарищ авиатор отвернулся, означало: пришла пора брать управление на себя. Глайдер немного клюнул носом, наклонился, и сквозь обтекаемую панорамную крышу машины стал виден гигантский атмосферный купол: мы почти прибыли в пункт назначения.

Купол, как оказалось, накрывал собой весь Мурманск. Еще стало ясно, что крыша эта неоднородна: с северной, нашей, стороны, та была слегка мутной и не до конца прозрачной.

- Эта часть Крыши Мира, покамест, материальна. Из плексигласа или еще какого-то материала, легкого, прочного и прозрачного… Ну, почти, - ответила девушка Анна Стогова на даже не заданный вопрос. - По ту сторону купол уже почти весь соткан из эфира, и у нас, кстати, будет возможность его рассмотреть: воздушный порт выстроен с другого, южного, конца города, и летим мы именно туда!

Как бы повинуясь словам переводчика, глайдер заложил глубокий вираж с приличным креном на правый борт. Я, по счастью и правилам, оказался пристегнут, и потому, вместо того, чтобы отправиться в недолгий полет по салону, только восхитился мастерством авиатора: страшно не стало совершенно, а было, вместо этого, лихо и здорово.

Мы поднялись почти втрое выше от прежнего. Водитель воздушного судна, почти не отвлекаясь от управления, немедленно объяснил, что делается это ради безопасности: на привычной уже мне высоте, оказывается, пролегают эстакады пригородных магнитопоездов, и врезаться в один из таких, пусть и случайно, было бы крайне досадно.

Вскоре купол кончился: вернее, он стал, если не считать иногда пробегающих по поверхности разрядов статического эфира, полностью прозрачен.

Мы уже перелетели из северной половины в южную часть, и я поразился тому, с какой, оказывается, огромной скоростью может летать наша небольшая машинка.

У меня всегда вызывает уважение чужое мастерство: если лично сам я так, например, не умею, к уважению такому даже не примешивается зависть! Управлять же воздушным судном мне, понятное дело, научиться до того было негде.

Именно такое отношение вызвало у некоего профессора мастерство пилота: роскошное природное чутье давало мне понять, как громко звенит от напряжения эфирных нитей воздух. Маневры выполнялись довольно сложные и силоемкие: видимо, советский эглат решил блеснуть несомненным мастерством перед мохнатым и зубастым иностранным гостем и его очаровательной спутницей.

Зашли на посадку: кажется, это называется словом «глиссада».

- Диспетчер, на связи борт гэ сто четыре двадцать один-эр-три! - авиатор, конечно, говорил по-советски, но девушка Анна Стогова вспомнила, что она еще и переводчик, и принялась выполнять основные свои обязанности, сноровисто и понятно переводя воздушный диалог на британский язык. - Прошу разрешения на посадку согласно маршрутному листу! Лист передаю!

- Борт гэ сто четыре двадцать один-эр-три! Диспетчерская лист приняла, посадку разрешаю, принимайте вектор раскрытия!

Перед носом нашей машины, зависшей было перед почти незаметной оболочкой купола, появился зримый просвет — как раз достаточный для того, чтобы совершить посадочный маневр.

И совершили, и приземлились, аккуратно зайдя на одну из малых площадок авиапорта, и, что характерно, страшно мне не стало ни на секунду: вся моя, нежно лелеемая, аэрофобия, куда-то испарилась.

- Прибыли, можно отстегнуть привязные ремни, - сообщил авиатор очевидное. - Обратно летим в двадцать ноль: если опоздаете, пойдете пешком. На своих, так сказать, двоих.

- Я, уважаемый, к отлету успею, возразил я. - Если же нет, то не пойду, а побегу, и не на двух ногах, а на четырех. Девушку же… Посажу в санки!

Наверное, доктора я бы прекрасно нашел и сам.

Нюх мой, на тему какового я так люблю шутить, с собственно носом не связан никак: это родовой дар, позволяющий отыскать почти любой требуемый объект. Таковым может стать место, человек, предмет, даже явление: нужно просто поставить себе цель. После постановки про ту можно даже забыть — ноги сами приведут владельца нюха (меня) в нужное место и в подходящее время.

Отношение к родовому дару в нашей семье всегда было двояким, или, как минимум, разным: отец мой искренне полагает такой нюх не благословением, но проклятием, я считаю с точностью до наоборот — видимо, все зависит от жизненных обстоятельств, прошлых и нынешних.

- К доктору мы отправимся кратчайшей дорогой, - сообщила мне девушка Анна Стогова. Я, конечно, кивнул.

Мы покинули здание авиавокзала: даже не его самого, а небольшой пристройки, отведенной под терминал прилета и отправления маломерных воздушных судов.

Частных среди них, вопреки знакомой мне практике, не встречалось — я уже знал, что жители СССР могут владеть эсомобилями, моторными лодками, иными средствами передвижения, за исключением только воздушных. Этот момент требовал уточнения, но сейчас я, как это часто со мной бывает в последнее время, отложил обсуждение загадочного правила на потом.

Путь начался с нескольких сотен метров, пройденных пешком по тротуару улицы — от ворот авиавокзала — и ступеней. Предстоял спуск в некое подобие подземного перехода, только не пересекающего собственно улицу под землей, а превращенного в своего рода павильон.

- Это что, нечто вроде джинноубежища? - я наткнулся взглядом на круглую зубчатую гермодверь, сейчас закрытую, и не смог сдержать любопытства.

- Это оно и есть, профессор, - согласилась переводчик. - Убежище, только очень старое. Построено было в конце сороковых двадцатого — для того, чтобы уберечься от тогдашних бомбардировок, достаточно было и вправду зарыться под землю, причем не очень глубоко. Сейчас, - девушка присмотрелась к каким-то официального вида рунам, украшающим недавно обновленный слой краски, - оно не работает. Дверь открывали с полгода назад, и здесь не написано, зачем это было сделано.

- Павильон, верно, выкопали в качестве части укрытия? - ответ на этот вопрос мне был уже не очень интересен, но я его, вопрос, все равно задал: нападает на меня иногда, знаете, этакое дотошное занудство.

- Нет, профессор, это просто… - девушка на секунду задумалась, - как это будет по-британски… А! Культурный объект. Здесь люди отдыхают.

Действительно, несколько кафе и магазинов были заполнены, по выходному дню, народом, звучала музыка, кто-то что-то ел. Мы, не сговариваясь, решили пройти мимо: дальше, до самого недальнего выхода на поверхность, шли молча.

Из подземелья мы вышли будто в другом городе: по крайней мере, вывески уже на этой улице были ярче, самих их было больше. Мне это, скорее, нравилось, чем нет: единственное что, я практически ничего не понимал из написанного. Снова пришлось себе напомнить, что я попал будто в иной мир — совершенно отличная от привычной культура, общественные отношения и даже письменность… Все надписи, конечно, были оформлены на советском языке.

Решил спросить девушку Анну Стогову: может быть, в арсенале мирных советских чудес найдется какое-нибудь решение и на этот случай тоже?

Переводчик меня опередила: то ли догадалась о моем желании, то ли логично пришла к тем же выводам.

- Вот, профессор, возьмите, - Анна извлекла из сумочки и протянула мне изумрудно-зеленого цвета небольшой футляр, почти кубический, но с округлыми углами. - Это — эфирная линза.

Ну, линза и линза, подумаешь. То, что она еще и эфирная, не беда. Что я, эфирных линз до того не видел?

На самом деле, конечно, нет, и поинтересоваться показалось не стыдно: я так и поступил.

- Скажите, пожалуйста: что такое эта Ваша эфирная линза, и для чего она вообще нужна? - поинтересовался некий профессор, принимая, между тем, коробочку.

- Это инструмент realitas auctus, - сообщила мне девушка Анна Стогова, неожиданно применив древний язык ученых и священников. Правильного перевода словосочетания «дополненная реальность» на британский язык она, видимо, не знала, но из положения вышла довольно ловко.

Впрочем, перевода этого я, до сей поры, не знал тоже, и о значении чеканной латинской фразы, скорее, догадался.

- Устройство помогает ориентироваться в незнакомых местах, подсказывая кратчайший путь к цели и помогая читать слова, написанные в альтернативной графике. В Вашем случае — отображая сочетания букв кириллицы в латинской… То есть, конечно, британской, транскрипции. - Девушка Анна Стогова выглядела немного смущенной, и немедленно объяснила природу своего смущения. - У нас такие линзы носят и используют все, даже очень маленькие дети, например, чтобы не потеряться… Я думала, что Вы, профессор, уже в курсе, хоть и гость нашего государства!

Я, как профессор и иностранец, в курсе не был, о чем и сообщил немедленно.

Линза оказалась штукой необременительной и очень удобной: на физическом плане это была небольшая нашлепка цвета серого с розовым, немного напоминающая видом маленький комочек жевательной резинки. Сходство со жвачкой закреплялось удивительной пластичностью то ли самого изделия, то ли материала в целом: по совету переводчицы, я скатал устройство в комочек, каковой и прилепил на морду рядом с основанием левого уха.

На плане волшебном — я немедленно подал на вводной контакт немного эфирных сил и присмотрелся — линза как бы создавала небольшую маголограмму, видимую мне одному, и, следовательно, не расположенную где-то снаружи, но проецируемую прямо внутрь ментальной сферы носителя, то есть — меня.

Хитрое устройство прекрасно держалось даже на короткой шерсти, окрас каковой почти сразу же и приняло, став от того совершенно незаметным. Выполняло оно, как оказалось, еще и роль наушника: кроме изображения транслировался приличного качества звук.

Первые четверть часа я радовался, как ребенок: повсеместно окружающие меня ужасающие речевые конструкции, составленные на незнакомом языке, вдруг обернулись вполне читаемыми, хоть и все равно монструозными, сочетаниями знакомых с детства букв. Иногда эти буквы дополнялись диакритическими значками, отчего текст становился совсем родным и почти понятным: так или примерно так пишут латиницей на новоисландском языке.

Еще раз спустились под землю: на этот раз нас ожидал советский метрополитен. Бывать в таковом мне раньше не доводилось, и потому подземка была страшно мне интересна, как и почти все для меня новое, встреченное в этой удивительной стране.

Метро сначала… Разочаровало. Было оно до степени смешения похоже на такое же, только прокопанное где-нибудь в Атлантической Европе: эскалаторы, длинные гулкие павильоны, рельсы, выходящие из одной стены и ныряющие в другую. К тому же, и поезда были почти неотличимы на вид от мне привычных.

- Это, профессор, совсем новое метро, - девушка Анна Стогова верно поняла кислое выражение моей, уже ожидавшей новых чудес, морды. - Здесь раньше жило многим меньше миллиона человек, от силы тысяч триста. Только в последнее время…

- Причем здесь, извините, численность? - удивился я.

- Решением Партии и Правительства, - эти три слова, если не считать союза «и», переводчик произнесла с некоторым пиететом и как будто придыханием, - подземные железные дороги строятся исключительно в городах, население которых достигло одного миллиона человек — без учета сезонных рабочих.

- Звучит логично, - согласился я. - Однако Вы, как мне показалось, имели в виду нечто иное.

- Имела, профессор, - девушка Анна Стогова вновь покраснела без видимой причины: наверное, просто на всякий случай. - Если Вам доведется попасть в Москву, Ленинград или Киев… Там — дело другое. Не жесткая утилитарность нового строительства, а настоящий сталинский ампир, - девушка мечтательно улыбнулась. - Представьте себе, профессор, огромный музей, расположенный под землей. Музей настоящий, картины, скульптуры, между залами людей возят поезда…

Я хмыкнул недоверчиво.

- Между прочим, это не мое мнение, - переводчик горячо оппонировала моему недоверию. - Так даже в песне поется! Ваши, между прочим, атлантические граждане и поют! Впрочем, мы почти приехали, сейчас поймете, о чем я, собственно, пусть и в минимальном представлении.

Я, конечно, сначала не понял, но потом мы вышли из вагона на одной из центральных городских станциях, и я как начал понимать!

Положительно, на украшение этой всего-лишь-станции-подземки ушло такое количество страшно дорогих материалов, что от одного понимания примерной стоимости тех становилось не по себе. Майолика, изразцы, ярко начищенная бронза, какой-то прозрачный минерал, кажется, натуральный горный хрусталь.

Увидел и картины, вернее, фрески: сцены из жизни советских людей, кажется, разных эпох. Осмотрел и скульптуры: вождей, героев, еще каких-то людей, но ни одного чудовища или аллегорического духа… Вспомнил: это называется «социальный реализм» или как-то так, наподобие.

Остался бы в этом царстве транспортной роскоши надолго: все требовалось осмотреть, по-возможности, потрогать и даже обнюхать, но переводчик уверенно влекла меня наружу.

- Успеете еще, профессор, - загадочно сообщила мне девушка Анна Стогова, будто бы зная нечто такое, чего не знал я.

Блестящий хромом и лакированным деревом, а также начисто лишенный надоедливых украшений в виде неизбежной в европейском метро рекламы, эскалатор, вознес нас на высоту необычайную. Высота эта казалась существенно большей, чем та глубина, на которую перед тем нас погрузила точная копия стальной ступенчатой ленты.

В другое время я бы задумался о пространственном парадоксе, но сейчас мне было не до того: мы покинули наземный вестибюль метро — не менее шикарный, чем подземная его часть, и двинулись вдоль очередного проспекта привычной уже монументальной ширины — строго по-советски.

Вокруг вновь наблюдалось множество надписей самого разного толка: не очень цветных или ярких, но очевидно информативных. Оценив удобство выданного мне инструмента, я принялся с интересом читать все подряд, иногда всматриваясь чуть внимательнее: в такие моменты автоматически включалось звуковое сопровождение.

Время от времени взгляд мой и слух спотыкались на совсем уже чудовищных словах наподобие tatnizhnekamskneftekhimavto — и я ни капли не преувеличиваю, это действительно было написано в одно слово, причем на борту проезжавшего мимо грузовика!

Яркие впечатления тускнеют, и этим, наверное, хороши. Спустя пятнадцать минут новизна поблекла, забава надоела и я вновь сделался адекватен, коммуникабелен и даже немного сосредоточен, о чем и сообщил сопровождающей.

Еще я изобразил готовность перейти с медленного шага на быструю рысь: невербальную часть моего обращения переводчик поняла столь же правильно, что и голосовую.

Девушка Анна Стогова демонстративно посмотрела на наручные часы, украшающие тонкое запястье.

Я встрепенулся. Возможно, стоило поспешить — пусть мы и оговорили час визита к доктору, позвонив тому по элофону еще с Проекта, пусть нам и обещали, в случае чего, подождать, время оговоренное приближалось.

Кроме того, очень не хотелось опаздывать к отлету обратно на Проект — выяснять, какова была доля шутки в предупреждении пилота казалось, отчего-то, несвоевременным.

Будто бы вновь сменились декорации: монументальные здания, ограничивающие по сторонам неприлично широкий проспект, раздались вдаль и вширь, явив приличной площади площадь — если так, конечно, можно сказать.

Движение эсомобилей на площади приняло характер кольцеобразный, логичным образом подчиняясь тому, как неведомый мне генпланист организовал дорогу. В центре же обширной ровной поверхности, обтекаемый по периметру той самой дорогой, высился колоссальный скайскрейпер, этажей в сто с лишним высотой, и совершенно, как мне показалось с точки обзора, круглый в плане. Небоскреб выделялся среди окружающих строений примерно так же, как роскошный океанский лайнер подавляет своим присутствием портовые буксиры и невзрачные грузовые баржи: был он широк в основании, увенчан огромным красным крестом и блестящ роскошным сочетанием стекла с белоснежной эмалью поверхностей.

Я замедлил свой ход, остановил его вовсе, и принялся то ли всматриваться, то ли оглядываться: к такой манере собственного поведения пришлось уже привыкать — слишком многое из окружавшего меня было новым, необычным и требующим изучения, хотя бы даже и поверхностного.

Проявить лучшие качества добросовестного исследователя мне не дали.

Девушка Анна Стогова пробормотала себе под нос нечто вроде «наконец-то» и «всего двадцать минут», и подхватила меня под руку. Бормотание явно предназначалось для меня: вряд ли даже профессиональный переводчик станет выражать эмоции на иностранном языке, не имея в виду слушателя, не говорящего по-советски.

Мы устремились: сначала к наземному, раскрашенному немного светящимися полосами, переходу, после — ко входу в упомянутый уже скайскрейпер.

Изогнутая стена надвинулась решительно: девушка Анна Стогова будто бы применила темпоральное заклятье скачок, полезное и к ситуации исключительно подходящее — даром, что то считается окончательно утраченным уже лет, примерно, с двести.

Вместе со стеной и в ее составе надвинулись двери: широкие, стеклянные, занимающие, на первый взгляд, до пятнадцати шагов в ширину и почти полтора этажа в высоту. Чуть выше дверного проема оказалась расположена надпись, выполненная объемными металлическими буквами. Я присмотрелся: эфирная линза послушно воспроизвела читаемое, но совершенно непонятное «Pervaya Gorodskaya Bolnitsa»

Буквы прочитались легко, но понятнее от этого не стали: о том, что это лечебное учреждение, я догадался как-то сам, хотя и имелись некоторые сомнения. Например, в той же Атлантике знак красного креста не применялся уже лет двадцать — чтобы не оскорбить случайно чувств верующих в иного бога или богов, христианский символ давно заменили жезлом Асклепия. Он, Асклепий, тоже относится к какой-то из древних религий, пусть и с некоторой натяжкой, однако кто из ценных, не говорящих на атлантических языках, иностранных специалистов читал учебник древней истории?

Еще люди: они ходили туда-сюда между почти не закрывавшихся дверных створок и угадывались позади стеклянной стены. Люди разные, людей много, облаченных в белые, розовые и даже светло-голубые комплекты легкой и какой-то несерьезной униформы. От советских медицинских работников, а это, скорее всего, были именно они, ожидать стоило никак не рабочих роб — скорее, армейских мундиров… Очередной стереотип оказался разрушен, и не сказать, чтобы некий профессор таким фактом оказался хоть сколько-нибудь расстроен.

Последние метры, оставшиеся до дверей, дались непросто. Я будто шел сквозь плотный кисель, с трудом переставляя ноги и даже дышал, кажется, не очень уверенно: то вдруг включилась и на полную возможную мощь заработала странная боязнь непонятно чего, предчувствие то ли бесконечного ужаса, то ли ужасного конца… Однако, стоило взять себя в руки, чтобы не напугать себя же окончательно, сделать умильную и спокойную морду, чтобы не распугать окружающих, и совершить то, ради чего, собственно, пришел сюда и прилетел в эти удивительные края.

Я пересек оставшееся пространство, ненатурально порадовался штатной работе автоматики открывания, и, все еще придерживаемый за локоть девушкой Анной Стоговой, почти уже уверенной походкой вступил внутрь здания.

Вот я внутри. Как этот странен день…

К новым ощущениям организм мой почти приготовился: ожидалось страшное.

Несмотря на стерильно-белую общую обстановку, вполне дружелюбные лица медицинского персонала и невероятно быструю — в сравнении с привычной мне — процедуру первичной регистрации, ожидание чего-то очень плохого никуда не делось.

Ржавые инструменты, просроченные лекарства, лечение зубов под рауш-наркозом — все это было где-то тут, рядом, за стеной или даже дверью. Вся беспощадная мощь устаревшей советской медицины была готова обрушиться на меня одного, маленького и несчастного, доктор же, к которому меня ловко записали на стойке с понятной надписью «registratura», представлялся не иначе, как додревним стариком одной из старших рас, злобным, завистливым и невероятно занудным.

Отдельный акцент неприятным ожиданиям добавила поездка на лифте: мы поднялись до семьдесят пятого этажа из ста, и я приуныл.

Видите ли, в старушке Европе — атлантической ее части — все по-настоящему серьезные специалисты работают на тех уровнях зданий, что как можно ближе расположены к земле, верхние же этажи всегда считались уделом юнцов и бездарностей. Получалось, что меня то ли случайно записали к кому попроще, то ли сделали то же самое нарочно: возможно, потому, что я, все же, иностранец…

Девушка Анна Стогова поставила меня стоять и куда-то ушла. Оказался я теперь перед дверью с номером (75-09) и надписью: Dusheterapevt Valuev N.S. Надпись, как и многие другие, стала читаемой, но не стала понятной: здесь могли указать специальность доктора, его фамилию или, например, очередность сдачи смен.

Я вдруг поймал себя на том, что тяну время: устыдился, зачем-то набрал в грудь воздуха, постучался и сразу же вошел.

Первое посещение советского доктора вызвало у меня ощущение легкого deja vu, почти сразу сменившегося некоторой ностальгией: кабинет врача предстал передо мной невероятно похожим на тот, в котором меня не так давно осматривал ирландский коллега последнего. Сам врач оказался той же расы, или, как принято говорить в Союзе, народности, что и специалист, подвизающийся на тучных нивах университетской медицины коронного города Вотерфорд: в кабинете меня встретил подавляющих габаритов чистокровный огр.

Нам даже не потребовался переводчик, и если бы подобное случилось впервые!

Решительнейшим образом казалось, что каждый встреченный мной житель Советов отлично понимает британский язык, а еще — минимум сносно на нем говорит… Даже в тех частых случаях, когда сам язык должен был быть и оказывался профессиональным, сложным, насыщенным сверх всякой меры специальными терминами и отраслевыми шутками.

В явлении этом было нечто совершенно удивительное, и я даже стал отдельно рассуждать на заданную тему, но впечатления и связанные с ними эмоции переполняли меня уже столь сильно, что дальше рассуждений дело не пошло и к выводам я не перешел.

Огр, наряженный в белый медицинский халат, вежливо со мной поздоровался и представился — фамилия его оказалась Валуев, по имени он был Сергей, обращаться же к себе предлагал попросту: доктор. Еще врач осведомился о том, как идут мои дела в целом, и довольно скоро перешел к сути царицы лечения: занялся диагностикой.

Покамест, правда, это делалось методом чтения документов — эфирных, конечно, копий, предусмотрительно выведенных на печатник еще на Проекте, то есть — до путешествия в Мурманск.

Читал доктор, соответственно, не хуже, чем говорил: ознакомление, и, готов биться об заклад, внимательное, с моими медицинскими документами, заняло у того около десяти минут — по моим внутренним часам.

Все это время я просидел на кушетке, жесткой, но удобной, слегка напоминающей гимнастическую скамью. От безделья и логично следующей за ним скуки спасался тем, что неприлично таращился в оба глаза на обстановку, самого доктора, еще раз обстановку и собственное отражение в огромном, от пола до потолка, зеркале.

Первое впечатление оказалось верным лишь отчасти: слишком большое количество деталей, мелких и не очень, сперва ускользнули от моего внимания, но сейчас мелочи эти сделались очевидными. Еще в ментальной моей сфере крутились разные мысли: замечательно развитый профессорский мозг на субкогнитивном уровне сопоставлял увиденное и услышанное с ожидаемым, делал выводы и вновь применял последние к ситуации.

Я, наконец, понял, и сделал это совершенно точно: дома меня обслуживали, оказывали, как это принято называть, медицинские услуги — строго в рамках протокола и покрытия медицинской страховки — в Союзе же, почти на другом конце географии, всерьез собрались лечить.

- Товарищ профессор, - голос великана звучал под стать внешности: будто вырублен из той же скалы, что и лицо, причем — тем же зубилом и с применением того же молота. - Вам, наверное, очень интересно, почему на родине с Вами работал специалист по иммунитету, а здесь, в союзе — душетерапевт?

- Душе-кто? И, кстати, Ирландия мне не родина. Я — исландец! - я, конечно, понял, что имеется в виду, но виду не подал. В конце концов, как переводится с греческого слово «ψυχή», я знал, под родиной же очевидно понималась вся наша Атлантика. - Извините, я впервые сталкиваюсь с подобным названием.

- Просто Вы в Союзе, дорогой профессор, с чем Вас и поздравляю, - огр посмотрел на меня немного даже дружелюбно, но все равно — опасно. Почему-то складывалось ощущение, что он не хочет, по примеру ирландского коллеги и соплеменника, меня съесть, а присматривается к нижней челюсти: так смотрят мощные боксеры-тяжеловесы, прикидывая, куда нанести единственный и неотвратимый нокаутирующий удар. Вторую часть моего реприманда, про Ирландию и Исландию, доктор проигнорировал и сейчас, и потом.

- Вопрос, подозреваю, в разнице терминологий, - пояснил мой собеседник. -Здесь, у нас, советских, как-то не очень принято создавать неологизмы на базе иностранных заимствований, мы предпочитаем отечественные аналоги: замещаем, так сказать, импорт. - Огр посмотрел на меня торжествующе: знай, мол, наших.

Знать советских я был совершенно не против, да и вопрос резкой смены направления медицины меня несколько беспокоил, поэтому я решил получить ответ на вопрос, предвосхищенный моим собеседником.

- Итак, отчего же теперь меня осматривает именно душетерапевт? - поинтересовался я, приподняв левую бровь: глаза мои гетерохромные приобрели от этого действия лихую заинтересованность во взоре.

- А вот это уже разница в научном подходе: школа Атлантическая и Советская почти оппозитны, - снова обрадовался доктор. - Ваше, хм, состояние — несомненно, проклятие, проклятия же в советской медицинской науке и практике проходят строго по ведомству души, а не сомы, как это отчего-то принято по вашу сторону Рассвета. Наш подход, кстати, - врач улыбнулся еще шире, что раньше казалось попросту невозможным. - Научнее, а потому более эффективен: право же, нет никакого смысла лечить тело, когда корень проблемы скрывается в душе!

- Кстати, о практике, - собеседник, видимо, оседлал любимого конька, и я решил немного сбить доктора с толку: иначе, как мне тогда показалось, весь врачебный прием только бы и заключался в несуетном внимании мнению специалиста, причем по вопросу относительно постороннему. - Часто ли у вас здесь, в смысле — в Союзе, случается такое или подобное? Вы ведь точно знаете, как и от чего меня лечить?

Огр скупо шевельнул левой дланью, тяжелой и весомой настолько, что привычного уже вида стандартный заклинательный жезл казался в ней чем-то несерьезным, навроде карандаша или даже менее того.

Я привычно ощутил исток и сгущение эфирных сил: справа от доктора немедленно развернулся морок, сродни которому я уже наблюдал — такой или почти такой показывал мне врач в университетской клинике. Единственным заметным отличием показалась цветовая схема: вместо стандартного для атлантической традиции, легкомысленного золота по голубому, маголограмма моего, пораженного проклятьем, организма, была красной на черном.

- У нас такое бывает редко. Даже очень редко, и причин тому ровно две. Первая — совершенно медицинская: календарь прививок, - пояснил доктор.

- Что такое прививка я, конечно, знаю. Не совсем понятно только, при чем тут календарь, - я, почти привычно, дошел до разгадки своим умом, но уже и вовсе традиционно решил уточнить: просто на всякий случай и самому себе в назидание.

- Календарь — потому, что это обязательные мероприятия, в смысле, прививки. Вакцинируют всех младенцев — это называется октаксим, комплекс от пяти обычных болезней и трех магических. Именно благодаря повсеместному внедрению этого комплекса, в СССР полностью побеждены оба варианта серомозговой болезни: и спинальный паралич Гейне, и спектральная лихорадка Медина! - огр уже прямо торжествовал, и я не решился уточнять связь между детскими прививками и постигшим меня проклятием. Доктор, видимо, планировал продолжить оптимистическое просвещение, и, конечно, продолжил.

- Кроме того, в этом календаре предусмотрены и прививки взрослых. Вашему, товарищ профессор, организму не хватило защиты, которую дает одна из вакцин, в СССР называемая «Сателлит-Восемь»: она одновременно борется с последствиями детской псевдогемофилии и предотвращает от заражения магическими вирусами — а мы считаем, что проклятие такого рода исходно имеет именно вирусную природу!Вторая же причина, - доктор вроде как сменил тему, а вроде как и остался при той же, - кроется, скорее, в уголовном кодексе Союза ССР, статье сто двадцать первой, части восьмой: намеренное магическое заражение человека гомосексуализмом карается по всей строгости, - огр зримо посуровел лицом, вновь став похожим на рубленую зубилом скалу.

- Это — высшая мера социальной защиты, то есть, в понятных Вам терминах, смертная казнь.

Дальнейший рассказ был куда полезнее, но далеко не так интересен в смысле познания окружающей меня удивительной действительности.

Доктор поведал мне о многом, и было это все тем интереснее, чем четче становилась картина моего понимания всей остроты ситуации.

Например, я узнал о том, как именно правильно называется мое состояние (именовать то, что со мной случилось, болезнью, огр отчего-то избегал), какие еще анализы нужно сдать и обследования пройти и как все это, скорее всего, лечить.

Еще советский врач обрадовал меня уверением в том, что весь предстоящий комплекс мер — совершенно бесплатен, поскольку покрывается специальной государственной программой, и поинтересовался, как долго я планирую пробыть в Союзе: кроме диагностики и собственно лечения, ему, как выяснилось, очень интересно за мной понаблюдать уже после того, как минует опасная фаза состояния. Последнее меня не удивило и не возмутило, хотя ощущать себя подопытным псом — я точно знал, что советские физиологи предпочитают ставить эксперименты именно на собаках — не хотелось. Однако, я ведь все равно не собирался задерживаться в СССР на срок дольший, чем то было предусмотрено контрактом… Про последнее я не стал даже и упоминать, просто и совершенно честно пообещав сотрудничать в рамках возможного.

Прием закончился ожидаемо: душетерапевт выдал мне нужные направления (в форме цифромагической, и, на всякий случай, в виде бумажных распечаток), попросил в следующий раз заходить без очереди…

В общем, ошарашенный невероятной плотности потоком информации, я поспешил откланяться, прижимая заветные направления к груди как самую дорогую из драгоценностей.

Девушка Анна Стогова встретила меня ровно там же, где перед тем оставила: в коридоре семьдесят пятого этажа. Переводчик, видимо, уже переделала все свои важные дела, ради которых, собственно, и отлучалась. Теперь она угнездилась на даже на вид неудобной дырчатой скамейке, и с большим интересом читала что-то в маленькой, в четверть, книжке, названия которой я не рассмотрел.

- О, уважаемый профессор! - девушка посмотрела на наручные часы. - Вы, однако, быстро: прошел всего час. Куда нам с Вами следует направиться теперь?

- Теперь нам надо вдаль по коридору, - я развернул путеводитель-навигатор по больнице, выданный мне улыбчивыми регистраторами. Навигатор был, конечно, интерактивен, но, ради разнообразия и пущей надежности, выполнен на листе чего-то, до крайности напоминающего обычную бумагу. Уже к твердому носителю привязали вечный морок, и я немедленно оценил оригинальность решения, оценил и воспользовался им.

- Следует также проехать еще два этажа вверх, - продолжил я трансляцию маршрута из собственной ментальной сферы вовне, - лифтом, при этом, требуется воспользоваться серым. Это в отличие от того, зеленого, что несколько ранее привез нас с Вами, Анна, сюда.

- Так идемте, профессор! - переводчик подхватилась с места, и двинулась в нужную сторону шагом решительным. Я старался не отставать, и шли мы быстро: по крайней мере, узкие блоки непрозрачных окон мелькали так часто, будто мы двое уже сорвались на настоящий бег.

…и еще около четырех десятков шагов направо по семьдесят седьмому уровню, - поделился я, стоило нам покинуть серый лифт на нужном этаже. - Кабинет семьдесят семь двадцать два, процедурный.

- Вам, профессор, назначили сдачу дополнительных анализов? - уточнила девушка Анна Стогова уже ввиду требуемой двери. - Не переживайте, советские медицинские сестры справляются со своей работой на отлично: получение что крови, что протоплазмы превращены стараниями специалистов в процедуры безболезненные, не требующие особенной подготовки и совершенно не унизительные для пациента…

- А я и не переживаю, - немедленно откликнулся я, с трудом, но победив предательскую дрожь, возникшую некстати в левой ноге. - Подумаешь, анализы… Это совсем не больно, да и нужно, в общем, мне больше, чем кому-то еще.

- Ну, хорошо. Идите, - согласилась переводчик. - Я подожду Вас здесь, товарищ профессор.

- Ну, я пошел, - ответил я, но с места не тронулся, сам уже и не скажу, почему.

- Идите же, - повторилась девушка.

Тянуть время дальше было и вредно, и стыдно: оставалось пойти, я и пошел.

Меня вновь никто не обманул: действительно, не больно и не страшно. Не то, чтобы я совсем ничего не почувствовал, но забор анализов происходил как бы в тумане, будто бы под действием странноватого наркоза, притупляющего чувство опасности и прочие неприятные последствия бури гормонов. Нормальные чувства при этом работали хорошо: я обонял запах spiritus vini, слышал переговоры сотрудников кабинета, осязал стерильный тампон, снимающий протоплазменный налет откуда-то с задней стенки глотки… При этом, меня даже нисколечко не тошнило!

Как мы общались? Этот вопрос — как понимать медицинских сестер и как те поймут уже меня — занял мой ум сразу же, как я понял: девушка Анна Стогова в процедурный кабинет со мной не войдет.

Оказалось, что одна из сотрудниц, обряженных в голубоватые и розоватые робы, сносно понимает британский: она охотно переводила мне требования коллег. В обратную сторону озвучивались, соответственно, мои ответы.

Выпустили меня довольно скоро, посулив передать результат анализов доктору, причем сделать это без моего участия: впрочем, таким меня было не удивить, атлантическая медицина работает схожим образом.

Мы, один тут профессор и его переводчик, девушка Анна Стогова, устремились: требовалось покинуть здание, и… Для начала, выйти на улицу.

Пока мы неспешно фланировали — иногда срываясь на бег трусцой — по коридорам, в ментальной сфере моей образовалась некая мысль, беспокоящая до легкой навязчивости и от того не очень интересная.

Мысль эта в тот момент отступила, но не раз еще возвращалась, и была она вот о чем.

Девушка Анна Стогова сообщила вашему покорному слуге, что прием шел около одного часу времени.

Мои же собственные, вполне совершенные часы биоритма, отмерили всего двадцать один раз по шестьдесят секунд.

Я люблю поесть.

Поесть отвечает мне взаимностью всю мою жизнь, даже и в последнее время: правда, теперь приходится выяснять, какая именно еда оказалась положена в профессорскую обеденную миску. Встречаться нам — мне и поесть — нужно обязательно: профессор ни разу не встречал человека, способного существовать, питаясь только эфирными силами — хотя эксперименты ведутся повсеместно в течение всей, кажется, истории человечества.

Эфирные силы человека… Они — всего лишь следствие небольшой мутации, лишняя единичка в мономере триптофан-6-монооксигеназы: в приведенном конструкте может стоять и пятерка вместо шестерки, в этом случае считается, что человек полностью лишен собственных эфирных сил. Собственно, фермент с длинным названием нужен для получения серотонина из триптофана, аминокислота же триптофан поступает в организм любого человека, даже такого мохнатого и ушастого, как я, исключительно с пищей. Ergo, для того, чтобы колдовать волшебство, человеку нужно питаться едой.

Именно этим научным выводом, а вовсе не сосущим чувством под ложечкой и бурчащим немножечко животом, объяснялось то, что сразу после посещения больницы мы отправились не куда-нибудь, а прямиком в сторону ближайшего хорошего кафе.

Критерии хорошести в моем случае просты и прямолинейны: качественные исходники, соблюдение рецептуры, отказ от некоторых продуктов. Еще, конечно, стоит добавить в список чистоту помещений и посуды, но на этот счет есть служба общественного кашрута, или как она называется тут, в Союзе…

Девушка Анна Стогова предлагала накормить меня в хорошей столовой, нарочно устроенной при больнице: кормят, по ее словам, там отлично, денег это — в нашем случае — никаких не стоит, да и мои особые диетические предпочтения не вызовут вопросов и нареканий у персонала. Больница, видите ли, на то и больница, чтобы укреплять здоровье граждан, качественное же питание такому укреплению способствует просто исключительно.

Однако, столовая есть столовая, заведения такого рода примерно одинаковы везде, что в относительно большом городе, что в экспедиционном лагере археологического Проекта.

- Анна, знаете, я предпочел бы какое-нибудь кафе в городе. Из местных, чтобы не просто хорошо кормили, но еще и имелся некий, так сказать, колорит, - я учтиво придержал перед девушкой классическую стеклянную дверь. Автоматический поворотный тамбур мы, не сговариваясь, проигнорировали.

- Какого рода колорит Вас интересует, профессор? - уточнила переводчик, немедленно активируя морок активной карты: то ли у девушки не оказалось с собой второй эфирной линзы, то ли, что вернее, она решила показать маголограмму и мне тоже. - Классическая кухня, фузионная, молекулярная, может быть, что-то таблетированное? Здесь подобного в избытке: отличное снабжение продуктами позволяет идти на некоторые, скажем, эксперименты.

Перечисление видов колоритной кухни меня заинтересовало — во все недолгое время рассказа я внимательно фокусировал взгляд на выражении лица девушки Анны Стоговой. Едва заметные, но имевшие место, неприязненные гримаски, неуловимо меняющиеся на не покрасневшем, против обыкновения, веснушчатом лице, подсказали однозначный ответ.

- Не принципиально, Анна. Хотя лично я предпочел бы что-то классическое, - явственно читающееся, на этот раз, облегчение, дало мне понять лучше всякого вербального ответа: выбор сделан верно. - Кроме того, я ведь совершенно не знаком с бытовой культурой советского Севера, - я сдвинулся вправо, пропуская недовольно пыхтящую орчанку: оказалось, что я уже секунды три загораживаю ей проход. - Однако, хотелось бы чего-нибудь очень местного, и как можно более ненового. Сами понимаете, если кафе существует на одном и том же месте хотя бы лет тридцать, не меняя названия и хозяев, там должно быть, по меньшей мере, интересно.

- Не меняя хозяев… Тогда я точно знаю, куда нам идти! - просветлела задумчивым лицом девушка Анна Стогова. - Тут недалеко, на проспекте Ленина, кооперативное кафе, называется « Юность ». В этом замечательном заведении угощался мороженым еще мой дед, и было ему тогда лет десять, вряд ли больше!

Идти пришлось недалеко: буквально два квартала, четверть часа ходу самым неспешным шагом.

- Вы так оживились, когда я сказал про хозяев… Это было смешно? - спросил я, уже будучи ввиду искомого кафе.

- Что Вы, профессор! - ответила переводчик. - Это было совершенно нормально! Здесь, в СССР, представлено достаточное количество самых разных организаций… По Вашу сторону Рассвета их бы поименовали, наверное, малым бизнесом, здесь же в ходу другое название — кооператив.

Я призадумался. Советская действительность, что тот икосаэдр, во вращении своем повернулась ко мне новой, неожиданной стороной — пятигранной, наверное, как и полагается всему качественному.

- Среди членов нашего, скажем, общества, - я решил, в кои веки, обсудить волнующий момент сразу, а не когда-нибудь потом, читай — никогда, - принято считать, что в Советской России совсем не бывает частных предприятий, кроме, разве что, редких speculanty… Но те, кажется, категорически вне закона?

- Меня всегда интересовало: откуда образованные, взрослые, критически мыслящие люди берут все эти мифы о моей Родине? - зримо расстроилась девушка Анна Стогова. - Вот этот вот, озвученный Вами, очередной стереотип, имеет настолько мало общего с действительностью…

- Откуда… Источником информации были, как правило, редкие в научной среде эмигранты с Вашей стороны границы, - ответил я несколько недовольно. - Плюс опусы некоего гражданина, искренне полагающего себя литератором. Андрэ Ясень, кажется. « Журналист для Шандыбина », « Союз на дыбе », « Красная ртуть »…

Девушка Анна Стогова, в целом, человек жизнерадостный и даже веселый. Радоваться любит и умеет — но до сей поры мне не казалось, что смеется она настолько заливисто.

- Ох, профессор, - переводчик, наконец, отсмеялась. - Гражданин Ясень никогда не бывал в Союзе, он — житель Лондона и подданный британского монарха, и даже фамилия его, на самом деле, Ясин — с ударением на второй слог. Он, кажется, пакистанец… В общем, вся литература за его авторством — один из проектов Британской Эфировещательной Корпорации, так что — сами, профессор, понимаете…

Профессор понял. Пусть он — я — не принял веселье девушки на свой счет, но неприятно мне, тем не менее, стало. В первую очередь потому, что в качестве основного источника информации об ином социальном строе я несколько лет воспринимал не реальные воспоминания живого человека, знакомого с тем, о чем пишет, не понаслышке, но обыкновенную выдумку. Кроме того, эта выдумка еще и создана оказалась по заказу Старины Бэка, великого мастера глупых страшилок…

Впрочем, я немедленно успокоил сам себя: может быть, именно мнение Анны — это и есть пропаганда, Ясень же не врёт?

Мы задержались на входе в кафе: пора было уже и войти внутрь.

Заведение оказалось, скорее, небольшим рестораном, разделенным на две зоны: в первом лакомились сладостями юные щенки советских граждан, во втором — солидно обедали обыватели постарше.

В этой, второй, части кафе и оказался наш столик — незаметно заказанный, как я понял, переводчиком еще по пути.

Стены кто-то выкрасил в красный цвет: не такой, как полотнище советского флага, но, скорее, отдающий в малину. Такой вариант колера меня вполне устраивал: не раздражал зрения, не вызывал ненужных ассоциаций и не скрадывал общего объема помещения, пусть то и оказалось довольно обширным.

Картину дополняли, собственно, картины — точнее, паспарту разных цветов, развешанные по стенам повсеместно. Присмотревшись, я уверенно опознал сценки детского и юношеского быта: очень понятные, хоть и в несколько незнакомом антураже. Видимо, дети были изображены те, что и положено на советских картинах — юные граждане СССР.

Мебель на фоне всей этой цветовой и смысловой роскоши показалась самой обычной: по крайней мере, визуально, прочая обстановка была почти такой же, к каковой я привык там, у себя дома.

Есть было вкусно, разговаривать с набитыми ртами — невоспитанно, поэтому я смотрел в окно. За окном, по относительно неширокой улице, изредка проезжал одинокий эсомобиль, по ту сторону дороги росло несколько удивительно тонких и кривых деревьев, за деревьями просматривался небольшой, но явно героический, памятник: кто-то, стоящий на камне и с мечом, поднятым над головой.

Монумент этот заинтересовал меня даже больше, чем вкуснейший рыбный суп: тем более, что тарелка моя очень вовремя опустела.

- Анна, напомните мне, пожалуйста: Вы ведь местный житель? - я вежливо дождался, когда переводчик покончит со своей порцией, и решил обратиться к ее памяти и опыту.

- Да, я местная. Можно даже сказать — коренная уроженица здешних мест. Родилась в Гадж… Североморске, выросла в Мурманске, - девушка Анна Стогова кивнула, и я предпочел сделать вид, что не заметил странноватой ее оговорки. - У Вас, профессор, есть ко мне вопрос?

- Да, есть. Я вижу за деревьями скульптуру, - я немного невежливо ткнул когтем в стекло, имея в виду то, что увидел по ту сторону окна. - Это, видимо, какой-то легендарный воин, если судить по мечу в поднятой руке…

- Профессор, Вам просто не очень хорошо видно из-за дерева, - улыбнулась девушка, - но это действительно памятник герою и его подвигу, - взор переводчика затуманился: она будто вспоминала что-то давнее и важное.

Мне на миг показалось, будто решительно все эфирные векторы моей ментальной сферы оказались натянуты на исполинских размеров лиру, и она, девушка Анна, сейчас бережно перебирает их, будто струны.

- Командир пулеметного расчета, сержант-колдун Анатолий Бредов, - голос молодой, в общем, девушки, принял нотки торжественные и даже немного чужие, - штурмуя высоту Придорожная, исчерпал боекомплект, был окружен карателями Кромешного Пакта, и подорвал себя выведенным за экстремум стабильности огнешаром… Вместе с расчетом. Были уничтожены до восьмидесяти гитлеровцев, солдаты и унтер-офицеры. Сержант-колдуну Анатолию Бредову посмертно присвоено звание Героя Советского Союза с награждением Орденом Ленина, - девушка замолчала.

Молчание продлилось несколько минут: мне отчего-то захотелось подняться на ноги — я так и поступил. Вокруг уже творилось странное: буквально каждый посетитель кафе, до того сидевший, оставил прием пищи и последовал моему примеру.

Стояли молча. Молчали примерно минуту. Садились тихо, и уселись все.

Вкуса десерта я не заметил, да и доедали тот спешно и в тишине: нам обоим было, о чем подумать.

- Идемте, Анна, - доев и додумав, я потянул переводчика к той самой статуе, на рассказ о которой так странно и синхронно откликнулись местные жители. В руку героя, поднятую над головой, скульптор поместил не меч: вместо явного анахронизма герой сжимал в кулаке инкапсулированный огнешар, иначе называемый гранатой — вещь опаснейшую и своевременную эпохе.

В ментальной сфере моей навек останутся запечатлены несколько движущихся снимков памятника: некоторые воспоминания следует подкреплять чем-то относительно вещественным, пусть и сотканным, преимущественно, из эфирных векторов и световых точек. Мы еще немного постояли на месте: я озирался, стремясь запомнить не только сам памятник, но и как можно большее из прочих обстоятельств места и времени.

- Идемте, профессор, - вздохнула девушка Анна Стогова. - Я думаю, Вам стоит еще немного показать город, может быть, пройтись по магазинам, после же — успеть к отлету глайдера. Вы ведь не всерьез собрались добираться до Проекта пешком? Даже если и собрались, имейте в виду: я — против!

Возразить было нечего, и мы отправились по предложенному переводчиком маршруту.

По дороге я, как и положено всякому иностранному туристу, делал снимок за снимком, используя при этом не возможности моей ментальной сферы, сколь бы развитой та не была, но функции аппарата, будто специально предназначенного для развлечения досужих туристов, а именно — элофона.

И вот, делая снимок очередного советского здания, я опять уронил аппарат.

В последние три дня это — неумение удержать элофон в лапах — превратилось для меня в настоящую проблему: умная машинка выскальзывала из пальцев почем зря, в любой ожидаемой и неожиданной ситуации, будто стремясь скоропостижно скончаться.

Озабоченный такими странностями, я — накануне — даже носил элофон кудесникам, занятым в службе технической поддержки Проекта: сотрудники обратили локальное время для чуть треснувшего экрана, каким-то иным способом зашлифовали царапины, проверили память устройства на наличие цифровых вирусов, обновили встроенную защиту от бытовых проклятий, и, на всякий случай, сменили весь полидемониум операционной системы на более смирных и современных резидентов.

Вотще: падать аппарат от этого не перестал, и потому мысль о насущной необходимости прочного футляра преследовала меня уже второй день подряд.

Девушка Анна Стогова о проблеме знала, потихоньку и в сторону над той потешалась, однако же в положение — вошла. Именно поэтому мы обошли уже четыре магазина: три специальных и один универсальный, но ничего подходящего, покамест, не отыскали.

В иное время я бы проявил злорадство и задал десяток ехидных вопросов относительно качества и объема легендарного советского снабжения, но теперь дело касалось меня самого, и потому предпочтительнее было промолчать.

Оказалось, что промышленность Союза выпускает всего девять моделей элофонов, от простенького Oktyabrenock до ультимативно-навороченного Bolshevick — об этом мне словоохотливо рассказал продавец третьего по счету магазина, причем, ради разнообразия, выбрав в качестве языка общения немного странноватый, пусть и совершенно понятный, хохдойч.

Внутри каждого модельного ряда советских элофонов различаются только версии эфирной и технической начинки, год за годом помещаемые в совершенно внешне одинаковые корпуса.

Соответственно, типов чехлов тоже производят всего несколько: не прямо девять, но очень к тому близко. Я уже понял, что, по неистребимой советской привычке к экономной стандартизации, промышленность Союза просто не выпускала ничего лишнего: аксессуаров, предназначенных для носимых устройств связи это касалось в той же степени, что и всего прочего.

Хотя бы раскраска футляров была отдана на откуп личному мнению: советские граждане придумывали ту сами, развлекаясь кто во что горазд. Официально запрещенными оказались только некоторые символы - такие, как не приветствуемое и в странах Атлантики контрнаправленное солнце… Еще воспрещалось нанесение знаков государственных регалий — причем даже теми и для тех, кто, вроде бы, имел такое право по должности.

Бесконечный поход по одинаковым, в плане ассортимента, магазинам мне вскоре критически наскучил, и я купил не совсем то, что собирался.

Впрочем, универсальный чехол-полиморф, способный, при наличии на то нужды, становиться и суперобложкой для книги, и кобурой для табельного оружия, оказался удобным и прочным. Еще он позволял пользоваться элофоном, не вынимая тот из самого футляра, и все эти качества меня полностью устроили.

Тем временем, променад наш слегка затянулся.

- Профессор, извините, но… - потянула немного увлекшегося меня за рукав девушка Анна Стогова, - нам уже пора. До авиапорта нам теперь добираться только бегом… Даже лучше будет, наверное, и вовсе вызвать мотор: мы немного задерживаемся.

Опаздывать мне вновь показалось неправильным, и мы двое резво устремились в сторону ближайшей известной девушке стоянки общественного такси.

Жуан не понял слов, но понял дело,

И, действуя как в битве, наугад…

Джордж Гордон Байрон

Неприятность, явления которой я невнятно и подспудно ожидал в течение всего этого замечательного дня, решила себе произойти именно сейчас.

Все случилась внезапно и в месте неожиданном: близ пешеходного перехода, ведущего через через широкий и светлый городской проспект.

Эту группу, скажем так, граждан, я заметил издалека. Знаете, иногда целостную картину мира нарушает явление настолько чужеродное, что его, явление, во-первых, невозможно не заметить, во-вторых же — очень не хочется замечать. Сейчас я видел этих людей, понимал несоответствие их окружающей меня действительности, прямо знал уже, что ситуация накаляется и становится все опаснее по мере нашего с переводчиком приближения к злополучному перекрестку… Сделать же ничего не мог.

Более того, сама девушка Анна Стогова не обращала на столпившихся у самого края дороги никакого внимания — будто вовсе не видела ничего особенного.

Мы шли и добрались, я ждал и дождался.

Встал, будто вкопанный: меня, неделикатно оттерев в сторону моего гида и переводчика, плотно окружили совершенно люмпенского вида личности, сильно друг на друга похожие и почти одинаково неприятные.

Зрение сказало мне о странного рода неправильности одежды всех, теперь я это видел точно, пятерых. Кроме того, что вещи были потрепанные и откровенно нуждались в основательной стирке, казалось, что все брюки и рубашки — с чужого плеча. Редко мне доводилось встречать горожан вида настолько затрапезного — чем бы те ни занимались!

Слух не сообщил ничего принципиально нового: и без того стало сразу же понятно, что говорить эти граждане будут о нехорошем, тон иметь глумливый и многозначительный… К тому же, речи их я в тот момент не понимал совершенно.

Нюх — не метафизический, а тот, который носом — донес запах довольно давно и не особенно регулярно мытых тел, будто бы никогда не стиранного исподнего, фантастического по интенсивности своей алкогольного перегара (его я, по непонятной причине, ощущал особенно сильно), и чего-то еще, неявного, невкусного и вызывающего в памяти школьные еще уроки практической демонологии — те, на которых учат не призывать всех подряд. Проще говоря, кроме прочего пахло жженым железом и серой.

Шерсть моя сразу же встала дыбом, вместе с ней приподнялись уголки губ: показались клыки, из глотки донеслось негромкое рычание.

Вы ведь помните, как я выгляжу? Голова-то у меня совершенно песья, ничего общего с привычным лицом хомо сапиенс сапиенс и его разновидностей, живущих долго и не очень. Даже больше того: торчащие уши, вытянутая морда и рисунок пятен некоторым людям кажутся прямо волчьими — мой народ потому и называли в средние века ульфхеднарами, то есть волкоголовыми… В юности внешность моя позволяла избегать минимум двух детских драк из трех — достаточно было зарычать или оскалиться: а ну, как укусит?

Попробовал и сейчас: и оскалил страшные зубы свои, и зарычал тонально, и посмотрел злобно — так, как обычно делать не умею.

Люди эти оказались крепче, намного крепче морально, чем можно было ожидать. Паче чаяния, люмпены не испугались и не попятились: более того, неприятных людей как будто обрадовала моя зверская реакция.

- Ono esche i rychit, suchje plemya! - я не понял слов, но понял дело. Интонация ли, обрывки ли смутно знакомых ругательных слов — что-то такое дало мне понять, что самый крупный из группы… или прямо банды, так будет вернее, встреченных мной негодяев меня самого отнюдь не хвалит. - Zemlitsu nashu topchet, tvaruga diavolskaya! Pryamo nogami!

Вырос-то я в краях достаточно благополучных. Да и то: мало кто из редких залетных хулиганов захотел и смог бы связаться с очевидным членом семьи Эскинс — чем заканчиваются подобного рода эскапады, среди жителей Исландии знал буквально каждый. Мы ведь страна небольшая, к тому же, ледяной остров довольно слабо заселен, каждый знает каждого и еще троих…

Однако, уже во взрослом состоянии мне приходилось и ругаться бранными словами, и драться неоднократно, и не всегда такие приключения случались в безопасной и пьяной атмосфере дружественно расположенного ко мне кабака. Улицы Дублина, подворотни Вотерфорда, какие-то совсем уже окраины Корка и закоулки Лимерика — первое время пребывания на Зеленом Острове, не в пример Острову Ледяному, будущего профессора в моей морде лица одолевал исследовательский зуд, и поездки не всегда заканчивались полностью благополучно. Людей тоже приходилось встречать самых разных…

Поэтому я не растерялся, уже понимая: сейчас меня попытаются ограбить, и, скорее всего, больно побить. Оставалось надеяться на то, что убивать насмерть или всерьез калечить некоего профессора никто не будет, ценностей у меня при себе серьезных не имеется, пару же синяков я как-нибудь переживу, тем более, что под слоем шерсти гематом все равно не видно.

Вопрос сдачи без боя не стоял: нарушать свои же принципы я не собирался… Внутри меня рос залихватский какой-то кураж, серьезного страха и даже легкой опаски не возникло — беспокоиться оставалось только за девушку Анну Стогову, но оставалась надежда: та, в ком я подозревал офицера государственной тайной полиции, сможет за себя постоять.

- Dyadka! - явственно возразил старшему подельнику хулиган поменьше ростом и моложе годами. - Mojet, on ne iz etikh samykh budet? Malo li, u kogo morda mokhnataya!

Видимо, стоило успокоиться и расслабиться, но сделать ни того, ни другого я не успел — тут меня вновь не подвел нюх. Молодой-и-сомневающийся пах точно так же, как и старый-и-уверенный: ядреным потом, дешевым алкоголем, немотивированной агрессией и нехорошим предвкушением.

«Театр», - отчетливо подумалось мне. «Вернее, с поправкой на обстоятельства, цирк!»

Пёс мой внутренний, альтер эго прямого потомка Ульфа Хальфдана, великого воина и знаменитого правителя, просыпается очень редко и всякий раз по-разному: качество, да и скорость пробуждения его сильно зависят от обстоятельств.

Последний памятный мне раз пёс явился лет десять назад, когда ваш покорный слуга лихо тонул посреди теплого Ирландского моря — вместе с большим паромом, предназначенным, вообще-то, для регулярных перевозок из самой Ирландии на недальний Придайн. Перевозить предполагалось эсомобили вместе с владельцами.

Мне было бы нипочем не выплыть: море-то, конечно, теплое, но даже двадцать градусов по Цельсию способны насмерть охладить человека часа за четыре. Или, с поправкой на мои знания и навыки в области низких температур, за пять.

Спас меня дух пса: проявлялся он тогда долго, воплотился не до конца, но удачно — некий, тогда еще ассистент кафедры, и выплыл сам, и спас еще двоих несчастных…

В этот раз пёс стал мной, а я — псом в считанные доли секунды.

Вот еще только что я стоял посреди чистого и безопасного советского города, и люди вокруг меня были не особенно улыбчивые и симпатичные, но, по крайней мере, не слишком опасные для жизни и здоровья окружающих и меня самого…

Развернулась во всю ширину ментальная сфера: улица вдруг потеряла в красочности и объеме, дальние же строения и вовсе стали восприниматься не иначе, как неумело и наспех сотканные из эфира неподходящих свойств примитивные трехмерные модели.

Странным образом остановилось время. Голоса то ли люмпенов, то ли прямо хулиганов, да и другие звуки, я слышал отчетливо и в нормальном жизненном темпе, но все движение, кроме моего собственного — и даже скорость проезжающего на зеленый свет эсмобиля — приняло форму очень медленную и плавную, будто пространство заполнилось какой-то вязкой средой, даже не водой, а словно и вовсе прозрачным клеем.

Еще я стал понимать моих оппонентов: всех скопом и по отдельности. Волк Полудатчанин будто бы вложил в мою ментальную сферу знание звуков то ли архаичного варианта советской речи, то ли одного из языков, прямо предшествовавших советскому: наверное, так или примерно так сто лет назад звучал язык русский.

Речь пока-еще-не-нападающих стала почти понятна, разве что звучала, через призму прижизненного опыта древнего моего предка, совершенно по-идиотски.

- Ты, юнак, зырь на его зенки бесстыжие, - продолжил играть уже свою роль вожак банды. - Темный да сразу светлый! Кто у нас еще таков?

- Да неужто самолично Гад Мрачный? - и вовсе уже делано ужаснулся грязноватый юноша. - Но тот, вроде, не сукин сын-то?

Постановка и без того была так себе, на D с двумя минусами, теперь же и вовсе нарочитая попытка маскироваться под анахроничное какое-то простонародье провалилась, даже не начавшись — потому хотя бы, что немытые тела несли следы спешно замаскированных татуировок. На тыльных сторонах ладоней и открытых предплечьях явственно читались бледные надписи «S.L.O.N.» и «ne zabudu mat’ rodnuju», а также просматривались сюжеты совершенно тюремные: игральные карты, татуированные перстни и другое всякое, неприятное и плохо набитое.

Татуировки были выполнены символично, в нарочито примитивной манере, примерно так же, как это делают уголовники. При этом, так поступают вообще везде, по всему известному мне миру, теперь вот и относительно Союза я обрел неприятную уверенность… Исключение составляет, вроде бы, только совершенно особая уголовная среда Ханьской империи — и это символизировало.

То же, что пойдя на уголовное дело, граждане предпочли спрятать признаки своей социальной принадлежности, символизировало уже окончательно.

Еще я обратил внимание на то, что обступившие меня бандиты явственно пугают местных жителей самим фактом своего присутствия: вокруг стало тихо, относительно заполненный населением проспект в ближней его части внезапно опустел. Удивляло отсутствие полиции: мне отчего-то казалось, что в обществе милитаризированном и насквозь силовом, стражи порядка появляться должны были несколько быстрее, чем привычные Гарри и Ронни.

Несколько в отдалении обнаружилась девушка Анна Стогова: она прислонилась к монументального вида тумбе, и что-то говорила в элофон, видимо, как раз и вызывая чаемую полицию.

Все это я, спасибо предку, понял как-то вдруг, не тратя времени на обдумывание. Оппоненты мои, тем временем, развивали сюжет постановки, рассчитанной на меня одного. Бывает, например, театр одного актера, тут же получался — одного зрителя, да еще и представление шло интерактивное.

Стоит отметить, что, несмотря на опыт и навыки предка, понимал я бандитов с пятого на десятое, но слушал внимательно и старался запоминать: я был уверен, что выживу и не особенно даже пострадаю, ловить же преступников будет тем проще, чем больше всякого я смогу о тех поведать полицейским.

За неполные три минуты беседы, густо пересыпанной непонятными мне словами, но примитивной в целом, выяснилось, что точно такими же — разноцветными — глазами отличается некий Mrachnyi Inspektor, чуть было не устроивший локальный армагеддон, но не здесь, в Мурманске, а в далекой Moskau, и довольно давно — на самой заре народной власти. Что где-то рядом должен ошиваться кот, черный, мордатый и наглый, а даже если и нет, то и хорошо, то и не надо. Что такого опасного меня нужно немедленно razjasnit’ (это слово, как и некоторые другие, перевести не удалось), и процесс этот ожидается скорым и справедливым. Что, наконец, надо уже поторопиться, так как devka явно zvonit mentam.

Хорошо, что смещенное восприятие времени не позволило мне расслабиться: последние слова матерого уголовника сопровождались первым актом агрессии. Тот попытался дополнить свою обличающую речь быстрым и сильным тычком, долженствовавшим закончиться где-то в районе моего живота, причем правой его части. В руке негодяя, при этом, оказался странной формы нож — как будто кто-то вручную выточил лезвие из некоего импровизированного материала, но менее опасным орудие потенциального убийства от импровизации этой не становилось.

Будь я хомо сапиенс сапиенс, стой так, как стоял и не восприми переход от слов к делу, кустарно исполненный стилет вонзился бы мне в точности в печень. Убить бы не убил, во всяком случае, не сразу, но ранение обещало быть тяжелым, и чреватым непредсказуемыми последствиями.

Я приподнялся на цыпочки и немного довернул корпус: хищное жало разминулось с туловищем на два пальца. Рука моя левая, повинуясь тому же движению корпуса, описала полукруг, и обрушилась сжатым кулаком в район виска бандитской головы.

- Tröll borða þig*! - заявил я на родном языке. Вооруженный оппонент согласно хрюкнул и опал.

Хотя бой — оружие в руках противника прямо указывало на то, что это именно бой — уже начался, двигаться противник, единый в четырех оставшихся лицах, продолжал столь же медленно: я успевал тщательно обдумывать происходящее и отслеживать опасные траектории движения каждого из хулиганов.

Вот с громким, но очень медленным, щелчком, выскочило из наборной рукояти лезвие еще одного ножа, столь же кустарного что и первый, но чуть более механически совершенного. Я сработал на опережение: ухватился передними лапами — сейчас я, отчего-то, не воспринимал свои верхние конечности как руки — за фонарный столб, задними же, легко подкинув тело, двинул хулигана в грудь: тот выронил нож и отлетел на несколько шагов, где и упал.

В этот миг восприятие мира изменилось вновь: глаза заволокла алая пелена, и думать я перестал.

Помню только отрывки.

Вот меня пытаются достать ударом железной трубы, увенчанной ярко-красным барашком вентиля почти на самом ее конце. Вот я отобрал трубу, подкинул орудие, поймал его в воздухе и с размаху применил оное по организму владельца, удачно сломав тому ключицу.

Вот мой пинок под колено сбивает с ног еще одного бандита, и я мимолетно жалею о том, что обут не в тяжелые рыбацкие башмаки, но в замечательно подходящие для долгих прогулок мягкие сникерсы. Вот снова, и еще раз, и точно так же, и совсем иначе.

Вот откуда-то издалека слышен странный, немного двоящийся, звук полицейской сирены, и я, даже не думая, успеваю удивиться тому, что и советские, и ирландские спецсигналы звучат совершенно одинаково.

Вот я, возвратным движением лапы, прямо на весу, ломаю концентратор, выхваченный младшим из уличных бандитов. Заклинание, приготовленное уже против шустрого меня, срывается, но эфир развеивается не до конца: прерванный контур вспухает огненным шаром, бандит страшно кричит, зажимая почти обуглившуюся ладонь, почему-то, между ног.

Вот еще один хулиган просто получает по морде: оружия у того не оказалось, и он пытался достать меня кулаками. Что же, каков привет, таков и ответ, а кулаки у меня тяжелые — некий профессор до сих пор бьет три сотни с правой!

Вот противник повержен: ни один из бандитов не остался стоять на ногах.

Вот меня отпустило: не знаю, какое время я пробыл в режиме берсерка, и точно ли это был именно тот режим, но к нормальному почти состоянию своему я вернулся с готовностью и даже как-то радостно.

Ментальная сфера моя съежилась до привычных и нормальных своих размеров, вернулись все ощущения, цвета и даже детальная прорисовка дальних объектов.

Ускорился окружающий мир, или, что вернее, замедлился я: пёс сделал свое дело, и поспешил свернуться клубком, погружаясь вновь в многовековой тревожный сон.

Именно в этот момент я понял, что один из бандитов — тот, что получил по голове в самом начале — извлек откуда-то из недр потертого пиджака древний, но от того не менее опасный, пистолет, и прямо сейчас спускает курок, целясь, почему-то, не в меня, а в девушку Анну Стогову.

До бандита было около полутора метров, и я бросился на него, надеясь что-то такое успеть.

Успел.

Страшный удар в грудь вышиб из меня весь воздух и откинул назад опустевшее моё тело.

Оказывается, смерть — это совсем не больно.

——

*Чтоб тебя тролль сожрал!

- Вижу отца и мать своих…

- Сына, тебе бы поспать!

Сён Мао Дисян, « Облачный свиток »

Вот я пришел в себя: стою на тропе. Тропа вся в тумане, сквозь мутную хмарь совсем ничего не видно.

Однако, завеса сия странным образом развеивается буквально в пяти шагах перед моим носом, и смыкается еще в трех — я специально пару раз оборачивался прямо на ходу — позади моего свежего следа. Следы исчезают — раньше, чем над ними сомкнется туман.

Тропа ведет меня долго, и идет через лес. Или через поле.

Лес — ночной, в нем темно, пусть я и не вижу этого за туманом. Еще лес, скорее, сумеречный, или дневной, но лучи солнца не пробиваются сквозь кроны. Или все варианты леса сразу — и перечисленные, и нет.

Поле заросло травой в мой рост. Или немного ниже. Или под ногами хлюпает почти болото, вокруг же — заросли рогоза, который почему-то называют камышом, но не я и не сейчас. Иногда травы нет вовсе, земля иссохла, выжжена солнцем, лучей которого все равно не видно. Поле одновременно никакое и самое разное.

Странных мест таких я не видел и во снах, которых не видел тоже, и мне совершенно ясно смутно казалось: я умер, и по тропе иду не весь целиком.

Идет, опасливо озираясь, только то, что можно назвать моей душой, однако, при хвосте, ушах, зубастой морде и конечностях, которые вновь хочется называть лапами, передними и задними.

Тропа, даже болотистая в какой-то момент, ощущается под ногами весьма явно и недвусмысленно: иду я босиком, и одежды на мне никакой нет. Потому каждая из в изобилии попадающихся сосновых шишек, ощущается стопой как настоящая, пребольно впиваясь в пятку, если немного неудачно поставить заднюю лапу.

Нечастые кусты, растущие вдоль тропы, топорщат осязаемые ветви, цепляя меня за шерсть, будто линяющего по весне лиса. Даже легкие дуновения ветерка, не способного развеять туман, ощущаются как самые натуральные, однако меня не обмануть сенсорным богатством призрачного мира.

Почти ничем не пахнет. Вернее, не пахнет ничем совершенно, а то, что мне удается почуять я, конечно, домысливаю сам: сенсорная депривация, пусть и относительно одного только нюха, штука страшная настолько, что мозг хомо сапиенс защищается от таковой рефлекторно, совершенно без участия смущенного сознания.

Кстати, сознание. Я себя осознал в полной мере, и тут же в мою ментальную сферу, мнимую, как и все вокруг, пришла первая мысль, и была она страшно далека от чего-то приятного.

« Я мыслю, следовательно, существую », - подумалось сначала. « Однако, если я мыслю, но при этом умер, существую я или не по-настоящему, или в форме иной и непонятной. Скорее всего, такое существование мне не понравится… Кой чорт, оно мне не понравилось сразу! »

«Если я умер,» — продолжил я рассуждать сам с собой внутри себя, «но совершенно все про себя помню, настоящая загробная жизнь, во-первых, существует, и, во-вторых, я в нее еще не вступил, или вступил, но не до конца. Или мы там, у себя, в этом, как его, Мидгарде, не знаем о посмертии чего-то очень важного».

Загробная жизнь — не выдумка, об этом я знал совершенно точно. В конце концов, посмертное существование доказано современной физикой со всей научной очевидностью: мне самому приходилось, учась курсе на третьем, призывать спектора смешанного спектра, аспекта льда и смерти одновременно. Такой дух, наполовину стихийный, наполовину эфирный, носит, как правило, слепок личности человека, которым был при жизни. По этой причине с духом можно поговорить, и расспросить его о том, как все обстоит там, после жизни.

Ладно я! Меня, в конце концов, можно обмануть: я ведь физик температур, некромантии на нашем курсе не преподавалось даже факультативно, после же было недосуг подучить иногда полезную специальность — ввиду полного отсутствия требуемой склонности эфирного тела. Но есть же некроманты настоящие, такие же специалисты, как я, только в области физики смерти и противоэнергий… В общем, наука в курсе дела: загробная жизнь существует.

Было неприятно и боязно, и вот почему.

Я, конечно, христианин, пусть и не назвать меня добрым католиком… Однако, книжки в детстве читал, сказки и саги слушал, некоторые традиции, именуемые ныне языческими, живы в старых семьях и по сию пору.

По всему получалось, что дни свои я окончил как-то неправильно и бесславно: Дева Битвы за мной не явилась.

Там, внутри себя, я с детства предвкушал явления самолично Гундукк, Девы-Волчицы, пусть и не считаются Выбирающие Павших с такой мелочью, как национальность героя… Ни мой хладный труп, ни отлетающий дух вниманием почтены не были.

Удивляться, конечно, не стоило: пал я не совсем в битве. Во-первых, не очень понятно, можно ли считать боем уличную драку. Во-вторых, сама драка успела уже завершиться чисто технически. В-третьих, в моей передней, она же верхняя, лапе, не оказалось ни меча, ни топора, ни, на худой конец, ножа.

Вывод из всего перечисленного следовал неутешительный: на Биврёст моему непокойному духу не взойти, с буйными эйнхериями в палатах Высоких эля не вкушать, да и туманный этот лес, который поле, до крайности был похож на то, что я читал когда-то о Нильфхейме: я успел уже убедить сам себя в том, что представляю Нижний Мир именно таким.

Опасения мои тягостные немедленно принялись подтверждаться. Впереди плеснула вода: той неизбывной легкостью, с которой только и накатываются на пологий берег могучие океанские волны, пусть и в погоду почти совершенно спокойную. Где-то там, по моему курсу, ожидал водоем: широкая река, разливное озеро или целое соленое море. Чуткий нюх немедленно уловил вонь гниющих водорослей, слуху послышались крики чаек, и я представил себе берег, на берегу — верфь, при верфи — корабелов.

В доке, получается, обретается Нагльфар, черные борта которого и возводятся потихоньку злокозненными великанами и их безвольными помощниками из числа мужей, павших бесславно.

Пусть и умер я не так, как полагается взрослому мужчине славного северного рода, но смерть ведь ничего не заканчивает — кроме жизни, конечно, но уже и в последнем у меня появились весомые сомнения!

Поэтому я весь подобрался: решил не отдавать великанам свои замечательные когти. Пусть ищут строительный материал где-то еще, я же не дамся, хоть они дерись!

Драться тогда бы пришлось взаправду, причем мне самому. Для того требовалось обрести хоть какое-нибудь оружие: я принялся внимательно смотреть себе под ноги в надежде найти хотя бы камень, пусть тот и не очень сильно поможет против великанов, и даже за оружие не совсем считается.

О том, что я сам, вообще-то, ученый физик, и, следовательно, волшебник далеко не из последних, что со времен владычества йотунов эфирная магия шагнула далеко вперед, что, возможно, даже известных мне бытовых заклинаний хватило бы для того, чтобы подороже продать свою мохнатую шкуру, я в тот момент совершенно позабыл.

И вот, когда я совсем уже собрался ступить безоружным на Последний Берег, издалека, оттуда, где шумела вода, громко фыркнула и негромко заржала лошадь. Я обрадовался: с верным копытным товарищем человека йотун нипочем не поладит, потому даже Всеотец Один, если верить древним легендам, одолевает пути асов верхом именно что на коне!

Я остановился резко: из-под ног внезапно выметнулся ёж. Колючий зверь бросился бежать по дороге, пересекая ту, отчего-то, наискось, но имея в виду как можно быстрее разминуться с огромным и опасным, пусть и безоружным, мной.

Я как следует проморгался и даже протер глаза верхней левой лапой: на какой-то чудной миг мне показалось, будто лесной убийца земляных червей бежит на задних лапах, передними прижимая к груди небольшой узелок. Привидится же такое, пусть и в посмертии…

Камни все не попадались, я перестал смотреть под ноги и решительно прибавил шаг: опасность стоило встречать грудью вперед, с поднятыми ушами и напружиненным хвостом — тем более, где лошадь, там йотунов нет, с кем же попроще и послабее я справлюсь и так, да и о волшебных своих навыках я тоже вспомнил крайне своевременно.

Все в этом странном мире случается неожиданно.

Точно так же, как и все остальное, состоялось явление мне бревенчатого сруба-пятистенка, оседлавшего невысокий холм. Дом сей был выстроен из толстых, в два обхвата, бревен, крыт богато раскрашенными досками. Цвета красок были хорошие: красные и желтые, как солнце, и я приободрился: зло и смерть не терпят солнечных цветов, бегут от них!

Входом хорошее строение стояло ко мне, столь же, как и крыша, замечательно раскрашенная дверь оказалась приоткрыта. Посмотрел левее: на завалинке, с правой для себя от дома стороны, сидел некто, с каждым новым шагом принимающий все более узнаваемые черты.

И вышло так: если бы не заметные шрамы поперек всей морды, не старинное, даже древнее, но выглядящее совсем новеньким, одеяние из красных штанов и зеленой куртки, и не ножны широкого меча, прислоненные к стене сруба, я бы подумал, что передо мной сидит никто иной, как я сам.

Я, на ставших вдруг негнущимися, задних лапах, приблизился к тому я, который не я, остановился, стоя в пяти шагах, но кланяться не стал: просто поднял в знак приветствия правую переднюю лапу, развернув ее ладонью к не-жителю этих удивительных мест.

- Привет тебе! - интуитивно выбрал я для приветствия родную речь. Говорил я не тем манером, каким обсуждают недостойные сплетни жители больших городов и составители эслектронных словарей: говор применил старый, почти старинный — так до сих пор общаются между собой немолодые жители самых дальних от побережья хуторов.

- И тебе привет, внук, - я, который не я, поднялся на ноги и зеркально повторил мой жест, пусть и показалось мне, что собеседник замешкался в самом начале: верно, привык к иному приветствию и выражению родственной приязни.

- Ты, верно, Ульф Хальфдан? - я решил проявить сообразительность и смекалку, тем более, что семейное предание гласило: на основателя нашего старинного рода лично я походил больше, чем два манекена в витрине одного магазина имеют сходство между собой.

- Верно, верно, внук. Я — это он и есть, пусть будет могучий из внуков Вили и Вё нерушимой порукой моей правоте - предок посмотрел на меня очень внимательно, будто ожидая чего-то, но не от меня.

В отдалении прогремел гром, на миг сверкнула молния.

- В дом не зову, - вдруг повинился предок. - Еды и питья не предлагаю. Сам, наверное, знаешь, почему.

- Сказки читал, саги слушал, - я согласился, но и возразил: - Хотя какая разница? На тех, кто уже умер, законы Нильфхейма действуют иначе.

- Кто тебе вообще сказал, что ты умер, и что это Нижний Мир? - немного картинно удивился Хальфдан. - Плюнь ему в бесстыжие глаза, если те у него есть! Неудобно плевать в глаза человеку — уж очень вы там, у себя, блюдете вежество надуманное, пренебрегая истинным — позови меня, я плюну! Я, Ульв Хальфдан, не вижу ни одной причины для того, чтобы ты, мой потомок, молодой и здоровый еще пёс, пусть и не бегущий битв, так скоропостижно взобрался на радугу… Да и радуги тут никакой нет, смекаешь?

- Смекаю, - в тон много-раз-пра-деду сообщил я, совершенно, впрочем, не испытывая уверенности в уверенности. - Нет радуги… То есть, Моста? Значит, ничего нет, и Вальхаллы, и пьяных эйнхериев, и валькирий тоже… Нагльфар-то на месте?

- Да что ему сделается, стоит, потихонечку растет, пусть и совсем не здесь ему место, - поспешил успокоить меня предок. - Только не надо этому слову, которое начинается с руны Наудиз, звучать здесь лишний раз… - Ульфхеднар построжел, - тем более, что слова живых имеют тут особую силу. Попросту — накличешь. Эйнхерии же — вон они, на горочке, - махнул лапой куда-то в сторону Хальфдан. Только они сейчас не пьяные — похмельные.

Ветер подул со страшной силой, но меня не сдул, не поколебал на ногах и предка. Туман, однако, унесло куда-то вдаль, пусть и не весь: будто открылось окошко в беспросветной завесе.

Справа от холма, на котором не-проживал признавший в себе Ульфа Хальфдана, обнаружился холм многим повыше и шире первого. Высоту занимал деревянный дом, как будто составленный из килей обветшавших кораблей — строение было не очень новым и давно не чищенным, и уж точно ничего общего не имело с тем Чертогом или Дворцом, каким его описывали в легендах и сагах. Над домом тем прямо и немного сбоку висело утреннее солнце, имеющее некое сходство с большой и сытой головой вепря.

На лавках, расположенных вдоль наружных, почему-то, стен, в разного рода живописных позах восседали и возлежали многие избранные: все они были одеты в старинные доспехи, канареечно-яркие одежды и даже подпоясаны мечами, но вели себя, против ожидания, спокойно и даже несколько вяло.

- Разве сейчас не утро, и им не положено сходиться в схватках, потешных, но насмерть? - удивился я. - Брони, смотрю, вздели…

- Мало ли, что им там положено, внук. У них, понимаешь, Хмурое Утро: как напьются накануне меда под жирную кабанятину, так наутро и страдают, животом да головой. В таком настроении какие битвы? - предок посмотрел на похмельных лентяев неодобрительно. - Впрочем, хватит. Это, к тому же, из другой книги, да и Гуллинбурсти не одобряет, вон, гляди, как щурится, - дед указал на вепреголовое солнце.

Туман вернулся так же стремительно, как перед тем пропал, даром, что ветер не дул вовсе.

- Тому, что ты оказался здесь, да в таком виде, - Хальфдан явно имел в виду мою наготу, и я немного устыдился, - две причины, и смерть не стала ни одной из них, - заметил предок. - Первая причина в том, что ты очень крепко ударился головой, когда падал. Сотрясся мозг, благо, есть, чему трястись. Мы, Эскинс, башковитые… Голованы! Так… - мне вдруг показалось, что меня насквозь просвечивают фантастическими икс-лучами: как если бы доктор Рёнтген довел — в свое время — исследование не-эфирной диагностики до ума. - Сердце твое в полном порядке, пуля его не задела и даже близко не прошла. Впрочем — сам все увидишь. Вторая же причина в том, что мне, как твоему предку, наказали дать тебе два совета.

- Кто наказал? Каковы советы? - я решил попробовать сыграть по правилам этого странного мира.

- Кто наказал — не нынешний разговор. Сам узнаешь в свое время. Советы же… Сейчас.

Предок принял позу горделивую, посмотрел на меня надменно и гордо, но долго так не устоял: улыбнулся во всю пасть. Я осклабился в ответ.

- Первый совет, - прозвучало, - немедленно купи себе новый связной амулет, не позорься! Как называют-то… предок задумался, перебирая вслух термины несуществующие, но явно технические. - Телефон? Мегафон? Патефон?

Я принял вид немного ошарашенный: не такого совета я мог ожидать, очутившись если и не в Царстве Мертвых, то в краях, до одури на него похожих! Впрочем, совет принял — новый элофон мне бы действительно не помешал.

- Второй совет, - Ульф Хальфдан вновь улыбнулся, явственно потешаясь над моим видом: - доверяй мыши больше, чем кошке! Понял ли?

- Понял, принял, - почти рефлекторно откликнулся я, ощущая, при том, что бывает с человеком, если сильно стукнуть того чем-то мягким, но тяжелым, по головному мозгу. - Что теперь?

- Теперь — ступай, - ехидно ответил дед, и добавил, то ли что-то вспоминая, то ли кого-то цитируя. - Той же тропинкой, вниз, под горочку, там недалеко, даже не вспотеешь!

Вопросов у меня осталось гораздо больше, чем я успел задать, но кто-то или что-то вдруг взяло надо мной верх: даже не попрощавшись, я решительно развернулся через левое плечо и двинулся вниз по склону холма.

Последнее, что я услышал и ощутил в этом удивительном мире — звук набегающих со спины шагов и приложение к мохнатому моему афедрону совершенно сокрушительного пинка: я прямо взлетел, и понесся по диагонали куда-то ввысь.