Собрание остросюжетных повестей и рассказов Ф. Пола Вилсона
Авторы проекта: mikle_69, BertranD.
Составление и обложка: mikle_69
Лучше всего подходит арахисовое масло Skippy Super Chunk.
Хэнк намазал его на скобы четырех купленных им ловушек марки Victors. То, как большая красная буква
Не то чтобы он получал удовольствие от убийства мышей. Может, у него и не было наклейки на бампере, но он точно тормозил ради животных. Он не любил ничего убивать. Даже муравьев. Ему нравилось жить и давать жить другим, но он проводил черту у порога своего дома. Они могли жить долго и процветать где-то
В подвале их последнего дома он держал сразу несколько смертельных ловушек и всех их подготавливал с помощью приманки Skippy. Но он всегда чувствовал себя виноватым, когда находил одну из этих маленьких тварей мертвой в ловушке, такую хрупкую и безобидную на вид, с белым брюшком и маленькими розовыми лапками и хвостиком. Глаза всегда были самыми ужасными — блестящие черные и бесхитростные, широко раскрытые и смотрящие на него, почти говорящие: "
Хэнк знал, что иногда он может быть настоящим сентиментальным придурком.
Он утешал себя тем, что мышь не почувствовала боли в этой допотопной по принципу, но качественной по исполнению ловушке. Это лучше, чем те яды с варфарином, когда они уползают в свое гнездо и медленно истекают кровью. С ловушкой все проще, как только пищащая мышь потревожит педаль с наживкой,
Хэнк делал это исподтишка. Глория не смогла бы сомкнуть глаз, если бы знала, что под потолком завелись мыши. А близнецы, Боже, они бы захотели поймать их, сделать домашними животными и дать им имена. До поездки в Диснейленд оставалось всего три дня, а они только и говорили, что о Микки и Минни. Они никогда не простят ему убийства мыши. Лучше всего ставить ловушки до того, как они вернутся домой после обеда, и избавляться от маленьких тушек утром, когда все уйдут. К счастью, сейчас у него был сезон затишья и у него было немного свободного времени, чтобы позаботиться об этом.
Ему было интересно, как мыши проникают внутрь. Он знал, что они там, наверху, потому что слышал их прошлой ночью. Что-то разбудило его около 2:30 утра — шум, плохой сон, он не помнил что, и когда он лежал, прижавшись к Глории, он услышал скрежет маленьких коготков по ту сторону потолка. Похоже, два или три из них под изоляцией скребли когтями по гипсокартону, обустраивая себе зимнее укрытие. Он был взволнован. Это был совершенно новый двухэтажный колониальный дом, только что построенный. Вернее, недавно построенный. Они едва ли прожили тут шесть месяцев, а у них уже появились незваные гости. Да еще и на чердаке.
Правда, они находились в лесистой местности, и сейчас была осень, время года, когда лесные твари начинают искать себе зимние жилища. В глубине души он пожелал им всем безопасной и теплой зимы. Но не в этом доме!
Прежде чем расставить мышеловки, он установил засов на чердачной двери. В доме была одна из этих откидных конструкций в потолке холла прямо напротив их спальни. С этой стороны у нее был шнур, а с верхней — складная лестница. Близнецы были очарованы ею с тех пор, как въехали в дом. Чердак всегда был для них закрыт, но никогда не знаешь, что придет в голову озорным детям. У него было видение, как один из них спускает лестницу, забирается наверх и дотрагивается до одной из ловушек. Мгновенный перелом пальца. Поэтому он прикрутил маленький скользящий болт, чтобы предотвратить эту травму. Пусть даже гипотетическую.
Он поднял четыре ловушки на чердак и осторожно установил пружинные механизмы. Стоя на лестнице и расставляя их на дощатом полу вокруг отверстия, он ощутил странный запах. Несколько раз, когда он поднимался сюда раньше, чердак был наполнен чистым запахом фанеры и высушенных в печи еловых брусков. Теперь же в воздухе чувствовался кисловатый оттенок. Смутно неприятный. Мышиный запах? Он не знал. Он просто знал, что что-то в этом запахе ему не нравится.
Он вернулся на второй этаж, закрыл дверь под потолком на шпингалет и нажал на выключатель, который выключил свет на чердаке. Все было готово, и до возвращения Глории и девочек домой оставалось совсем немного времени.
Кейт забралась к Хэнку на колени, когда он откинулся в кресле и смотрел шестичасовой выпуск "Новости Очевидцев". В руках у нее была хорошо потрепанная "Книжка Микки". Как только Ким увидела ее, она как подстреленная вбежала из кухни.
Итак, прижав к себе двух бледнокожих светловолосых семилетних любимцев, Хэнк с улыбкой открыл "Книгу Микки", чтобы приступить к ежевечернему ритуалу последних двух недель. На самом деле это была не книга, а просто брошюра с описанием всех аттракционов парка. Но для близнецов она стала своего рода священной книгой, и они не уставали ее листать. Это была уже двадцатая экскурсия с гидом за столько дней, и в этот раз их голубые глаза были так же широко раскрыты и полны удивления, как и в первый.
Оставалось всего три дня до того, как они отправятся в аэропорт Ньюарка на самолет 747, который доставит их на юг, в Орландо.
Хэнк пришел к выводу, что Диснейленд — это религиозный культ для семилетних детей. У мусульман была Мекка, у католиков — Ватикан, у японцев — гора Фудзи. У детей был Диснейленд на Восточном побережье и Диснейленд на Западном. Кэти и Ким отправились в свое первое паломничество утром в День благодарения.
Он обнял их покрепче, впитывая их волнение. Именно в этом (в такие минуты совместных переживаний) и заключалась жизнь. И он был полон решимости показать им лучшее в их жизни. Небо было бескрайним, ярко голубым без намека на облака. Любой аттракцион, любой тематический квест, ему было все равно, сколько раз они захотят прокатиться или изучить локацию, он их возьмет и запишет. Четыре дня фантазий в "Mickey's Place" без каких-либо вмешательств в реальный мир. Ни
Ничего о мышеловках.
Хлопок ловушки разбудил Хэнка. Он был слабым, приглушенным полостями между гипсокартоном и изоляцией. Должно быть, он подсознательно настроился на него, потому что он услышал его, а Глория — нет.
Он проверил часы — 12:42 — и попытался снова заснуть. Надеюсь, на этом все и закончилось.
Он как раз задремал, когда с глухим щелчком сработала вторая ловушка. Их было две. Похоже, у него был популярный чердак.
Он не знал, когда ему удалось снова заснуть. Но это заняло много времени.
Когда на следующее утро дом снова оказался в распоряжении Хэнка, он отпер дверь под потолком, опустил ее и развернул лестницу на чердак. На полпути наверх он заколебался. Это было не очень приятно. Он знал, что когда он просунет голову в это отверстие, то окажется на уровне пола чердака и дохлых мышей. Эти блестящие укоризненные черные глазки…
Он глубоко вздохнул и поднялся на пару перекладин.
Да, две ловушки сработали превосходно, и два набора маленьких черных глаз уставились на него. Глаза и больше ничего. Сначала он подумал, что это обман света, угол зрения, но когда он взволновано поспешил дальше, то увидел, что это правда.
Головы все еще были в ловушках, но тела исчезли. Маленькие кусочки серого меха были разбросаны тут и там, но это было все. У него по коже побежали мурашки. Что-то съело мертвых мышей. Что-то большее, чем мышь. Тревожный звоночек.
И этот запах был еще сильнее. Он все еще не мог определить его, но он становился все более и более неприятным для желудка.
Он решил, что пришло время осмотреть территорию. В его дом вторглись. Он хотел знать, как и кто.
Он обнаружил путь проникновения маленьких животных с южной стороны дома. У него было две зоны обогрева-охлаждения внутри дома: один блок в подвале и один на чердаке. Компрессоры-воздуходувки для обеих зон находились снаружи на южной стороне. Шланги к блоку наверху проходили по боковой стороне дома на чердак через алюминиевую трубу.
Так они проникали внутрь!
В трубе было не так много места, диаметр не очень большой, но мышь может протиснуться через самое маленькое отверстие. Как известно всем специалистам по мышам, а негласное правило гласило: если мышь может просунуть голову, то за ней может пролезть и все остальное тело. Они пролезали в компрессор, забирались по шлангам внутрь и следовали через трубу на чердак. Все просто.
Но что их съело?!
Над тем местом, где шланги проходили через сайдинг, он заметил треугольную фронтонную вентиляционную трубу, свободно свисавшую с правой стороны. Что-то тяжелое сместило ее. Хэнк вздохнул и наклонился к трубе. Пока он напряженно наблюдал, белка высунула голову, посмотрела на него, а затем вскарабкалась по шероховатой стене на крышу. Она пробежала несколько футов вдоль края, запрыгнула на нависающую ветку дуба и скрылась в краснеющей листве.
Отлично! Он собирал целый зверинец!
Вот вам и радости загородной жизни. Лесной массив, живая природа, звуки птичек по утрам — говорили они. А про грызунов забыли уточнить. Глория и он выбрали этот полусельский район, потому что им нравилось уединение с акровым участком и безопасность для близнецов при проживании на тихой улочке. Они оба выросли в Нью-Джерси, и Томс-Ривер казался им хорошим местом для воспитания детей. Дом был дорогим, но они были семьей с двумя доходами — она учительницей, а он финансовым директором, — поэтому они пошли на это.
Пока что их дом был единственным завершенным на этом участке, хотя два новых фундамента только что заложили неподалеку. Хорошо бы иметь соседей. До недавнего времени в нескольких сотнях ярдов к югу отсюда стояла заброшенная каменная церковь неизвестного возраста и давно забытой конфессии. Колокольня этого старого здания беспокоила его некоторое время — летучие мыши, знаете ли. Очень высокий уровень бешенства. Но он поговорил с рабочими, когда на прошлой неделе они сносили ее бульдозером, чтобы построить еще один переулок, и они сказали ему, что не видели ни одной летучей мыши. Там много экскрементов животных, но летучих мышей нет.
Он задумался: стала бы белка есть пару мертвых мышей? Он думал, что они едят только орехи и ягоды. Может быть, эта белка была плотоядной? Неважно. Так или иначе, нужно было что-то делать с этим фронтонным вентиляционным отверстием. Он пошел за лестницей.
Он все уладил к тому времени, когда Глория и девочки вернулись домой из своих школ.
Он прикрутил фронтонную трубу вентиляции на место. Он не мог понять, как белка отогнула ее, но теперь она ее не вытащит. Он также заткнул верхний и нижний концы трубы аэрозольной пеноизоляцией, которую купил в сетевом "Хоум Депо". Когда он наблюдал, как горчичного цвета жижа застывает в твердую пенопластовую пробку, ему пришло в голову, что он отрезает выход для мышей, а не только вход. Очень надеюсь, все они ушли на целый день. Когда они вернутся, то все входы будут заперты и им придется идти в другое место. И еще больше я надеялся, что белка не оставила друга на чердаке за заново заделанным фронтонным вентиляционным отверстием.
В ту ночь Хэнк почти не спал. Он все время прислушивался к щелчку капкана, надеясь, что не услышит его, но все же ожидая его. Проходили часы. Последний раз он помнил, что видел на индикаторе радиочасов 3:34. Наверное, после этого он заснул.
Рассвет только начинал выбеливать ночь, когда раздался треск. Он проснулся от этого звука. Часы показывали 5:10. Но шум не закончился одним щелчком. Что бы там ни было наверху, оно начало биться. Он слышал, как деревянное основание ловушки шлепается о пол чердака. Что-то большее, чем мышь, возможно, белка, было поймано, но оно еще живое. Он услышал еще один треск и визг боли. Боже, она была жива и ей было больно! Его желудок жалобно заурчал.
Глория перевернулась и села — силуэт в растущем свете. Она все еще спала на девять десятых.
— Ч-что? Где?
Вдруг на чердаке все стихло.
Он похлопал ее по руке и сказал, чтобы она спала дальше.
Долго уговаривать не пришлось. Ее красивая голова коснулась подушки, и через пару секунд он услышал довольное сопение.
А вот он уснуть не мог.
Он с опаской подошел к двери на чердак. Он
Это было безумие. Он струсил из-за грызуна на чердаке. Хватит уже! Он щелкнул выключателем, задвинул засов и потянул за шнур. Дверь плавно откинулась на смазанных петлях.
Но она опустилась не одна. Что-то прилетело вместе с ней, пикируя прямо ему в лицо.
Он заорал, как дурак в парке развлечений, и отбил это нечто. Потом он увидел, что это было: одна из его безупречных мышеловок. На первый взгляд она казалась пустой, но когда он наклонился ее поднимать, то увидел, что в ней находится, и чуть не отбросил гадость.
Маленькое мохнатое предплечье, не длиннее двух последних косточек на мизинце, попало под смертельную скобу. Оно выглядело так, будто когда-то могло быть прикреплено к белке, но теперь заканчивалось лохматым окровавленным обрубком, отгрызенным чуть ниже плеча.
Где, черт возьми, было все остальное? Тушка мертвой белки все еще там?
Перед ним проплывали образы белки, отгрызающей себе лапу, пока он не вспомнил, что аутоампутация происходит только в ловушках с задержкой, таких, которые приковывают к земле. Известны случаи, когда животные отгрызали конечности, чтобы спастись от них. Но белка могла утащить с собой мышеловку. Та весила чуть более 100 грамм.
Но все было не так.
Хэнк долго стоял на полпути на этих ступеньках. Наконец-то он решил, что потратил достаточно времени чтобы привести нервы в порядок. Он стиснул зубы, сказал себе, что белка мертва, и поднял голову. Повернув голову, он чуть не свалился с лестницы когда увидел хвост белки всего в двух дюймах от своего носа. Он попал в носовую часть другой ловушки — второй щелчок, который он слышал этим утром. Но тела по-прежнему не было.
Это становилось немного жутким. Он не мог представить белку, отгрызающую себе лапу, а затем хвост. Если уж на то пошло, белка могла бы тащить за собой мышеловку, пока та где-нибудь не застрянет.
Нет. Что-то съело ее. Что-то, что пахло не слишком хорошо, потому что чердак действительно начал вонять все сильней и сильней.
Он метнулся по лестнице, схватил фонарик, который всегда держал в ночном столике, и поспешил обратно на чердак. Свет от единственной лампочки над отверстием в полу чердака проникал не очень далеко. И даже когда дневной свет падал через фронтонные вентиляционные отверстия, там было много темных мест. Он хотел взять фонарик, чтобы хорошенько осмотреть внутреннюю сторону карниза и все углы.
Он тщательно искал, и по мере продвижения по чердаку у него возникало смутное ощущение присутствия другого человека, слабое осознание того, что здесь есть что-то еще, дразнящий намек на скрытное движение, находящееся вне пределов его видимости.
Он отмахнулся от этого. Теснота, плохое освещение, пропавшие туши животных — все это привело его воображение в работу. Фанатазия разыгралась не на шутку, заставляя кожу рук покрыться мурашками. Он тщательно осмотрел чердак и не нашел ничего, кроме нескольких экскрементов. Большого помета. Больше, чем то, что оставила бы мышь или белка. Может быть, размером с опоссума. Или размером с енота.
Вероятно? Опоссум или енот? Он мало что знал о них, но видел их в лесу, и знал, что каждый раз, когда он выбрасывал в мусор индейку или курицу, что-то обязательно снимало крышку с мусорного ведра и разрывало мешок до последнего кусочка мяса. Еноты были печально известны этим. Если они едят остатки курицы, то почему бы им не есть мертвых мышей и белок?
Для него это имело смысл. Но как они попали внутрь? Проверка фронтонного вентиляционного отверстия, которое он закрепил вчера, дало ему ответ. Труба снова была сдвинута и провисала. Что ж, он исправит это прямо сейчас.
Он спустился в мастерскую, взял молоток и несколько тяжелых гвоздей. Он чувствовал себя довольно хорошо, когда забивал их в края вентиляционного отверстия, закрепляя его изнутри. Он знал, с чем ему теперь придется столкнуться, и понимал, что что-то такое большое будет легко не впустить. Ни енот, ни опоссум не смогут снова сдвинуть эту вентиляционную трубу. А чтобы быть полностью уверенным, он перешел на северную сторону и укрепил саморезами двускатную форточку.
Вот и все! Его дом снова стал его собственным.
Вечер среды был хаотичным. Близнецы упаковали свои маленькие чемоданы, полные мягких игрушек в виде различных животных, и поставили их у входной двери, чтобы утром быть готовыми к отъезду.
Хэнк помог Глории окончательно упаковать большие чемоданы, и они оба завалились спать около полуночи. Ему не составило труда заснуть. Мышей, наверное, не осталось, белок не было, и он был уверен, что ни енот, ни опоссум сегодня не заберутся в дом. Так зачем же бодрствовать, прислушиваясь к шорохам?
Щелчок капкана разбудил его около 3:30. Никаких воплей, никаких шлепков, только звонкий щелчок. Еще одна мышь. Через десять минут сработала вторая ловушка. Затем третья. Черт! Он ждал. Четвертая и последняя ловушка сработала в 4:00 утра.
Хэнк лежал в постели, напряженный и злой, и думал, что делать. Все встанут с рассветом, всего через час или около того, и будут готовиться к поездке в аэропорт Ньюарка. Он не мог оставить эти мышиные тушки там на все время их отсутствия — они сгниют, и к их возвращению весь дом будет вонять телами мертвых, противных грызунов.
Он быстро и решительно выскользнул из постели так осторожно, как только мог, надеясь, что движение не разбудит Глорию. Она не шелохнулась. Он схватил фонарик и, выходя, закрыл за собой дверь спальни.
Он не терял времени даром. Он должен был подняться и избавиться от дохлых мышей, пока девочки не проснулись. Эти проклятые животные уже действовали ему на нервы. Он задвинул засов, опустил дверь и поспешил наверх.
Хэнк стоял на лестнице и смотрел на ловушки. Все четыре ловушки были спружинены, но лежали пустыми на полу вокруг него, арахисовое масло было нетронуто. Ни мышиных голов, ни кусочков меха. Что могло подставить им подножку и не попасться? Это было почти как игра.
Он настороженно огляделся. Он стоял в узком конусе света. Остальная часть чердака была темной. Очень темной. Ощущение того, что здесь, наверху, с ним что-то еще, было очень сильным. Как и запах. Он был хуже, чем когда-либо.
Снова воображение? Недостаток сна и нервы перед важной для детей поездкой?
Он быстро помахал фонариком вокруг, но не увидел ни разбегающихся, ни затаившихся фигур вдоль карниза или в углах. Он сделал вторую попытку, на этот раз медленнее и осторожнее. Он присел и двинулся вдоль всех краев, то и дело ударяясь головой о стропила, держа фонарик перед собой, как пистолет.
Наконец, когда он убедился, что поблизости не скрывается ничего крупного, он проверил проклятое фронтонное вентиляционное отверстие.
Труба была снова выдернута. Некоторые гвозди вырвались, а те, что не вырвались, прорвали пластиковый край вентиляционного отверстия. Что-то тяжелое вырвалось на чердак!
Теперь ему было не по себе. Ни один енот не был достаточно силен, чтобы сделать это. Он знал некоторых
Он обернулся, уверенный, что что-то движется позади него, но все было неподвижно, все было темно, кроме лужи света под лампой. И все же…
Быстрым шагом он направился обратно к свету, к лестнице, к пустым ловушкам. Проходя мимо, он в последний раз проверил углы и карнизы и задался вопросом, как и почему ловушки сработали. Он ничего не увидел. Что бы это ни было, если оно и забралось сюда, то его здесь уже не было. Возможно, его спугнул свет на чердаке. Если это так, он оставит свет включенным на всю ночь. На всю
Его большой ошибкой было то, что он искал ее вдоль пола. И ни разу не догадался поднять голову.
Оно настигло его, когда он обходил отопительный агрегат. Он увидел вспышку движения, когда оно спустилось со стропил — большое, как взрослый ротвейлер, коричневая шерсть, морда с огромной пастью и бесчисленными острыми зубами, четыре когтистые руки, протянутые к нему, когда оно держалось за балки наверху еще двумя конечностями — мгновение и все.
Оно охватило его голову и одним движением оторвало от пола. В течение нескольких судорожных секунд его пальцы бесполезно рвали матовую шерсть, а ноги беззвучно брыкались и извивались в воздухе. Когда жизнь и сознание улетучились из этой удушающей невыносимой агонии, он почувствовал бездонный аппетит этого существа и беспомощно подумал об открытой двери на чердак, о лестнице, ведущей вниз, и о Глории и близнецах, мирно спящих внизу.
Теперь они в ловушке.
Когда человеку сносят голову, ему есть о чем вспомнить. Случилось это, между прочим, прямо у меня на дому.
Кто-то натянул поперек входной двери, на уровне шеи, тонкую-претонкую проволочку. Заметить ее я, конечно, не мог, вот и прошел, так сказать, сквозь нее. Или она прошла сквозь меня, тут уж кому как нравится. Этакая микроскопическая цепочка молекул, вытянутая в струну. Если бы не тихий щелчок шейных позвонков, то я бы отправился на тот свет, так и не узнав способа перемещения.
Теперь способ стал мне понятен, но это было единственное достижение.
Не очень-то увлекательно: малейший поворот головы в любую сторону — и она свалится с плеч и покатится по полу, оставляя за собой алую полоску.
Я, конечно, ничего не почувствовал. Работа типичной молекулярной проволоки. Я даже догадался, какой она марки: сплав Гуссмана выдерживающий стокилограммовый груз. Проходит сквозь человеческое тело, словно нож сквозь ломоть псевдосыра.
Как только за мной захлопнулась дверь, я почувствовал жжение во всем теле — от адамова яблока до пальцев ног. Казалось, в меня вонзился миллион раскаленных игл, колени стали ватными — так ответило тело. А душа откликнулась дикой паникой.
Что делать? Что?
Обхватив слабеющими пальцами шею, я захромал поперек своей единственной комнаты к своему единственному креслу. Двигался я осторожно, словно нес на голове сумку ручных гранат. Чем ближе я подходил к стулу, тем хуже меня слушались ноги. Если бы я упал, даже оступился, голова слетела бы с плеч и со мной было бы кончено. Я заставил себя повернуться и бесконечно медленно опустился в кресло. Руки устали удерживать голову на месте, зато я уже сидел.
Облегчение, конечно, не слишком большое. Я должен был сидеть выпрямившись — надолго ли меня хватит? Собравшись с духом, я убрал от шеи одну руку и поспешно нажал ближайшую кнопку. Спинка стула приняла форму моей спины. Я не отпускал кнопку до тех пор, пока затылок не подперла удобная подушка, а между торсом и руками не протиснулись подлокотники. Все-таки не напрасно я потратился на ультрасовременное креслице!
Угроза мгновенной смерти временно миновала. Я непроизвольно сглотнул и почувствовал острую боль в горле. Пришлось мгновенно вернуть на прежнее место вторую руку. Только вряд ли мне удастся долго поддерживать голову обеими руками… Все тело стремительно теряло чувствительность.
Но способность думать пока что сохранилась. Я еще жив — надо же, какая неожиданность… Кому потребовалась моя смерть? Кто вздумал оторвать мне голову?
Увидев движение за дверью, я получил ответ на свой вопрос, только не совсем тот, какого ожидал. Хитрое кресло и прозрачная в одну сторону дверь — дань жажде потребительства, охватившей меня пару лет назад, после удачного завершения дела Йокомото. Установив такую дверь, я, видимо, потрафил своей тайной страсти подглядывать за людьми.
Моя секция расположена в начале коридора, дверь выходит в холл. Я могу наблюдать за своими соседями, хотя они меня не видят. Разве не здорово?
Однако человек, приближавшийся к моей двери, соседом не был. И выглядел он довольно мерзко: бледный толстяк с высоким лбом, глазами-бусинами, приплюснутым носом и маленьким злым ртом. Никогда раньше его не видал. Он подошел к двери, огляделся и вынул из кармана аэрозольный баллончик. В глубине холла кто-то прошмыгнул, но я не сводил глаз с толстяка. Он побрызгал из баллончика на уровне шеи, подождал секунду-другую и помахал баллончиком в рассеивающемся тумане. Проволочка исчезла, молекулярная цепочка распалась. Орудие убийства превратилось в щепотку молекул, разлетевшуюся по коридору.
Вместо того чтобы сбежать, толстяк пялился на дверь. Выражение его лица свидетельствовало об остром желании полюбоваться делом своих рук. Я пожалел, что дверь у меня не прозрачная с обеих сторон: вот бы он увидел, как я сижу и смотрю на него в упор, показывая средний палец!
Постояв немного, он вздохнул, удрученно скривился и побрел прочь.
Знать бы, кто он! И зачем пытался меня убить…
Пытался?.. Уже чудо, что мне удалось прожить на свете лишний пяток минут. Мне требовалась немедленная помощь. Я подъехал в своем чудо-кресле к пульту связи и дал команду соединить меня с Элмеро.
— Эл! — сказал я хрипло при виде его изможденной физиономии.
— Сиг? Что с твоим голосом? И почему ты держишься за горло? Заболел?
— Мне нужна помощь, Эл. Срочно!
Улыбочка у него, я вам скажу, — только ребятишек пугать!
— Опять вляпался в неприятности?
— Док у тебя?
— Вышел в ванную курнуть.
— Пришли его ко мне. Скорее. Я помру, если он не поторопится.
— Да в чем дело?
— Молекулярная проволока!
Он уже не ухмылялся.
— Держись!
Экран погас. Я развернулся в кресле, чтобы видеть пустой холл. Зачем толстяку понадобилось меня убивать? Прошло каких-то две недели, как я вернулся к своему ремеслу, а меня уже решили отправить на тот свет…
Жизнь богатого бездельника превращается в тоскливое прозябание, если он не может воспользоваться своим богатством. Когда срываешь куш на чем-то запрещенном, вроде золота, готовься к куче проблем. Я сбывал золотишко через Элмеро и воздерживался от крупных расходов, чтобы не привлечь внимание Центрального банка данных.
Впрочем, расходы мои всегда были невелики. Путешествовать я не люблю, не пью, не нюхаю, не колюсь, любовниц у меня тоже нет. Ну, решил побаловаться — накупил классных «пуговиц» и доставил себе массу удовольствия, вставляя их по очереди в черепушку. И лишь осознав, что свихнусь, решил удалить микросхему из головы. Три недели мучений без «пуговиц» заставили меня хоть чем-то заняться.
Поэтому я решил снова открыть свою контору. И в первый же день ко мне заявился — кто бы вы думали? — Нэд Спиннер! Не позвонил, даже не постучался, а просто ввалился в кабинет и давай на меня орать:
— Дрейер, паршивый подонок! Так и знал, что ты рано или поздно объявишься! Где она?
— Кто?
Конечно, Спиннер говорил о Джин — о ком же еще? После ее исчезновения он месяцами не давал мне проходу. В конце концов я перебрался в секцию на внешнем фасаде и временно от него избавился. И вот он снова передо мной.
До чего же я его ненавидел — этого заносчивого коротышку чуть старше меня, с вьющимися светлыми волосами, перехваченными лентой, всегда в одном и том же комбинезоне из искусственного бархата! Он воображал, будто у него есть связи, влияние, мнил себя талантливым предпринимателем. Все это было правдой — но исключительно в его воображении. В жизни он был жалким сутенером. Понятно, зачем ему понадобилась Джин. Сам он отказался от права завести ребенка и потратил крупные деньги на покупку клона, полученного из ДНК Джин Харлоу. Потом поместил клон в Дидитаун и жил за его счет.
Так что надо еще разобраться, кто из нас двоих подонок.
— Я знаю только то, что сообщает Центральный банк данных. Она улетела с планеты. Эмигрировала.
— Не ври, Дрейер! Она на Земле, и ты знаешь где!
— Не знаю. Но даже если бы знал, все равно не сказал бы.
Он побагровел.
— Ты все равно проиграешь. Я поймаю тебя с ней, и тебе придет конец, Дрейер! Я даже не стану обвинять тебя в грабеже, я сам с тобой расправлюсь. Да так, что тебя не примет даже мусоропровод в этом тараканьем гнезде!
Умеет он находить обидные словечки!
Вскоре после его ухода ко мне наведался настоящий клиент. Худой, гладкий, лет тридцати, с головой, облепленной блестящими волосами, загорелый, в лимонном обтягивающем комбинезоне с перьями. Последний писк моды! Терпеть таких не могу. Может, потому, что на моем корявом туловище его одежда смотрелась бы смехотворно, возможно, из-за того, что, одеваясь таким образом, он демонстрировал отсутствие мозгов.
Он назвался Эрлом Хэмботом и сказал, что кое-кого разыскивает.
— Розыск — моя специальность, — ответил я. — Итак, кого надо найти?
Он замялся. Модный «фасад» — одно, необходимость выложить правду — совсем другое. Я уже испугался, что он предложит розыск беглого клона. Хватит с меня этого! Но его ответ меня удивил:
— Свою дочь.
— Это задача Центральных властей. Они не любят, когда чужие рыболовы тащат рыбу из их пруда.
— Я ничего не сообщал Центральным властям.
Что ж, потерявшийся ребенок — достойный повод для истерики. Ведь каждому разрешено иметь только одного ребенка, таков закон. Один человек — один потомок. Понятно, что человек страшно дорожит единственным в жизни шансом. Второго не купишь ни за какие деньги. При исчезновении своего чада полагается бежать сломя голову к Центральным властям. При чем тут частный детектив? Поводом обращения ко мне могло быть только одно…
— Я догадываюсь, почему, мистер Хэмбот.
Он обреченно вздохнул:
— Да, незаконный ребенок.
Вот-вот!
— Как я догадываюсь, девочка — дитя улицы. Хотите меня нанять, чтобы я нашел вам беспризорницу? Вы давно отдали ее в банду?
— Три года назад. Мы не могли допустить, чтобы ее умертвили. Она была…
— Конечно, — перебил я его. — Можете не продолжать.
Ненавижу безответственность! Заиметь незаконного ребенка — непростительная оплошность. Заранее проигрышная ситуация. Единственная альтернатива риску конфискации ребенка Центральными властями (некоторые называли ее «ретроактивным абортом») состояла в том, чтобы отдать чадо в уличную банду. Иного выбора не было.
Я мысленно обозвал клиента идиотом. Наверное, это отразилось на Моем лице, потому что он сказал:
— Я не дурак. Я прошел стерилизацию. Наверное, неудачно.
— Вам захотелось, чтобы ваша жена выносила плод?
— Она сама этого захотела.
Эрл Хэмбот немного подрос в моих глазах. Он мог бы подать в суд, обвинив власти в небрежном проведении стерилизации, и выиграть дело. Ребенка это не спасло бы, но деньги бы он получил. Значит, не продался.
— Карты на стол, — сказал я. — Чего вы хотите?
Он искренне изумился.
— Не понимаю…
— Бросьте! — Меня быстро покидало терпение. — Даже если я вам ее найду, вы не сможете забрать девочку. Говорите, что вам надо.
— Просто быть уверенным, что она жива и здорова.
Этим он меня совсем допек.
— Жива и здорова? Это в каком же смысле?
Папаша бросил свою дочь, девочка ему больше не принадлежит. Теперь его ребенок — член уличной банды, и точка.
— Вы не заходите в «свободную сеть»? — ответил он вопросом на вопрос.
— Только изредка. — Не хотелось говорить, что последнюю пару лет я провел на «пуговицах» и утратил привычку следить за нелегальной журналистикой. — Неизвестно, насколько им можно доверять. У тех, кто пишет в «свободной сети», собственные цели.
— Уверяю вас, их информация достовернее данных Центральных властей.
— Допустим. — Я не собирался с ним спорить. Есть люди, свято верящие подпольным журналистам, запускающим в сеть не прошедшие цензуру сведения.
— Наверное, вы не слыхали про двух беспризорников, найденных у основания комплекса «Бедеккер-Северный» два дня назад? Они разбились, упав с высоты.
Я покачал головой. Верно, не слыхал. В стандартной сети о таком не прочтешь. Два мертвых паренька с незарегистрированным генотипом наверняка были беспризорниками. Официально же беспризорников не существовало вовсе. Все знали, что в Мегалопсе есть брошенные дети, однако о них не рассказывали ни Центральные власти, ни официальные органы информации. Признать наличие банд беспризорников значило признать проблему, а проблему надо решать. Каким образом? Убивать их? На это власти пойти не могли. Отдавать в приюты? Таковых просто не было.
В результате банды беспризорников жили как бы в третьем измерении: эти незаконнорожденные дети были не менее реальны, чем Хэмбот или я, однако для Центральных властей их не существовало. Даже у клонов был более высокий статус.
— Значит, вы не хотите, чтобы я поискал вашу дочь среди мертвых? Это просто.
— Я уже сделал это сам. Она жива. Я хочу, чтобы вы нашли ее.
— Не понимаю, зачем?
— Мне надо знать, что она жива и здорова.
Мистер Хэмбот завоевал у меня еще несколько очков. За идиотской внешностью скрывались подлинные чувства. Из-под мертвой оболочки выглядывало живое существо.
С другой стороны, поиск ребенка, затерявшегося в котле банд был очень непростой задачей, ведь дети оказывались на улице в младенческом возрасте. Девчонка, которую мне предстояло искать, не имела понятия, что она — малышка Хэмбот.
— Даже не представляю… — пробормотал я.
Он наклонился над моим столом.
— У меня есть отпечатки пальцев, сетчатки. Генотип тоже есть. Вы можете, вы должны ее найти, мистер Дрейер!
— Да, но…
— Я плачу золотом. Авансом.
— И я согласился.
Днем я отправился к комплексу Баттери. Хэмбот рассказал, что три года назад оставил дочь у здания «Окумо-Слейтер», перекинутого аркой к Губернаторскому острову. Я принес с собой пакет с хлебом, молоком, псевдосыром и соевыми хлопьями и стал ждать.
Мрачновато там, на морском берегу. Если судить по календарю, то стояло лето, но буквально прилипшие друг к другу небоскребы загораживают почти все небо, лишая вас ощущения времени года. Летом они заслоняют солнце; зимой тепло, изрыгаемое их недрами, прогоняет холод. И ни дня, ни ночи — только постоянный сырой сумрак.
Вверху сиял фасад «Лизон-Билдинг», раскинувший на головокружительной высоте нечто вроде висячих садов Вавилона. К каждому окну крепился ящик с землей и какой-нибудь зеленью. Заоконное огородничество было в Мегалопсе всплеском жизни. Даже я не устоял. Почему бы и нет? Свежие овощи стоят в наши дни столько, что каждый здравомыслящий человек будет самостоятельно выращивать их, если есть возможность. Жители северных фасадов или нижних этажей, в окна которых никогда не заглядывает солнце, специализировались на грибах.
Еще ниже, в густой тени, произрастали беспризорники.
Я все думал, каково это — бросить на улице собственного ребенка. Сам я никогда бы на такое не пошел. Я лишился Линни, но это другое дело. Ее забрала у меня мать. Линни, по крайней мере, была жива и здорова, это я знал точно.
Отдать ребенка в уличную банду? Или умертвить. Мерзейший выбор…
«Лишний» ребенок не мог рассчитывать на снисхождение. Государство требовало обязательного умерщвления плода в материнской утробе. Если плод удавалось доносить, то смерти подлежал новорожденный. Родители не могли даже обменять собственную жизнь на жизнь ребенка: закон не давал такой возможности. Центральные власти глядели в оба. Существовал один-единственный способ снизить безмерную численность населения: не ведать жалости. Стоит просочиться вести об одном-единственном исключении — и воцарится хаос.
Возможно, все это было остро необходимо пару поколений назад, когда планете грозил голод. Но с тех пор наступило улучшение: население сократилось до более приемлемого уровня; в Антарктиде и в пустынях стали разводить скот, не нуждающийся в фотосинтезе; в космосе появились колонии, правда, пока еще малочисленные. Многие считали, что с квотой пора кончать. Но власти не отменяли ее — наверное, боялись резкого взрыва рождаемости, величайшего «бэби-бума» в истории человечества.
Все это началось задолго до моего появления на свет, но я всегда относился к квоте резко отрицательно. Некоторые считали, что цель оправдывает средства: мол, не прими Центральные власти драконовских мер, мы все перемерли бы с голоду. Обязательная стерилизация после рождения потомка — еще куда ни шло, но убийство детей, родившихся сверх квоты, оставалось убийством. С ситуацией примиряло одно: родители души не чаяли в своем отпрыске.
Я свою дочь вообще боготворил, пока ее не лишился. Когда мать забрала Линни, я чуть не умер от тоски.
— Дайте чего-нибудь, сан, — раздалось снизу.
Я опустил глаза: трехлетняя кроха протягивала ладошку. Розовый комбинезончик, чистое личико, румяные щечки, ангельская улыбка, белокурый нимб над головой… При встрече с такой хочется вывернуть все карманы.
Я огляделся и увидел пастырей овечки: двоих двенадцатилетних оболтусов на углу и еще двоих, чуть моложе, метрах в пятидесяти, в подъезде. Если бы я вздумал ее обидеть, они набросились бы на меня, как лютые волки. Я достал из кармана дешевое колечко, купленное специально для такого случая, и подал ей.
— На, возьми. И скажи своим друзьям, что еда в этом пакете — для них. Если они, конечно, захотят со мной поговорить.
Она обрадованно схватила колечко и побежала от меня. Я видел, как она разговаривает с «телохранителями» на углу. Те поманили двоих из подъезда. Внезапно в поле зрения появилась еще одна парочка. Шестеро стражей на одну маленькую попрошайку — явный перебор.
Ребята окружили меня. Я не возражал.
— Хотите базара, сан? — спросил главарь. Ему можно было дать лет тринадцать. Как и он, его товарищи были худые, угловатые, настороженные, готовые к драке.
— Хочу кое о чем расспросить.
— О чем?
— О малышке, которую кто-то оставил прямо здесь три года назад.
— Сперва жратва, потом базар.
— Пожалуйста. — Я раскрыл пакет и продемонстрировал им содержимое. Двое облизнулись. Какие голодные! У меня стало тяжело на душе. Я развернул упаковку псевдосыра. — Угощайтесь!
Масляные шарики мигом исчезли в грязных руках. Причем старшие позаботились, чтобы белокурой добытчице досталась ее доля. Это мне понравилось.
Главарь утолил голод и спросил:
— Что за девчонка? Как выглядит? Картинка есть?
— Нет. Думаю, с нее ростом, — я указал на белокурую попрошайку, — только брюнетка.
Он покачал головой.
— Такой нет.
— А три года назад?
— Не знаю… Может, продали?
Я чуть не хлопнул себя по лбу. Как же я об этом не подумал! Конечно, ее могли и продать, и обменять. Старшие дети заботятся о малышах, пока те не подрастут и не начнут просить милостыню. Если в какой-то банде не хватало малышей или попрошаек, нехватка восполнялась путем обмена. Становясь старше, малыши превращались в кормильцев, потом в стражей, потом в главарей банд, после чего исчезали в подполье или, что реже, приобретали «легенду», документы и статус гражданина.
— Отведите меня к старшему, — попросил я.
— Вэнди сама придет.
Неужели кто-то читает беспризорникам «Питера Пэна»?
— Хорошо.
Они вели меня квартала два, потом спустились по лестнице в заброшенное метро. Трудно себе представить, что некогда люди предпочитали путешествовать под землей, а не по воздуху, однако и туннели пригодились — как норы для беспризорников. Мальчишки включили карманные фонарики и повели меня по платформе. У лесенки, ведущей вниз, к рельсам, мы остановились.
— Ждите здесь, сан. Вэнди придет.
— Ладно. Долго ждать?
— Недолго, сан. Ждите. Мы берем пакет. Подарок. Да, сан?
Я выпустил пакет из рук.
— Берите. Только скажите, чтоб не задерживалась.
— Совсем скоро, сан.
Они оставили мне один фонарик и ушли в темноту, унося пакет с едой.
Просидев в одиночестве и сырости добрый час, я понял, что никакой Вэнди мне не видать. Что ж, не в первый раз. И, конечно, не в последний. Я заранее предполагал, что этим все и кончится, но рассудил, что игра стоит свеч. В конце концов, я не слишком потратился на еду. Но на душе все равно остался осадок. Я был о них лучшего мнения.
Поднявшись по лестнице, я отправился к себе. Впервые я понял, за какое безнадежное дело взялся. Как найти ребенка без имени, без внешности, не знающего, кто он такой. Как пройти по следу трехлетней давности?
Может, я уже свихнулся? Тогда и микросхему вынимать не надо…
Лишь только я включил в своей секции свет, Игги зацокал когтями по полу, слопал зазевавшегося таракана и удалился в угол. С ним не пообщаешься: игуаны не излучают тепла.
Пробыв дома всего минуту, я понял, что совершил ошибку. Я приуныл, а именно в унынии мой организм перестает сопротивляться соблазну. «Пуговицы» уже взывали ко мне из глубин шкафа, куда я их засунул.
Целых двадцать дней! Вот сколько времени я обходился без «пуговиц». Это был мой личный рекорд, повод для гордости. Однако слабел я не по дням, а по часам. После такого длительного воздержания сопротивляемость ослабевает, и тут уж неважно, что тебе очень хочется отвыкнуть. Я мечтал о «пуговке». Я вспоминал, как наливался силой! Какое наслаждение испытывал!
Может, не пугаться «ломки», вырвать микросхему — и дело с концом? Но я достаточно наслушался страшных рассказов о людях, отключавшихся таким способом и потом терявших рассудок. Нет уж, благодарю покорно, обойдусь без эксцессов. Жизнь, конечно, не сахар, но другой у меня нет. Так что я выбрал сознательный отказ — и теперь подыхал. Микросхему убрать придется — но позже, позже…
Я попытался отвлечься, занявшись огородом на подоконнике, но и это не помогло. Пришлось запереть секцию и выскочить в темноту, чтобы найти живую, а не вымышленную плоть. Я знал, что это все равно не поможет, но был готов бежать хоть в Дидитаун и платить.
Поутру я уже собрался позвонить Хэмботу и сказать, что его задание невыполнимо, как вдруг ко мне в контору зашел мальчик. Худой, как скелет, лет двенадцати, тонкогубый, темноволосый, карие глаза так и шныряли по помещению. На нем был верх от синего комбинезона и низ от коричневого, причем посередине они не соединялись. Он был грязен и напуган.
Конечно, не Вэнди, которую мне сулили, но явно из ее «команды».
— Вы Дрейер? — спросил он совершенно детским голоском.
— Он самый. Чем могу быть полезен?
Он присел.
— Вы ищете трехлетнюю девчонку?
— Возможно. Почему ко мне не пришла Вэнди? — Я откинулся в кресле.
— Мы вас не знали, сан. Ждали, следили, проводили домой, из дому, обратно, сюда. — Он очень тщательно выговаривал слова — наверное, думал, что это делает его похожим на человека. Потеха!
— Она осталась довольна?
Он пожал плечами.
— Это она тебя подослала? — Кивок. — Вы сумеете помочь мне в поисках девочки?
— Может быть. — Снова пожатие плечами. — Только за плату.
— Ни минуты в этом не сомневался.
— Меняемся.
— Что на что?
— Нам надо кое-что узнать.
— Кому «нам»?
— Всем.
— Значит, теперь вы заодно? Я полагал, ваши банды враждуют.
Думал, вы сбываете друг другу попрошаек, а в остальное время ведете войну.
— Раньше — да. А сейчас у всех вопрос.
— Какой?
— Больные. И те, мертвые.
Я вспомнил рассказ своего клиента о разбившихся детях.
— Получается, банды тоже не знают, что случилось с несчастными?
— Нет, сан. — Он кашлянул и усилием воли усовершенствовал свое красноречие. — Не знаем, но рано или поздно узнаем.
— Если вы так в этом уверены, зачем вам я?
— Нам нужна помощь в Верхнем мире.
— Неужели никто из выходцев из Подземелья, которых в Мегалопсе пруд пруди, не может вам помочь?
Он опустил глаза и покачал головой.
— Они не оглядываются назад, — услыхал я мудрый ответ.
Я вспомнил, что всякий, променявший банду на теневую экономику, где властвует бартер и нет связи с Центральным банком данных, живет только в настоящем. Еще более это касается получивших статус. Прошлое остается позади. Никто никогда не сознается, что побывал в Подземелье. Его же не существует!
Чем больше я размышлял об их предложении, тем больше оно мне нравилось. Беспризорники станут искать по моей просьбе малышку Хэмбот, пока я буду выполнять их задание в Верхнем мире. Я терялся в догадках, почему им так важно выведать судьбу двоих погибших, но поостерегся проявлять излишнее любопытство.
— Идет. У меня есть к кому обратиться,
— Кто это?
— Там ребенку не место. Тем более беспризорнику.
Я сказал правду: Элмеро противопоказан детям. Но, главное, я не хотел появляться перед Элмеро в сопровождении подземного жителя.
— Никто не узнает.
— Узнают, стоит тебе открыть рот. У вас всех одинаковый выговор.
— Мне нужно в Верхний мир.
Я покачал головой.
— Ничего не получится.
Он уронил голову и сбивчиво ответил:
— Я могу говорить правильно.
Вот насмешил!
— Ты что, тренируешься? Готовишься перебраться в Верхний мир?
Он поднял на меня большие карие глаза.
— Пожалуйста, сан…
Что-то шевельнулось в пыльном, заброшенном углу моей усталой души.
— Ладно, рискнем. — Я сам себе удивлялся. — Главное, держи рот на замке. Если приспичит что-нибудь сказать, не произноси свое «сан»! Это сразу тебя выдаст. Называй меня «мистер Дрейер».
— Кей.
— О’кей!
Я позвонил Элмеро. Появившись на экране, он наговорил вежливых слов, я не остался в долгу. Потом я спросил, не окажет ли он мне услугу.
— Глубина поиска?
— Порядочная.
— Придется раскошелиться.
— Конечно. Если не подведешь.
— Я тебя когда-нибудь подводил? — спросил Элмеро со своей ужасной улыбочкой.
— Не скажу, что никогда, но чаще — нет. Док на месте?
— Скоро будет. Сейчас у него дневной отдых.
— Увидишь его — попроси, чтобы дождался меня. Я буду часов в десять.
— Валяй. — Экран погас.
— Как это — кореш, а клянчит бабки?
— Скажи то же самое по-человечески, — потребовал я.
— Если он ваш друг, почему просит бабки?
— Деньги, — терпеливо поправил я, чувствуя себя обучающей машиной. — Очень просто: это его бизнес. Да, мы друзья, но из этого не следует, что я могу лезть в его дела, когда захочу. Дело есть дело.
Я почувствовал, что он не слишком внимательно меня слушает, и перешел к теме, которая должна была его заинтересовать.
— Хочешь пообедать?
— Ага! Есть жратва?
— Не здесь, в ресторане.
Его глаза округлились.
— Где?!
Можно было подумать, что я предложил ему провести день в парке космических аттракционов.
— На двенадцатом уровне есть одно местечко…
Он уже устремился к двери.
— Смотри, не переусердствуй, — предупредил я беспризорника. Кажется, он собирался заказать все имеющиеся блюда, причем по два раза.
— Никогда не пробовал бифштекс. Ни разу. — Он отчаянно следил за своей речью.
— Здесь ты его все равно не получишь.
— Но ведь сказали «бифштекс». — Он ткнул пальцем в подсвеченное меню.
Комп только что закончил зачитывать монотонным женским голосом перечень блюд. Называемые позиции загорались желтым светом. Я уставился в меню.
— Верно. Тут сказано: «Бифштекс с грибным соусом». Только это не мясо бычка, питающегося травкой. — Заведение обслуживало далеко не самую богатую публику, которая не могла себе позволить натуральное мясо. — Выбирай: хлорная корова или соевый бифштекс.
— Как это — хлорная?..
Не желая вдаваться в объяснения, что такое скот, не нуждающийся в фотосинтезе, я сказал:
— Соевый бифштекс почти не отличается по вкусу от настоящего. К тому же он больше.
— Тогда мне соевый бифштекс. Два!
— Будьте добры соевый бифштекс, — заказал я. — Один! Знаешь, какой он здоровенный? На полкило! — Паренек скорчил рожу, и я пошел на уступку: — Если останешься голодным, то я, так и быть, закажу еще.
Он улыбнулся и превратился на мгновение в нормального мальчугана.
Я начал с гамбургера с искусственными креветками и кружки пива. Помогая парню вводить заказ в машину, я чувствовал себя его папашей. Пришлось взять ему молочный коктейль и брусничный пирог. Давненько мне не приходилось исполнять роль отца…
— Как тебя звать?
— Би-Би.
То еще имечко!
— Скоро получишь свой бифштекс, Би-Би.
Он ждал, не в силах отвести глаз от автоматических раздатчиков. Я уже боялся, что он кинется на тележку с десертами. Наконец на столике появилось блюдо. На вопрос раздатчика, не желаем ли мы заказать что-нибудь еще, я ответил отрицательно и приложил большой палец к полоске кассового считывателя. Когда я повернулся к своему беспризорнику, парень уже вгрызался в бифштекс, схватив его обеими руками.
— Положи немедленно! — злобно прошипел я. Надо отдать ему должное: он не выронил бифштекс и не окрысился на меня, а вполне достойно опустил его в тарелку.
— Чего? — спросил он обиженно, слизывая с губ соус.
— Ты когда-нибудь слышал слово «нож»?
— А то!
— Так воспользуйся им, если не хочешь, чтобы все вокруг догадались, откуда ты вынырнул.
Он стал кромсать бифштекс ножом, придерживая его пальцем. Я был готов вспылить, но вовремя сообразил, что он бесит меня не нарочно.
— Лучше положи, — посоветовал я. Он нехотя подчинился и стал облизывать пальцы.
На нас еще не оглядываются? Я показал ему вилку:
— Пользуйся вот этим, а не пальцами. Называется «вилка». Гляди, как ею орудовать.
Я взял в другую руку нож и потянулся к его тарелке, чтобы продемонстрировать, как едят нормальные люди, но он накрыл тарелку ладонями. Это продлилось всего секунду. Потом он убрал руки и откинулся. Я отрезал кусок с той стороны, в которую он успел впиявиться, наколол на вилку и подал ему. Он поспешно схватил вилку, засунул кусок в рот и стал жевать, блаженно жмурясь.
— Бифштекс? — восторженно спросил он.
— Во всяком случае, по вкусу. Но натуральные здесь только грибы.
Неужели можно так быстро слопать этакую порцию! Я успел съесть только половину гамбургера, а мальчуган уже заглядывал в пустую тарелку. Что хорошо в соевом бифштексе — так это отсутствие жира, костей и хрящей.
— Еще!
— Послушай, тебе будет плохо…
— Вы обещали, сан!
— Ладно.
Я заказал ему еще один соевый бифштекс и стал смотреть, как он уничтожает блюдо. Парень проделывал это с невероятной скоростью. Просто цирк какой-то! У него еще хватило сил и наглости клянчить десерт. Я расщедрился на шоколадное желе и мороженое. Он быстро проглотил и это. Пока мы стояли на платформе в ожидании спуска, паренек позеленел.
— Что, худо? — с некоторым злорадством спросил я.
Он уже мчался к туалету. Добежать не успел, и платформа украсилась лужей рвоты.
Он вернулся улыбающийся, вытирая рот рукавом.
— Сказано было: не жадничай! Вторая порция — явный перебор.
Он улыбнулся и указал на ресторан.
— А третья?
Я притворно замахнулся, он запросто уклонился от подзатыльника.
— Беспризорники? — переспросил Элмеро со своей страшной улыбкой. Я подробно объяснил ему, в чем состоит заказ Хэмбота, и он уже в третий раз повторял это словечко. Наверное, ему нравилось, как оно звучит.
Рядом с Элмеро сидел Док. У него было круглое черное лицо с совиными глазами и массивное тело. Ему предстояло еще год дожидаться, пока истечет запрет на врачебную лицензию.
— При чем тут я? — спросил он.
— Нам потребуется консультация по результатам вскрытия. Сколько ты берешь?
— Примерно столько, сколько задолжал игорному заведению Элмеро, — ответил Док со смешком.
Я посмотрел на Элмеро. Тот пожал худыми плечами.
— Не так уж много.
— Что ищем? — спросил Док.
— Любую информацию о погибших беспризорниках. Слышали?
— У меня нет доступа к этим данным, — предупредил Док.
— Элмеро взломает…
— Ничего Элмеро не взломает! — оборвал меня Элмеро с каменным лицом. Взгляд его был устремлен на мальчишку.
— Его можно не опасаться, — сказал я, кладя руку на плечо своему беспризорнику. Он был молодцом: поздоровался и с тех пор помалкивал. — Би-Би не выдаст. Кремень!
Элмеро приподнял брови и склонил голову набок.
— Ты гарантируешь?
— Сто процентов! — Я ничем не рисковал: не будучи реальным человеком, беспризорник не может давать показания в суде.
— Хорошо.
Элмеро подъехал в кресле к своему комплексу и занялся разбоем. Он открыл нам файлы коронера, и мы начали в них копаться. В категории «дети моложе пяти лет» мы нашли двоих неопознанных — мальчика и девочку: незарегистрированный генотип. Док внимательно изучил данные.
— Стандартный набор травм, сопровождающих падение. Биологические и химические токсины отсутствуют, следы насилия тоже. Содержание кишечника обыкновенное. Словом, просто разбились. Может, их кто-то столкнул?
— Все это весьма любопытно, — сказал Док, — но мне хотелось бы знать, каким образом двое малолетних беспризорников оказались на среднем уровне комплекса «Бедеккер-Северный». Что они там делали?
Что-то нехорошее, — предположил Элмеро с пакостной улыбочкой. — Хуже не бывает.
Как ни интересно мне было их слушать, настало время расплаты. Элмеро списал с Дока долг, потом вычел эту сумму и стоимость взлома сети из средств, депонированных мной после удачной аферы с золотишком.
Я вывел Би-Би и усадил его за столик в холле.
— Нам надо поговорить, дружок. По-моему, тебе кое-что известно.
— Нет, сан. Почему вы так думаете, мистер Дрейер?
— Иначе ты бы хоть как-то отреагировал на слова о том, что ребят столкнули. А тут — ноль эмоций. Значит, у тебя своя версия.
— Чего?
— Ну, предположение. Догадка. Давай выкладывай.
Он отвернулся и вздохнул.
— Ребят крадут.
— Крадут?! — Раньше я о таком не слыхал. — Кто?
— Мы не знаем.
— Сколько детей украли?
— Много.
— Зачем?
— Не знаем.
Бред какой-то… Выкуп за них не возьмешь. Проблема бесплодия давно решена, и бездетных семей нет. Значит, продать их тоже нельзя… Зато стало ясно, почему накануне в Баттери маленькую попрошайку охраняло сразу шесть человек.
— Этих, погибших, — их тоже похитили?
Он кивнул.
— Кто-нибудь еще погиб?
Он покачал головой.
— Только эти двое. Остальных возвращали.
— Не понял. Их похищают, а затем возвращают?
— Да, туда, где поймали.
Бессмыслица какая-то!
— Невредимыми?
Би-Би яростно закрутил головой.
— Нет! Не в себе: глухими, дурными, больными.
Итак, похитители маленьких беспризорников возвращают «товар» подпорченным.
— Мы думаем, что их накачивают «дурью».
— Зачем?
Он пожал плечами.
— Не знаем.
— Никаких признаков… надругательства? — Впервые с тех пор, как Мэггс увезла мою дочь, я порадовался, что Линни теперь далеко от Земли.
— Нет, — ответил он уверенно. — Вэнди их проверяла. Говорит, все в порядке, только в башке муть.
— Да кто она такая, эта Вэнди?
Он вдруг взволновался.
— Мамка. Она все знает, все может. Дети выздоравливают, только медленно. Две недели, три.
Да, похоже на наркотики, причем, сильные. После разовой дозы обычных стимуляторов или галлюциногенов можно оправиться за неделю.
Значит, подземных жителей похищают, потом возвращают — в телесном здравии, но одурманенными. Зачем? Их накачивают транквилизаторами, чтобы они ничего не могли рассказать? Но к чему столько предосторожностей? С точки зрения закона, беспризорников не существует. Они не могут предъявлять иски и давать свидетельские показания. Кому потребовалось мутить им мозги, а потом возвращать?
И вообще — почему их возвращают?
— Сколько времени отсутствовали двое погибших?
Немного поразмыслив, он ответил:
— Старший два дня, младший — три.
Значит, за это короткое время их умудрились так накачать, что они потеряли ориентировку в пространстве. Но как же тогда объяснить отсутствие в организме следов химикатов и токсинов?
— При вскрытии ничего не найдено.
Он посмотрел на меня, как на дебила.
— Говорю, «дурь»!
Внезапно меня посетила любопытная мысль.
— Идем. — Я потащил его к трубе-транспортеру. — Поедем в одно местечко.
«Бедеккер-Северный» — самая большая постройка в районе Денбери. Он высится над всеми остальными колоссами, как торт среди пирожных. Мы вышли на среднем уровне и изучили карту.
— Какого хрена? — Я сердито покосился на своего спутника, и он поправился: — Что мы ищем?
— Фармацевтическую компанию.
— Фарма?..
— Знаешь, что такое аптека? Фармацевты делают для аптек лекарства. Не наркотики, а полезные таблетки. — Видя его непонимающий взгляд, я вздохнул. — Скоро поймешь.
Сам-то я уже понял: детей используют как лабораторных крыс, испытывая на них новые препараты. Новый вид — его не удалось идентифицировать при вскрытии. Предположим, у новых препаратов обнаружились побочные эффекты. Как поступят экспериментаторы?
Отправят детей обратно. Только в этом случае можно отследить долгосрочные изменения. А хлопот никаких, и на содержание в клинике тратиться не нужно. И опасность разоблачения сведена до минимума.
Беспризорные дети в роли лабораторных крыс… О дивный мир!
— Это еще не все, — сказал вдруг Би-Би, разглядывая вместе со мной перечень магазинов и служб Уровня. Я вздрогнул.
— Что еще ты от меня скрыл?
— Нет, сан. — Он заморгал. — Я просто вспомнил. На боку машины, которая увезла маленького Джо, была нарисована комета.
— Почему ты не сказал раньше? — Насколько мне было бы проще, если бы я знал это с самого начала!
— Я не думал…
— Ладно, неважно. Какого цвета? Красная, желтая?
— Серебряная звездочка и длинный серебряный хвост.
— А какие-нибудь слова?
Он пожал плечами. Я мысленно обозвал себя болваном. Он же не умеет читать!
Значит, стилизованная серебряная комета? Наверняка символ какой-то компании. Теперь я знал, что искать.
…В «Бедеккер-Северном» были зарегистрированы тысячи арендаторов. Мы проверили весь указатель, не пропустив ни одной фирмы, которая могла бы иметь хотя бы отдаленное отношение к медицине. Потом стали проверять, не использует ли какая-нибудь из них в качестве символа серебряную комету. Все без толку! Тогда мы ввели задание: найти в названиях компаний слова «звезда», «комета», «метеор», вообще любое небесное тело. Это тоже не дало результата. Пришлось искать названия, как-то связанные с космосом. Такие компании существовали, но ни одна не обозначала себя кометой.
Прошло немало времени, уже стемнело. Мы нашли тележку со снедью, я купил себе и Би-Би по две порции «сойвлаки». Он сразу все проглотил. Мы наблюдали за людьми, возвращающимися с работы.
— Почему вы не работаете?
— Ты имеешь в виду постоянную работу?
Он кивнул, и я призадумался. Мэггс задавала мне тот же самый вопрос не меньше миллиона раз. Ничего нового я не придумал, поэтому дал стандартный ответ:
— Не хочу быть роботом.
Он смотрел на меня в недоумении. Пришлось объяснить:
— Мне не нравится подчиняться расписанию. Будь здесь тогда-то, там тогда-то, это сделай до обеда, это — после, это перед уходом… Такая жизнь не для меня. Мне нравится работать в моем собственном ритме, никому не подчиняться, ходить только туда, куда мне хочется и когда хочется. Трудиться на себя, а не на крупную корпорацию. Я сам себе корпорация.
Он кивнул, но я видел, что не сумел его убедить. Поразительно! Беспризорный, вольная птица!
— Только не говори мне, что хочешь жить по расписанию!
Он провожал торопливых трудяг взглядом расширенных глаз. Я едва расслышал его голос:
— Еще как…
А чему тут удивляться?.. Я предлагал отвергнуть систему мальчишке, обреченному всю жизнь прозябать в подполье, не смеющему претендовать даже на нижнюю ступеньку лестницы, ведущей на свет. Из его дыры даже нижняя ступенька представлялась раем.
Мне оставалось лишь размалевать себе щеки мелом, нацепить красный нос и сплясать под шарманку. Клоун, да и только!
У меня пропал аппетит, и я отдал парню свой второй «сойвлаки». Он взял, но ел уже без жадности. Потом спросил:
— Куда теперь?
Я порядком устал. С «Бедеккер-Северным» мы еще не закончили, но мне не хотелось возвращаться вечером на Манхеттен, а с утра снова тащиться сюда. Но не люблю признавать своего поражения.
— Давай вернемся к списку, — предложил я. — Изучим фирмы среднего уровня, одну за другой, и просмотрим символы всех арендаторов в «Бедеккер-Северном», пока не найдем что-нибудь, смахивающее на комету.
— Вдруг я прокололся? — предположил он.
— Насчет кометы? Думаешь, мне это не приходило в голову? Поэтому я тебя и не отпускаю.
Мы уселись перед списком и стали перебирать арендаторов в алфавитном порядке, вызывая голограммы. На букве «J» у меня начали слезиться глаза, на «М» я уже клевал носом. Неожиданно Би-Би дернул меня за рукав.
— Эй, сан! — Он подпрыгивал в кресле, тыча пальцем в голограмму. — Вот она!
Я открыл глаза и уставился на голограмму. От названия фирмы
— «НейроНекс» — у меня застыла в жилах кровь.
— Это же не комета, — уныло сказал я.
Но палец парня уже находился в голографической сфере, на уровне символа, тонкий голосок сорвался на визг:
— Она, она!
И тут я смекнул, что он имеет в виду. Компания была обозначена стилизованным нейроном с длинным серебристым отростком. Действительно, смахивает на комету!
Нашли!
Глаза парня выражали восхищение.
— Соображаете, мистер Дрейер, сан!
— Если бы соображал, — ответил я, скрывая тревогу, — то не позволил бы себя во все это втянуть.
— Едем? — спросил он.
— Куда? — отмахнулся я. — Все давно уже закрыто. Поеду завтра.
— Мы поедем.
— Нет, я! Тебе в этот «НейроНекс» все равно не попасть. — Я встал. — Идем. Пора возвращаться.
Как он ни дулся, я потащил его на платформу. Почти всю дорогу домой я глазел сквозь прозрачную стенку капсулы на освещенные станции и темные промежутки трубы между ними, размышляя о «НейроНексе».
Почему я не вспомнил о нем сразу? Потому, должно быть, что не хотел видеть это название. И надо же — именно «НейроНекс»!
Что-то ударило меня по руке. Я встрепенулся. Мой беспризорник заснул и во сне навалился на меня. Другие пассажиры принимали его, должно быть, за моего сына. Он ежился во сне. Я обнял паренька за плечи. Надо же сохранить видимость отеческой заботы.
— На следующей мне сходить, — сказал я, тряхнув своего спутника. Видя, что я встаю, он зевнул и потянулся.
— Можно мне у вас переночевать, сан?
Я покачал головой.
— Вряд ли.
Он удивился.
— Почему? Я не помешаю.
— Мне надо поработать.
— Я могу вам помочь, — настаивал он.
Я уже чувствовал, что он виснет на мне, не отходит ни на шаг, как утенок от утки. Пришлось напомнить мальчишке о дистанции.
— Загляни ко мне через пару дней. Может быть, у меня будут Для тебя новости.
Капсула остановилась, я вышел и побрел прочь. Я ощущал спиной его взгляд, пока он не унесся дальше по трубе. Этот вечер я Должен был провести в одиночестве, без свидетелей.
Открытие, что разыскиваемая нами комета — символ «НейроНекса», подталкивало меня к принятию решения. Важного решения. А я еще не был к нему готов.
Много лет назад именно «НейроНекс» посадил меня на «пуговицы». Теперь эта компания — во всяком случае, один из ее филиалов — оказалась связанной с похищением и гибелью двоих беспризорных детей… Я был попросту обязан выяснить, кто это сделал и зачем.
Значит, я должен был найти повод для появления в «НейроНексе», чтобы задать им кучу вопросов, не вызвав подозрений. Для этого существовал один-единственный способ. Вынуть микросхему. Отсоединиться.
Та еще перспектива! То есть я, конечно, планировал сделать это, но не сейчас, а когда-нибудь, позже… Не так скоро… Может быть, через год? Ну, через полгода. Уж во всяком случае не завтра!
Но как иначе попасть в «НейроНекс»? Сколько я ни ломал голову, ответа не было.
Я упал в свое эргономическое кресло — точную копию кресла Элмеро — и заставил его принять форму моего тела. Перед моими глазами, за прозрачной дверью, простирался холл. Убедившись, что там нет ни души, я подъехал в кресле к ящику с «пуговицами» и открыл его. Вот они, мои маленькие золотые кружочки! Сколько я истратил на них денег! Некоторые уже отслужили свой срок, но я все равно продолжал их хранить. Ностальгия, знаете ли! Тоска по прежним денькам, когда мне хватало обычного оргазма. Потом я перешел к двойному, даже тройному. В конце концов докатился до оргий, до медленного нарастания возбуждения, до серии мелких взрывов, сливающихся в одно могучее извержение…
Я выбрал среди «пуговиц» свое последнее приобретение и выехал на середину секции, повернувшись спиной к голограмме Линии. Кресло опрокинулось, я уже лежал навзничь — и тут меня охватили сомнения. Напрасно ты это делаешь, сказал я себе. Ты уже прожил три недели, ни разу не прибегнув к «пуговице». Это твой личный рекорд, славное достижение! Зачем все перечеркивать? Послезавтра тебе уже будет гораздо легче вернуть эту чертову штуковину в ящик и мирно уснуть.
Очень убедительно. Бездна здравого смысла! Но все меркло перед лицом суровой реальности: после отсоединения, намеченного на завтра, у меня уже не останется выбора. Получается, что сегодняшняя возможность — последняя. После этого я уподоблюсь всем прочим, с той лишь разницей, что годы с «пуговицами» сделали часть моего естества такой заскорузлой, что через коросту уже никто не сможет прорваться. Важная часть потеряла чувствительность
— наверное, навсегда. Разве откажешься тут от последней встряски в память о былом? Никакие доводы не могли помешать мне в последний раз прибегнуть к «пуговице».
Я уже вкладывал ее в выемку в черепе, когда заметил за дверью какое-то движение. Я вгляделся и стиснул зубы. Если этот негодник воображает, что «купит» меня своим нытьем и добьется разрешения переночевать, то его ждет разочарование. Мне необходимо побыть одному…
Он не стал ни стучать, ни звонить. Просто постоял, сверля взглядом мою дверь, а потом улегся на пол под самой дверью и повернулся ко мне спиной.
Час от часу не легче: устроиться на ночь у меня на пороге!
Я наблюдал, как вздымается и опадает его тощее тельце, и грел в ладони «пуговицу». Что мне мешает воткнуть ее в ход, как я и собирался? Дверь не пропускает шума, спящий не узнает, чем я занимаюсь…
Но я-то буду знать, что он здесь!
До чего он все-таки щуплый, до чего жалкий! Каково мне будет всю ночь сознавать, что он лежит прямо на полу, в безжизненном свете, пока сам я нежусь в постели… Да, но что из этого следует? Кто мешал ему вернуться в свою банду и переночевать в привычных условиях, в безопасном подземелье, в старом тоннеле метро?
Я со вздохом подкатил к ящику, забросил туда «пуговицу» и вернулся к двери. Может, это даже к лучшему, сказал я себе. Легче будет проявить решительность поутру… чтобы потом томиться ночь за ночью…
Я лишил дверь прозрачности — пусть свойства двери останутся моим секретом, — сдвинул ее вбок и тронул мальчишку ногой.
— Заходи! — прошептал я сердито. — Что подумают соседи, если тебя увидят?
Он встал с виноватой улыбкой. Я с ворчанием указал ему на диван и выключил свет.
Би-Би с восторгом проснулся в настоящей жилой секции и с еще большим удовольствием позавтракал. Подождав, пока он насытится, я отправил его восвояси, велев заглянуть позже ко мне в контору. Он ушел счастливый.
Я ссыпал все свои «пуговицы» в карман и отправился в «трубу». По пути в «Бедеккер-Северный» я старался не думать о том, что меня ждет. Но в голове все равно всплывало слово «кастрация».
Женскому полу от меня уже давно не было проку, но теперь, без микросхемы в голове, я стану бесполезен и для самого себя. Говорят, правда, что после отключения мужчина может снова научиться иметь дело с женщинами. С прежним, конечно, не сравнить, но все-таки…
Некоторое время я слонялся вокруг «Бедеккер-Северного», чтобы убить время. Наконец мне надоело тянуть. Отсрочка ни к чему не приведет: решил — значит, действуй. Я вошел в помещение «НейроНекса» — и оказался в очереди.
Этого я не ожидал. Людей было довольно много, сотрудница филиала приглашала их по одному. Несколько минут в кабинете — и они выходили довольные. Можно было подумать, что они совершают там покупки. Но «пуговицы» можно было приобрести без лишних хлопот и, главное, конфиденциально с помощью торговых аппаратов у стены.
Лично мне тоже требовалась помощь.
— Вы одна ведете прием? — спросил я у сотрудницы через головы клиентов.
— Да, пока не придет продавщица. — Она улыбнулась. — Раз в неделю мы разрешаем ей поспать подольше.
— Я пришел раньше вас, — напомнил мне худой потрепанный субъект, сидевший неподалеку.
— Никто не спорит.
— Смотрите, не забудьте, — сказал он хмуро.
Наконец, в приемной не осталось никого, кроме меня и потрепанного. Он подошел к конторке.
— Я хочу кое-что сдать.
Сотрудница оглядела его с головы до ног. Рыжеволосая, пухленькая — настоящий ангелочек, правда, насупленный.
— Разве вы не были у нас неделю назад?
— Да, но…
— Никаких «но»! Перерыв не меньше двух недель. Вам это отлично известно. Увидимся через неделю.
Он ушел, пряча от меня глаза.
— Чем вам может помочь «НейроНекс»? — обратился ко мне ангелочек.
— Мне нужна операция.
Это вызвало у нее интерес.
— В самом деле? Какая?
Я оглянулся, чтобы удостовериться, что приемная опустела. Такие вещи не принято афишировать.
— Хочу отсоединиться.
Ее синие глаза расширились.
— Неужели?
— А что, есть препятствия?
— Нет, разумеется. Просто вы не похожи на нашу типичную…
— Голову с «пуговицами»?
— Мы предпочитаем другой термин: прямая нейростимуляция.
— По-вашему, я должен походить на субъекта, которого вы только что выпроводили?
Она промолчала, затем заявила:
— Вам придется подписать стандартное заявление.
— Конечно.
Я был к этому готов. Люди из «НейроНекса» вставили мне в голову свою микросхему примерно через год после ухода Мэггс. Тогда мне тоже пришлось подписаться под заявлением, что я осведомлен обо всех возможных физических и психологических побочных явлениях, вызываемых наличием микросхемы в голове и освобождаю «НейроНекс» от всякой ответственности. Теперь им хотелось, чтобы я освободил их от ответственности за последствия противоположной манипуляции.
Валяйте!
Мы приступили к делу. После заявления мы стали обсуждать цену. Я знал, что торговаться бессмысленно, так как тариф устанавливает центральный офис фирмы, но все равно поупирался — для вида. Этим я, естественно, ничего не достиг, разве что умудрился зачесть в цену неиспользованные дорожки «пуговиц».
После прихода продавщицы ангелочек пригласил меня в палату и попросил прилечь. Я наблюдал на мониторе, как она бреет мне затылок. Странное ощущение — следить за голограммой собственной головы. Сотрудница продезинфицировала кожу и приготовила скальпель.
— Где же лезвие?
Я не мог видеть ее лица, только руки на мониторе. Ответ прозвучал спокойно, обстоятельно.
— Все на месте. Просто вам не видно. Это петля молекулярной Проволоки Гуссмана. Смотрите! Она провела видимой частью своего инструмента в двух сантиметрах от моей головы, и на коже чудесным образом появился надрез. — Ну, что скажете? Такая молекулярная нить выдерживает нагрузку в сто килограммов. Работать с ней — одно удовольствие.
Несмотря на ее энтузиазм, меня затошнило, когда я увидел собственную кровь.
— Нельзя ли выключить монитор?
— Пожалуйста.
Рука исчезла, голографическая сфера погасла. Не понимаю, как на такое можно смотреть. Но многим нравится. Я уставился в потолок, удивляясь звуку собственного голоса. Обычно я позволяю говорить другим, но сейчас меня трясло, я весь похолодел, меня тошнило, так что болтовня была способом отвлечься.
— Вы часто это делаете?
— Почти никогда. Раньше, работая на острове, я часто вставляла в головы микросхемы. Обычно мы работаем с «пуговицами» там. Для правильной имплантации требуются два специалиста. Но в таких филиалах, как этот, двух держать накладно.
— Сегодня у вас небывалый наплыв…
— Эти люди делали специальные заказы… Что ж, можно удалять микросхему. Вы должны в последний раз ответить, хотите ли вы этого.
— Хочу. Во всяком случае, сейчас… Как быть, если я начну сходить с ума?
Помолчав, она ответила:
— Думаю, в этом случае мы сможем вам помочь.
— Каким образом?
— Вы, наверное, слышали о НДТ?
— Конечно. — Я забыл, как это расшифровывается, но точно знал, что речь идет о нейрогормоне. Фирменное название гормона, предлагаемого «НейроНекс», стало собирательным для подобной продукции.
— Так вот, последние эксперименты показали, что НДТ может оказывать помощь и на стадии отвыкания.
Хорошая новость! Я был бы признателен им за все, что облегчит отвыкание. Правда, в молодости я пробовал НДТ перед сдачей экзаменов на следователя и остался о нем не очень высокого мнения.
— Кажется, он улучшает память?
— Не только. Он усиливает активность мыслительных процессов. Помогает вспоминать, сопоставлять, анализировать.
— Так я и думал. — Препаратом пользовались учащиеся, бизнесмены перед встречами и переговорами. — Но какое это имеет отношение ко мне?
— Препарат сконцентрирует ваше внимание на познании и отвлечет от вегетативно-воспроизводительной сферы. Вы не будете «зацикливаться» на своих проблемах.
Тут меня кольнула неприятная мысль.
— Кстати, что собирался сдать человек, с которым вы общались до меня?
— НДТ.
— Именно это я и предположил. Что-то мне не больно хочется на него походить.
Она засмеялась.
— Не волнуйтесь, когда мы закончим выделение и очистку нашего НДТ, он будет, как слеза. Ничего лишнего.
— Может, стоит попробовать?
— Еще как стоит! Должна вам сказать… — Она замялась. Я пожалел, что не вижу ее лица. — У нас есть очень сильный НДТ, ну специально для вас. Новый синтетический препарат.
— Я думал, что синтетических препаратов следует избегать.
— Раньше следовало. Но это совершенно новый тип. К сожалению, он еще не поступил в продажу.
— Как жаль!
— Я могла бы раздобыть немного, но неофициально. Понимаете?
Еще как понимаю! Он поможет мне легче перенести жизнь без «пуговиц» и одновременно станет предлогом наведаться сюда еще раз.
— Чем же так хорош этот синтетический продукт?
— Он чрезвычайно эффективен.
— Почему бы просто не повысить дозу обычного НДТ?
— Потому что обычный НДТ воздействует только на определенные мозговые рецепторы. Когда все они заработают, вы уже не сможете увеличить степень воздействия, сколько ни повышай дозу. А супер-НДТ активнее обычного в четыре раза.
Она еще поколдовала над моей головой и сообщила:
— Вот и все. Микросхема изъята. Теперь я могу либо полностью закрыть отверстие, либо поставить мембрану, чтобы вы могли регулярно пользоваться НДТ.
— Как насчет бесплатного образца вашего чудо-средства? Если оно мне поможет, я приду поставить мембрану и превращусь в постоянного пациента.
Мне не хотелось менять одну зависимость на другую, но если НДТ действительно так хорош, то я был просто обязан им воспользоваться. Тем более, что была вторая часть задачи.
— Согласна, — ответила она, подумав.
Она вышла, оставив меня одного. Если бы не вскрытая черепная коробка, я бы попытался кое-что разведать. А так пришлось лежать и ждать.
— Я введу чуть-чуть НДТ прямо в вашу ЦСЖ, а потом…
— ЦСЖ?
— Цереброспинальная жидкость. Так сказать, раствор, в котором плавает ваш мозг. Теперь я вас закупорю. Вы прореагируете на НДТ очень быстро, реакция будет сильной, но кратковременной. При введении через мембрану препарат действует гораздо дольше.
— Итак, мы договорились: первая доза за счет заведения?
— Совершенно верно.
Эффект я почувствовал, только когда слез со стола и вышел в холл, чтобы приложить большой палец к считывателю и расплатиться за операцию. Все краски сделались ярче, яснее, все предметы — контрастнее. Я ощущал все свои нервные окончания, чувствовал, как сканер считывает данные с процессора в моем пальце и снимает со счета деньги за удаление микросхемы. Чувствовал, как бежит по всем капиллярам кровь, осознавал перистальтику своего кишечник, микрозавихрения воздуха в легких, удары сердца. Если это и есть воздействие супер-НДТ, то понятно, почему с его помощью можно забыть одиночество, вызванное исчезновением «пуговичной» коллекции.
Тот НДТ, которым я пользовался когда-то, не шел ни в какое сравнение с новым. Я вдруг вспомнил, как расшифровывается «НДТ»: нордопатриптилин! В голове разом всплыло все, что я прежде знал, читал, слышал об этой штуке, причем в сочетании со всеми мыслями и вопросами о похищенных беспризорных детях. Внезапно все части мозаики встали на свои места. Вместо безнадежной головоломки я узрел безупречную логическую цепочку, которой не хватало каких-то двух-трех фактов, чтобы превратиться в неопровержимое доказательство.
— Конечно! — услыхал я собственный голос, отрывая палец от кассового считывателя. — Теперь понятно, зачем…
— Что — зачем? — настороженно спросила рыжая мастерица.
— Ничего. — Болтливый идиот!
— Вас что-то беспокоит? — Ее рот превратился в зловещую узкую щель; херувим, как по волшебству, стал исчадием ада.
— Право, все в порядке.
— Ждем вас, — сказала она сухо и открыла дверь.
Я со всех ног бросился к Элмеро, надеясь, что застану у него Дока.
— Напрасная трата времени, — сказал Док, сверкая черной физиономией в ярком свете кабинета Элмеро. — Ведь мы уже читали отчеты о вскрытии и не нашли в них ничего полезного. Зачем заниматься этим снова?
— Потому что в первый раз мы не знали, о чем спрашивать.
Пока мы с Доком спорили, Элмеро сел за пульт и приступил к взлому сети. Из меня еще не выветрился супер-НДТ, и я был готов творить чудеса.
— Как хочешь, деньги-то твои, — сдался Док, пожимая плечами.
— Правильно. При вскрытии всегда берут анализ цереброспинальной жидкости?
— Конечно! Белок, глюкоза, хлориды, бактерии, вирусы, токсины и прочее.
— А нейрогормоны?
— Ну вот еще нужда!
— А почему?
— Потому что это все равно, что изучать подкожный жир на твоей заднице: это добро имеется у любого, только в разных количествах. Зачем изучать нейрогормоны? Они есть у каждого. К тому же такой тест очень дорог. Для того, чтобы идти на подобные расходы, надо иметь обоснованные подозрения, что разгадка прячется именно в этой области. Никому не взбредет в голову так глубоко копать, когда речь идет о неопознанных трупах.
Я это предвидел.
— Как долго в ведомстве коронера хранятся образцы тканей?
— По-разному. Если образец взят у неопознанного трупа, то, наверное, не больше месяца.
— Вошли, — оповестил Элмеро, не отрываясь от пульта.
— Можешь запросить анализ цереброспинальной жидкости погибших детей?
Элмеро бросил на меня взгляд, в котором в равных дозах присутствовало осуждение и тревога. Такие мрачные картины — не для его нервной системы.
— Прости, — спохватился я. — Запроси содержание нордопат-риптилина.
Он приказал компьютеру коронера провести анализ. Док отлучился в ванную перекурить, сказав, что скоро вернется. Он правильно рассчитал время: результаты анализа были готовы точь-в-Точь к его появлению. Глянув на цифры, он выругался.
— Содержание НДТ в ЦСЖ — 2,7 ng/dl. Средний уровень для данного возраста от 12,5 до 28 ng/dl.
— Так я и думал!
Док угрюмо покосился на меня.
— Интересно, как ты догадался, что дело в НДТ?
Пришлось рассказать им, как «комета», увиденная Би-Би, привела нас в «НейроНекс». Я сообщил, что поведала мне сотрудница фирмы о синтетическом НДТ, и поделился своей догадкой, что фирма испытывает на беспризорниках новый препарат.
— Чушь! — заявил Док. — Если бы речь шла об Испытаниях, в мозге ребенка, наоборот, было бы полно НДТ. Сам видишь, уровень-то пониженный!
Я немного помедлил и сообщил:
— Все, что мне рассказали о новом синтетическом супер-НДТ — правда. Кроме одного: он не синтетический!
Они все еще ничего не поняли. Здорово быть единственным умником. Но, кажется, это не моя заслуга, а все того же клятого НДТ, которое мне ввели.
— Пораскиньте мозгами! Нордопатриптилин необходим для процесса познания, увеличение его содержания интенсифицирует этот процесс. А теперь ответьте, в какой период жизни человека его мозг активнее всего сортирует, анализирует, накапливает, соотносит, объединяет все, что узнает?
— В детстве, — сказал Док.
— Именно! В детстве человек открывает для себя мир. Мозг интенсивно обрабатывает новую информацию.
Док прикусил губу.
— Мне совершенно не нравится то, куда ты клонишь.
Элмеро ничего не сказал. Он сидел тихо, переваривая услышанное.
— Как влияет детский НДТ на мозг взрослого человека? Четырехкратный рост биоактивности!
Док затянулся дымом и медленно выдохнул.
— «НейроНекс» — респектабельная компания. Никогда не поверю, чтобы она ввязалась в такую гнусность.
— Такого не было, — поддакнул Элмеро. — Я бы знал.
Я не стал спорить. Крупная операция неминуемо породила бы проблемы с поставками, на черном рынке появился бы спрос на новый НДТ… Во всей Солнечной системе не существовало ни одного сегмента черного рынка, о котором Элмеро не был бы осведомлен.
— Да, операция ограниченная. Видимо, сотрудница, с которой я познакомился, и владелец филиала действуют самостоятельно: крадут детей, выкачивают из них НДТ и сбывают за большие деньги под видом «не прошедшего проверку синтетического препарата».
— Значит, есть люди, сильно в нем нуждающиеся? — спросил Док.
— Несомненно. — Пробная доза постепенно переставала действовать, и мне уже было ясно, что представляет собой зависимость от этого препарата, особенно если ты бизнесмен или политик. Никогда еще мои мысли не были так кристально прозрачны, никогда в жизни я не улавливал столько взаимосвязей между разрозненными фактами. Я походил на близорукого с рождения, который не носил очков, но вдруг воспользовался ими, и перед ним открылся огромный мир. Если мне больше не суждено испытать это волшебное ощущение, то я проведу остаток жизни в тоске…
— А потом они убивают детей? — спросил Док. Его физиономия ровно ничего не выражала — вернейший признак гнева.
— Зачем? Гибель тех двоих — случайность. Вот моя теория: взрослый может сдать небольшое количество НДТ без опасных последствий для своего здоровья. Другое дело — дети. Лишившись нордопатриптилина, они становятся вялыми, безвольными, подавленными. Во всяком случае, так описал мне Би-Би детей, которых похищали, а потом подбрасывали обратно в банду. Думаю, тех двоих тоже собирались вернуть, но они потерялись, заблудились и, словно пьяные, шагнули вниз…
— Но ведь надежнее было бы их ликвидировать, — цинично возразил Элмеро. — Зачем оставлять следы?
— Какие следы? Беспризорников официально не существует. К тому же в памяти детей после откачки НДТ образуется провал размером в несколько недель.
— Все равно ликвидация надежнее, — не сдавался бессердечный Элмеро.
— Пойми, Элм, это же золотые тельцы! После нескольких месяцев вольного «выпаса» в банде они восстанавливают запас драгоценного НДТ. Их снова можно «доить». Чем не молочная ферма?
Я заранее знал, как прореагирует Элмеро на эти ужасные слова — своей ужасной улыбкой.
— Да, эти дельцы все продумали.
— Подонки! — не выдержал Док, почернев еще больше, если это только возможно. — В детском возрасте дефицит НДТ, даже непродолжительный, задерживает интеллектуальное развитие Ребенок рискует остаться дебилом. А ведь беспризорнику нужно ворочать мозгами, иначе он не выживет! В общем, так: я обязан довести это до сведения властей. — Он помолчал и уныло добавил: — Вдруг в благодарность мне возобновят лицензию?
— А как насчет неразглашения конфиденциальной информации? — спросил я.
— В каком смысле?
— В смысле желаний моего клиента.
Я, конечно, брал его на пушку. Хэмбот понятия не имел ни о каком супер-НДТ, однако я не сомневался, что он предпочтет сохранить тайну. Огласка приведет к открытию охоты на несчастных ребятишек. Я собирался покончить со всем этим самостоятельно и без шума.
Я расплатился с Элмеро и Доком и поспешил домой.
Где и ждала меня молекулярная проволока.
Док не подкачал: прибыл через двадцать минут. Голова еще оставалась у меня на плечах, немеющие пальцы еще впивались в шею и затылок. Док предстал передо мной с черным чемоданчиком в руках. Вряд ли я удовлетворял его эстетическому вкусу: подбородок и грудь в слюнях, челюсть отвисла.
— Сигги, Сигги… — бормотал он, осматривая меня. — Кто же тебя так?
Поборов желание пнуть его ногой, я прохрипел:
— «НейроНекс», кто же еще.
— Скорее всего, — согласился он.
— Почему я до сих пор не окочурился?
— Понятия не имею, — ответил он, открывая дрожащими руками чемоданчик. — Я слыхал о таких чудесах, но не верил, что увижу собственными глазами… Твое спасение — сочетание фантастической удачи, умения удерживать равновесие и поверхностного натяжения.
— Поверхностного?..
— Явление, способствующее слипанию влажных предметов. Естественное склеивание клеток. Видимо, убийца воспользовался свеженькой молекулярной проволокой. Если бы проволока побывала в деле, на нее налипли бы посторонние вещества, и тогда тебе конец. Надрез получился до того чистым и ровным, что все кровеносные сосуды, нервные волокна и ткани сохранили физиологическое единство. Добавь к этому кресло, сжимание руками, то, что ты не крутил головой и почти не сглатывал слюну. Словом, поверхностное натяжение…
— Еще я могу говорить.
— Проволока прошла ниже голосовых связок.
— Но я все равно не понимаю, как же…
— А вот как: проволока имеет толщину в одну молекулу. Клетки млекопитающих могут пропускать сквозь свои стенки гораздо более крупные частицы. Это называется пиноцитоз. Многие клеточные стенки уже успели зажить. Твои клеточки даже не догадываются, что их стенки прорваны…
Кажется, он стал заговариваться.
— Док!
— Представляешь, твои нейроны по-прежнему проводят нервные импульсы от мозга к рукам! Это потрясающе, просто потрясающе! Небольшое кровоизлияние возле яремной вены, а так…
Нет, честное слово, я бы его лягнул, если б мог.
— Кончай болтать! Действуй!
— А чем я занимаюсь?
Он вытянул из своего чемоданчика какую-то прозрачную ткань и начал обматывать ею мое горло. Немного погодя я смог разжать пальцы. Как ни страшно мне было убирать руки, я испытал огромное облегчение.
Трудясь надо мной, Док продолжал вещать.
— Я в полном восторге! Как тебе удалось! Потрясающее присутствие духа! Догадался, что случилось, правильно оценил ситуацию и сделал именно то, что нужно!
А при чем тут я? Это супер-НДТ. Без него я бы ни за что не понял, что мне снесли голову, и не проявил бы необходимой прыти.
Но сейчас я не сумел оценить иронии этого невероятного происшествия.
Док обмотал мне своей тканью всю голову, потом побрызгал какой-то вонючей жидкостью. Ткань затвердела.
— Это что-то вроде гипса для твоей шеи. В таком виде я смогу Довезти тебя живым до больницы.
— Никаких больниц!
— У тебя нет выбора, дружище.
— Убийцы считают меня мертвым. Не хочу их разочаровывать.
— Ты действительно умрешь, если не скрепить позвонок, не сшить главные кровеносные сосуды, нервные волокна, мышцы. Даже если выживешь, может начаться разрушение спинного мозга, ведущее к параличу нижних конечностей, в лучшем случае — к хромоте.
— Они возвратятся и прикончат меня.
— Я знаю один маленький частный госпиталь, где тебя никто не найдет…
Тут в дверь постучали. Я скосил глаза и увидел Би-Би. Он навалился на дверь и барабанил в нее, не надеясь на ответ. При этом он всхлипывал.
— Открой, — попросил я Дока.
Беспризорник не ожидал, что дверь отъедет. Его красные от слез глаза удивленно расширились.
— Дрейер-сан! Вы…
— Живой? — подсказал я.
— Я видел того, с баллончиком…
— Ты был здесь? — Так вот кто промелькнул за спиной у типа, устроившего мне ловушку!
— Я шел за вами от Элмеро, потом проследил, куда вернулся тот, с баллончиком.
Я бы завопил от восторга, если б смог.
— Куда?
— «Бедеккер-Северный», филиал «НейроНекс».
Все сошлось. Я их насторожил, они проследили за мной, выяснили мою подноготную и приговорили к смерти. Когда я встану на ноги — вернее, если встану, — то непременно верну долг.
Би-Би схватил меня за руку — я не почувствовал прикосновения.
— Как хорошо, что вы живой, Дрейер-сан.
— Мистер Дрейер, парень.
Через неделю я вернулся домой. Меня не хотели выписывать, но я взбунтовался. Хорошенького понемножку! Дай им волю, они держали бы меня на койке месяц. Они сшили все в первый же день, а потом пошло лечение для ускоренного заживления костей и нервных волокон. Через пару дней я стал чувствовать себя лабораторным кроликом. Всем белым халатам хотелось со мной поговорить, пощупать меня. Тошно!
Словом, я вернулся домой со стальной конструкцией на шее. Болты в ключицах, в позвоночнике, в черепушке! Головой не покрутить — изволь поворачиваться всем телом. Киборг, да и только!
Доктора засели было строчить про меня статейки, но Док первым застолбил заявку. Ведь благодаря мне он надеялся вернуть лицензию. Мог ли я возражать? Но кое в чем я его все-таки ограничил: запретил использовать мое имя и велел дождаться, пока я разберусь с «НейроНексом».
Домой меня доставил Док. Дверь нам открыл беспризорник. У него на плече нежился предатель Игги.
— Мистер Дрейер, мистер Дрейер! С возвращением! — Он вибрировал от воодушевления.
— Что ты здесь делаешь?
— Как «что» — живу. Прибираюсь. Кормлю собачку. — Он погладил Игги.
— Это не собака, а ящерица.
— Тебе нужен присмотр, Сиг, — сказал Док. — Би-Би возьмется за это.
Беспризорный нахал хотел уложить меня в кровать, но я дотащился до кресла, которое приняло форму тела.
— Без помощи тебе не обойтись, — сказал Док. — Я научил Би-Би колоть нейростимуляторы, ускоряющие процесс заживления.
Я оглядел свою секцию. Чисто — гораздо чище, чем после автоуборщика.
— Как ты сюда попал? — Открыть дверь мог отпечаток моей ладони. Существовал также ключ, но парню я его не давал.
— Я не уходил.
— Ты сидел здесь неделю?!
Он восторженно улыбнулся.
— Класс! Жратва есть, кровать есть. Душ, видик. Смотрел день и ночь. — Он раскинул руки. — Рай!
Надо сказать, что парень отъелся. То есть остался, конечно, тростинкой, но уже не гнущейся.
— Мне хоть что-нибудь оставил?
— Конечно! — Он бросился к кухонному комбайну.
Док подмигнул мне.
— Он справится.
Я ничего не ответил. Нескладная обезьяна металась по моей секции, как по собственной клетке. Мне не очень-то нравилось делить с кем-то кров, но я понимал, что должен смириться — по крайней мере, временно.
Признаться, Би-Би истово исполнял свои обязанности. Он хорошо научился пользоваться нейростимуляторами и свято соблюдал график процедур. Он массировал мои бесчувственные конечности, содержал в порядке секцию, бегал за покупками и без перерыва молотил языком. В основном, задавал мне разные вопросы. Этот парень впитывал информацию, как губка, сведения проваливались в него, словно в черную дыру. Он почти ничего не знал об окружающем мире, и каждое мое слово несло ему откровение. Я был для него фонтаном открытий. Он считал меня величайшим человеком на земле. Ну а я, как мог, открещивался от этой роли.
Правда, своей непрестанной болтовней он отвлекал меня от мыслей о «пуговицах». Пока что «ломки» я не испытывал. Дай-то Бог…
— Как ты узнал, что это была молекулярная проволока? — спросил я на третий день, когда он колол мне стимулятор заживления костей. Я морщился от гула в ушах и зуда во всем теле.
— Там для нас она — первое дело.
— Вы что, сносите головы людям?
— Крысам.
— Как это?
— Натягиваем проволоку перед норами, как… — Он запнулся.
«Как перед моей дверью». Видя, что ему стало неловко, я проявил снисхождение.
— Чтобы крысы не поедали ваши припасы?
— Нет. Это охота. Мы едим крыс — ничего, вполне.
Меня чуть не вырвало. Пора было поменять тему.
— Кстати, что такое «Би-Би»?
— Бэби-Бой.
У меня почему-то пересохло в перерезанном горле.
Потом нас навестило официальное лицо — охранник жилого комплекса. Я полюбовался через дверь формой и унылой физиономией, знакомой мне уже много лет.
— Сигмундо Дрейер? — спросил он с порога, пялясь на мой «ошейник».
— Чему обязан?
— Поступила жалоба на зловоние из вашей секции.
— Ну да?
— Сказали, что пахнет разложением.
Я напрягся, но не забыл, с кем беседую.
— Разве вы что-нибудь чувствуете?
— Да нет, ничего, — признался он.
— А кто вам позвонил?
— Анонимная жалоба.
— Разберитесь с источником жалобы, — посоветовал я.
Он криво улыбнулся, козырнул и был таков.
— Мы попались, — сказал я.
— Что случилось? — настороженно спросил Би-Би.
— Это не проказа и не ошибка. Кто-то проверяет, почему я не числюсь среди умерших.
— Откуда они это знают? — Он наморщил лоб. — И как узнали, где вы живете, чтобы натянуть проволоку?
Я показал большой палец правой руки.
— Списывая деньги со счета, я оставляю о себе кучу данных. Они обратились в Центральный банк данных за официальным подтверждением моей смерти и, не получив его, решили узнать, что происходит. Может, мой труп пока не обнаружили… Завтра они придут меня добить.
Что же мне делать? Я был слишком слаб, чтобы вступить в бой. Обратно в госпиталь мне тоже не хотелось.
Би-Би страшно взволновался.
— Думаете, они придут сюда? Опять?
— Конечно. У них нет выхода. Но ты не тревожься, — сказал я ему с притворным спокойствием. — Мы запремся, и нас отсюда не выкурить.
— А если они взорвут дверь?
Мне это не приходило в голову.
— Не слишком ли много шуму?
Если им необходимо меня убрать, они запросто устроят грохот. Взорвут дверь, дадут по комнате несколько очередей — и деру.
— Плохо дело, сан, — сказал Би-Би и стал расхаживать по комнате. — Его речь ухудшалась с каждой секундой. — Беда… — Он вдруг метнулся к двери.
— Эй, куда ты?
— Оставайтесь, сан, а я пошел. Пора.
И он исчез.
Впервые после возвращения из госпиталя я пропустил две процедуры. До сих пор я жил один — и правильно делал. Стоит завести помощника, и ты становишься зависимым. При первых признаках опасности напарник смывается. Я должен был это предвидеть.
Ночью я услышал из-за двери какой-то шум. Добравшись до кнопки управления, я нажал ее, но коридор был пуст.
Я решил скоротать остаток ночи в своем хитром кресле, оставив дверь прозрачной. Обычно мне мешал спать свет в коридоре, но на этот раз он, наоборот, действовал успокаивающе…
…Меня разбудил звук отодвигаемой двери. Я увидел бледного типа с приплюснутым носом и рыженькую медсестру. Тип таращил на меня глаза.
— Ты жив? Это невозможно!
Я чувствовал себя, словно полураздавленный таракан в луче фонаря. Рыжая держала в руке пластмассовый квадратик. У меня пересохло в горле.
— Мой ключ?!
— Твой приятель загнал нам его по дешевке.
Мне стало так грустно, что я даже перестал бояться. Би-Би продал меня за соевый бифштекс! Бледный тип и рыжая девица спокойно вошли в комнату, но мне было не страшно умирать. Такая усталость, слабость, столько волнений и разочарования! Скорее бы…
Рыжая не успела до меня дойти. Внезапно остановившись, она испуганно вытаращила глаза и судорожно повернулась. Я увидел у нее на горле вертикальную красную полоску. Полоска поехала вниз, разрезала грудь, живот… Девушка стала оседать, но не упала, а развалилась, как неудачно составленная детская пирамидка. Красные полоски сменились гейзерами крови, голова съехала набок, руки упали на пол. Потолок, стены, бледный тип и я умылись теплой кровью. Лужа крови на полу тоже получилась будь здоров.
Бледный недоуменно таращился на то, что осталось от его сообщницы. Меня же едва не стошнило. Однако недавнее равнодушие сменилось волей к жизни. Я направил кресло к столу, в котором хранил пистолет. Это вывело Бледного из ступора, и он выхватил из-под комбинезона бластер.
Тут откуда-то из коридора раздался визг. Бледный обернулся, я тоже попытался увидеть, кто кричит.
Би-Би врезался в «гостя». Тот отчаянно замахал руками, но это его не спасло: он пересек дверной проем и развалился на куски. На полу моей секции добавилось останков.
У Би-Би хватило ловкости затормозить. Я перевел дух и тут же в ужасе застыл: парень поскользнулся в луже крови. Одной рукой он успел схватиться за косяк, а другая…
У меня на глазах кисть отделилась от руки. Паренек упал на колени, тупо уставясь на фонтанирующий кровью обрубок.
Я направил кресло к двери, но оно застряло среди кусков окровавленного мяса, разбросанного по полу.
— Зажми руку! — крикнул я. Но парень меня не слышал.
Я вывалился из кресла и встал на трясущиеся ноги. После двух шагов ноги подкосились, и я пополз по крови, надеясь, что стальной «ошейник» не даст голове отвалиться. Я кричал парню что-то ободряющее, но в его взгляде и действиях не прибавлялось осмысленности.
Я затаил дыхание и высунул руку за порог. Все пальцы остались на месте. Я схватил парня за обрубок и стиснул его со всей силы, остановив кровь.
Он непонимающе смотрел на меня. Его лицо было белым, как мел, глаза ввалились.
— Готово! Больше они не будут вам угрожать, сан.
Сказав это, он потерял сознание.
Я подобрал его кисть и завопил благим матом. Когда двери в коридоре стали открываться одна за одной, я сказал пареньку:
— Попробуй только умереть, щенок! Голову оторву!
Кажется, он улыбнулся.
Два изрезанных на куски тела на полу жилой секции — хороший повод для самых разнообразных вопросов. Я устал от объяснений. Утаив про супер-НДТ, я поведал про похищения беспризорников. Сказал, что не знаю, по какой причине погибшие вознамерились меня убить с помощью молекулярной проволоки. Наличие у меня лицензии частного детектива и раны, нанесенной раньше тем же способом, а также оружие в намертво сжатых руках Бледного, отделенных от туловища, помогло мне избежать ареста. Куски тел собрали и увезли, а мне велели не покидать Мегалопс до завершения расследования.
Меня это не удручало: пока что я все равно никуда не собирался.
Мои руки и ноги чуть окрепли, так что я уже мог самостоятельно передвигаться и заботиться о себе, даже копаться в огороде на подоконнике. Док стал ненадолго снимать с меня постылый «ошейник».
Би-Би легко отделался. Я взял на себя расходы по его лечению. Кисть успешно прирастала к правой руке, которая все еще оставалась в шине. Зато левой он орудовал вовсю. Вместе мы представляли собой одного полноценного человека.
— Та еще парочка! — проворчал я однажды, сидя с ним перед видеоблоком.
Би-Би засунул себе в рот шмат псевддсыра и угостил Игги.
— Обленились, — подтвердил он.
— Вот именно. Пора за работу.
Словечко «работа» напомнило мне про клиента, мистера Хэмбота. Несколько местных банд беспризорников проверили всех своих девочек в возрасте дочери Хэмбота, но не нашли ни одной, чьи отпечатки хотя бы примерно соответствовали тем, которыми он меня снабдил. Конечно, большого доверия к сличению, произведенному беспризорниками, я не испытывал, но другого выхода у меня не оставалось. Надежнее всего было бы сличить сетчатку, но такой тест был неосуществим.
Когда подошло время, я позвонил клиенту, чтобы сообщить, что поиски продолжаются. Странно, что за несколько недель он ни разу не дал о себе знать и не осведомился, как идут дела. Очень странно, учитывая уплаченную им сумму — авансом.
Я набрал номер, но мужской голос сказал, что он знать не знает Эрла Хэмбота. Остаток дня я обзванивал всех Эрлов Хэмботов в Мегалопсе. Таких набралось немного, и ни один не согласился признать себя моим заказчиком.
— Что происходит? — беспомощно воскликнул я, погасив голо-графическую сферу.
— А что? — спросил Би-Би.
— Меня нанимает клиент, которого не существует. Задание — найти ребенка, которого нельзя найти. Ты видишь в этом какой-нибудь смысл?
— Вот так штука, сан.
— Мистер Дрейер. Ума не приложу, в чем дело!
— Ничего, мы это расколем. — И он покровительственно предложил мне ломоть псевдосыра.
Прошла почти целая минута с того момента, как он стукнул медным молотком по тяжелой дубовой двери. Дверь, должно быть, достаточно прочна. В конце концов, ведь и дверной молоток здесь в форме креста. Но нет, они считали нужным, щурясь, рассматривать гостя сквозь замочную скважину и выглядывать из боковых окошек, расположенных справа и слева от двери.
Равви Зев Вольпин вздохнул и позволил осмотреть себя. Он не мог осуждать людей за меры предосторожности, но эти показались ему чересчур предусмотрительными. Закатное солнце ярко светило в спину раввину; на фоне сияющего неба вырисовывался его силуэт. Что им еще нужно?
«Может быть, мне раздеться догола и станцевать?»
Он мысленно пожал плечами и глубоко вдохнул влажный морской воздух. По крайней мере здесь прохладно. Он приехал на велосипеде из Лейквуда, находившегося всего в десяти милях отсюда, дальше от побережья, но там было по меньшей мере на двадцать градусов жарче. Величественная громада дома-убежища, выстроенного в стиле тюдор, отгораживала его от Атлантического океана, но повсюду чувствовался соленый морской воздух и доносился ритмичный грохот прибоя.
Спринглейк. Морской курорт, населенный ирландцами-католиками, посещаемый еще с конца прошлого века. Зев огляделся вокруг, обозревая тщательно отреставрированные викторианские здания, огромные особняки, тянущиеся вдоль пляжа, дома поменьше, выстроившиеся аккуратными рядами на улицах, идущих прочь от океана. Многие из них еще обитаемы. Не то что в Лейквуде. Лейквуд стал городом-призраком.
«Неплохое убежище, — решил он и подумал: — Сколько таких домов находится в собственности Католической Церкви?»
Серия щелчков и стуков снова привлекла его внимание к двери — кто-то в спешке отодвигал один за другим бесчисленные засовы. Дверь отворилась внутрь, и на пороге возник молодой человек нервозного вида в длинной черной сутане. Взглянув на Зева, он скривил губы и потер рот тыльной стороной запястья, чтобы скрыть улыбку.
— И что показалось вам таким смешным? — поинтересовался Зев.
— Простите. Я просто…
— Понимаю, — кивнул Зев, отметая объяснения, и взглянул на деревянный крест, свисавший на веревке с его шеи. — Понимаю.
Бородатый иудей в мешковатом саржевом костюме, ермолке и с крестом на шее. Весело, правда?
Ну так что, nu?[1] Этого требовали нынешние времена, все вынуждены были делать это, если хотели выжить. А Зев хотел выжить. Кто-то должен продолжать жить, чтобы сохранить традиции Талмуда и Торы, даже если во всем мире не останется ни одного еврея.
Зев в ожидании стоял на залитом солнцем крыльце. Священник молча наблюдал за ним. Наконец Зев спросил:
— Так как, можно Вечному Жиду войти?
— Я не могу вас прогнать, — сказал священник, — но вы, конечно, не думаете, что я приглашу вас.
Ах да. Очередная предосторожность. Вампир не может пересечь порога дома, если его не попросят войти, следовательно, не приглашайте в дом никого. «Добрый новый обычай», — подумал он.
Равви ступил внутрь, и священник тут же захлопнул за ним дверь, один за другим заложил все засовы. Когда он обернулся, Зев протянул ему руку:
— Равви Зев Вольпин, отец. Благодарю, что впустили меня.
— Брат Кристофер, сэр, — представился тот, улыбаясь и тряся руку Зева. Его подозрения, по-видимому, полностью улетучились. — Я пока не священник. Мы не можем предложить вам многого, но…
— О, я не задержусь у вас. Я пришел лишь поговорить с отцом Джозефом Кэйхиллом.
Брат Кристофер нахмурился:
— Сейчас отца Кэйхилла здесь нет.
— А когда он вернется?
— Я… я точно не знаю. Видите ли…
— У отца Кэйхилла очередная пьянка, — раздался из-за спины Зева зычный голос.
Обернувшись, Зев увидел пожилого священника, который глядел на него из дальнего угла вестибюля. Седовласый, тучный, в черной сутане.
— Я равви Вольпин.
— Отец Адамс, — назвался священник, выступая вперед и протягивая руку.
После того как они обменялись рукопожатием, Зев спросил:
— Вы сказали, что у него «очередная» пьянка? В первый раз слышу, что отец Кэйхилл — пьяница.
— Очевидно, существует много вещей, которых мы не знали об отце Кэйхилле, — сухо ответил патер.
— Если вы имеете в виду грязную историю, случившуюся в прошлом году, — возразил Зев, чувствуя, как в нем поднимается давний гнев, — то я, например, ни минуты в это не верил. Удивляюсь, что кто-то может принимать на веру хотя бы слово.
— Его виновность или невиновность в конечном итоге не имеет никакого значения. Ущерб репутации отца Кэйхилла — fait accompli.[2] Отец Пальмери вынужден был требовать его удаления ради блага прихода Святого Антония.
Зев понял, что причины подобного отношения скрывались в «очередной пьянке» отца Джо.
— Где я могу найти отца Кэйхилла?
— Я думаю, он где-то в городе, выставляет себя на посмешище. Если вы каким-либо образом сможете его немного вразумить, постарайтесь, прошу вас. Он не только губит свое здоровье алкоголем, он позорит духовенство и Церковь.
«И последнее беспокоит вас больше?» — хотел было спросить Зев, но придержал язык.
— Я попытаюсь.
Он дождался, когда брат Кристофер откроет все замки, и вышел навстречу солнечному свету.
— Попробуйте зайти к Мортону, это вниз по Семьдесят первой, — шепнул молодой человек, когда Зев проходил мимо него.
Зев ехал на велосипеде по Семьдесят первой. Было странно видеть на улицах людей. Их было немного, но больше, чем когда-либо будет в Лейквуде. И он знал, что вампиры сжимают мир в своих тисках, проникают в католические общины и здесь тоже с каждым днем будет становиться все меньше и меньше жителей.
Ему показалось, что он проезжал мимо забегаловки с именем Мортона, когда направлялся в Спринглейк. И тут он увидел ее впереди, у железнодорожного переезда — белая одноэтажная коробка с оштукатуренными стенами, на одной из которых висела вывеска, написанная большими черными буквами: «Мортон. Алкогольные напитки».
В ушах его прозвучали слова отца Адамса: «Очередная пьянка»…
Зев подвел велосипед к двери и подергал за ручку. Заперто крепко. Заглянув внутрь, он увидел хаос, валяющийся мусор, пустые полки. Окна были забраны решетками, стальная задняя дверь закрыта так же надежно, как и парадная. Так где же отец Джо?
Затем он заметил подвальное окошко на уровне земли, рядом с переполненным мусорным баком. Окошко оказалось незапертым. Зев опустился на колени и распахнул его.
Вглядываясь в могильную тьму, он ощутил на лице дуновение прохладного, затхлого воздуха. Ему пришло в голову, что он может нарваться на неприятности, если просунет голову внутрь, но необходимо было попытаться. Если отца Кэйхилла здесь нет, Зеву придется пуститься в обратный путь в Лейквуд, и все путешествие окажется напрасной тратой времени.
— Отец Джо? — позвал он. — Отец Кэйхилл?
— Опять ты, Крис? — ответил кто-то слегка заплетающимся языком. — Иди домой, а? Со мной все будет в порядке. Я попозже вернусь.
— Это я, Джо. Зев. Из Лейквуда.
Он услышал, как кто-то волочит по полу ноги, и затем в луче света, лившегося в окно, показалось знакомое лицо.
— Ну, черт меня побери. Это и впрямь ты! Я уж подумал, что это брат Крис пришел, чтобы отволочь меня в убежище. Он все боится, что меня сцапают, если я не вернусь засветло. Ну, и как у тебя дела, ребе? Рад видеть тебя живым. Давай заходи!
Зев заметил, что глаза у отца Кэйхилла остекленели, а сам он едва заметно раскачивается, словно небоскреб на ветру. На священнике были выцветшие джинсы и черная майка с рекламой тура Брюса Спрингстина «Tunnel of Love».[3]
Сердце у Зева сжалось при виде друга, находящегося в таком состоянии. Такой mensch,[4] как отец Кэйхилл, не должен вести себя, словно shikker.[5] Наверное, он зря сюда пришел. Зев пожалел, что они встретились таким образом.
— У меня не так уж много времени, Джо. Я пришел сказать тебе…
— Пропихивай сюда свою бородатую задницу и выпей со мной, а не то я выйду и сам тебя притащу.
— Хорошо, — согласился Зев. — Я войду, но пить не буду.
Он спрятал велосипед за мусорным баком и протиснулся в окно. Отец Джо помог ему спуститься на пол. Они обнялись, хлопая друг друга по спине. Отец Джо был выше ростом, гигант по сравнению с Зевом. При росте шесть футов с четвертью он казался выше на десять дюймов, в свои тридцать пять выглядел моложе на много лет; у него были мускулистая фигура, густые каштановые волосы и — в лучшие дни — ясные голубые глаза.
— Ты поседел, Зев, и похудел.
— Сейчас не так уж легко доставать кошерную пищу.
— Любая пища сейчас становится редкостью, — дотронувшись до креста, свисавшего с шеи Зева, он улыбнулся. — Изящный штрих. Хорошо гармонирует с цицитами.[6]
Зев пощупал бахрому, высовывающуюся из-под рубашки. Старые привычки легко не умирают.
— Знаешь, я даже немного привязался к нему.
— Так чего тебе налить? — спросил священник, обведя жестом ряды ящиков с алкогольными напитками. — Мой личный запас. Назови свой яд.
— Я не хочу пить.
— Ну, давай, ребе. У меня здесь есть самая настоящая «Столичная». Ты обязан выпить хотя бы один глоток…
— Зачем? Потому что ты решил, что нельзя пить в одиночку?
Отец Джо улыбнулся:
— Туше!
— Ладно, — согласился Зев. — Bissel.[7] Я выпью один глоток при условии, что ты не сделаешь ни одного. Потому что я хочу поговорить с тобой.
Священник мгновение обдумывал это предложение, затем потянулся за бутылкой.
— Договорились.
Он щедро налил водки в бумажный стаканчик и протянул Зеву. Тот отхлебнул. Он редко пил спиртное, а когда все же решал выпить, предпочитал ледяную водку прямо из холодильника. Но эта оказалась вкусной. Отец Кэйхилл уселся обратно на ящик виски «Джек Дэниелс» и сложил руки на груди.
— Nu? — спросил патер, пожав плечами, словно Джеки Мейсон.[8]
Зев не мог не рассмеяться:
— Джо, я по-прежнему подозреваю, что у кого-то из твоих предков в жилах текла еврейская кровь.
На минуту он ощутил легкость, почувствовал себя почти счастливым. Когда же он в последний раз смеялся? Наверное, целый год назад; да, за их столиком в задней части гастронома Горовица, как раз перед историей в приходе Святого Антония и задолго до появления вампиров.
Зев вспомнил день их знакомства. Он стоял у прилавка Горовица и ждал, пока Юссель завернет ему заказанную stuffed derma,[9] когда вошел этот молодой гигант. Он был намного выше всех присутствовавших раввинов, выглядел чистокровным ирландцем, словно один из членов «Paddy's Pig»,[10] и носил воротничок католического священника. Он сказал, что, по слухам, это единственное место на всем побережье Джерси, где можно достать приличный сандвич с солониной. Он заказал порцию и весело предупредил, что лучше бы ему оказаться хорошим. Юссель осведомился, что он знает о хорошей солонине, на что священник ответил, что он вырос в Бенсонхерсте.[11] А около половины присутствовавших в тот день у Горовица — да и во все остальные дни, если уж на то пошло — были родом из Бенсонхерста, и не успел священник оглянуться, как все принялись расспрашивать его, знает ли он такой-то магазин и такой-то гастроном.
Затем Зев сообщил патеру — со всем должным уважением к стоявшему за прилавком Юсселю Горовицу, — что лучшие в мире сандвичи с солониной делают в иерусалимском магазине деликатесов Шмуэля Розенберга в Бенсонхерсте. Отец Кэйхилл ответил, что он там бывал и согласен на сто процентов.
И тут Юссель подал ему сандвич. Когда священник откусил огромный кусок солонины с ржаным хлебом, tummel,[12] обычный в магазине кошерной еды в обеденное время, смолк, и у Горовица стало тихо, словно в shoul[13] воскресным утром. Все смотрели, как ирландец жует и глотает. Подождали. Внезапно на его лице появилась эта широченная ирландская улыбка.
— Боюсь, что мне придется изменить свое мнение, — сказал он. — Горовиц из Лейквуда делает самые лучшие в мире сандвичи с солониной.
Под звуки аплодисментов и дружеского смеха Зев отвел отца Кэйхилла к заднему столику, который затем стал их обычным местом, и сел рядом с этим сдержанным и притягательным иноверцем, который с такой легкостью завоевал симпатию полного зала незнакомых людей и доставил такую mechaieh[14] Юсселю. Он узнал, что молодой священник — новый помощник отца Пальмери, настоятеля католической церкви Святого Антония, находившейся в северной части Лейквуда. Отец Пальмери служил здесь многие годы, но за это время Зев всего лишь пару раз видел его. Он принялся расспрашивать отца Кэйхилла — который хотел, чтобы его называли Джо, — о жизни в Бруклине, и они проговорили целый час.
В течение последующих месяцев они так часто сталкивались у Горовица, что решили регулярно встречаться и обедать вместе по понедельникам и четвергам. Эти встречи продолжались не один год; они обсуждали религию — о, эти богословские дискуссии! — политику, экономику, философию, жизнь вообще. Во время этих обедов они решали большую часть мировых проблем. Зев был уверен, что они решили бы их все, если бы скандал в церкви Святого Антония не привел к изгнанию отца Джо из прихода.
Но это было в другом измерении, в другом мире. В том мире, который существовал до вампиров.
Зев покачал головой, размышляя о нынешнем положении отца Джо в пыльном подвале винной лавки Мортона.
— Это насчет вампиров, Джо, — начал он, сделав еще глоток «Столичной». — Они захватили Святого Антония.
Отец Джо фыркнул и пожал плечами:
— У них теперь численный перевес, Зев, не забывай об этом. Они захватили все. А почему приход Святого Антония должен отличаться от всех прочих приходов мира?
— Я не имел в виду приход. Я имел в виду церковь. Глаза католического священника слегка приоткрылись.
— Церковь? Они захватили само здание?
— Каждую ночь, — ответил Зев. — Они приходят туда каждую ночь.
— Это же святое место. Как им это удалось?
— Они осквернили алтарь, уничтожили все кресты. Церковь Святого Антония — больше не святое место.
— Очень плохо, — отозвался отец Джо, опустив взгляд и печально качая головой. — Это была красивая старая церковь. — Он снова взглянул на Зева. — А откуда ты знаешь, что происходит в приходе Святого Антония? Это не так уж близко от твоей общины.
— У меня больше нет общины в прямом смысле этого слова.
Отец Джо протянул огромную ладонь и схватил его за плечо.
— Прости, Зев. Я слышал, как сильно пострадал ваш народ. Ничего не стоило их захватить, а? Мне правда очень жаль.
«Ничего не стоило». Точное выражение. О, они отнюдь не глупы, эти кровопийцы. Они знали, кто наиболее уязвим. На какой район они ни нападали бы, они всегда выбирали в качестве первых жертв евреев, а среди евреев — прежде всего ортодоксальных. Умно. Где еще существовала такая низкая вероятность наткнуться на крест? Это сработало в Бруклине, и они пришли на юг, в Нью-Джерси, распространяясь, словно чума, они направлялись прямо в город с самым большим скоплением yeshivas[15] в Северной Америке.
Но после холокоста в Бенсонхерсте члены общин Лейквуда быстро поняли, что происходит. В реформистских и консервативных синагогах по субботам начали выдавать кресты — для многих было уже слишком поздно, но часть людей спаслась. Последовали ли ортодоксы их примеру? Нет. Члены общин укрывались в домах, shoule и yeshivas, читали и молились.
И были уничтожены.
Крест, распятие — они обладали властью над вампирами, отгоняли их прочь. Его собратья-раввины не желали принимать этот простой факт, потому что прикосновение к кресту несло за собой разрушительные последствия. Взять в руки крест означало отринуть две тысячи лет истории еврейского народа, признать, что Мессия приходил, а они его не заметили.
Правда ли это? Зев не знал. Об этом можно будет поспорить потом. А в тот момент гибли люди. Но раввины хотели спорить об этом сейчас же. И пока они спорили, их паству уничтожали, словно скот на бойне.
Как бранил их Зев, как умолял их! Слепые, упрямые дураки! Если дом твой горит, неужели ты откажешься тушить пожар водой потому лишь, что тебя всю жизнь учили не верить в воду? Зев пришел на совет раввинов с крестом, и его вышвырнули вон — буквально выбросили за дверь. Но по крайней мере ему удалось спасти немногих прихожан. Слишком мало.
Да, он вспомнил своих братьев, ортодоксальных раввинов. Всех тех, кто отказывался взглянуть в лицо реальности и признать страх вампиров перед распятием, тех, кто запрещал своим ученикам и прихожанам носить кресты, тех, кто смотрел, как эти самые ученики и прихожане умирали десятками лишь затем, чтобы снова восстать и обратиться против своих наставников. А вскоре и сами раввины принялись блуждать по своему району, выслеживать выживших, охотиться в других yeshivas, других приходах, пока вся община не была ликвидирована и не присоединилась к армии вампиров. Великий ужас пришел и ушел: люди ассимилировались.
Раввины могли бы спастись, могли бы спасти свой народ, но они не желали понять происходящее. Что, размышлял Зев, было вполне естественным. Разве поколение за поколением не учили они людей отворачиваться от остального мира?
Те дни начала войны, дни беспорядочной бойни, закончились. Теперь, когда власть принадлежала вампирам, кровопролитие приняло более организованную форму. Но урон народу Зева был нанесен — и урон этот оказался непоправимым. Гитлер остался бы доволен. Нацистское «окончательное решение» было воскресным пикником по сравнению с делом рук вампиров. То, что гитлеровский рейх не смог сделать за годы Второй мировой войны, вампиры закончили в несколько месяцев.
Нас осталось так мало. Так мало, и мы так рассеяны. Последняя Диаспора.
На какое-то время горе почти сломило Зева, но он запрятал его вглубь, закрыл на замок в том месте, где хранил свои печали, и думал, как повезло его жене Шане — она умерла от естественных причин до того, как начался этот кошмар. У нее было слишком нежное сердце, она не пережила бы того, что произошло с их общиной.
— Мне жаль гораздо сильнее, Джо, — произнес Зев, усилием воли возвращаясь к настоящему. — Но, поскольку мой народ уничтожен и у меня почти не осталось друзей, я использую дневные часы для скитаний. Так что можешь называть меня Вечный Жид. И во время этих скитаний я встречаю кое-кого из твоих старых прихожан.
Лицо священника застыло. Голос зазвучал ядовито:
— Неужели и в самом деле? И как поживает мое любящее стадо?
— Они потеряли всякую надежду, Джо. Они хотят, чтобы ты вернулся.
Он рассмеялся:
— Хотят, разумеется! Так же сильно, как гоготали мне в спину год назад, когда мое имя смешивали с грязью. Да, они хотят моего возвращения. Бьюсь об заклад!
— Этот гнев, Джо. Это не подобает тебе.
— Дерьмо собачье. Был когда-то такой Джо Кэйхилл, наивное ничтожество, верившее, что преданные прихожане поддержат его. Но нет. Пальмери сообщает епископу, что поднялся слишком большой шум, епископ убирает меня, а люди, которым я посвятил свою жизнь, молча стоят и смотрят, как меня вышвыривают из моего прихода.
— Простым людям нелегко противиться воле епископа.
— Возможно. Но я не могу забыть, как они тихо стояли в стороне, пока у меня отнимали положение, достоинство, доброе имя, все, что у меня было в жизни…
Зеву показалось, что сейчас у Джо сорвется голос. Он уже хотел протянуть к нему руки, когда священник кашлянул и распрямил плечи.
— А тем временем я превратился в парию там, в убежище. Долбаный прокаженный. Некоторые из них и впрямь верят… — Он с рычанием оборвал себя. — А, какая разница? Все кончено. В любом случае, как я предполагаю, большая часть прихожан мертва. И если бы я остался там, то сам бы погиб. Так что, наверное, все было к лучшему. И вообще, кому какое дело.
Он потянулся к стоявшей рядом бутылке «Гленливета».
— Нет-нет! — воскликнул Зев. — Ты обещал!
Отец Джо отдернул пальцы и скрестил руки на груди.
— Продолжай, бородатый. Я слушаю.
Отец Джо явно изменился к худшему. Мрачный, язвительный, апатичный, полный жалости к себе. Зев начинал удивляться, как он мог называть этого человека другом.
— Они забрались в твою церковь, осквернили ее. Каждую ночь они продолжают марать ее кровопролитиями и богохульствами. Неужели для тебя это ничего не значит?
— Это приход Пальмери. Я отстранен. Пусть он позаботится об этом.
— Отец Пальмери — их лидер.
— Разумеется. Он же их настоятель.
— Ты не понял. Он руководит вампирами в непристойностях, которые они совершают в церкви.
Отец Джо напрягся, и отсутствующее выражение исчезло из его глаз.
— Пальмери? Он один из них? Зев кивнул:
— Хуже того. Он лидер местной ячейки. Он организует их ритуалы.
Зев увидел по глазам священника, как в нем разгорается гнев, увидел, как руки его сжались в кулаки, и на мгновение подумал, что сейчас вырвется на волю прежний отец Джо.
«Давай же, Джо. Покажи мне этот старый огонь». Но тот лишь тяжело осел обратно на ящик.
— Это все, что ты хотел мне сообщить? Зев, скрывая разочарование, кивнул:
— Да.
— Отлично. — Джо схватил бутылку виски. — Потому что мне необходимо выпить.
Зев хотел уйти, но нужно было остаться, прощупать немного глубже и увидеть, что еще осталось от его старого друга, сколько места занимает в нем этот новый, ядовитый, чужой Джо Кэйхилл. Может быть, еще есть надежда. И они продолжали беседовать.
Внезапно он заметил, что за окном стемнело.
— Gevalt![16] — воскликнул Зев. — Я не заметил, как время пролетело!
Отец Джо тоже казался удивленным. Он подбежал к окну и высунулся наружу.
— Проклятие! Солнце село! — Он обернулся к Зеву. — О Лейквуде и речи быть не может, ребе. Даже убежище слишком далеко — мы не станем рисковать. Похоже, мы застряли здесь до утра.
— Тут безопасно?
Отец Кэйхилл пожал плечами.
— А почему нет? Насколько мне известно, за последние несколько месяцев здесь бывал только я, и то днем. Будет весьма странно, если одна из этих пиявок в образе человеческом надумает бродить тут сегодня.
— Надеюсь, что ты прав.
— Не беспокойся. С нами все будет в порядке, если мы не привлечем внимания. У меня есть карманный фонарик, если понадобится, но нам лучше всего просидеть здесь в темноте и проболтать до восхода солнца. — Отец Джо улыбнулся и взял с одного из ящиков огромный серебряный крест, по меньшей мере в фут длиной. — Кроме того, мы вооружены. И честно говоря, это не самое худшее место для ночевки.
Он подошел к ящику «Гленливета» и открыл новую бутылку. Его способность поглощать спиртное была невероятной.
Зев тоже считал, что уголок неплохой. Вообще-то со времен холокоста ему приходилось проводить ночи в гораздо более отталкивающих местах. Он решил не терять времени даром.
— Итак, Джо. Наверное, я должен рассказать тебе еще немного о том, что происходит в Лейквуде.
Спустя несколько часов они утомились, и разговор иссяк. Отец Джо, снабдив Зева фонариком, вытянулся на ящиках и уснул. Зев попытался устроиться поудобнее, чтобы вздремнуть, но сон не шел к нему. И он слушал, как друг храпит в темноте подвала.
Бедный Джо. Столько гнева в человеке. Хуже того — боли. Он чувствует, что его предали, обошлись с ним несправедливо. И у него есть на то причины. Но теперь, когда мир разлетелся на куски, это зло не исправить. Джо должен забыть о прошлом и продолжать жить, но, очевидно, не в состоянии. Какой стыд. Необходим какой-то толчок, чтобы вырвать его из депрессии. Зев думал, что новости о происходящем в приходе Святого Антония разбудят в священнике интерес, но это, казалось, лишь привело к тому, что он стал пить еще больше. И Зев боялся, что отец Джо Кэйхилл безнадежен.
Зев закрыл глаза и постарался отдохнуть. Нелегко было устроиться с болтавшимся на груди крестом, и он его снял, но положил поблизости. Он уже начал засыпать, когда услышал снаружи какой-то шум. У мусорного бака. Металлический звук.
«Мой велосипед!»
Соскользнув на пол, он на цыпочках подкрался к спящему отцу Джо, потряс его за плечо и прошептал: — Кто-то нашел мой велосипед!
Священник всхрапнул, но не проснулся. Громкий лязг заставил Зева обернуться, и неловким движением он задел бутылку. Он попытался подхватить ее на лету, но в темноте промахнулся. Звон бьющегося стекла разнесся по подвалу, словно пушечный выстрел. Чувствуя, как запах виски заглушает запахи плесени, Зев прислушался к звукам, доносящимся снаружи. Ничего.
Наверное, это было какое-то животное. Он вспомнил енотов, совершавших набеги на контейнер с мусором у его дома… когда у него еще был дом… когда у него был мусор…
Зев подошел к окну и выглянул наружу. Да, скорее всего животное. Он открыл раму на несколько дюймов и почувствовал на лице прикосновение прохладного ночного воздуха. Вытащив из кармана пальто фонарик, он направил в отверстие луч света.
И чуть не выронил фонарик при виде бледного, оскалившегося дьявольского создания — обнажив клыки, вампир зашипел. Зев отпрянул, а чудовище рывком просунуло голову и плечи в окно; в воздухе мелькнули скрюченные пальцы, но промахнулись. Затем вампир прыгнул в окно и бросился на Зева.
Тот попытался увернуться, но вампир был проворнее. При столкновении фонарик вылетел у Зева из рук и покатился по полу. Он вскрикнул, и рычащее чудовище подмяло его под себя. Невозможно было сопротивляться его мощному натиску. Вампир уселся на Зева, отбросил в стороны его молотящие воздух руки, разорвал когтистыми пальцами воротник, обнажив горло, и вытянул шею жертвы, открыв уязвимую плоть. Вампир наклонился, приблизив к шее клыки, и его тлетворное дыхание ударило Зеву в нос. Он отчаянно закричал.
Отца Джо разбудили вопли, полные ужаса.
Он потряс головой, чтобы прогнать сон, и тут же пожалел, что не остался лежать спокойно. Голова весила по меньшей мере фунтов двести, рот был полон отвратительной на вкус ваты. Зачем он это с собой делает? После этого он чувствует себя больным; к тому же ему начинают сниться кошмары. Как сейчас.
Он услышал еще один испуганный крик — всего в нескольких футах от себя.
Он взглянул в ту сторону. В слабом свете фонарика, валявшегося на полу, он увидел Зева, лежащего на спине, отчаянно отбивающегося от…
Проклятие! Это не сон! Сюда забрался один из кровососов!
Одним прыжком Джо очутился рядом с тварью, которая тянулась клыками к горлу Зева. Схватив вампира за шиворот, он оторвал его от пола. Тело оказалось странно тяжелым, но это его не остановило. Джо чувствовал, как нарастающий гнев делает его сильнее.
— Гниль поганая!
Схватив вампира за шею, он швырнул его о стену. Тварь ударилась о бетон с силой, от которой у человека переломались бы все кости, но чудовище лишь сползло вниз, одним движением прокатилось по полу и вскочило на ноги, готовое к атаке. Джо знал, что как он ни был бы силен, ему никогда не одолеть вампира. Обернувшись, он схватил свое большое серебряное распятие и бросился на врага.
— Голоден? Вот этого пожри!
Тварь, обнажив клыки, зашипела на него, и Джо ткнул нижним, более длинным концом креста ему в глотку. По серебру побежал бело-голубой свет, отразившийся в полных ужаса глазах, и плоть врага начала с шипением трескаться. Вампир испустил полузадушенный крик и попытался увернуться, но Джо не собирался его отпускать. От ярости он покраснел: гнев забил фонтаном из какого-то скрытого источника и бурлил внутри него. Джо проталкивал крест все дальше в глотку твари. Глубоко в горле вампира сверкнула вспышка, осветив бледное тело изнутри. Он попытался ухватиться за крест и вытащить его, но стоило ему прикоснуться к серебру, как пальцы его загорелись и начали дымиться.
Наконец Джо отступил, позволив извивающемуся врагу вскарабкаться по стене и уползти через окно в темноту. Затем он обернулся к Зеву. Если с ним что-то произошло…
— Эй, ребе! — окликнул он, опускаясь на колени рядом со стариком. — С тобой все в порядке?
— Да, — ответил Зев, с трудом вставая на ноги. — Благодаря тебе.
Джо рухнул на ящик: как только испарился гнев, его охватила слабость. «Я и не предполагал, что со мной может такое случиться», — подумал он. Но оказалось так чертовски приятно сорвать злобу на этом вампире. Слишком приятно. И это беспокоило его.
«Моя душа разрушается… как и все в этом мире».
— Было уже близко, — сказал он Зеву, в порыве радости сжимая плечо старика.
— Да уж, точно, ближе не бывает, — согласился Зев, надевая ермолку. — У меня к тебе просьба, отец Джо: если когда-нибудь у меня высосут кровь и я превращусь в вампира, будь добр, напомни мне, чтобы я держался подальше от тебя.
Джо впервые за долгое время разразился смехом. Было так хорошо посмеяться.
С первыми лучами солнца они выкарабкались наружу. Оказавшись на свежем воздухе, Джо потянулся, расправляя сведенные судорогой руки, а Зев проверил, на месте ли велосипед.
— Ой, — воскликнул Зев, вытаскивая велосипед из-за бака. Переднее колесо было так помято, что несколько спиц сломалось. — Посмотри, что он наделал. Похоже, мне придется возвращаться в Лейквуд пешком.
Но Джо гораздо больше, чем велосипед, интересовало местонахождение их ночного гостя. Он знал, что вампир не мог далеко уйти. Он и не ушел. Они нашли врага, вернее, то, что от него осталось, за мусорными контейнерами; разлагающийся, скорченный труп, покрытый черной коркой и дымящийся в свете утреннего солнца. Между зубами у него все еще торчало серебряное распятие.
Джо, приблизившись, осторожно вытащил свой крест из отвратительных останков.
— Судя по всему, сосать кровь тебе уже не придется, — сказал он и тут же почувствовал себя глупо.
Перед кем он здесь изображает мачо? Зев уж точно на это не купится. Слишком не похоже на него. Тот знал, что подобные высказывания не в характере отца Джо. Но в конце концов, а какой у него сейчас характер? Когда-то он был приходским священником. Сейчас он никто. Даже меньше, чем никто.
Выпрямившись, он взглянул на Зева:
— Пойдем в убежище, ребе. Я куплю тебе что-нибудь на завтрак.
Джо повернулся и направился прочь, но Зев остался стоять, глядя на тело у своих ног.
— Говорят, они не уходят далеко от мест, где провели всю жизнь, — заметил Зев. — Если он жил где-то поблизости, значит, он не еврей. Вероятно, католик. Скорее всего, ирландец.
Джо остановился и оглянулся, уставившись на свою длинную тень. Восходящее солнце, скрытое дымкой, светило ему в спину, порождая гигантскую фигуру с темным крестом в руке; на земле образовалась янтарная клякса в том месте, где свет проходил сквозь непочатую бутылку виски, которую Джо держал в другой руке.
— Ты это к чему? — спросил он.
— Думаю, Kaddish[17] для него не совсем подойдет, так что я просто размышляю, кто бы мог прочесть над ним заупокойную молитву, или что вы там делаете, когда умирает кто-то из ваших людей.
— Это не один из наших людей! — огрызнулся Джо, чувствуя поднимающуюся в душе горечь. — Он вообще не был человеком.
— Да, но ведь когда-то раньше он был им, до того, как его убили и он превратился в одного из них. Так что, может быть, сейчас ему не помешает скромная помощь.
Джо все это не нравилось. Он чувствовал, что на него давят.
— Он этого не заслуживает, — возразил он и тут же сообразил, что угодил в ловушку.
— А я думал, что этого заслуживает даже последний грешник, — заметил Зев.
Джо понял, что потерпел поражение. Зев был прав. Он сунул крест и бутылку в руки другу — возможно, немного грубо, — подошел к скрюченному трупу, опустился на колени и совершил над ним последние обряды. Закончив, он вернулся к Зеву и вырвал у него свое имущество.
— Ты лучше меня, Гунга Дин,[18] — бросил он, направляясь прочь.
— Ты говоришь так, словно, став вампирами, они отвечают за свои действия, — задыхаясь, упрекнул его Зев, спеша рядом и стараясь догнать широко шагавшего Джо.
— А ты думаешь, нет?
— Нет.
— Ты в этом уверен?
— Ну, не совсем. Но они совершенно точно перестают быть людьми, так что, наверное, мы не должны подходить к ним с человеческими мерками.
При звуках убеждающего голоса Зева Джо вспомнились споры, которые они вели в лавке Горовица.
— Но, Зев, мы же знаем, что-то от старого характера остается. Я имею в виду — они живут в родных городах, обычно в подвалах своих бывших домов. Они охотятся за людьми, которых знали при жизни. Это не просто безмозглые хищники, Зев. Они обладают остатками сознания. Почему же они не могут подняться над собой? Почему они не… сопротивляются?
— Не знаю. По правде говоря, это мне никогда не приходило в голову. Забавно было бы: немертвые отказываются от пищи. Я предоставил отцу Джо придумать что-нибудь в этом духе. Мы должны обсудить этот вопрос на пути в Лейквуд.
Джо невольно улыбнулся. Так вот в чем все дело.
— Я не собираюсь в Лейквуд.
— Отлично. Тогда обсудим это сейчас. Возможно, жажда крови слишком сильна, чтобы сопротивляться.
— Возможно. А возможно, они просто не пытаются.
— Ты слишком суров, друг мой.
— Да, я парень жесткий.
— Ты когда-то был другим.
Джо ожесточенно взглянул на собеседника:
— Ты не знаешь, какой я сейчас. Зев пожал плечами:
— Может, ты прав, а может, и нет. Но неужели ты и правда думаешь, что сможешь сопротивляться?
— Разумеется, черт подери.
Джо не знал, говорит ли он серьезно. Возможно, он просто морально готовился к тому дню, когда ему предстояло действительно оказаться в подобной ситуации.
— Интересно, — проговорил Зев, когда они начали подниматься по ступеням парадного крыльца убежища. — Ну что ж, я лучше пойду. У меня впереди долгий путь. Долгий, одинокий путь до самого Лейквуда. Долгий, одинокий, возможно, опасный путь для несчастного старика, который…
— Хорошо, Зев! Хорошо! — перебил его Джо, сдерживая смех. — Я все понял. Ты хочешь, чтобы я отправился с тобой в Лейквуд. Зачем?
— Просто мне нужна компания, — с невинным видом ответил старик.
— Нет, неправда. Что там творится в твоих иудейских мозгах? Что ты затеял?
— Ничего, отец Джо. Совершенно ничего.
Джо пристально уставился на друга. Пропади все пропадом, если он не преследует какую-то цель. Что у Зева на уме? Хотя, какого черта. Почему бы и не пойти. Ему больше нечем заняться.
— Ладно, Зев. Ты победил. Я пойду с тобой в Лейквуд. Но только на один день. Просто чтобы составить тебе компанию. И я не собираюсь подходить к церкви Святого Антония, ясно? Ты понял меня?
— Понял, Джо. Прекрасно понял.
— Отлично. А теперь убери с лица эту улыбочку, и мы раздобудем себе поесть.
Солнце поднималось к зениту; они шли на юг вдоль кромки прибоя, ступая босыми ногами по сырому песку заброшенного пляжа. Зев никогда не делал такого. Ему понравилось чувствовать песок между пальцами ног, прохладу воды, заливавшей его щиколотки.
— Знаешь, какой сегодня день? — спросил отец Джо. Он закинул кроссовки за плечо. — Веришь или нет, но сегодня Четвертое июля.
— Ах да. Ваш День независимости. Мы никогда не обращали большого внимания на светские праздники. Слишком много у нас религиозных. А почему ты думаешь, что я тебе не поверю?
Отец Джо расстроенно покачал головой:
— Это Манаскван-бич. Знаешь, как обычно выглядело это место Четвертого до прихода вампиров? Сплошные тела, ступить было некуда.
— В самом деле? Да, думаю, сейчас солнечные ванны не такая распространенная прихоть, как когда-то.
— Ах, Зев! По-прежнему образец лаконичности. Но я скажу тебе одно: пляж чище, чем когда-либо. Ни одной пивной банки, ни одного шприца. — Он указал вперед. — Но что это там?
Когда они подошли поближе, Зев разглядел два обнаженных тела, вытянувшиеся на песке: это были мужчина и женщина, оба молодые, с короткими стрижками. Бронзовая кожа блестела на солнце. Подняв голову, мужчина пристально взглянул на них. Посреди лба его красовалась татуировка — голубое распятие. Потянувшись к лежащему рядом рюкзаку, он вытащил огромный сверкающий никелированный револьвер.
— Просто идите! — приказал он.
— Ладно, ладно, — ответил отец Джо. — Мы просто идем мимо.
Когда они проходили мимо парочки, Зев заметил на лбу у девушки такую же татуировку. Он успел разглядеть и остальные части тела, и где-то глубоко внутри шевельнулось полузабытое чувство.
— Очень популярная татуировка, — заметил он.
— Неплохо придумано. Такой крест нельзя выронить или потерять. В темноте, наверное, он не поможет, но при свете может дать кое-какое преимущество.
Повернув на запад, они покинули побережье, добрались до шоссе № 70 и направились вдоль него через мост Бриэль в графство Оушен.
— Помню, какие здесь были кошмарные пробки каждое лето, — сказал отец Джо, когда они трусили по пустому мосту. — Никогда не думал, что буду скучать по дорожным пробкам.
Срезав угол, они оказались на шоссе № 88 и придерживались его всю дорогу до Лейквуда. По пути им иногда попадались люди — в Бриктауне, в Оушен-Каунти-Парке, где они собирали ягоды, но в самом Лейквуде…
— Настоящий город призраков, — сказал священник, когда они шагали по пустынной Форест-авеню.
— Призраки, — согласился Зев, печально кивая. Они шли долго, и он устал. — Да. Полный призраков.
Перед его мысленным взором возникли тени погибших раввинов, студентов yeshivas, бородатых, в черных костюмах, черных шляпах, целеустремленно вышагивающих туда-сюда в будние дни, гуляющих с женами по субботам, детей, тянувшихся за ними, словно выводки утят.
Погибли. Все погибли. Пали жертвами вампиров. Теперь они сами стали вампирами — большинство из них. У него заныло сердце при мысли об этих добрых, мягких мужчинах, женщинах и детях — сейчас, днем, они скорчились в подвалах своих бывших домов, но с наступлением темноты они выйдут, чтобы охотиться на других, распространять заразу дальше…
Зев стиснул в пальцах свисавший с шеи крест. Если бы только они послушали!
— Я знаю одно место недалеко от церкви Святого Антония, где можно спрятаться, — сказал он священнику.
— Ты уже достаточно прошел сегодня, ребе. И я повторяю: мне нет дела до церкви Святого Антония.
— Останься на ночь, Джо, — попросил Зев, схватив молодого священника за локоть. Он уговорил его прийти сюда; нельзя позволить ему уйти теперь. — Посмотри, что натворил отец Пальмери.
— Если он стал одним из них, он больше не священник. Не называй его отцом.
— Они по-прежнему называют его отцом.
— Кто?
— Вампиры.
Зев увидел, как сжались челюсти Джо. Он сказал:
— Может быть, я сам быстро схожу к церкви…
— Нет. Здесь не так, как у вас. В городе их полно — наверное, в двадцать раз больше, чем в Спринглейк. Они сцапают тебя, если ты не успеешь. Я отведу тебя.
— Тебе нужно отдохнуть, дружище.
На лице отца Джо отразилась искренняя забота. Зев заметил, что добрые чувства в нем начинают брать верх со времени их вчерашней встречи. Может быть, это хороший знак?
— Я отдохну тогда, когда мы доберемся до нужного места.
Отец Джо Кэйхилл смотрел, как луна восходит над его бывшей церковью, и размышлял, разумно ли было приходить сюда. Мгновенное решение, принятое этим утром при свете дня, сейчас, с наступлением темноты, показалось ему безрассудным и авантюрным.
Но пути назад не было. Вслед за Зевом он поднялся на второй этаж двухэтажного офисного здания, находившегося через дорогу от церкви Святого Антония, и здесь они дождались ночи. Должно быть, раньше здесь размещался офис какой-то юридической фирмы. Здание было разгромлено, оконные стекла выбиты, мебель разнесена на куски, но на стене все еще висел старый диплом Юридической школы университета Темпль, и один диван остался более или менее целым. Зев прилег вздремнуть, а Джо уселся, отхлебнул немного своего виски и углубился в тяжелые мысли.
Главным образом он думал об алкоголе. В последнее время он пьет слишком много, он понимал это; так много, что уже боялся, что не сможет вовремя остановиться. Так что сейчас он выпил совсем чуть-чуть, только для того, чтобы снять напряжение. Он выпьет остальное позже, когда вернется оттуда, из этой церкви.
Он не сводил взгляда с церкви Святого Антония с тех пор, как они пришли. Ее тоже сильно покалечили. Когда-то это была небольшая красивая каменная церковь, скорее, миниатюрный собор, напоминавший о готике своими островерхими арками, крутыми крышами, башенками, украшенными лиственным орнаментом, стеклянными окнами-«розами». Сейчас стекла были разбиты, кресты, венчавшие колокольню и фронтоны, исчезли, и все в гранитном здании, напоминавшее крест, было изуродовано до неузнаваемости.
Как он и предчувствовал, при виде этого здания ему вспомнилась Глория Салливан — молодая хорошенькая женщина, добровольно работавшая в приходе. Ее муж служил в Нью-Йорке, в компании «Юнайтед Кемикал Интернэшнл», каждый день ездил туда и слишком часто отправлялся в заграничные командировки. Джо и Глории нередко приходилось встречаться по церковным делам, и они стали добрыми друзьями. Но Глории почему-то взбрело в голову, что между ними уже существует нечто большее, чем дружба, и однажды ночью, когда Джо был один в доме, она заявилась к нему. Он постарался объяснить ей, что, как бы привлекательна она ни была, она не для него. Он принял некие обеты и не намеревался их нарушать. Он сделал все, что мог, чтобы смягчить ее разочарование, но отказ уязвил ее. И разозлил.
Все могло бы остаться по-прежнему, но вскоре ее шестилетний сын Кевин вернулся из церкви, где он был служкой, с рассказом о священнике, который заставил его снять штаны и трогал его. Кевин так и не сказал, какой именно священник сделал это, но Глория Салливан знала это точно. Ошибки быть не могло — это сделал отец Кэйхилл: человек, который отверг искреннее предложение ее любви и ее тела, мог быть только гомосексуалистом, если не хуже. И совратитель несовершеннолетних был хуже.
Она сообщила это в полицию и в газеты.
Джо еле слышно застонал, вспомнив, как внезапно его жизнь превратилась в ад. Но он твердо решил выдержать бурю, уверенный, что настоящий преступник рано или поздно будет выявлен. У него не было доказательств — да и сейчас нет, — но если кто-то из священников церкви Святого Антония был педерастом, то, очевидно, не он. Оставался отец Альберто Пальмери, пятидесятипятилетний настоятель прихода Святого Антония. Однако прежде чем Джо смог докопаться до истины, отец Пальмери потребовал, чтобы отца Кэйхилла удалили из прихода, и епископ согласился на это. Джо ушел, но дурная слава последовала за ним в убежище, находившееся в соседнем графстве, и тяготила его до сегодняшнего дня. Единственным источником недолгого утешения от бессильного гнева и горечи, сжигавших его и отравлявших ему каждое мгновение жизни, была бутылка — а это, он знал наверняка, был тупик.
Так зачем он согласился вернуться сюда? Чтобы помучить себя? Чтобы посмотреть на Пальмери и полюбоваться, как низко тот пал?
Возможно, и так. Может быть, вид Пальмери, оказавшегося наконец в своей стихии, заставит его выбросить из головы весь этот эпизод в приходе Святого Антония и присоединиться к остаткам человеческого рода — которым он сейчас нужнее, чем когда-либо.
А возможно, и нет.
Мысль о возвращении к прежней жизни была заманчивой, но за последние несколько месяцев Джо все меньше волновали окружающие люди и события.
Кроме, может быть, Зева. Друг не бросил Джо в самую трудную минуту, защищал его перед всеми, кто соглашался выслушать его. Но поддержка ортодоксального раввина значила в приходе Святого Антония слишком мало. А вчера Зев на велосипеде проехал до самого Спринглейка, чтобы увидеться с ним. Старина Зев оказался прав.
Он был также прав насчет числа вампиров здесь. Лейквуд кишел этими тварями. Завороженный отвратительным зрелищем, Джо наблюдал, как вскоре после заката улицы наполнились ими.
Но его больше беспокоили те, кто вышел наружу до заката.
Люди. Живые люди.
Предатели.
Если и существовало что-то более низкое, воистину заслуживающее смерти больше, чем сами вампиры, то это были живые люди, сотрудничавшие с ними.
Кто-то дотронулся до его плеча, и он подскочил. Это был Зев. Он протягивал ему что-то. Джо взял предмет и поднял его, разглядывая в свете луны: крошечный полумесяц, свисающий на кольце с цепочки.
— Что это?
— Серьга. Местные вишисты[19] носят такие.
— Вишисты? Как во Франции?
— Да. Именно так. Рад видеть, что ты не настолько невежествен, как все ваше поколение. Люди-вишисты — так я называю коллаборационистов. Эти серьги — отличительный знак для местной группировки вампиров. Их не трогают.
— Где ты это достал?
Лицо Зева было скрыто в тени.
— Прежний владелец… потерял их. Надень.
— У меня не проколоты уши.
В луче лунного света показалась старческая рука, и Джо заметил длинную иглу, зажатую между большим и указательным пальцами.
— Это я могу исправить, — сказал Зев.
— Может быть, тебе не следует смотреть на это, — прошептал Зев, когда они, припав к земле, притаились в густой тени западного крыла церкви Святого Антония.
Озадаченный, Джо прищурился на него в темноте:
— Ты пробуждаешь во мне чувство вины, приводишь меня сюда, а теперь у тебя такие мысли?
— Это так ужасно, что я не могу передать словами. Джо поразмыслил. В мире за стенами этой церкви столько ужаса. Зачем еще смотреть на то, что происходит внутри?
«Потому что когда-то это была моя церковь».
Несмотря на то что был всего лишь викарием и так и не был полностью введен в должность, несмотря на то что его бесцеремонно вышвырнули отсюда, приход Святого Антония был его первым приходом. Он пришел. И он должен узнать, что они там делают.
— Покажи мне.
Зев подвел его к куче обломков камня под разбитым грязным окном и указал вверх: изнутри лился слабый свет.
— Загляни туда.
— Ты не идешь со мной?
— Спасибо, одного раза мне хватило.
Джо вскарабкался на кучу так осторожно, как только мог, ощущая усиливающееся зловоние, подобное запаху гнилого, разлагающегося мяса. Зловоние исходило изнутри, из разбитого окна. Собравшись с силами, он выпрямился и высунулся из-под подоконника.
На мгновение он был ошеломлен, подобно человеку, который выглянул в окно городской квартиры и увидел бесконечные холмы канзасской фермы. Это не могла быть церковь Святого Антония.
В мерцающем свете сотен церковных свечей он рассмотрел голые стены, с которых сняли все украшения и декоративные тарелки с картинами крестного пути; темная дубовая обшивка была исцарапана и выдолблена в тех местах, где изображалось хоть что-то, отдаленно напоминающее крест. Пол тоже был в основном голым, скамьи, когда-то стоявшие аккуратными рядами, были вырваны и изрублены на куски, острые обломки кучей возвышались в задней части помещения, под хорами.
И огромное распятие, находившееся за алтарем и доминировавшее над церковью, — от него осталась лишь часть. Поперечины креста были отпилены, и безрукое изображение Христа в человеческий рост висело вниз головой у задней стены санктуария.
Джо охватил все это одним взглядом, затем его внимание привлекло нечестивое сборище, занявшее этой ночью церковь Святого Антония. Предатели — вишисты, как назвал их Зев, — находились на периферии. Они выглядели как нормальные, обычные люди, но в ухе у каждого болталась серьга в виде полумесяца.
Но другие, те, кто собрался в санктуарии, — Джо почувствовал, как при виде их в нем разгорается ярость. Они плотным кольцом окружили алтарь. Их бледные звериные лица, лишенные всяких признаков человеческого тепла, сочувствия, порядочности, были обращены вверх. Гнев Джо вспыхнул с удвоенной силой, когда он увидел объект их пристального внимания.
Обнаженный подросток со связанными за спиной руками был подвешен за щиколотки над алтарем. Он задыхался и всхлипывал, его пустые от ужаса глаза были широко раскрыты, он явно лишился рассудка. Со лба его содрали кожу — по-видимому, «вишисты» нашли подходящее средство против татуировок с крестом, — кровь из только что отсеченных гениталий медленно стекала вниз по животу и груди. И рядом с ним, у алтаря, стояло чудовище в длинной сутане с окровавленным ртом. Джо узнал узкие плечи, седые волосы, свисающие с лысоватого черепа, но был потрясен при виде кровавой лисьей улыбки, с которой оно обратилось к своим собратьям, столпившимся внизу.
— Пора, — произнесла тварь высоким голосом, который Джо сотни раз слышал с кафедры церкви Святого Антония.
Отец Альберто Пальмери.
Снизу протянулась рука с отточенным лезвием и перерезала мальчику горло. Кровь хлынула ему на лицо, и вампиры принялись пихаться и пробиваться вперед, подобно птенцам стервятника, стремясь поймать открытыми ртами капли и алые струйки.
Джо отшатнулся от окна, и его вырвало. Он почувствовал, как Зев схватил его за руку и повел прочь. Он смутно помнил, как они пересекли улицу и направились к разгромленному офису.
— Зачем, во имя Господа, ты заставил меня смотреть на это?!
Зев взглянул через комнату в ту сторону, откуда доносился голос. Он различал смутные очертания фигуры отца Джо — тот сидел на полу, прислонившись к стене, с открытой бутылкой виски в руке. Со времени их возвращения священник выпил всего один глоток, не больше.
— Я решил, что тебе следует знать, что происходит в твоей церкви.
— Ты это уже говорил. А какова истинная причина? Зев пожал плечами в темноте:
— Я слышал, что у тебя не все в порядке, что еще до того, как все рухнуло, ты уже почти погиб. И когда настал безопасный момент, я пришел проведать тебя. Как я и ожидал, я нашел человека, озлобленного на весь мир и отдавшегося этой злобе. Я подумал, что неплохо бы указать этому человеку какой-то более конкретный предмет для ненависти.
— Ублюдок ты! — прошептал отец Джо. — Кто дал тебе такое право?
— Наша дружба дала мне на это право. Как, по-твоему, я должен жить спокойно, зная, что ты опускаешься и сидишь без дела? У меня больше нет собственной паствы, так что я обратил внимание на тебя. Я всегда был несколько навязчивым раввином.
— Ты и сейчас такой. Вышел спасать мою душу, да?
— Мы, раввины, не спасаем души. Направляем их — возможно, с надеждой указываем им правильный путь. Но лишь ты сам можешь спасти свою душу, Джо.
На некоторое время в воздухе повисло молчание. Внезапно серьга-полумесяц, которую Зев дал отцу Джо, упала в лужу лунного света на полу между ними.
— Почему они это делают? — спросил священник. — Эти вишисты — почему они пошли на предательство?
— Первые предатели делали это неохотно, поверь мне. Они согласились потому, что вампиры взяли в заложники их жен и детей. Но прошло немного времени, и оставшиеся в живых люди начали выползать из нор и предлагать вампирам свои услуги в обмен на бессмертие.
— Зачем затруднять себя работой на них? Почему бы просто не пойти и не дать себя укусить первому же кровососу?
— Я сам вначале задавался подобным вопросом, — ответил Зев. — Но, наблюдая за холокостом в Лейквуде, я понял тактику вампиров. Они сами выбирают тех, кто вступит в их ряды, так что, получив полный контроль над населением, они изменили образ действий. Видишь ли, они не хотят, чтобы в одном месте сосредотачивалось слишком много их сородичей. Это как в лесу, где слишком большая популяция хищников, — когда стада дичи истреблены, плотоядные умирают с голоду. Так что у вампиров теперь иной способ убивать. Ведь только тогда, когда вампир высасывает кровь из горла, пронзив его клыками, жертва становится одним из них. Человек, из которого выпустили кровь, как из того мальчика в церкви, умирает навсегда. Он мертв, как если бы его переехал грузовик. Он не восстанет завтра ночью.
— Понял, — сказал отец Джо. — Вишисты торгуют своей возможностью выходить при свете дня и выполняют для вампиров грязную работу в обмен на бессмертие, которое получат потом.
— Верно.
В негромком смехе отца Джо, разнесшемся по комнате, не было слышно веселья.
— Превосходно. Я никогда не перестану удивляться, глядя на своих ближних. Способность человека творить добро меркнет лишь в сравнении с его способностью пасть в бездну зла.
— Отчаяние делает с нами странные вещи, Джо. Вампирам это известно. И они лишают нас надежды. Таков их метод. Они превращают наших друзей, соседей, лидеров в наших врагов, оставляя нас в одиночестве, в полной изоляции. Некоторые люди не в силах вынести отчаяние — они кончают с собой.
— Отчаяние, — повторил Джо. — Мощное оружие. После долгой паузы Зев спросил:
— Так что ты собираешься предпринять теперь, отец Джо? Очередная горькая усмешка.
— Предполагаю, мне следует объявить, что я нашел новую цель жизни и отныне стану бродить по свету в качестве бесстрашного истребителя вампиров.
— Это было бы неплохо.
— К черту! Я собираюсь всего лишь перейти эту улицу.
— И пойти в церковь Святого Антония?
Зев увидел, что отец Джо сделал большой глоток из бутылки и плотно завернул крышку.
— Да. Посмотрим, что я смогу предпринять.
— Отцу Пальмери и его банде это может не понравиться.
— Я тебе сказал, не называй его отцом. И пошел он к дьяволу! Никто не может проделать то, что сделал он, и остаться безнаказанным. Я верну мою церковь.
В темноте Зев улыбался себе в бороду.
Остаток ночи Джо бодрствовал, давая Зеву поспать. Старику нужен отдых. А Джо все равно не смог бы уснуть. Он был слишком возбужден. Он просидел до утра, глядя на церковь Святого Антония.
Они ушли перед рассветом — темные фигуры показались из парадных дверей и спустились по ступеням, словно прихожане после ранней службы. Джо заметил, что скрежещет зубами, разыскивая среди них Пальмери, но в полумраке не смог найти его. Когда солнце показалось над крышами домов и верхушками деревьев на востоке, улица внизу была уже пуста.
Он разбудил Зева, и они вместе направились к церкви. Тяжелые дубовые, окованные железом двери, каждая из которых представляла собой половину остроконечной арки, были закрыты. Джо распахнул их и закрепил крючками, чтобы они не закрывались. Затем он, пройдя через вестибюль, очутился в центральном нефе.
Несмотря на то что он был готов к зловонию, миазмы заставили его отшатнуться. Когда судороги в желудке прекратились, священник заставил себя идти дальше, между двумя кучами разломанных и разнесенных в щепки скамей. Зев шел рядом, прижав ко рту носовой платок.
Прошлой ночью Джо понял, что церковь превратилась в руины. Теперь он увидел, что все гораздо хуже. Дневной свет, заглянув во все уголки, осветил то, чего нельзя было разглядеть при слабом мерцании свечей. Полдюжины разлагающихся трупов свисало с потолка — прошлой ночью он не заметил их, — еще несколько валялось на полу вдоль стен. Некоторые тела были разрублены на куски. За алтарной оградой, поперек кафедры свешивалось обезглавленное женское тело. Слева от алтаря возвышалась статуя Девы Марии. Кто-то прилепил на нее резиновые груди и огромный пенис. И у задней стены санктуария стоял крест, с которого вверх ногами свисал безрукий Христос.
— Моя церковь, — шептал Джо, проходя там, где когда-то был центральный проход, по которому отцы вели к алтарю своих дочерей. — Посмотри только, что они сотворили с моей церковью!
Джо приблизился к массивному каменному блоку, который когда-то был алтарем. Раньше алтарь стоял у дальней стены санктуария, но отец Джо передвинул его вперед, чтобы служить мессу, находясь лицом к прихожанам. Сейчас нельзя было узнать алтарь, вырубленный из цельного куска каррарского мрамора. Он был так густо запятнан засохшей кровью, спермой и фекалиями, что под слоем этого вполне мог быть и пенопласт.
Отвращение Джо постепенно ослаблялось, таяло в разгоравшемся огне ярости, тошнота проходила. Он хотел очистить помещение, но здесь было слишком много работы, слишком много для двух человек. Безнадежно.
— Одец Джо?
При звуке незнакомого голоса он обернулся. В дверном проеме неуверенно маячила тощая фигура. Человек примерно пятидесяти лет робко двинулся вперед.
— Одец Джо, эдо вы?
Теперь Джо узнал Карла Эдвардса. Подергивающийся всем телом человечек, который помогал носить корзину для пожертвований во время воскресной мессы в 10.30. Выходец из Джерси-Сити — почти все местные жители были оттуда родом. Он уставился на Джо; лицо его сильно исхудало, глаза лихорадочно блестели.
— Да, Карл. Это я.
— О, благодаредие Богу! — подбежав, он упал перед Джо на колени и заплакал. — Вы вердулись! Благодаредие Богу, вы вердулись!
Джо поднял его на ноги.
— Ну-ну, хватит, Карл. Возьми себя в руки.
— Вы вердулись дас спасти, правда? Бог послал вас сюда покарать его, да?
— Покарать — кого?
— Одца Пальмери! Од один из их! Од замый худжий изо всех! Од…
— Я знаю, — прервал его Джо. — Знаю.
— О как хорошо, что вы здесь, одец Джо! Мы здадь не здали, что дедадь, с тех пор как эди кровососы пришли. Мы все молились, чдобы кто-то вроде вас пришел, и вот вы здесь. Эдо чудо, черт возьми!
Джо хотел было спросить Карла, где был он и все эти люди, которые теперь так нуждались в нем, когда его выпроваживали из прихода. Но это была старая история.
— Это не чудо, Карл, — возразил Джо, мельком взглянув на Зева. — Равви Вольпин привел меня сюда.
Когда Карл и Зев пожимали друг другу руки, Джо прибавил:
— Вообще-то я просто проходил мимо.
— Проходили мимо? Дет. Эдого не можед быдь! Вам дада остаться!
Джо увидел, как гаснет огонек надежды в глазах маленького человечка. Что-то сжалось, перевернулось у него внутри.
— Что я могу сделать здесь, Карл? Я всего лишь человек, и я один.
— Я помогу! Сделаю все, что ходиде! Только скажиде!
— Ты поможешь мне убраться здесь?
Карл огляделся и, по-видимому, впервые заметил трупы. Он съежился и заметно побледнел.
— Да… кодечно. Все, что надо.
— Ну? Что скажешь? — обратился Джо к Зеву.
— Почему я должен говорить тебе, что делать? Это не моя церковь.
— И не моя.
Зев махнул подбородком в сторону Карла.
— Думаю, он другого мнения.
Джо медленно обернулся. В сводчатом нефе царило полное молчание — лишь жужжали мухи вокруг мертвецов.
Огромная уборка. Но если работать целый день, они смогут многое сделать. А тогда…
А тогда — что?
Джо не знал. Он соображал на ходу. Он подождет и посмотрит, что принесет ночь.
— Можешь достать нам что-нибудь поесть, Карл? Я бы продал душу за чашку кофе.
Карл взглянул на него как-то странно.
— Это просто такой оборот речи, Карл. Нам нужно подкрепиться, если мы хотим поработать здесь.
Глаза человечка снова загорелись.
— Дак, здачит, вы осдаедесь?
— Ненадолго.
— Я добуду поесть! — возбужденно крикнул Карл и побежал к двери. — И кофе. Я здаю кое-кого, у дее еще есдь кофе. Она поделидся с одцом Джо. — У двери он остановился и обернулся. — А, и еще, одец, я дигогда не верил дому, чдо говорили про ваз. Нигогда.
Джо попытался сдержаться, но не смог:
— Было бы гораздо лучше, если бы ты сказал это год назад, Карл.
Тот опустил взгляд.
— Да-а. Думаю, лудьше. Но я все изправлю, одец. Обязадельдо. Можеде на медя положидься.
И он исчез за дверями. Обернувшись к Зеву, Джо увидел, что старик закатывает рукава.
— Nu? — произнес Зев. — Тела. Прежде всего, думаю, следует убрать отсюда тела.
Вскоре после полудня Зев почувствовал, что устал. Жара и тяжелый труд сделали свое дело. Ему необходимо было остановиться и отдохнуть. Присев на алтарную ограду, он огляделся. Почти восемь часов работы — а они едва сделали самое необходимое. Но церковь выглядела и пахла лучше.
Уборка облепленных мухами тел и отрубленных конечностей оказалась самым неприятным. Отвратительная работа, от которой все внутри переворачивалось, заняла почти все утро. Они вынесли трупы на маленькое кладбище за церковью и похоронили их там. Эти люди заслуживали настоящих похорон, но сегодня для этого не было времени.
Когда с трупами было покончено, отец Джо сорвал оскверняющие предметы со статуи Девы Марии, и они обратили все внимание на огромное распятие. Через некоторое время им удалось найти в куче ломаных скамей гипсовые руки Христа. Руки по-прежнему были пригвождены к отпиленным кускам распятия. Пока Зев с отцом Джо сооружали из подручных средств скобы, чтобы прикрепить обратно руки, Карл нашел швабру и ведро и приступил к длительной, трудоемкой процедуре уборки нефа.
Теперь распятие приняло первозданный вид — гипсовый Иисус в натуральную величину снова обрел руки и был закреплен на восстановленном кресте. Отец Джо и Карл поместили крест на старое место. Несчастный человек висел как раньше, над санктуарием, во всем своем мучительном великолепии.
Неприятное зрелище. Зев никогда не мог понять пристрастия католиков к подобным мрачным изображениям. Но пока вампиры их боятся, Зев был полностью «за».
В желудке у него заурчало от голода. По крайней мере они неплохо позавтракали. Карл вернулся из утренней экспедиции с хлебом, сыром и двумя термосами горячего кофе. Сейчас Зев жалел, что они ничего не оставили про запас. Может быть, в рюкзаке завалялась корка хлеба. Он отправился в вестибюль, чтобы проверить это, и обнаружил у дверей алюминиевую кастрюлю и бумажный пакет. Кастрюля была полна тушеной говядины, а в мешке лежало три банки пепси-колы.
Он высунул голову наружу, но на улице никого не было. Так продолжалось весь день — иногда Зев замечал одну-две фигуры, заглядывающие в парадную дверь; задержавшись у входа на мгновение, словно желая убедиться, что слышанная новость верна, они бросались прочь. Зев взглянул на оставленную еду. Должно быть, группа местных пожертвовала часть своего запаса консервов и напитков. Зев был тронут.
Он позвал отца Джо и Карла.
— Похоже на «Динти Мур»,[20] — сказал отец Джо, проглотив кусок тушеного мяса.
— Точно, — подтвердил Карл. — Узнаю маленькие картошки. Женщины прихода, должно быть, сильно обрадовались, чдо вы вернулись, езли достали дакие консервы.
Они устроили пир в ризнице, небольшом помещении недалеко от санктуария, в которой хранились облачения священников, — так сказать, Зеленой комнате[21] клириков. Зев нашел, что мясо приятно на вкус, но слишком пересолено. Однако жаловаться он не собирался.
— Мне кажется, я такого никогда не пробовал.
— Я бы весьма удивился, если бы ты ел подобное, — сказал отец Джо. — Сильно сомневаюсь, что какие-либо из продуктов марки «Динти Мур» являются кошерными.
Зев усмехнулся, но внезапно его охватила сильная грусть. Кошерный… какими бессмысленными казались сейчас все обряды, которые когда-то регулировали его жизнь. До лейквудского холокоста он был таким страстным поборником строгих ограничений в еде. Но те дни остались позади, подобно тому, как исчезла община Лейквуда. Зев тоже изменился. Если бы он не изменился, если бы по-прежнему соблюдал обряды, то не мог бы сидеть здесь и ужинать с этими двумя людьми. Он должен был бы находиться где-то в другом месте и есть особую пищу, приготовленную особым образом, из отдельной посуды. Но какой цели в действительности служили в современном мире законы о пище? Это была не просто традиция. Эти обычаи воздвигали еще одну стену между верующими евреями и инородцами, отделяли их даже от тех евреев, которые не соблюдали обрядов.
Зев заставил себя проглотить большой кусок тушеного мяса. Пора сломать все преграды между людьми… пока еще есть время и остались люди, ради которых имеет смысл делать это.
— С тобой все в порядке, Зев? — спросил отец Джо. Зев молча кивнул — он боялся расплакаться. Несмотря на все анахронизмы, он тосковал по жизни в старые добрые времена, которая закончилась год назад. Она прошла. Все исчезло. Богатые традиции, культура, друзья, молитвы. Он чувствовал, что его уносит куда-то далеко — во времени и в пространстве. Он нигде не сможет чувствовать себя как дома.
— Ты уверен? — Молодой священник казался искренне озабоченным.
— Да, все в порядке. Настолько в порядке, насколько можно ожидать после почти целого дня ремонта распятия и поглощения некошерной пищи. И осмелюсь заметить, не так уж это приятно.
Старик отставил в сторону свою миску и поднялся со стула:
— Все, пошли. Надо продолжать работу. У нас еще много дел.
— Солнце почти зашло, — заметил Карл.
Джо, чистивший алтарь, выпрямился и пристально взглянул на запад через одно из разбитых окон. Солнца не было видно — оно скрылось за домами.
— Теперь ты можешь идти, Карл, — сказал он маленькому человечку. — Спасибо тебе за помощь.
— А куда вы пойдете, одец?
— Я останусь здесь.
Карл сглотнул, и его выпирающий кадык судорожно задергался.
— Да? Чдо ж, хорошо, я доже осданусь. Я сказал, что исправлю все, верно? И потом, думаю, что кровососам не слижком понравидся новая, улучшенная церковь, когда они сегодня ночью вернудся, а? Не думаю, чдо они смогут в дверь войти.
Джо улыбнулся Карлу и оглядел церковь. К счастью, был июль, дни стояли длинные. У них хватило времени, чтобы навести порядок. Пол был вымыт, распятие починено и водружено на свое место, как и большая часть картин с изображением стояний крестного пути. Зев обнаружил их под скамьями, взял те, которые не были испорчены до неузнаваемости, и повесил на стены. Стены были усеяны множеством новых крестов. Карл нашел молоток и гвозди и соорудил несколько дюжин крестов из обломков скамей.
— Нет. Не думаю, что им понравятся новые украшения. Но ты можешь достать для нас кое-что, если удастся, Карл. Огнестрельное оружие. Пистолеты, винтовки, дробовики, все, из чего можно стрелять.
Карл медленно кивал:
— Знаю несколько парней, которые с эдим могут помочь.
— И немного вина. Немного красного вина, если у кого-то осталось.
— Получите его. Он поспешил прочь.
— Ты что, планируешь последний бой Кастера?[22] — поинтересовался Зев, прибивавший к восточной стене кресты Карла.
— Скорее битву при Аламо.[23]
— Результат тот же, — ответил Зев с характерным пожатием плеч.
Джо вернулся к чистке алтаря. Он занимался этим делом уже больше часа. Он взмок от пота и знал, что от него пахнет, как от медведя, но не мог бросить работу, пока алтарь не станет чистым.
Прошел еще час, и он был вынужден сдаться. Бесполезно. Это никогда не отчистить. Вампиры, должно быть, что-то проделали с кровью и прочей гадостью, и смесь эта глубоко впиталась в камень.
Джо сел на пол, прислонился спиной к алтарю и позволил себе отдохнуть. Ему не нравилось отдыхать, потому что в это время он мог размышлять. А когда он начинал размышлять, то осознавал, как ничтожны его шансы дожить до завтрашнего утра.
По крайней мере он умрет сытым. Их тайный поставщик оставил им на обед у дверей свежего жареного цыпленка. При одном воспоминании о еде рот Джо наполнялся слюной. Кто-то явно очень обрадовался его возвращению.
Но, по правде говоря, каким бы он ни был несчастным, он не был готов к смерти. Ни сегодня ночью, ни когда-либо еще. Он не жаждал Аламо или Литл Бигхорн. Все, чего он хотел, — это задержать вампиров до рассвета. Одну ночь не позволить им войти в церковь Святого Антония. И все. Это будет посвящением — его посвящением. Если он найдет возможность воткнуть кол в гнилое сердце Пальмери, тем лучше, но на это он не рассчитывал. Одну ночь. Просто чтобы дать им понять, что они не могут делать все, что им угодно, где угодно и когда угодно. Сегодня ночью на его стороне внезапность, так что, возможно, это сработает. Одну ночь. А потом он отправится своей дорогой.
— Что, мать вашу, вы сделали?
Услышав вопль, Джо поднял голову. Тучный длинноволосый мужчина в джинсах и фланелевой рубашке стоял в вестибюле, уставившись на частично восстановленный неф. Когда он подошел поближе, Джо заметил серьгу в форме полумесяца.
Предатель.
Джо сжал кулаки, но не пошевелился.
— Эй, я с вами говорю, мистер. Это ваших рук дело? Ответом ему был лишь ледяной взгляд, и он обернулся к Зеву.
— Эй, ты! Жид! Ты какого дьявола тут делаешь? — Он начал наступать на Зева. — А ну давай снимай эти поганые кресты…
— Только тронь его, я и тебя пополам разорву, — тихо предупредил Джо.
Вишист внезапно остановился и уставился на него:
— Ты, козел! Ты что, чокнутый? Ты знаешь, что сделает с тобой отец Пальмери, когда придет?
— Отец Пальмери? Почему ты продолжаешь звать его так?
— Он хочет, чтобы его так называли. И он назовет тебя трупом, когда появится здесь!
Джо поднялся на ноги и взглянул на вишиста исподлобья. Человек отступил на два шага, внезапно потеряв свою самоуверенность.
— Передай ему, что я буду его ждать. Скажи, что отец Кэйхилл вернулся.
— Ты поп? Не похож.
— Заткнись и слушай. Скажи ему, что отец Кэйхилл вернулся и зол как черт. Скажи именно так. А теперь выметайся отсюда, пока цел.
Человек развернулся и шмыгнул в наступающую тьму. Джо взглянул на Зева и увидел, что тот улыбается себе в бороду.
— Отец Кэйхилл вернулся и зол как черт. Мне нравится.
— Сделаем наклейку на бампер с такой надписью. А пока давай закроем двери. Сюда начали забредать криминальные элементы. Я поищу еще свечей. Темнеет.
Он облачился в ночь, как в смокинг.
Одетый в свежую сутану, отец Альберто Пальмери свернул с Каунти-лейн-роуд и зашагал к церкви Святого Антония. Ночь была прекрасна, особенно потому, что принадлежала ему. Теперь все ночи в этой части Лейквуда принадлежали ему. Он любил ночь. Он чувствовал единство с нею, ощущал всю ее гармонию и диссонансы. Темнота заставляла его почувствовать себя таким живым. Странно — ему пришлось умереть, чтобы по-настоящему стать живым. Но это было так. Он нашел свою нишу, свое призвание.
Какой стыд — на это потребовалось так много времени. Все эти годы он пытался подавить свои наклонности, пытался быть членом их общества, проклиная себя после того, как давал волю своим аппетитам, как это все чаще происходило в конце его бренного существования. Он должен был полностью отдаться им давным-давно.
Лишь приход немертвых освободил его.
Подумать только — он боялся немертвых, каждую ночь в страхе прятался в подвале церкви, огородившись крестами. К счастью, он прятался не настолько тщательно, как ему казалось, и один из тех, кого он сейчас зовет братьями, смог подкрасться к нему в темноте, когда он задремал. Теперь он знал, что в результате этой встречи не потерял ничего, кроме крови.
А взамен получил весь мир.
Ведь теперь это был его мир! По крайней мере, этот уголок мира принадлежал ему, уголок, в котором он мог свободно делать все, что ему угодно. Кроме одного: у него не было выбора относительно крови. Это было новое стремление, более сильное, чем все остальные, и от него нельзя было избавиться. Но он не имел ничего против жажды крови. Он даже находил любопытные способы ее утоления.
Впереди показалась дорогая, оскверненная церковь Святого Антония. Он полюбопытствовал: что припасли для него сегодня его слуги? У них было довольно богатое воображение. Они еще не успели утомить его.
Но, приблизившись к церкви, Пальмери замедлил шаг. По коже его побежали мурашки. Здание изменилось. Что-то было не так, что-то внутри. Что-то было неладно со светом, струившимся из окон. Это был не прежний, знакомый свет свечей, это было что-то еще, что-то другое. От этого у него внутри все задрожало.
По улице к нему устремились фигуры. Живые люди. Ночное зрение позволило ему различить серьги и знакомые лица нескольких из его слуг. Когда они приблизились, он ощутил тепло их крови, пульсирующей под кожей. Его охватила жажда, и он подавил желание вонзить клыки в одного из них. Он не мог позволить себе такое удовольствие. Необходимо держать слуг в подвешенном состоянии, заставлять их работать на себя и свою группу. Вампиры нуждались в услугах живых предателей, чтобы устранить препятствия, которые «дичь» ставила на их пути.
— Отец! Отец! — кричали они.
Ему нравилось, когда они называли его «отцом», нравилось, будучи немертвым, одеваться, как один из врагов.
— Да, дети мои. Что за жертву приготовили вы для нас сегодня?
— Жертвы нет. Отец, у нас неприятности!
В глазах у Пальмери потемнело от гнева, когда он услышал о молодом священнике и иудее, которые осмелились попытаться снова превратить церковь Святого Антония в святое место. Услышав имя священника, он взорвался:
— Кэйхилл?! Джозеф Кэйхилл снова в моей церкви?!
— Он чистил алтарь! — сказал один из слуг.
Пальмери большими шагами направился к церкви, слуги засеменили следом. Он знал, что ни Кэйхилл, ни сам Папа Римский не смогут отчистить этот алтарь. Пальмери лично осквернил его; он научился проделывать это, став главарем группировки вампиров. Но что еще осмелился вытворить этот щенок?
Что бы это ни было, все необходимо исправить. Немедленно!
Пальмери взбежал по ступеням, распахнул правую створку — и завизжал от мучительной боли.
Свет! Свет! Свет! Белые копья пронзили глаза Пальмери и обожгли его мозг, словно две раскаленные кочерги. Его затошнило, и, заслонив лицо руками, он, шатаясь, отступил в прохладную, уютную темноту.
Прежде чем утихла боль, отступила тошнота и вернулось зрение, прошло несколько минут.
Он этого никогда не поймет. Он всю жизнь провел рядом с крестами и распятиями, окруженный ими. Но, превратившись в немертвого, он не может выносить их вида. Вообще-то с тех пор, как он стал вечно живым, он не видел ни одного креста. Крест перестал быть предметом. Это был свет, мучительно яркий свет, ослепительно белый свет, и смотреть на него было просто пыткой. В детстве, в Неаполе, мать запрещала ему смотреть на солнце, но однажды, во время солнечного затмения, он взглянул прямо на сияющий диск. Боль при взгляде на крест оказалась в сотню, нет, в тысячу раз хуже. И чем больше было распятие, тем сильнее была боль.
Сегодня ночью, заглянув в церковь, он испытал жуткую боль. Это могло означать лишь одно: этот Джозеф, этот молодой ублюдок, восстановил огромное распятие. Это было единственное возможное объяснение. Он набросился на своих слуг:
— Идите туда! Уберите это распятие!
— У них ружья!
— Тогда идите за подкреплением. Но уберите его!
— Мы тоже достанем ружья! Мы можем…
— Нет! Он мне нужен! Священник нужен мне живым! Я хочу оставить его для себя! Тот, кто его убьет, умрет очень мучительной смертью, и умрет не скоро! Ясно?
Все было понятно. Слуги, не ответив, поспешили прочь. Пальмери отправился за остальными членами своей группы.
Джо, облаченный в сутану и стихарь, вышел из ризницы и направился к алтарю. Он заметил Зева на посту у одного из окон. Священник не стал говорить другу, как смешно тот выглядит с дробовиком, принесенным Карлом. Старый раввин держал ружье осторожно, словно оно было наполнено нитроглицерином и могло взорваться при малейшем движении.
Зев обернулся и улыбнулся при виде его: — Вот теперь ты выглядишь как прежний отец Джо, которого мы все знаем.
Джо слегка поклонился ему и подошел к алтарю. Все в порядке: у него было все, что нужно. У него был требник, найденный днем среди обломков скамей. У него было вино; Карл добыл около четырех унций кислого красного babarone. В одном из шкафов в святилище он обнаружил грязный стихарь и пыльную сутану и надел их. Облаток, однако, не нашлось. Придется обойтись коркой хлеба, оставшейся от завтрака. Потира тоже не было. Если бы он знал, что ему придется служить мессу, он запасся бы всем необходимым. В качестве последнего средства Джо воспользовался открывалкой, найденной в доме священника, и отрезал верхнюю часть от одной из банок пепси, оставшихся от обеда. Никакого сравнения с золотым потиром, которым он пользовался со дня посвящения в сан, но более похоже на чашу, которой пользовался Иисус во время той первой мессы — Тайной Вечери.
Ему не нравилось присутствие оружия в церкви Святого Антония, но выбора он не видел. Они с Зевом представления не имели об огнестрельном оружии, а Карл знал не многим больше; вероятно, попытайся они воспользоваться им, они причинят больше вреда себе, чем врагам. Но, может быть, вид оружия немного отпугнет вишистов, заставит их поколебаться. Все, что ему нужно, — это пробыть здесь еще некоторое время, чтобы успеть провести освящение.
«Это будет самая необычная месса за всю историю», — подумал он.
Но он намеревался довести ее до конца, даже если потом его убьют. А это было вполне возможно. Эта месса может оказаться для него последней. Но Джо не боялся. Он был слишком возбужден, чтобы бояться. Он глотнул виски — лишь для того, чтобы унять дрожь, — но это не помогло утишить гул адреналина, от которого трепетала каждая клетка его тела.
Он разложил предметы на белой скатерти, принесенной из дома священника, чтобы закрыть грязный алтарь. Затем взглянул на Карла:
— Готов?
Карл кивнул и заткнул за пояс пистолет тридцать восьмого калибра, который проверял.
— Уже давно, одец. Мы это учили на уроках латыни, когда я был маленьким, но думаю, я смогу это провернуть.
— Просто постарайся как следует и не беспокойся насчет ошибок.
Месса. Оскверненный алтарь, сухарь вместо облатки, банка из-под пепси — потир, пятидесятилетний служка с пистолетом за пазухой, и паства, состоящая из одинокого еврея-ортодокса с дробовиком.
Джо поднял взгляд к небесам.
«Ты ведь понимаешь, Господи, не так ли, что все это устроено второпях?» Время начинать.
Он прочел Евангелие, но обошелся без проповеди. Он попытался вспомнить, как обычно служат мессу, чтобы лучше согласовываться с запоздалыми ответами Карла. Во время приношения даров главные двери распахнулись и вошла группа людей — десять человек, у всех в ушах болтались серьги-полумесяцы. Уголком глаза он заметил, как Зев отошел от окна и двинулся к алтарю, направив на них свой дробовик.
Оказавшись в главном нефе и миновав сломанные скамьи, вишисты рассыпались по сторонам. Они начали срывать со стен изображения сцен крестного пути и самодельные кресты Карла и ломать их на куски. Карл, стоявший на коленях, поднял взгляд на Джо; во взгляде его был вопрос, рука потянулась к пистолету за пазухой.
Джо покачал головой, не прерывая хода богослужения.
Когда все маленькие кресты были сорваны, вишисты устремились за алтарь. Джо, бросив быстрый взгляд через плечо, заметил, что они начали ломать починенное распятие.
— Зев! — негромко произнес Карл, кивая в сторону вишистов. — Останови их!
Зев взвел курок ружья. Звук разнесся по церкви. Джо услышал, что возня у него за спиной прекратилась. Он приготовился к выстрелу…
Но выстрела не последовало.
Он посмотрел на Зева. Старик встретился с ним взглядом и печально покачал головой. Он не мог сделать этого. Под аккомпанемент возобновившегося шума и язвительного смеха за спиной Джо едва заметно кивнул Зеву, показывая свое одобрение и понимание, и поспешил закончить мессу и провести освящение.
Подняв вверх корку хлеба, он вздрогнул — гигантское распятие с грохотом рухнуло на пол, и сжался, услышав, как враги снова отрывают от креста недавно прикрепленные поперечины и руки.
Он воздел к небу руку с банкой из-под «пепси», полной вина, а в это время вишисты с угрожающими криками и ухмылками окружили алтарь и нагло сорвали у него с шеи крест. Зев и Карл попытались было спасти свои кресты, но их одолели.
И тут появилась новая группа, и по коже Джо побежали мурашки. Их было по меньшей мере сорок, и все они были вампирами.
Во главе их шел Пальмери.
Пальмери, скрывая неуверенность, приблизился к алтарю. Распятие и невыносимый белый свет, исходивший от него, исчезли, но что-то по-прежнему было не в порядке. Что-то пугало его, побуждало спасаться бегством. Что?
Возможно, это просто остаточный эффект распятия и всех этих крестов, которыми они облепили стены. Должно быть, так. К утру это тревожное ощущение пройдет. О да. Его ночные братья и сестры позаботятся об этом.
Он сосредоточил внимание на человеке у алтаря и рассмеялся, когда понял, что тот держит в руках.
— Пепси, Джозеф? Ты пытаешься превратить пепси в Кровь Христову? — Он обернулся к своим собратьям-вампирам. — Видели вы это, мои братья и сестры? Неужели мы должны бояться этого человека? И посмотрите, кто с ним! Старый еврей и приходской юродивый!
Он услышал их свистящий смех — они образовали полукруг у него за спиной, широкой дугой окружая алтарь. Еврей и Карл — он узнал Карла и удивился, каким образом ему удавалось так долго скрываться от них, — отступили за алтарь, став по бокам Джозефа. А Джозеф… его смазливое ирландское лицо так побледнело и исказилось, рот образовал жесткую, прямую линию. Он выглядит напуганным до смерти. И у него есть на это все основания.
Пальмери при виде отваги Джозефа подавил свой гнев. Он был рад, что молодой священник вернулся. Он всегда ненавидел его за легкость в обращении с людьми, за то, что прихожане толпами шли к нему со своими проблемами, — а ведь у него не было и сотой доли опыта их старшего и более мудрого настоятеля. Но с этим было покончено. Тот мир рухнул, и на месте его возник новый, ночной мир — мир Пальмери. И когда Пальмери покончит с отцом Джо, никто больше не сможет приходить к нему за советом. «Отец Джо» — как он ненавидел это имечко, с которым прихожане начали обращаться к этому сопляку. Что ж, сегодня ночью их отец Джо послужит неплохим развлечением. Похоже, это будет забавно.
— Джозеф, Джозеф, Джозеф, — произнес он, остановившись и улыбаясь молодому священнику, стоявшему по другую сторону алтаря. — Этот бесполезный жест так характерен для твоего заносчивого нрава.
Но Джозеф лишь окинул его яростным взглядом, и на лице его отразилась смесь пренебрежения и отвращения. И от этого гнев Пальмери вспыхнул с новой силой.
— Я вызываю у тебя неприязнь, Джозеф? Мой новый облик оскорбляет твою драгоценную ирландскую чувствительность, взращенную в пивной? Мое бессмертие тебе отвратительно?
— Тебе удалось вызвать у меня эти чувства еще при жизни, Альберто.
Пальмери позволил себе улыбнуться. Джозеф, вероятно, думает, что выглядит храбрецом, но дрожь в голосе выдала его страх.
— Всегда наготове быстрый ответ, Джозеф. Ты вечно считал себя лучше меня, всегда ставил себя выше.
— В качестве совратителя несовершеннолетних — ни на дюйм выше.
Ярость Пальмери достигла предела:
— Великолепно. Какая самоуверенность. А как насчет твоих пристрастий, Джозеф? Тайных страстей? Каковы они? Тебе всегда удавалось справляться с ними? Неужели ты настолько совершеннее всех нас, что никогда не поддавался соблазну? Могу поклясться: ты думаешь, что, даже став одним из нас, сможешь победить стремление пить кровь.
По изменившемуся лицу Джозефа он увидел, что угодил в цель. Он подступил ближе, почти касаясь алтаря.
— Думаешь, верно? Ты и в самом деле считаешь, что сможешь с этим справиться? Что ж, мы об этом позаботимся, Джозеф. К рассвету у тебя в жилах не останется ни капли крови, а когда взойдет солнце, тебе придется прятаться от его света. Снова придет ночь, и ты станешь одним из нас. А тогда все правила исчезнут. Ночь будет принадлежать тебе. Ты сможешь делать все, что угодно, все, что ты когда-либо желал. Но жажда крови будет преследовать тебя. Тебя не удовлетворит глоток крови твоего бога, которую ты так часто пил, ты будешь сосать человеческую кровь. Ты будешь жаждать горячей человеческой крови, Джозеф. И прежде всего тебе придется удовлетворить эту жажду. И я хочу быть рядом, когда это произойдет, Джозеф. Я хочу быть рядом, чтобы рассмеяться тебе в лицо, глядя, как ты пьешь алый нектар, и смеяться каждую ночь, глядя, как кровавая жажда уводит тебя в бесконечность.
Так оно и будет. Пальмери был уверен в этом так же твердо, как в своей собственной жажде. Он страстно желал дождаться того мгновения, когда сможет окунуть дорогого Джозефа лицом в грязь его собственного отчаяния.
— Я как раз собирался закончить богослужение, — холодно ответил Джозеф. — Ты не возражаешь, если я доведу мессу до конца?
На этот раз Пальмери не смог удержаться от смеха.
— Ты и впрямь думаешь, что эта тарабарщина сработает? Ты решил, что сможешь служить мессу на этом?
Протянув руку, он сорвал с алтаря скатерть; требник и хлебная корка полетели на пол, и открылась замаранная мраморная плита.
— Неужели ты возомнил, что сможешь провести Пресуществление[24] здесь? Ты веришь во всю эту чушь? В то, что хлеб и вино на самом деле превращаются в… — Он попытался произнести имя, но оно не давалось. — В тело и кровь Сына?
Один из членов банды вампиров, Фредерик, выступил вперед и с усмешкой склонился над алтарем.
— Пресуществление? — произнес он самым что ни на есть елейным голосом, выхватив из рук Джозефа банку из-под пепси. — Это значит, что здесь кровь Сына?
Предупреждающий импульс пронесся в мозгу Пальмери. Что-то было такое в этой банке, что-то такое, из-за чего он не мог как следует сфокусировать на ней взгляд…
— Брат Фредерик, я считаю, тебе не следует… Ухмылка Фредерика стала еще шире.
— Всегда мечтал отведать крови Бога.
Члены ячейки засмеялись свистящим смехом, глядя, как Фредерик подносит банку к губам и пьет.
И тут изо рта Фредерика возник столб невыносимо яркого света, сразив Пальмери. Внутренность черепа вампира засветилась, из его ушей, носа, глаз — изо всех отверстий в его голове — хлынули лучи чистого белого света. Свечение распространилось по его телу, проникло вниз: в глотку, грудь, брюшную полость, осветив изнутри ребра, и затем просочилось сквозь кожу. Фредерик расплавился на месте, его плоть задымилась, размякла и растеклась, словно горячая светящаяся лава.
Нет! Этого не может быть! Только не сейчас, когда Джозеф у него в руках!
Банка выпала из растворяющихся пальцев Фредерика и угодила на алтарь. Ее содержимое вытекло на грязную поверхность, и взгляду предстал еще один всплеск нестерпимого сияния, более мощный, чем предыдущий. Ослепительно яркий свет быстро распространялся по алтарю, стекал по бокам, двигаясь, словно живое существо, охватил весь камень и заставил его сиять, словно частичку огня, оторванную от самого Солнца.
И от света исходил обжигающий жар, который заставил Пальмери отступать все дальше и дальше, пока он не вынужден был повернуться и вслед за своими собратьями сломя голову бежать из церкви Святого Антония в прохладную, приятную, безопасную тьму за ее дверями.
Пока вампиры спасались бегством в ночь, а вслед за ними — подхалимы-вишисты, Зев с любопытством, смешанным с отвращением, рассматривал лужу гниющих останков, которые только что были вампиром по имени Фредерик. Взглянув на Карла, он заметил на его лице застывшее выражение изумления. Зев дотронулся до алтаря — он стал чистым, сверкающим, отчетливо была видна каждая прожилка на мраморной поверхности.
Здесь действовала страшная сила. Невероятно могущественная сила. Но это открытие не ободрило его, а, напротив, привело в уныние. Давно ли это происходит? Неужели так бывало во время каждой мессы? Как получилось, что он прожил целую жизнь, не имея об этом понятия?
Он обернулся к отцу Джо:
— Что произошло?
— Я… я не знаю.
— Чудо! — произнес Карл, проводя ладонью по поверхности алтаря.
— Чудо и переплавка, — сказал отец Джо. Подняв с пола банку из-под «пепси», он заглянул внутрь. — Представь себе: ты заканчиваешь семинарию, принимаешь рукоположение, служишь бесчисленное количество месс — и веришь в Пресуществление. Но после всех этих лет увидеть его на самом деле…
Зев увидел, как он провел пальцем по банке и попробовал его на вкус. Он скорчил гримасу.
— В чем дело? — спросил Зев.
— Все равно это кислое barbarone… с привкусом пепси.
— Неважно, какой у него вкус. Если Пальмери и его приятели скрылись, то это стоящая вещь.
— Нет, — слегка улыбнувшись, отозвался священник. — Это кока-кола.
И они засмеялись. Шутка была не такая уж и смешная, но Зев обнаружил, что хохочет вместе с этими двумя. Это была скорее реакция после напряжения. Бока у него болели. Он вынужден был прислониться к алтарю, чтобы не упасть.
Однако возвращение вишистов умерило их веселье. Враги бросились в атаку, держа перед собой тяжелое пожарное одеяло. На этот раз отец Джо не стал безмолвно стоять и смотреть, как захватывают его церковь. Он обошел алтарь и встретил их лицом к лицу.
Он был величествен и ужасен в своем гневе. Его высокая фигура и поднятые кулаки на несколько мгновений остановили негодяев. Но затем они, должно быть, вспомнили, что их двенадцать, а он один, и ринулись в атаку. Взмахнув массивным кулаком, он ударил первого из нападающих прямо в челюсть. От удара человек взлетел в воздух и повалился на следующего. Оба рухнули на пол.
Зев упал на одно колено и потянулся за дробовиком. На этот раз, поклялся он себе, он воспользуется ружьем и перестреляет этих паразитов!
Но тут кто-то прыгнул ему на спину и придавил его к полу. Попытавшись приподняться, он увидел отца Джо в окружении врагов — он размахивал кулаками, и с каждым ударом один из вишистов летел на землю. Но их было слишком много. Священник скрылся под грудой нападавших, и в этот момент тяжелый сапог ударил Зева в висок, и он провалился в темноту.
…Пульсирующая боль в голове, резь в щеке, и голос, свистящий, но грубый:
— Ну-ну, Джозеф. Очнись. Просыпайся. Не хочу, чтобы ты пропустил это!
Перед глазами возникло землистое лицо Пальмери; оно парило над ним, и улыбка его была похожа на оскал черепа. Джо попытался пошевелиться, но обнаружил, что связан по рукам и ногам. Правая рука ныла и раздулась вдвое: должно быть, он сломал кисть о челюсть вишиста. Подняв голову, он увидел, что растянут за руки и ноги на алтаре, покрытом пожарным одеялом.
— Мелодраматично, согласен, — произнес Пальмери, — но подходяще, как ты думаешь? Я хочу сказать: мы с тобой когда-то символически приносили в жертву нашего бога каждый будний день и по нескольку раз по воскресеньям, так что этот алтарь вполне может служить твоим жертвенником.
Джо закрыл глаза, борясь с приступом тошноты. Этого не может быть.
— Думал, ты победил, верно? — Не дождавшись ответа, Пальмери продолжал: — Даже, если бы тебе удалось навсегда изгнать меня отсюда, чего бы ты этим добился? Сейчас нам принадлежит весь мир, Джозеф. Хозяева и стадо — вот какова расстановка сил. Мы — хозяева. И сегодня ночью ты присоединишься к нам. А он — нет. Voilà![25]
Отступив, он картинным жестом указал в сторону балкона. Джо оглядел полутемное, освещенное лишь свечами помещение церкви, не зная еще, что он должен увидеть.
Затем он различил фигуру Зева и застонал. Ноги старика были привязаны к перилам балкона; он висел головой вниз, налитое кровью лицо и полные ужаса глаза были обращены к Джозефу. Священник откинулся на спину и попытался натянуть веревки, но они не поддавались.
— Отпусти его!
— Что? И дать пропасть всей доброй, густой жидовской крови? Что ты! Ведь эти люди — избранники Божии! Они — лакомство!
— Ублюдок!
Если бы только он мог добраться до Пальмери, всего на минуту.
— Тсс, Джозеф. Только не в доме Божием. Еврею следовало быть поумнее и бежать вместе с Карлом.
Карл сбежал? Это хорошо. Бедняга, наверное, ненавидит себя за это и всю оставшуюся жизнь будет считать себя трусом, но он сделал все, что мог. Лучше остаться жить, чем умереть так, как Зев.
«Мы квиты, Карл».
— Но ты не волнуйся за своего раввина. Ни один из нас не дотронется до него. Он не заслужил права вступить в наши ряды. Чтобы выпустить из него кровь, мы воспользуемся бритвой. И когда он умрет, то умрет навсегда. Но ты — дело другое, Джозеф. О да, с тобой все будет по-другому. — Его улыбка стала еще шире. — Ты мой.
Джо хотел плюнуть Пальмери в лицо — не столько затем, чтобы выразить свое отвращение, сколько затем, чтобы скрыть страх, волнами накатывавший на него, — но не смог, во рту у него пересохло. При мысли о превращении в вампира он ослабел. Провести вечность, как… он бросил взгляд на сосредоточенные лица собратьев Пальмери, столпившихся под телом Зева… как они?
Он не станет таким, как они! Он этого не допустит!
Но что делать, если выбора у него нет? Что будет, если превращение сведет на нет жизнь, полную самопожертвования, и все подспудные страсти сорвутся с цепи, уничтожат все его представления о том, как нужно жить? Честь, справедливость, чистота, истина, порядочность, честность, любовь — вдруг эти основы его жизни превратятся в бессмысленный набор звуков?
Внезапно в мозгу родилась мысль.
— Предлагаю тебе сделку, Альберто, — сказал он.
— Едва ли возможно торговаться в твоем положении, Джозеф.
— А почему бы и нет? Ответь мне на такой вопрос: немертвые когда-нибудь убивают друг друга? То есть случалось ли одному из вас протыкать колом сердце другого вампира?
— Нет. Разумеется нет.
— Ты уверен? Лучше бы ты убедился в этом наверняка, прежде чем привести в исполнение свой сегодняшний план. Потому что если меня насильно превратят в вампира, в голове у меня останется только одна мысль: найти тебя. И когда я тебя найду, то не стану загонять кол тебе в сердце; я прибью тебя за руки и ноги к сваям на Пойнт Плезент, и там ты увидишь восход солнца и почувствуешь, как оно медленно превращает тебя в головешку.
Улыбка Пальмери погасла.
— Это невозможно. Ты изменишься. Тебе захочется благодарить меня. Ты будешь удивляться, зачем сопротивлялся мне.
— Лучше убедись в этом как следует, Альберто… ради своего же блага. Потому что у меня будет целая вечность на то, чтобы выследить тебя. И я тебя найду. Я клянусь в этом на своей могиле. Подумай об этом.
— Думаешь, меня испугают пустые угрозы?
— Вот мы и посмотрим, пустые ли они, верно? Но вот мое условие: отпусти Зева, и я оставлю тебя в покое.
— Тебе так дорог старый еврей?
— Он приходится мне тем, кого у тебя никогда не было при жизни и никогда не будет: он мой друг.
«И он вернул мне мою душу».
Пальмери наклонился ближе к нему, и Джозефа обдало смердящим тошнотворным дыханием.
— Друг? Как можно дружить с мертвецом? — С этими словами он выпрямился и обернулся к балкону. — Кончайте с ним! Немедленно!
Под яростные угрозы и мольбы Джозефа один из вампиров вскарабкался на кучу обломков, к Зеву. Зев не сопротивлялся. Джо увидел, как старик в ожидании конца закрыл глаза. Вампир протянул к нему руку с лезвием, и Джо подавил рыдание, полное горя, ярости и беспомощности. Он уже собирался зажмурить глаза, как вдруг заметил огненную арку, возникшую в одном из окон и пронесшуюся по воздуху. Огненный шар ударился о пол, раздался звон бьющегося стекла, ухнуло вырвавшееся на свободу пламя.
Джо приходилось слышать о подобных вещах, и он сразу же догадался, что видит перед собой «коктейль молотова» в действии. Брызги горящего бензина попали на одежду ближайшего вампира, и тот принялся с воплями кружить по церкви, хлопая себя по пылающей одежде. Но его крики потонули в реве новых голосов — их была сотня, если не больше. Оглядевшись, Джо заметил людей — мужчин, женщин, подростков, — они карабкались в окна, прорывались через главную дверь. Женщины держали над головой кресты, мужчины вооружились длинными деревянными кольями — это были остро заточенные ручки от швабр, черенки грабель и лопат. Джо узнал большую часть лиц — эти люди годами посещали мессы, которые он служил здесь.
Прихожане церкви Святого Антония вернулись, чтобы потребовать обратно свою святыню.
— Да! — вскричал он, не зная, смеяться или плакать. Но при виде бешенства во взгляде Пальмери он рассмеялся: — Ты проиграл, Альберто!
Пальмери рванулся было к горлу своей жертвы, но, съежившись, отшатнулся: к алтарю подбежали женщина с высоко поднятым распятием и мужчина с колом — это был Карл и женщина, которую, как вспомнил Джо, звали Мэри О'Хара.
— Говорил же я, чдо вас не брошу, верно, одец? — воскликнул Карл, ухмыляясь и вытаскивая швейцарский нож с красной ручкой. Он начал перепиливать веревку у правого запястья Джо. — Верно?
— Именно так, Карл. Кажется, я сейчас при виде тебя обрадовался, как никогда в жизни. Но каким образом?..
— Я им сказал. Я обежал весь приход, из дома в дом. Я говорил, чдо у одца Джо неприядносди, чдо мы его бросили один раз, но вдорой раз не должны бросать. Он вернулся за нами, и мы должны вернудься за ним. Все просдо. И тогда они начали бегадь из дома в дом, и не успел я оглянуться, как у нас уже была маленькая армия. Мы пришли поддать им как следует, одец, извини меня за выражение.
— Поддайте всем, кому сможете, Карл.
Джо взглянул в остекленевшие от ужаса глаза Мэри О'Хара, которая поворачивалась из стороны в сторону, глядя вокруг; он заметил, как дрожит в ее руках распятие. В таком состоянии она мало кому может наподдать, но она здесь, Господь милосердный, она пришла сюда спасать его и церковь Святого Антония, несмотря на очевидный страх, переполнявший ее. Сердце его наполнилось любовью к этим храбрым людям и гордостью за них.
Освободив руки, Джо сел и взял у Карла нож. Перерезав веревки, стягивавшие его ноги, он оглядел церковь.
Самые старые и самые молодые из прихожан стояли на постах у окон и дверей, держа перед собой кресты, чтобы отрезать вампирам путь к отступлению, а в центре помещения царил хаос. Вопли, крики, время от времени выстрелы эхом отдавались от стен церкви Святого Антония. Люди втрое превосходили вампиров по численности; по-видимому, твари были ослеплены и приведены в замешательство присутствием такого количества крестов вокруг. Несмотря на сверхчеловеческую силу, им, похоже, действительно наподдали как следует. Несколько монстров, наколотых на деревяшки, уже корчились на полу. Джо наблюдал, как две женщины с распятиями в руках загнали вампира в угол. Тварь скрючилась, закрыв руками лицо, и какой-то мужчина с заостренной ручкой от граблей наперевес набросился на него и пронзил насквозь, словно копьем.
Но и часть прихожан, окровавленные, неподвижно лежали на полу — вампиры и вишисты тоже унесли с собой немало жертв.
Джо высвободил ноги и спрыгнул с алтаря. Он осмотрелся, ища Пальмери, — ему необходимо было найти Пальмери, — но жрец вампиров затерялся в суматохе. Джо поднял взгляд к балкону и увидел, что Зев по-прежнему висит там, пытаясь освободиться. Джо бросился через неф на помощь старику.
Зева раздражало, что он болтается здесь, словно салями в витрине гастрономического магазина. Он снова попытался согнуться вдвое, чтобы достать веревки, связывавшие его ноги, но не смог дотянуться. Он никогда не был силен в физических упражнениях; сидение прямо на полу всегда давалось ему с трудом, так неужели он решил, что сможет проделать такой сложный маневр, вися в воздухе вверх ногами? Он упал вниз, утомленный усилиями, и почувствовал, как кровь снова устремляется ему в голову. Перед глазами возник туман, в ушах зашумело, и ему показалось, что кожа на лице сейчас разлетится в клочья. Еще немного — и с ним случится удар или что похуже.
Вися вниз головой, он наблюдал за битвой, происходившей под ним, и с радостью видел, что вампиры терпят поражение. Эти люди — заметив среди них Карла, Зев понял, что они принадлежат к приходу Святого Антония, — были полны ярости, с дикой злобой нападали на вампиров. Месяцы сдерживаемого гнева и страха перед мучителями вылились в свирепую вспышку жестокости. Зрелище выглядело почти пугающим.
Внезапно он почувствовал, что его схватили за ногу. Кто-то развязывал узлы. Спасибо Тебе, Господи. Скоро он снова встанет на ноги. Веревки ослабли, и он решил, что должен по крайней мере попытаться помочь своему освободителю.
«Еще раз, — подумал Зев. — Попытаюсь еще раз».
Со стоном он приподнялся, напрягшись, вытянул руки, чтобы за что-нибудь схватиться. Из темноты возникла рука; он потянулся к ней. Но радость Зева сменилась жутким страхом, когда он ощутил ледяной холод пальцев, сжимавших его ладонь, с нечеловеческой силой тянувших его вверх, через балконные перила. Его едва не стошнило при виде ухмыляющегося лица Пальмери, показавшегося меньше чем в шести дюймах от его собственного.
— Это еще не конец, еврей, — негромко произнес он, и его зловонное дыхание проникло в нос и горло Зева, чуть не удушив его. — Мы еще посмотрим, кто кого!
Он почувствовал, как свободная рука Пальмери ткнула его в живот и ухватилась за пряжку пояса, а другая рука вцепилась в рубашку у шеи. И прежде чем он смог пошевельнуться или вскрикнуть, его подняли над полом и перебросили через перила балкона.
И дьявольский голос зашептал ему в ухо:
— Джозеф назвал тебя своим другом, еврей. Посмотрим, правду ли он говорил.
Джо преодолел половину пути через неф, когда над творившимся внизу безумием разнесся голос Пальмери:
— Останови их, Джозеф! Останови их немедленно, или я сброшу твоего друга вниз!
Джо, взглянув вверх, обмер. Пальмери стоял, перегнувшись через ограждение балкона, отводя взгляд от нефа и появившихся в нем крестов. В вытянутых руках он держал Зева, и старик висел в воздухе над торчащими вверх обломками скамей, как раз над особенно длинной и острой щепкой, направленной прямо ему в спину. Зев переводил испуганный взгляд с Джо на гигантское копье внизу.
Джо услышал, что шум схватки вокруг него немного стих, затем бой прекратился — все взгляды были прикованы к сцене на балконе.
— Человек, напоровшись на деревянный кол, умирает точно так же, как и вампир! — крикнул Пальмери. — И так же быстро, если кол пронзает ему сердце. Но если проткнуть живот, то его ждет многочасовая агония.
В церкви Святого Антония воцарилась тишина; враги отступили в противоположные углы, и посредине остался один Джо.
— Чего ты хочешь, Альберто?
— Во-первых, уберите все эти кресты, чтобы я смог видеть!
Джо обернулся вправо, туда, где столпились его прихожане.
— Спрячьте их, — велел он. Поднялся недовольный ропот, и он добавил: — Не выпускайте их из рук, просто уберите из виду. Прошу вас.
Медленно, сначала один, затем остальные, люди спрятали кресты и распятия за спины и под пальто.
Слева послышалось облегченное шипение вампиров, вишисты радостно зашумели. Услышав эти звуки, Джо почувствовал себя так, словно ему под ногти загоняли раскаленные иглы. Наверху Пальмери повернулся лицом к Джо и улыбнулся:
— Так-то лучше.
— Что тебе нужно? — спросил Джо, и внутри у него все перевернулось — он отлично знал, какой последует ответ.
— Предлагаю сделку, — отвечал Пальмери.
— Меня в обмен на него, я так полагаю? — произнес Джо.
Пальмери улыбнулся еще шире:
— Совершенно верно.
— Не надо, Джо! — вскрикнул Зев.
Пальмери грубо тряхнул старика. Джо услышал его слова: «Сиди тихо, еврей, не то я сломаю тебе позвоночник!» Затем вампир снова взглянул вниз, на Джо.
— Следующее, о чем я тебя попрошу, — вели своему сброду отпустить народ мой.[26] — Он рассмеялся и снова обратился к Зеву: — Слыхал, еврей? Цитата из Библии — Ветхий Завет, ни больше ни меньше!
— Договорились, — не задумываясь ответил Джо. Справа от него прихожане все, как один, задохнулись от изумления, и церковь Святого Антония наполнилась криками «Нет!» и «Вы не можете сделать этого!» Кто-то поблизости от него выкрикнул особенно громким голосом: «Это всего лишь вшивый еврей!»
Джо резко обернулся и узнал Джина Харрингтона, плотника. Он указал большим пальцем себе за спину, в сторону вампиров и их прислужников.
— Если судить по твоим словам, тебе скорее место среди них, Джин.
Харрингтон отступил на шаг и уставился себе под ноги.
— Простите, отец, — произнес он голосом, в котором слышалось рыдание. — Ведь вы только что вернулись к ним!
— Со мной все будет в порядке, — мягко ответил Джо. И он был уверен в своих словах. Где-то глубоко в его сознании таилось убеждение, что он пройдет через это; если он сможет обменять себя на Зева и встретиться лицом к лицу с Пальмери, то выйдет победителем из этой игры или, по крайней мере, сыграет вничью. Теперь, когда он уже не был привязан, подобно жертвенному ягненку, когда он был свободен, снова мог распоряжаться своими руками и ногами, он не мог представить себе смерть в руках собратьев Пальмери.
А кроме того, один из прихожан дал ему небольшое распятие. Он крепко сжимал его в пальцах.
Но сначала нужно освободить Зева. Это превыше всего. Он поднял взгляд на Пальмери.
— Хорошо, Альберто. Я иду к тебе.
— Подожди! — остановил его Пальмери. — Кто-нибудь обыщите его.
Джо заскрежетал зубами, когда один из вишистов, жирный, немытый грубиян, вышел вперед и начал рыться у него в карманах. Джо уже подумал было, что сможет скрыть распятие, но в последний момент его заставили показать руки. Вишист ухмыльнулся в лицо Джо, выхватив у него из ладони крест и пряча его в карман.
— Теперь он чист! — крикнул толстяк и толкнул Джо в направлении вестибюля.
Джо помедлил. Ему предстояло спускаться в змеиную яму безоружным. Взгляд в сторону прихожан показал ему, что пути назад тоже нет.
Он продолжил идти, на ходу сжимая и разжимая напряженные, потные пальцы. У него есть еще шанс выбраться живым отсюда. Он слишком рассержен, чтобы умирать. Джо молился, чтобы, когда он окажется вблизи от бывшего настоятеля, тлевший внутри гнев на то, что Пальмери делал, когда еще был настоятелем, и на то, что совершил с церковью Святого Антония с тех пор, как перестал им быть, вырвался наружу и дал ему силы разорвать врага на кусочки.
— Нет! — крикнул сверху Зев. — Забудь обо мне! Ты начал здесь дело, ты должен довести его до конца!
Джо не обратил внимания на слова друга.
— Я иду, Альберто.
Отец Джо идет, Альберто. И он зол как черт. Действительно зол.
Зев чуть не свернул себе шею, наблюдая, как отец Джо скрывается под балконом.
— Джо! Вернись! Пальмери снова встряхнул его.
— Брось это, старик. Джозеф никогда никого не слушал, а теперь он не будет слушать тебя. Он все еще верит в добродетель, честь и преданность, в победу добра и правды над тем, что он считает злом. Он придет сюда, полный готовности пожертвовать собой ради тебя, но в глубине души он уверен, что в конце концов победит. Но он ошибается.
— Нет! — вскрикнул Зев.
Но он сердцем чувствовал, что Пальмери прав. Как сможет Джо противостоять Пальмери, наделенному чудовищной силой, вампиру, который может держать Зева в воздухе так долго? Неужели его руки никогда не устанут?
— Да! — прошипел Пальмери. — Ему суждено проиграть, а мы победим. Мы победим по той же причине, что и всегда. Мы не позволяем такой глупой и преходящей вещи, как чувства, мешать нам действовать. Если бы там, внизу, мы побеждали, а ситуация была бы обратной, — если бы Джозеф держал одного из моих собратьев над этой деревянной палкой, — неужели ты думаешь, что я сомневался бы хоть одну минуту? Секунду? Никогда! Вот почему Джозеф и эти люди боролись напрасно.
«Напрасно…» — подумал Зев. Видимо, большая часть прожитых им лет была напрасной. И все его будущее. Сегодня ночью Джо умрет, а Зев останется жить, еврей с крестом на шее; все традиции его прошлого растоптаны и преданы огню, а впереди — ничего, кроме огромной пустой бесконечной равнины, где ему суждено блуждать в одиночестве.
Со ступеней балкона послышался какой-то шум, и Пальмери повернул голову.
— Ах, это ты, Джозеф, — произнес он.
Зев не видел священника, но все равно крикнул:
— Уходи, Джо! Он обманет тебя!
— Кстати, об обмане, — сказал Пальмери, перегибаясь еще дальше через перила, в качестве предупреждения для Джо. — Надеюсь, ты не собираешься натворить каких-нибудь глупостей.
— Нет, — раздался усталый голос Джо откуда-то из-за спины Пальмери. — Никакого обмана. Втащи его на балкон и отпусти.
Зев не мог допустить этого. И внезапно он понял, что нужно сделать. Он изогнулся, схватил Пальмери за ворот сутаны, одновременно поднял ноги и уперся ступнями в один из столбиков перил. Пальмери обратил к нему встревоженное лицо, и Зев, собрав все свои силы, судорожным рывком оттолкнулся от перил, потянув за собой Пальмери. Священник-вампир потерял равновесие. Даже его огромная сила не могла помочь ему, и ноги его оторвались от пола. Зев увидел, как расширились от ужаса его бессмертные глаза, когда нижняя часть его тела перевалилась через ограждение. Они полетели вниз, и Зев обхватил Пальмери руками и прижал к себе его холодное и странно худое тело.
— Что случится со старым евреем, то случится и с тобой! — крикнул он в ухо вампиру.
На мгновение перед ним возникло лицо пораженного ужасом Джо, стоявшего на вершине лестницы, он услышал его прощальное «Нет!». Этот крик заглушил раздавшийся рядом вопль Пальмери, выкрикнувшего то же слово, затем все его тело содрогнулось от удара, позвоночник сломался, и рвущая на части, не поддающаяся описанию, невыносимая боль обожгла грудь. В какой-то миг он увидел, как деревянное острие пронзило его и Пальмери тела.
А потом он больше ничего не чувствовал.
Пока над ним смыкалась ревущая тьма, он думал: удалась ли его попытка, этот последний отчаянный, неразумный поступок. Он не хотел умирать, пока не узнает этого. Ему необходимо было знать…
Но затем все исчезло.
Джо кричал, сам не зная, что, свесившись через перила и глядя, как падает Зев, и подавился собственным криком, увидев, как окровавленный обломок скамьи прошел сквозь облаченную в сутану спину Пальмери прямо под ним. Он видел, как Пальмери извивался и вертелся, словно пронзенная острогой рыба, затем безвольно упал на неподвижное тело Зева.
Радостные крики смешались с воплями ужаса, и церковь снова огласилась шумом битвы, а Джо отвернулся от этого зрелища и упал на колени.
— Зев! — вслух простонал он. — Господь милосердный, Зев!
Заставив себя подняться на ноги, он, спотыкаясь, направился к лестнице, прошел через вестибюль и очутился в церкви. Вампиры и вишисты спасались бегством, настолько же пораженные и деморализованные смертью своего лидера, насколько эта смерть вдохновила прихожан. Медленно, но верно они отступали перед бешеным натиском людей. Но Джо едва обращал на все это внимание. Он пробрался к тому месту, где лежал Зев, пронзенный деревянным колом, под уже начинавшим разлагаться трупом Пальмери. Он поискал в остекленевших глазах старого друга признаки жизни, намек на пульс на его горле, под бородой, но все было напрасно.
— О Зев, тебе не нужно было делать этого. Не нужно было.
Внезапно его окружила толпа ликующих прихожан церкви Святого Антония.
— Мы сделали эдо, одец Джо! — выкрикнул Карл; его лицо и руки были запятнаны кровью. — Мы их всех поубивали! Мы отвоевали нашу церковь!
— Благодаря человеку, который лежит здесь, — ответил Джо, указывая на Зева.
— Нет! — воскликнул кто-то. — Благодаря вам! Слушая радостные крики, Джо покачал головой и ничего не ответил. Пусть порадуются. Они это заслужили. Они отвоевали крошечный кусочек своей планеты, клочок земли, не более. Небольшая победа, в этой войне она имеет так мало значения, но тем не менее, это победа. Их церковь снова принадлежит им, по крайней мере сегодня ночью. И они намерены удерживать ее.
Хорошо. Но одну вещь нужно изменить. Если они хотят, чтобы их отец Джо остался с ними, им придется согласиться переименовать церковь.
Церковь Святого Зева.
Джо понравилось, как это звучит.
— Я боюсь, па.
— Цыц! — не останавливаясь, бросил через плечо отец.
Гэри дрожал в холодной предрассветной мгле и в тысячный раз обводил взглядом сосны и кусты вокруг. Ему шел уже двадцатый год, и подобная робость была ему явно не к лицу, но он ничего не мог с собой поделать. Не нравилось ему здесь.
— А если нас поймают?
— Не поймают, если ты перестанешь орать. Мы почти на месте. Я бы обошелся без тебя, но мне одному все не утащить. Заткнись!
Под ногами у них хрустел смерзшийся полудюймовый слой снега на песчаной земле. Гэри плотно сжал губы, покрепче стиснул в руках биту «Луисвиль Слагген» и побрел за папашей через кусты. Все равно ему это совсем не нравилось. Не то чтобы он не любил охоту — с ружьем или с капканами. Очень даже любил, до чертиков. Но сейчас они зашли на территорию Зеба Фостера. А это не к добру!
Старый Фостер владел тысячами акров земли на джерсийских сосновых пустошах и никому не позволял на них охотиться. По всей границе натыкал указателей: «Охраняется». Все Фостеры такие. Отец говорил: эту дурь с запретами начал еще Фостеров дед и семейка намерена хранить идиотскую традицию до Судного дня. Отец считал, что никто не может ему запретить расхаживать по любым пустошам. Гэри готов был пойти за отцом хоть на край света, но не на землю Фостера…
Рассказывали, будто здесь по лесам рыщет Джерсийский Дьявол и что сунувшихся сюда браконьеров больше никто не видел. И пропадали не дурни из Ньюмарка или Трентона, которые умудряются заблудиться в сосняке и ходить кругами, пока не умрут с голоду. То были опытные следопыты и охотники, боровики, такие же как отец… и Гэри. И никто их больше не видел.
— Па, а если мы отсюда не вернемся? — Он с отвращением услышал свой хнычущий голос и попытался изменить тон. — Что, если кто-то до нас доберется?
— Никто до нас не доберется! Я же вчера ходил сюда, ставил капканы. И вернулся, как видишь.
— Да, но…
— Ничего! Фостеры постарались, десятилетиями распускали слухи, чтобы отпугнуть народ. Но меня-то не напугаешь! Я на чушь не куплюсь!
— Далеко еще?
— Не, сразу за тем подъемом. Там все в енотовых следах.
Гэри заметил, что они проходят мимо зарослей, в которых мог бы спрятаться теленок. Судя по всему, пока зимний холод не высушил их, кусты были густыми и темными. Полоса кустарника тянулась между соснами прямо, словно древко стрелы.
— Смотри-ка, па. Как прямо растут. Будто нарочно посажены.
Отец фыркнул:
— Ничего не посажены. Это костенец, кочедыжник. В наших местах он растет лишь там, где осталась известь от фундамента. Остальная земля для него слишком кислая. Все заброшенные поселки им заросли.
Гэри знал, что в сосновых зарослях полно исчезнувших селений, но этот фундамент был чересчур большой — едва ли не шести футов в ширину — и тянулся в обе стороны, сколько видел глаз.
— Па, ты не знаешь, что здесь было раньше?
— Кто знает, да и кому это надо? На пустошах строились еще до Революции. Я слыхал, что индейцы уже нашли рассыпающиеся руины. Здесь попадаются настоящие древности, но мы не станем их раскапывать. Наше дело — еноты. А теперь помалкивай, пока не дойдем до капканов.
Гэри не верил своей удаче: черт возьми, в каждой ловушке по еноту! Большие, жирные, с густым шелковистым мехом, какого он в жизни не видывал. Некоторые уже подохли, остальные еще живы — лежат на боку, черные глаза полны страха и боли. Пыхтят, все в крови, измотались, пытаясь вырвать лапы из челюстей капканов, и все еще дергают цепи, которыми ловушки прикреплены к земле.
Сперва они с отцом добили самых ослабевших. Гэри переворачивал их на спины и смотрел на поджатые в ужасе под брюхо полосатые хвосты. «Не нужно мне твое брюхо, мистер Енот». Он становился каблуком на глотку и хорошенько нажимал. Если правильно выбрать место, слышен приятный хруст, когда лопается гортань. Еноты сипели и бились в капканах, стараясь втянуть воздух через раздавленную глотку, но скоро издыхали. Поначалу, несколько лет назад, Гэри не нравилось давить им глотки, а теперь он привык. Так просто… Все охотники так делают.
Однако с животинами, в которых осталось немного перцу, подобный номер не пройдет. Они не станут лежать смирно и ждать, когда на горло поставят каблук. Тут-то в дело вступали Гэри и его бита. Он замахнулся на одного, который попытался огрызнуться.
— По голове! По голове, черт тебя побери! — завопил папаша.
— Ладно, ладно.
— Не испорти шкурки!
Среди енотов попадались живучие твари. Чтобы их прикончить, требовалось полдюжины взмахов биты, и не так просто было каждый раз попадать по голове. Но все равно — с ногой в капкане никуда не денешься!
К тому времени, как они с папашей добрались до последнего капкана, бита в руках Гэри была красной до обмотанной клейкой лентой рукоятки, а мешок стал неподъемно тяжелым. Папаша тоже нагрузился почти до упора.
— Черт! — Отец стоял над последней ловушкой. — Пусто! — Он опустился на колени и пригляделся. — Нет, погоди. Гляди-ка. Сработал. И в нем застряла лапа. Должно быть, отгрыз!
Гэри услышал шорох в траве по правую руку и заметил мелькнувший черно-серый хвост.
— Вон он!
— Держи!
Гэри бросил мешок и пошел за последним енотом. Не спеша. У того не было одной задней лапы, и по снегу за ним тянулся кровяной след. Через двадцать ярдов Гэри его нагнал. Жирный зверек, переваливаясь, ковылял на трех лапах. Гэри замахнулся, но енот увернулся от удара и взвизгнул, когда бита скользнула по черепу. Следующий удар был точнее, и тварь откатилась в сторону. Гэри шел за ней сквозь кусты и колотил, не щадя рук. Он насчитал тридцать ударов, пока последний не достал енота. Тот перевернулся и уставился на него остекленевшими глазами. Когда Гэри снова занес биту, он вскинул обе передних лапы к морде таким человеческим жестом, что парень на секунду замешкался. А потом заработал битой. Дал еще десяток ударов, чтобы наверняка. Когда он закончил, снег кругом был заляпан красным.
Поднимая енотиху за хвост, чтобы отнести к остальным, он разглядел культю задней лапы. Отгрызла. Господи, как же надо рваться на свободу, чтобы такое сделать!
Он нес добычу к папаше, возвращаясь по собственным кровавым следам. Казалось, что здесь прошел великан с кровоточащими ступнями.
— Фью! — восхитился отец, увидев последнюю. — Красавица! Да они все красавцы. Гэри, мой мальчик, когда я их продам, мы сможем печку топить деньгами!
Забрасывая тушку в мешок, Гэри взглянул на медленно поднимавшееся в чистое небо солнце.
— Может, не будем считать деньги, пока не убрались с земли Фостера?
— Ты прав, — впервые забеспокоился папаша. — Завтра вернусь и поставлю еще капканы. — Он хлопнул Гари по плечу. — Мы наткнулись на золотую жилу, сынок!
Гэри застонал под тяжестью мешка, но пригнулся и зашагал в сторону солнца. Ему хотелось поскорее убраться отсюда.
— Я пойду первым, па.
— Ты погляди! — говорил папаша, держа за хвосты две шкурки. — Гуще густого, и нигде ни шрама, ни пролысины. Первый сорт, все до единой!
Он покачнулся, стоя у свежевального стола. Весь долгий день, надрезая, обдирая и промывая шкурки, он прикладывался к бутылке с яблочным самогоном и теперь с трудом держался на ногах. Гэри еще раньше отобрал у старика нож и сам делал надрезы, предоставляя отцу сдирать шкурки. Для этого не обязательно быть трезвым. После того как надрез сделан — это самое трудное, — сильный человек может ободрать шкурку, как шелуху с кукурузного початка.
— Точно, — подтвердил Гэри. — Хороши! Настоящий зимний мех.
Зима — самое время ставить капканы на меховых зверей. Зимой мех гуще всего. А этот густой на редкость. Гэри не мог припомнить, чтобы ему приходилось видеть такие шкурки. На свету светло-серый мех отливал стальной голубизной. А если его тронуть, внутри становилось тепло. Хотелось найти женщину и кататься на ней до утра.
Самое удивительное, что они были одна к одной. Этих малюток не придется подкрашивать, чтобы подобрать на шубу. Все одинаковые, словно все еноты — из одной семьи.
Из них выйдет чертовски красивая шуба с длинными полами.
— Джейк в них влюбится! — сказал отец. — И отлично за них заплатит!
— Ты с ним уже виделся? — спросил Гэри, думая о дробовике, который давно хотел купить.
— Ага, с утра заходил.
— Здорово, па. Давай ты ложись, а я здесь приберусь.
— Уверен?
— Уверен.
— Молодец ты, сынок. — Папаша хлопнул его по плечу и заковылял к двери.
Гэри вздрогнул от холодного ветра, ворвавшегося в проем, когда отец выходил из сарая. Поднявшись, он подбросил полено в пузатую приземистую печурку в углу и огляделся.
Собственно, дела осталось немного. Шкурки были вымыты и почти все распялены на сушилке. Кишки выброшены, а мясо отложено в ледник, чтобы в ближайшие несколько недель скормить собакам. Так что ему только и осталось…
Взгляд Гэри метнулся к лавке. Вроде что-то шевельнулось? Он секунду присматривался, но все было спокойно. И все же он мог бы поклясться, что одна из оставшихся нерастянутыми шкурок двигалась. Он протер глаза и усмехнулся:
— Устал!
Подойдя к лавке, он расправил оставшиеся полдюжины шкурок, собираясь их распялить. Чаще всего они прибивали добычу гвоздями к двери сарая, но эти были слишком ценными для такого обращения. Он погладил мех. Господи, это что-то особенное! Никогда не видел такого густого и мягкого меха у енотов. И это теплое, мирное, чувственное ощущение снова пронзило его. Шутки ради он накинул одну шкурку на плечо. Какая шуба выйдет…
Мех шевельнулся, по нему прошла рябь. Одним быстрым движением загнувшиеся края плотно обернули предплечье. Вспышка ужаса отступила прежде, чем он успел что-то сделать, и его затопило умиротворенное спокойствие.
Ничего особенного. Все хорошо… хорошо.
Он равнодушно смотрел, как три оставшиеся нерастянутыми шкурки затрепетали и двинулись к нему. Что плохого, если они ползут вверх по его ладоням и запястьям, оборачивают предплечья. Вполне естественно! Он улыбнулся. Руки как у пещерного человека.
Пора было возвращаться в дом. Он встал и пошел. У дверей прихватил свой «Луисвилль Слаггер».
Па храпел.
Гэри ткнул его битой и окликнул. Собственный голос донесся до него словно издалека:
— Па! Проснись!
Наконец папаша шевельнулся и открыл простреленные красными прожилками глаза.
— Что такое, малый? Чего тебе, черт возьми?
Гэри поднял биту над головой. Папаша завопил и вскинул руки, совсем как последний енот этим утром. Гэри изо всех сил ударил битой и попал отцу по запястью и по правому уху, когда тот попытался откатиться. Папаша крякнул и напрягся, но Гэри не стал смотреть, что будет дальше. Он замахнулся еще раз. И еще… Руки совсем не чувствовали усталости. Болтавшиеся на них шкурки словно придавали силу. Задолго до сорокового удара голова папаши превратилось в большое пятно смородинового желе на подушке.
Тогда Гэри повернулся и вышел в заднюю дверь.
Вернувшись в сарай, он остановился у сушилки и опустил взгляд на вымазанную кровью биту, которую стискивал в кулаках.
Малая его часть предостерегающе кричала, но остальное знало: все в порядке. Все отлично. Все…
Он внезапно вывернул запястья и предплечья, нанося удар себе в лицо. Опрокинулся назад и закричал бы, если бы горло слушалось. Нос и лоб нестерпимо болели! Но все в порядке…
Нет! Ничего не в порядке! Это…
Он снова ударил себя битой и почувствовал, как вмялась внутрь правая скула. И еще, еще… Следующие несколько ударов раздробили нос и выбили глаза. Он ослеп, но проклятая бита не останавливалась. Упав ничком на пол, Гэри продолжал колошматить себя по голове. Слышал, как раскололся череп. Но никак не мог остановить проклятую биту.
И боль! Он должен был вырубиться с первого удара, но оставался в сознании. И все чувствовал!
Он молился о смерти задолго до того, как бита ударила в сороковой раз…
На стук в доме — да какой там дом, халупа — никто не отозвался, и Джейк Фельдман направился к сараю. Воздух раннего утра обжигал холодом неудержимо расползающуюся на макушке лысину: он стянул незастегнутое пальто на солидном брюхе и ускорил шаг, чтобы скорее преодолеть ледяные колеи дорожки.
Старина Джемсон говорил, что раздобыл выдающиеся шкурки. Такие, что Джейк охотно заплатит за них вдесятеро против ходовой цены. По доброте душевной и в память о долгих деловых отношениях он, мол, готов предоставить право первой покупки Джейку. Как же!
И все же неподдельный восторг старого боровика заинтриговал Джейка — Джемсон врать не станет. Может, у него и впрямь что-то уникальное. А может, и нет.
«Лучше бы дело того стоило», — подумал он, потянув на себя дверь сарая. Нет у него времени разъезжать по джерсийским сосновым пустошам ради ветра в поле.
Из открытой двери ударило знакомым духом запекшейся крови. Как и следовало ожидать. Кто покупает свежие шкурки с рук, быстро привыкает к этому запаху. Правда, он не ожидал, что в сарае будет так холодно. Свет включен, но печка давно остыла. Если оставить шкурки на таком морозе надолго, они промерзнут.
И тут он их увидел — аккуратно натянутые в ряд на сушилку. Мех мерцал, отражая отблески ламп дневного света и утреннее солнце, вливавшееся в дверь за его спиной. Они были великолепны. Потрясающе!
Джейк Фельдман разбирался в мехах. Почти сорок лет из своих пятидесяти пяти он занимался мехами: начал с закройщика и шел вверх, пока не набрался наглости открыть собственную мастерскую. И за все эти годы не видел ничего подобного.
Господи, Джемсон, где ты их раздобыл и есть ли там еще такие?
Джейк подошел к сушилке и дотронулся до шкурки. Не мог удержаться. Руки так и тянулись к ним. Мягкие, мерцающие, невероятно красивые… Джейку случалось видеть, трогать, а раз-другой и кроить шкурки сибирских соболей из России. Но те были ничто в сравнении с этими. Эти не оценишь. Их красота пугает, она почти сверхъестественна.
Вдруг он увидел сапоги.
Большие, покрытые коркой крови сапоги торчали из-под одной из распялок. В них не было ничего необычного, но лежали они странно — на грязном полу носками вверх и под углом, словно стрелки часов, показывающие пять минут десятого. Сапоги так не лежат, если в них нет ног.
Джейк нагнулся и увидел за сапогами обтянутые брезентом ноги. Он улыбнулся. Кто-то из Джемсонов — старый Джеб или молодой Гэри. Джейк поставил бы на старшего. Верное дело, если вспомнить, как любит старый Джеб свой джерсийский самогон.
— Эй, старик, — позвал он, протискиваясь между двумя распялками. — Что это ты здесь делаешь? Простудишься до…
Последнее слово застряло у Джейка в горле, когда он опустил глаза на труп. Сперва он увидел только красный цвет. Все туловище было в засохшей крови: грудь, руки, плечи и… Господи, голова! От нее мало что осталось! Лицо и верхняя часть черепа были разбиты в красную сочащуюся кашу, из которой торчали остатки глаза и безумно перекошенные зубы. Только по кусочку гладкой, выбритой щеки можно было понять, что это Гэри, а не Джеб.
Кто же это сделал? И зачем? Джейка потряс не столько вид трупа, сколько неуправляемая ярость, которая угадывалась за множеством ударов, размозживших голову Гэри… Чем? Бейсбольной битой? Беспощадно исколотив, убийца согнул мертвые пальцы Гэри на рукояти орудия убийства? Что за безумие?
Зовя старика, Джейк бросился к дому. Но на его крики никто не ответил. Задняя дверь была открыта. Он остановился на пороге, снова позвал. В ответ — молчание. Он чувствовал, что халупа пуста, однако шагнул внутрь.
Ему не пришлось долго искать спальню. И то, что осталось от Джеба.
Миг спустя Джейк скрючился от рвоты на дорожке между домом и сараем.
Мертвы! Оба!
Не просто мертвы — разбиты в лепешку!
…Но шкурки. Даже ужас, бушевавший в сознании, не выбил из него мысли об этих шкурках.
— Исключительно хороши!
Джейк бросился к машине, подогнал ее задом к двери сарая и открыл багажник. Не сразу, но он справился с собой; поснимал все шкурки с распялок и перенес в багажник. Нашел пару валявшихся на полу рядом с телом Гэри и тоже прихватил.
А потом рванул прочь по двойным колеям, которые в этих местах сходили за дорогу. Не хотелось так оставлять двух покойников, но помочь Джемсонам уже было нельзя. Он позвонит в полицию штата из придорожной будки. Анонимно.
Зато шкурки у него. Это главное!
И он уже точно знал, что с ними сделает.
Благополучно доставив шкурки в свою мастерскую в портновском районе Нью-Йорка, Джейк, не откладывая, стал превращать их в шубу. Он столкнулся лишь с одной проблемой, и то в самом начале: азиаты-закройщики отказались с ними работать. Эта парочка только взглянула на шкурки и с круглыми глазами, вопя, вылетела за дверь.
Это немного озадачило, но Джейк быстро оправился. Наладив работу, он лично присматривал за каждым шагом, пока работники чистили, разминали, удаляли остевой волос. Когда дошло до кроя, он сам взял в руки ножи и надрезал несколько шкурок, вспомнив времена, когда только начинал. Он надзирал за приметкой и забивкой тысяч гвоздиков, необходимых, чтобы собрать шкурки по выкройке.
Когда делались последние стежки на шелковой подкладке, Джейк позволил себе расслабиться. Даже незаконченная, шуба — Эта Шуба, уже называл он ее — была ошеломляюще, невыразима прекрасна. Пройдет меньше часа, и он станет владельцем самой выдающейся шубы из енотового меха в мире. Выдающейся не только из-за уникального блеска и текстуры, но и потому, что невозможно было узнать в этом мехе енота. Даже закройщики и меховщики из его мастерской оказались сбиты с толку: они соглашались, что длина волоса и размер шкурки соответствуют енотовой, но никто из них не видел такого енота и вообще такого меха!
Джейк душу бы заложил дьяволу, лишь бы знать, где Джемсон их добыл. Он бы никаких денег не пожалел за постоянную поставку такого меха. Какую цену можно брать за подобные шубы!
Сейчас у него есть всего одна шуба, и он не собирался ее продавать. Ни в коем случае! Эта малютка станет выставочным образцом. Она прославит «Мех и Руно». Когда он покажет ее на следующей международной выставке, все с ума сойдут. Только о ней и будут говорить. «Мех и Руно» станет фирмой, выставившей «Ту самую Шубу».
А фирма, видит бог, нуждалась в рекламе. Меховой бизнес переживал упадок. Джейк не мог припомнить времен, когда мехами пренебрегали бы больше нынешнего. Все эти любители животных! Какого черта, разве он не любит животных? Разве у него не живет дома черный лабрадор? Но любовь к животным имеет свои границы, друзья мои.
Если он правильно разыграет карты, шуба мигом поставит «Мех и Руно» на ноги. Но нужна подходящая модель. И он уже знал, кому позвонить.
Джейк прошел в контору и набрал номер Шанны. Она недавно переехала, но он уже помнил наизусть и новый номер. Как не знать. Сколько раз набирал.
Шанна — ничем не выдающаяся манекенщица. Он увидел ее на выставке мехов два года назад. Черные волосы до плеч, длинная челка, белая кожа и выпуклые скулы, ониксовые глаза, сулившие все на свете. И тело — Шанна выделялась фигурой среди остальных жердин-манекенщиц.
С тех пор она не шла у Джейка из головы. Он ее хотел, но дело казалось безнадежным. Рядом с ней он всегда чувствовал себя чем-то вроде бородавчатой лягушки, да она так с ним и обращалась. Сколько раз делал заходы — и всякий раз получал отпор. Он не мечтал ею овладеть — лишь бы быть рядом, иногда касаться ее. И как знать, может, понемногу он станет для нее что-то значить.
По крайней мере, теперь появился шанс. Шуба откроет ему дверь. Он чувствовал: в этот раз все будет иначе.
Ее голос, мягкий и манящий, раздался в трубке после третьего гудка.
— Да?
— Шанна, это я. Джейк Фельдман.
— О! — Односложное восклицание сразу понизило температуру на много градусов. — Чего ты хочешь, Джейк?
— У меня деловое предложение, Шанна.
Голос ее стал еще холоднее.
— Я уже слышала твои предложения. Я совершенно не…
— Это предложение чисто деловое, — поспешно заговорил он. — У меня есть для тебя шуба. Я хочу, чтобы ты показала ее на следующей неделе на международной выставке.
— Не знаю… — В голосе мелькнула тень сомнения. — Я давно не выступала на показах мехов.
— Тебе захочется выступить снова, как только ты увидишь Эту Шубу. Поверь мне!
Может быть, доля его энтузиазма передалась по проводам. Джейк чувствовал, что она оттаяла.
— Ну… свяжись с агентством.
— Свяжусь. Но прежде я хочу показать тебе шубу. Ты должна ее увидеть!
— Право, Джейк…
Он повесил трубку, не дав ей договорить, и быстро прошел в мастерскую. Едва был положен последний стежок и завязан последний узелок, он упаковал шубу и направился к двери.
— Чей мех вы купили, мистер? — произнес кто-то, едва он ступил на тротуар.
Вот дерьмо! Защитники животных. Целая шайка с плакатами толклась у его витрины.
Кто-то ткнул ему в лицо плакат:
МЕХ ВЫГЛЯДИТ КРАСИВО И ЭЛЕГАНТНО
ТОЛЬКО НА ЖИВОТНОМ,
КОТОРОМУ ПРИНАДЛЕЖИТ!
— Сколько безобидных животных пойманы в капканы и забиты, чтобы сделать это? — спросил молодой бородач.
— Отвали, — буркнул Джейк. — Сам-то не кожаные ботинки носишь?
Бородач улыбнулся:
— Вообще-то на мне кроссовки, но если бы и кожа, то не ради красоты. Коровы входят в пищевую цепочку человека. В отличие от бобров, норок и новорожденных тюленей.
— Ну и что?
— Одно дело, когда животное убивают ради еды, — таков закон природы. И совсем другое — убивать животных, чтобы украсть красоту, завернувшись в их шкуры. Животные не должны страдать и умирать ради человеческого тщеславия.
И все хором заорали:
— Тще-сла-ви-е, тще-сла-ви-е!
Джейк отмахнулся от них и взял такси до центра.
«Такая красивая девушка, а живет в таком месте», — думал Джейк, входя в вестибюль перестроенного под квартиры склада, где недавно купила квартиру Шанна. Между прочим, выложила за нее кучу денег. Просто потому, что район считался модным.
Указатель «лифт» висел у стальной панели, утыканной заклепками. Растерявшись, он потянул рычажок под табличкой. Панель, лязгнув, разошлась по горизонтали. Верхняя половина панели скользнула вверх, нижняя ушла вниз. Старый грузовой подъемник. Войдя, он разобрался в устройстве, и открытая кабина с шумом поднялась на третий этаж.
Выйдя, он увидел прямо перед собой дверь с табличкой «3В». Квартира Шанны. Он постучал и услышал приближающиеся шаги.
— Кто там? — спросил приглушенный голос с той стороны. Голос Шанны.
— Это я, Джейк. Я принес шубу.
— Я же сказала, свяжись с агентством.
Он даже сквозь дверь ощутил ее недовольство. Плохо дело! При виде дверного глазка ему пришла в голову новая мысль:
— Взгляни в глазок, Шанна.
Он вытянул Ту Шубу из коробки. Мех словно заструился в его руках. Несколько незамеченных обрезков, прилипших к рукаву, упали на дно коробки. Они походили на мохнатых гусениц: казалась, две даже двигаются сами по себе. Странно. Они не должны были оставаться на шубе. Он передернул плечами. Не важно. Главное — шуба. И чтобы Шанна открыла дверь.
— Ты только взгляни. Один взгляд на эту красавицу, и скажи мне потом, что не хочешь посмотреть поближе!
Он услышал, как на той стороне сдвинулся щиток глазка. Десять секунд — и дверь распахнулась. Шанна уставилась на него. У Джейка при виде ее перехватило дыхание. Даже без косметики и в старом махровом халате она была прекрасна. Но ее широко раскрытые глаза его не замечали. Взгляд был прикован к Той Шубе. Она, казалось, впала в транс.
— Джейк, это… это прекрасно. Можно мне?..
Она протянула руки, но Джейк бросил шубу обратно в коробку и проскользнул мимо нее в квартиру.
— Примерь здесь. Тут светлее.
Она прошла за ним в просторное, похожее на мансарду помещение — главную комнату своей квартиры. Слишком открытую, на вкус Джейка. Слишком высокий потолок и слишком мало стен. И отделка не закончена: обойщики наполовину оклеили одну из стен и оставили свои стремянки и инструменты у дверей.
Он обернулся, распахнул для нее шубу.
— Вот, Шанна. Я шил на твой размер.
Она повернулась и просунула руки в рукава.
Подтягивая шубу на плечи, он заметил, что несколько тех обрезков прилипли к меху. Он обобрал их и зажал в руке, чтобы выбросить. Затем отступил, чтобы взглянуть на нее. От мехов и прежде захватывало дух, но Шанна придала их красоте новое качество. И наоборот. Они казались созданными друг для друга. У Джейка на глазах выступили слезы.
Она скользнула к зеркальной стене и стала медленно поворачиваться перед зеркалом. Ее лицо сияло восторгом. Наконец она взглянула на него блестящими глазами.
— Тебе не придется звонить в агентство, — сказала она. — Я сама позвоню. Я хочу показать эту шубу!
— Конечно хочешь, — напрямик заявил он, — и очень может быть, что ты и будешь ее показывать, если мы договоримся.
В первый раз с тех пор, как она увидела меха, ее лицо выразило озабоченность.
— Очень может быть? Как это понимать?
— Ну, другие модели тоже заинтересуются. Придется дать им шанс на просмотре.
Она плотнее завернулась в меха.
— Я не хочу, чтобы ее носил кто-то другой!
— Ну…
Шанна медленно распахнула шубу, развязала пояс махрового халата и распахнула его тоже. Под халатом ничего не было. Джейк почти не замечал ее улыбки.
— Поверь мне, — проговорила она медовым голосом, — другого просмотра тебе не понадобится.
Во рту у Джейка стало так сухо, что он не сумел ответить. И не мог оторвать глаз от ее груди. Он потянулся к пуговицам своего пальто и обнаружил, что еще сжимает в правой руке меховые обрезки. Хотел их отбросить и почувствовал, что они извиваются словно червяки. Взглянув, он увидел, что они уже обвились вокруг его пальцев.
Покой пропитал его, как хорошее красное вино. Ничего странного нет в том, что обрезки шевелятся. Вполне естественно. Даже забавно.
«Смотрите-ка, у меня меховые кольца».
Он стянул пальто и рубашку, остался голым до пояса. И почувствовал, что ему нужно ненадолго уединиться.
— Где у тебя ванная?
— Дверь за твоей спиной.
Ему нужно было что-нибудь острое. Зачем?
— У тебя есть нож? Острый?
Слова вырвались помимо его воли.
Она удивилась:
— Кажется, есть. Обойщики пользовались бритвенными лезвиями…
— Подойдет.
Он нагнулся к рабочей подставке, нашел резак и направился в ванную.
— Я на минутку. Подожди меня в спальне.
«Что я делаю?»
В ванной он встал перед зеркалом, зажав резак в руке с меховыми кольцами. Его внезапно пробрал озноб. Он почувствовал, что умирает в капкане от холода и страха. Потом он увидел в зеркале обросшее лицо старого Джемсона — огромное лицо — и нацеленную на него чудовищную подошву. Джейк скорчился от боли в раздавленной гортани, он задыхался, господи, не мог вздохнуть!
А потом все вдруг снова стало прекрасно и правильно. Он воткнул верхний угол резака в кожу над правой ключицей, достаточно глубоко, чтобы прорезать слой жирка. И повел лезвие вниз вдоль грудины. Доведя линию до низа живота, повернул разрез вправо, вдоль нижних ребер. Жилы и сухожилия плеча возмущенно трещали, когда он отвел руку за спину, продолжая разрез, но боли он не чувствовал — ни в плече, ни в разрезе, из которого ливмя лилась кровь. Что-то внутри у него вопило от ужаса, но это было далеко. Здесь все хорошо. Все отлично…
Доведя разрез до позвоночника, он переложил лезвие в левую руку и продолжил разрез влево, соединив его с первым над основанием хребта. Потом сделал круговой разрез на каждом плече — сверху через подмышку. И еще один — вокруг шеи. Закончив, он подцепил края разреза на грудине и потянул. Брызжа красными струйками, кожа начала отслаиваться от тканей под ней.
Все хорошо. Правильно…
Джейк продолжал тянуть.
«Где же он, черт возьми?»
Шанна, завернутая в шубу, стояла перед зеркалом в спальне и ждала Джейка. Она этого не хотела. Ничуть. От мысли о навалившемся на нее дряблом белом теле ее подташнивало, но она готова была перетерпеть: ничто не помешает ей носить эти меха. Она плотнее подтянула шубу, но мех отстранялся, будто не хотел ее касаться. Глупая мысль.
Она медленно повернулась перед зеркалом. Хороша же ты, Шанна!
Так оно и было. Это был один из тех моментов, когда все будущее зависит от одного решения. Шанна знала, каким оно будет. Ее карьера застряла, не дойдя до вершины. Она неплохо зарабатывала, но ей хотелось большего — чтобы все узнавали ее в лицо. А эта шуба сделает ее узнаваемой. Пара международных выставок, и весь мир будет помнить ее как «девушку в сказочных мехах». После этого она будет сама устанавливать себе цену.
Несмотря на неприятное чувство в животе, Шанна позволила себе кисло улыбнуться. Ей не первый раз приходится раздвигать ноги, чтобы чего-то добиться. Джейк Фельдман давно к ней клеится: если, уступив пару раз, она получит право представлять эту шубу, больше ей никогда не придется ложиться под таких, как он.
Что он там делает в ванной — обои клеит? Ей хотелось поскорее начать и закончить. Тогда можно будет…
Она услышала, как отрылась дверь ванной, и его шаги в большой комнате. Он шаркал ногами.
— Сюда, Джейк, — позвала она.
Быстро скинула шубу, сорвала с себя халат, снова завернулась в меха и раскинулась на кровати. Перекатилась на бок и оперлась на локоть, но мех упорно не держался на ней. Ну, так даже лучше. Она откинула полу, максимально открыв самые соблазнительные части тела. И в соблазнительных позах она разбиралась: поначалу, чтобы продержаться между первыми редкими приглашениями, она позировала в фотосессиях ню.
Шаркающие шаги за дверью приближались. Что он там — спустил штаны до щиколоток и так идет?
«Давай уже покончим с этим шоу, толстяк!»
Ей вдруг стало холодно, ногу пронзила боль, и она увидела, как во сне, мальчишеское, гигантское лицо, склонившееся над ней, поднятую дубинку и как та опускается ей на голову… Она не успела закричать, потому что снова оказалась в своей квартире, раскинулась на кровати в мехах.
Джейк прошаркал в дверь.
Краем сознания Шанна смутно отметила, что он что-то несет, но все ее внимание поглотил красный цвет. Джейк был весь красным — залит красным: штаны, кожа на руках и плечах, обнаженный…
«Господи, это же кровь! Он залит кровью! А грудь, живот — там крови больше всего. Боже мой! Кожи нет». Совсем. Словно кто-то освежевал верхнюю половину тела.
— Я… — Голос звучал хрипло. Не голос, а карканье. Широко открытые глаза стеклянно пялились на нее, когда он, волоча ноги, приближался к кровати. — Я сделал этот жилет для тебя.
В самом деле, жилет. Белая, в потеках крови, безрукавка. Между струйками крови она различила волосы на груди, морщинки вокруг сосков…
Шанна с визгом скатилась с кровати, стиснула на груди шубу. Рада была бы натянуть ее на голову, лишь бы ничего не видеть.
— Это для тебя, — повторил он, шаркая к ней. — Можешь надевать его под шубу.
Поскуливая от страха и отвращения, Шанна обежала кровать вокруг и метнулась к двери. Проскочила через большую комнату на площадку лестницы. Лифт! Убежать от этого человека, от этого… выкроившего из своей кожи…
«Шарканье! Он идет!»
Она вжала кнопку в стену, заколотила по ней. Услышала, как за стальной дверью ожил механизм. Лифт идет. Она обернулась и задохнулась при виде Джейка, вышедшего из квартиры и тащившегося к ней, оставляя за собой кровавый след, развернув окровавленную кожу, словно ждал, что она просунет руки в отверстия рукавов.
За спиной лязгнуло. Она обернулась и дернула рычаг, открывавший тяжелую стальную дверь, запрыгнула в лифт. Толкнув вверх рычаг на стене кабины, заставила наружную дверь опуститься с оглушительным лязгом, скрыв от нее Джейка с его кошмарным подарком.
Сжимая полы шубы на голой груди, Шанна упала на колени и зарыдала.
«Господи, что же это такое? Зачем Джейк снял с себя кожу? И как он это сделал?»
— Шанна, прошу тебя, — каркнул голос за дверью. — Я сделал это для тебя.
И дверь начала открываться. На ее глазах между наружными створками возникла горизонтальная щель, и две окровавленные руки с меховыми кольцами на пальцах протянули ей ужасный жилет.
Вопль Шанны разнесся по всей шахте лифта. Она ударила по кнопке «вниз». Кабина дрогнула и начала опускаться.
«Слава тебе, Господи!»
Но дверь третьего этажа продолжала открываться. Миновав второй этаж и продолжая спускаться, Шанна неотрывно смотрела вверх. И сквозь открытый потолок кабины видела расширяющийся проем и как вслед за протянутыми руками с жилетом в него протиснулись голова и до пояса — туловище Джейка.
— Шанна! Это для тебя!
Кабина резко остановилась. Шанна дернула вверх предохранительную решетку и потянула за рычаг. Пять секунд… пять секунд — и она выбежит на улицу, к полицейским. Наружная дверь медленно расходилась, но в лифтовой шахте эхом разносился голос:
— Шанна!
Она рискнула бросить один последний взгляд вверх.
Створки на третьем этаже скрылись в щелях пола и потолка. Джейк всем телом нависал над краем.
— Это для…
Он высунулся слишком далеко.
«Ох, дерьмо, падает!»
— …тебя-а-а!
Пронзительный вопль Шанны «Не-е-ет!» в страшной гармонии слился с голосом Джейка, оборвавшимся после удара головы о верхний край задней стены подъемника. Когда тело, перевернувшись и разбрызгивая кровь, рухнуло на пол, его ботинок задел Шанну по голове и отбросил ее спиной на рычаг. Оглушенная, она смотрела, как створки стали закрываться.
— Нет!
А Джейк… Джейк еще двигался, полз к ней, по дюйму подтягиваясь на вывернутых руках, отталкиваясь сломанными ногами; его разбитая голова приподнялась, силясь заговорить; одна рука все еще сжимала жилет, протягивала ей…
Шуба словно дрогнула на ней, зашевелилась сама по себе. Вырваться отсюда!
Дверь! Шанна рванулась в проем, всем телом потянулась к свету из пустого вестибюля. Она прорвется, если…
Она поскользнулась в луже крови, упала на одно колено, но все тянулась вперед, и стальная дверь сомкнулась на ее запястье. Шанна услышала, как хрустнули кости, и боль, какой она прежде никогда не знала, прострелила руку до плеча. Она бы завопила, но от боли утратила голос. Рванулась, но створки держали крепко, потянулась к рычагу, но до него оставался целый фут.
Что-то коснулось ее ступни. Джейк — то, что осталось от Джейка, одной рукой протягивало ей жилет, а другой, с обернутыми мехом пальцами, гладило ее босую ступню. Она лягнула ногой, попыталась отползти. Нельзя его подпускать. Он захочет надеть на нее этот жилет, сделать с ней что-то еще. А она совсем голая под этой шубой. Надо освободиться, вырваться из створок; что угодно, лишь бы освободиться!
Она вцепилась зубами себе в запястье, грызла и рвала, не замечая ни страшной боли, ни льющейся крови. Это было так естественно — единственное, что оставалось.
Свобода! Ей нужна свобода!
Хуаните в этот вечер не везло. Она только вкатила магазинную тележку со всем своим земным имуществом в узкий переулок, где вроде можно было безопасно притулиться на ночь в нише или подворотне, спрятаться от чужих глаз и от ветра. Хороший переулок, очень удобный, но он оказался уже занят кем-то очень пьяным и гадким. Она поплелась дальше.
Холодно. Теперь она по-настоящему мерзнет. Она не помнила, сколько ей лет, но знала, что кости скрипят, спина болит и она уже не может переносить холодов, как раньше. Найти бы место, где можно спрятать тележку, и на ночь пробраться в подземку. Там всегда теплее. Но зато, когда выберешься на поверхность, можно обнаружить, что все вещи пропали…
И в приют для бездомных ей не хотелось. Даже в безопасный. Она не любила сидеть взаперти, а туда если уж сунут, то до утра не выпустят. А она любила приходить и уходить, когда вздумается. Кроме того, под крышей в голове мутилось и мысли путались. Ее место — на улице. Голова лучше работает. Тут она и останется.
Свернув за угол, она увидела красные и синие вспышки мигалки у здания, которое она помнила еще складом, а теперь превращенного в жилой дом. Ее, как ребенка, потянуло к красивым ярким огонькам посмотреть, что происходит.
Узнать удалось не сразу. Хуанита не питала особых иллюзий. Она знала, что мало кто согласится разговаривать с ходячей кучей тряпья, но она была упорна и понемногу собрала полдюжины версий случившегося. В одном были согласны все: ужасное двойное убийство в лифте. Голая женщина и полуголый мужчина. Дальше шел бред. Одни говорили, что мужчина был заживо освежеван, а женщина одета в его кожу. Другие, что мужчина откусил ей руку. Третьи, что она отгрызла себе руку сама!
С нее хватит.
Хуанита, дрожа, покатила свою тележку прочь. Не пройдя и нескольких шагов, она заметила какое-то движение в темной подворотне. Не человек — слишком низко. Вроде животное, но для крысы, даже нью-йоркской, крупновато. Фары проезжавшего мимо фургона осветили подворотню, и Хуанита подивилась густоте меха, на котором плясали и мерцали отблески света.
И вдруг она поняла, что это меховая шуба. Даже в темноте было видно: не какой-нибудь рыбий мех, а настоящая, истинная, голубая, первоклассная, прямо-таки сказочная меховая шуба. Она схватила и подняла ее. Просто диво!
Хуанита накинула ее на себя. Секунду мех будто отстранялся от тела, потом уютно приник к нему. Ей сразу стало тепло. И как тепло! Мех отдавал свое тепло, как электрическое одеяло. Так и вытягивал холод из костей. Она сто лет не чувствовала себя так хорошо. Но Хуанита заставила себя снять шубу и снова развернула ее в руках.
И грустно покачала головой — не выйдет. Слишком хороша! Походи в такой, и каждый подумает, что она купается в деньгах. Может, она сумела бы ее заложить. Но шуба может оказаться ворованной, и она попадет в кутузку. Нет! Больше она не позволит посадить себя под замок. А как жаль-то… Такая славная шубка, а носить ее нельзя.
И тут ее осенило. Она нашла переулок вроде того, в который недавно сворачивала, и бросила шубу на асфальт мехом вниз. Встала рядом на колени и принялась натирать ее грязью. Сверху донизу вымазала во всем, что попало под руку. Можно сказать, оттерла шубой весь тупик. И снова взяла ее в руки.
Так-то лучше. Гораздо лучше! Теперь ее никто не узнает. И вряд ли кто вздумает снять с нее подобную одежку. А ей главное — чтобы грела. Она просунула руки в рукава, и ее снова охватило тепло.
Хуанита улыбнулась и почувствовала, как ветер свистит в дырах на месте выпавших зубов.
«Вот это жизнь! — думала она. — Ничто не согревает лучше меха. Да и то сказать, мех — он ведь для тех, кто живет под открытым небом!»
— Но не в одиночестве, — пробормотала сестра Кэрол Фланнери.
Ей пришлось отвернуться от раковины. Пары обжигали нос и вызывали слезы, но женщина продолжала смешивать хлоринатор для бассейнов с горячей водой, пока вещество полностью не растворилось. Однако это было еще не все. Взяв пробирку с солезаменителем, взвешенным до начала процедуры, сестра Кэрол вылила ее содержимое в большую кастрюлю со смесью и снова все перемешала. Убедившись, что дальнейшего растворения не происходит, женщина поставила кастрюлю на газовую плиту и включила огонь.
Сестра Кэрол заметила большой белый баллон на заднем дворе, когда искала новое жилье. Именно поэтому она выбрала этот дом. Теперь, когда Компания природного газа Нью-Джерси лежала в руинах, а по проводам Центральной электрической компании Джерси не бежал ток, готовить можно было только на пропановых и угольных плитках.
«Не стоит называть это готовкой», — подумала она, скрываясь от ядовитых паров в гостиной. Обычная реакция диссоциации — нагревание смеси гипохлората кальция с хлоридом калия, базовая химия. Та самая, которой она в течение пяти лет обучала зевающих новичков и второкурсников Университета Сент-Антони, Лэйквуд.
— А вы говорили, что химия — совершенно бесполезный предмет! — крикнула сестра Кэрол голым стенам.
И прижала ладонь ко рту. Опять она разговаривала сама с собой вслух. Надо быть осторожнее. Не потому, что кто-то может услышать. Ее страшила мысль, что она теряет рассудок.
Она начала вести мысленные беседы с собой за неимением другой компании, чтобы было легче перенести долгие часы одиночества. Но вскоре голос зажил собственной жизнью, и отчего-то в нем появился сильный ирландский акцент — совсем как у ее доброй, дорогой почившей матушки.
Вероятно, она уже сошла с ума. Возможно, все это — лишь галлюцинация, и вампиры не захватили мир, не осквернили ее церковь и монастырь и не перебили сестер-монахинь. Может быть, все это происходит только у нее в голове.
Ей в самом деле хотелось, чтобы все оказалось плодом ее воображения. Тогда, по крайней мере, страдала бы она одна, а с остальными все было бы хорошо — как и до ее погружения в пучину безумия. Например, люди, которым раньше принадлежал этот дом. Беннеты: Кевин, Мари и их девочки-близнецы. Сестра Кэрол не встречала их раньше, но сейчас ей казалось, что они были знакомы. Она перебирала их семейные фотографии, видела комнату близняшек. Сестра Кэрол не сомневалась, что сейчас они мертвы. А может, и хуже. Так или иначе, их уже не было.
Однако если это галлюцинация, то очень последовательная и детальная. Всякий раз, когда сестра Кэрол просыпалась — а она никогда не позволяла себе много часов сна и спала урывками, — ее встречала одна и та же картина: безмолвные небеса, заброшенные дома, пустые улицы, немногие выжившие, вечно спешащие скрыться, не доверяющие никому, и…
«Что это?»
Сестра Кэрол замерла. Она уловила звук, донесшийся снаружи, — гудение, похожее на шум автомобильного мотора.
Пригнувшись, она поспешила к застекленной передней двери и прильнула к стеклу. Это и была машина. Кабриолет. Кто-то решил выбраться наружу и проехаться…
Увидев пассажиров, женщина быстро присела. Немытые, расхристанные, с тощими волчьими физиономиями, по пояс голые или в безрукавках. На голове водителя была широкополая ковбойская шляпа, и все четверо жадно глотали пиво. Она не знала их имен и не различала лиц, и ей ни к чему было смотреть на серьги в их ушах, чтобы понять, кто или что они такое.
Коллаборационисты. Хищники. Им нравилось называть себя «ковбоями», но сестра Кэрол звала их мразью.
Они направлялись на восток. Отлично! По дороге их ждет небольшой сюрприз.
Как это теперь часто случалось, позднее на женщину нахлынуло осознание того, во что превратилась ее жизнь. Сестра Кэрол бессильно осела на пол и разрыдалась.
Почему? Почему Господь допустил, чтобы все это произошло с ней, и с Его церковью, с Его миром? И более важный вопрос: как она могла допустить, чтобы эти жуткие события настолько ее изменили? Ведь она была сестрой милосердия.
Когда-то она приняла обеты бедности, безбрачия и послушания, поклялась посвятить жизнь преподаванию и трудам, угодным Господу. Но теперь не было ни денег, ни мужчин, ради которых стоило бы потерять девственность, ни даже церкви, чтобы ей повиноваться, ни учеников.
Все, что осталось, — труды, угодные Богу.
Возможно, внутренний голос был прав, и за свои деяния она попадет в ад. Но кто-то должен был заставить проклятых ковбоев заплатить за все.
Царь мира.
Эл Халетт откинулся на спинку пассажирского сиденья «мерса»-кабриолета, который они только что угнали. Всю дорогу ребята жгли покрышки, позволяя прохладному ветерку остужать вспотевшие лица. Стэн был за рулем, Арти и Кенни на заднем сиденье. У каждого в руке — по бутылке «Хайнекена», и они катились по Восемьдесят восьмому шоссе к пляжу, нежась в лучах июньского солнца. Время от времени Эл швырял назад опустевшую бутылку, так, чтобы она пролетела над багажником, и прислушивался к звуку, с которым стекло разбивалось позади об асфальт. Потом он закрывал глаза и кайфовал.
Стая. Друганы. Их четверка появилась еще в начальной школе в Камдене. Сколько лет прошло? Десять? Двенадцать? Не больше двенадцати. Они прошли вместе через все дерьмо, которое подкидывала жизнь, и ни разу не расставались. Даже когда Стэн отмотал короткий срок в Ярдвилле за кражу со взломом. И потом, когда весь мир покатился в тартарары.
Они выпутались из этой истории и нанялись на службу к вампирам. Стали лучшей охотничьей стаей в округе, и Эл был одним из них.
Гребаный царь мира! Ладно, не совсем царь. По меньшей мере принц… Пока в небе светило солнце.
Ночь — совсем другое дело.
Однако зачем вспоминать о ночи, если великолепный летний денек принадлежит только им…
— Дерьмо! Гребаное дерьмо!
Яростный вопль Стэна и внезапный рывок машины, когда он ударил по тормозам, вырвали Эла из блаженных раздумий. Распахнув глаза, он уставился на приятеля:
— Эй, что за черт…
А затем Эл увидел его. Вернее,
— Вот дерьмо! — выругался Кенни сзади. — Еще один. Кто на этот раз?
— Не знаю, — ответил Стэн, а затем прищурился на Эла из-под высокой тульи своей ковбойской шляпы. — Почему бы тебе не пойти и не посмотреть.
Эл сглотнул. Он был лучшим верхолазом в команде, так что теперь работал по вторым этажам. Правда, лезть на столб ему совсем не хотелось.
— А смысл? — спросил Эл. — Кем бы он ни был, наверняка покойник.
— Надо проверить: может, он один из наших.
— А разве это
— Тогда проверь, кто именно, о'кей?
У Стэна — чертова синюшно-бледная кожа и вся в рытвинах. Хотя ему было уже за двадцать, от так и не избавился от угрей. Сейчас он проходил под кодовым именем Лунный Человек, а в прежние дни его называли Пиццерылым. Однажды он чуть не прикончил парня, который так его «приложил». И еще у него были крезовые блондинистые патлы, торчавшие во все стороны, если он забывал подстричься. Но даже когда ставил ирокез, как сейчас, с гладко обритым черепом по бокам, его чертовы волосы выглядели еще крезовее и делали своего обладателя еще более чокнутым, чем обычно. А он и без того достаточно чокнутый. И подлый. С тех пор как Стэн вышел из Ярдвилля, он считал себя очень крутым. А когда кровососы сделали его вожаком стаи, еще больше раздулся от важности. В последнее время он просто бесил Эла, но сейчас был прав: надо посмотреть, кому не повезло этой ночью.
Эл перемахнул через дверцу кабриолета и направился к столбу. Вот дерьмо! Веревка, обвившаяся вокруг шеи мертвеца, была перекинута через верхнюю скобу ремонтной лестницы. Пока Эл взбирался туда, он с ног до головы измазался в креозоте. Черта с два теперь отмоешь эту дрянь! К тому же от него кожа чесалась.
Карабкаясь наверх, Эл старался, чтобы столб оставался между ним и покойником. Теперь пришло время взглянуть. Эл сглотнул. Он уже видел вблизи одного из этих висельников и…
Эл заметил серьгу — заляпанный кровью серебряный полумесяц. Полумесяц свисал на тонкой цепочке с мочки уха, покрытой запекшейся кровью, и был точной копией того, что украшал его собственное левое ухо и уши Стэна, Арти, Кенни. Только этот висел вверх ногами.
— Да, — крикнул он ребятам на земле. — Это один из наших.
— Вашу мать! — выругался Стэн. — Мы его знаем?
Эл вгляделся, но торчавший изо рта покойника кляп, кровь, покрывшая всю голову, и целая куча гудящих мух, облепивших лицо мертвеца и то и дело вылетавших из разреза на горле, не давали ничего толком рассмотреть.
— Не могу разобрать.
— Ладно, давай режь веревку.
Вот что Эл действительно ненавидел. Это казалось почти святотатством. Не то чтобы Эл был верующим или вроде того, но, не будь он достаточно осторожен, вполне мог бы сейчас оказаться на месте этого парня.
Вытащив из-за пояса десантный нож, он принялся пилить веревку у самого узелка. Веревка порвалась на отдельные волокна, пару раз дернулась и наконец лопнула. Пока тело летело вниз, Эл закрыл глаза. Он замычал себе под нос «Песочного человека» из альбома «Металлики», чтобы заглушить звук, с которым труп ударился об асфальт. Особенно он ненавидел тошнотворный влажный «чпок» от удара головы, если та первой соприкасалась с землей. Как сейчас.
— Похож на Бенни Гонсалеса, — заметил Арти.
— Ага, — отозвался Кенни. — Точно он. Бедняга Бенни!
Ковбои оттащили тело к обочине и снова сели в машину, но праздничное настроение улетучилось.
— Хотел бы я поймать ублюдков, которые это делают, — сказал Стэн, вернувшийся за руль. — Они должны быть где-то поблизости.
— Они могут быть где угодно, — возразил Эл. — Они подловили Бенни у того столба, убили — ты видел скопившуюся под ним лужу крови — и оставили там. А затем смылись.
— Они охотятся на нас так же, как мы охотимся на них, — подал голос Кенни.
— Я хотел бы стать тем, кто их поймает, — сказал Стэн.
— Да? — прорезался Арти с заднего сиденья. — И что бы ты потом с ними сделал?
Стэн ничего не ответил, но Эл и без того знал ответ. Ничего! Стэн притащил бы их к кровососам и сдал с рук на руки. Вампирам не нравилось, если кто-то позволял себе вольности с их скотинкой.
Цари мира… принцы на день…
Если привыкнуть к нечисти, на которую работаешь, все не так уж плохо. Эл понимал, что могло быть и хуже, гораздо хуже. Можно было оказаться на скотобойне вместе с остальными.
Эл не знал, когда вампиры развернули свою кампанию по захвату мира. Говорили, что все началось в Восточной Европе, через некоторое время после того, как оттуда вышвырнули коммунистов. Вампиры втайне пополняли свои рады. Они выжидали и, когда повсюду началась неразбериха, нанесли удар. Внезапно об этом принялись кричать все новостные каналы. Дракула — не какой-то там персонаж из детских сказок. Нет, он настоящий — новый Сталин, правящий всей Восточной Европой.
Оттуда вампиры распространились на восток и запад, в Россию и остальную часть Европы. Первой их целью стали правительственные чиновники и большие военные шишки: кровососы обратили их, а затем принялись сеять хаос повсюду. Им не потребовалось много времени, чтобы пересечь океан. Америка считала, что готова к отпору, но просчиталась. Вампиры наносили удары сверху и снизу, во всех направлениях, и прежде, чем кто-нибудь успел понять, что происходит, власть оказалась у них в руках.
Почти. По ночам они могли творить все, что заблагорассудится, однако круглосуточная власть им не светила, потому что кровососы не переносят солнца. Им был нужен кто-то, способный держать оборону от рассвета до заката. Кто-то вроде Эла и ребят. Однажды ночью вампиры обнаружили их логово в подвале разрушенного местного фитнес-центра и сделали предложение, от которого Стэн и остальные не смогли отказаться.
У них выбор: стать убойной скотиной или ковбоями, пасущими стадо.
На взгляд Эла, выбирать не из чего.
У кровососов было два способа убийства. Первый — обычный, когда они прокусывали жертве шею и высасывали кровь. На следующую ночь укушенный становился одним из них. Этот вариант использовался для захвата новых территорий — неплохо, если надо сразу получить много новых рекрутов. Но стоило им закрепиться у власти, как они начали кормиться по-другому. Кровососы не были дураками. Если бы на одной территории скопилось слишком много вампиров, вскоре им бы нечего стало жрать: мир, переполненный шеф-поварами, у которых нет продуктов для готовки. Поэтому, оказавшись у руля власти, они стали подвешивать свои жертвы вверх ногами, перерезать им горло и пить хлещущую из раны кровь. Убитые таким способом оставались мертвыми. Кровососы называли это «истинной смертью».
Элу, Стэну и остальным они предложили бессмертие — стать их ковбоями, послушной рабочей силой в дневное время, пасти стадо и управлять делами от рассвета и до заката. Двадцать лет верной службы, и тебя прикончат старым способом — тем самым, который позволяет превратиться в одного из них. В неупокоенного, бессмертного, в того, кто правит миром.
Двадцать лет — и службе конец! Как в армии. Кровососы выдавали серьги в форме полумесяца, чтобы не убить ненароком ночью. В дневное время можно делать почти все, что душе угодно.
И только ночи принадлежали
Вообще, быть ковбоем не так уж и плохо. Надо приглядывать за вампирскими гнездами, чтобы какие-нибудь самозваные спасители мира — Стэн называл их конокрадами — не вломились туда и не начали разбрызгивать повсюду святую воду и вгонять колья в ссохшиеся маленькие сердечки хозяев. А если хочется заработать призовые баллы за усердие, можно каждый день ловить пару-тройку людей, чтобы проснувшимся на закате вампирам было чем подкрепиться.
Кстати, эти призовые баллы — совсем не предмет для шутки. Заработай достаточно, и сможешь отправиться на экскурсию на одну из их скотоводческих ферм. Только вместо коров там люди. Женщины. Молодые.
Ни Эл, ни Стэн, ни остальные из их стаи еще не успели побывать на ферме, но, судя по рассказам, это было нечто. На выходе
Элу не особенно нравилось работать на вампиров. С другой стороны, он не мог припомнить, чтобы ему нравился кто-то из прежних работодателей. От кровососов мурашки бежали по коже, но что оставалось делать? Если не можешь победить врага, присоединись к нему. Многие ребята думали так же.
Но не все. Кое-кто принимал это слишком близко к сердцу, обзывал Стэна, Эла и ребят предателями, коллаборационистами или еще хуже. В последнее время кто-то из них перешел от оскорблений к действиям: Бенни Гонсалес был пятым за последние четыре недели.
Похоже, парни, которые убивали ковбоев, хотели выдать это за работу вампиров. Только концы не сходились с концами. Трупы все были в крови, и под ними натекали лужи крови. А когда вампиры перерезали кому-то горло, они не давали пропасть ни одной капле. Облизывали тарелку дочиста, так сказать.
— С сегодняшнего дня нам необходимо быть особенно осторожными, — говорил тем временем Стэн. — Надо смотреть в оба.
— Что именно мы должны высматривать? — отозвался Кенни.
— Парней, которые держатся вместе, но не ковбоев.
Арти начал напевать песенку Вилли Нельсона «Мама, не позволяй своим детишкам стать ковбоями», и это вывело Стэна из себя.
— Захлопни пасть, мать твою за ногу! Это не смешно! Один из нас может оказаться следующим! А теперь СМОТРИТЕ В ОБА!
Пока они сворачивали на пляж Пойн-Плезант, Эл всматривался в дома по обе стороны дороги. Машины неподвижно стояли вдоль тротуаров пустынных улиц. По большей части здания казались заброшенными. Их окна слепо таращились на Эла. Однако то здесь, то там попадался ухоженный двор. Такие дома были дерзко увешаны крестами и гирляндами чеснока. Время от времени — Эл мог поклясться — кто-то выглядывал в окно или подсматривал из-за двери.
— Знаешь, Стэн, — сказал Эл. — Я готов поспорить, что те, кто убивает ковбоев, прячутся в одном из этих домов с крестами и чесноком.
— Может быть, — ответил Стэн. — Но что-то я сомневаюсь. После захода эти ребята предпочитают отсиживаться внутри. А те, кто убивает наших, работают по ночам.
Звучало логично. Люди, жившие в этих домах, вообще редко выходили наружу. Они были опасными одиночками.
Умные, чертовы кровососы! Похоже, вампиры считали, что у них достаточно времени, чтобы пересидеть одиночек, — все время вселенной.
Машина выехала на Оушен-авеню и теперь катилась вдоль деревянного настила, всего в нескольких десятках метров от Атлантического океана. Как здесь все изменилось за год! В прошлом году на пляже было не продохнуть от туристов, приехавших на день или снявших бунгало на неделю. Теперь вокруг царила пустота. Солнце стояло высоко и жарило вовсю, но казалось, что зима не закончилась.
Они плавно скользили мимо мертвых аттракционов, как вдруг Эл заметил между двумя ларьками какое-то пятно.
— Притормози, — сказал он, положив руку на плечо Стэну, — кажется, я что-то видел.
Стэн резко развернул машину к одной из стоянок, принадлежавших Дженкинсон-парку. Взвизгнули покрышки.
— Видел — что?
— Что-то блондинистое.
Кенни и Арти заулюлюкали и выпрыгнули из машины. Они подбросили свои пустые бутылки от «Хайнекена» высоко вверх, и те разлетелись сверкающими фонтанами зеленого стекла.
— Заткнитесь, придурки, — прошипел Стэн. — Хотите спугнуть добычу? Вы двое, идите обратно и поднимайтесь с той стороны. Мы с Элом зайдем здесь и двинемся вам навстречу. Давайте, шевелитесь!
Пока Арти и Кенни топали обратно к купальням Райзден-Бич, Стэн оправил свою десятигалонную шляпу и кивнул в сторону миниатюрного поля для гольфа на противоположной стороне парковки. Эл зашагал первым, Стэн следом. Арнольд-авеню здесь утыкалась в бывшую полицейскую станцию, похожую на средневековую крепостную башню. Станция была заколочена на зиму, но на ней все еще торчал большой шит, извещающий всех и каждого, что распитие алкогольных напитков, выгул собак и езда на мотоциклах по пляжу запрещены постановлением мэра и городского совета Пойнт-Плезант. Эл ухмыльнулся: пляж, парк аттракционов и знак остались, а вот мэра и городского совета уже давным-давно нет.
На помосте обстановочка была довольно угнетающей: огромные стеклянные окна аркады разбиты, внутри клубился мрак, безжизненные игровые автоматы пялились погасшими экранами, все ларьки заколочены досками, а кабинки покинутых аттракционов ржавели, с них облезала краска. И еще было
И птицы. Чайки, занятые своими обычными чаячьими делами, — их огорчало лишь отсутствие мусора, который оставляли после себя туристы.
Эл и Стэн двигались к югу, по пути обыскивая парк аттракционов. Единственными, кого они нашли, были Кении и Арти, направлявшиеся им навстречу от Южной Аркады.
— Нашли что-нибудь? — крикнул Стэн.
— Ни фига, — ответил Кенни.
— Эй, Альфонс! — встрял Арти. — Сколько бутылок «Хайнекена» ты выжрал? У тебя чего, глюки? Или ты видел блондинистую птичку?
Однако Эл был уверен, что что-то видел, и точно не гребаную чайку. Но где?
— Давайте вернемся к машине и поедем дальше, — сказал Стэн. — Не похоже, что здесь мы заработаем призовые баллы.
Вся четверка развернулась и зашагала обратно к спуску с помоста, когда Эл, оглянувшись в последний раз, заметил какое-то движение. Что-то маленькое и красное катилось по доскам от ларьков к пляжу.
Мяч.
Эл хлопнул Стэна по плечу, прижал к губам палец и указал на игрушку. Стэн выпучил глаза. Вдвоем с Элом они предупредили остальных. Все четверо крадучись направились туда, откуда выкатился мяч.
Когда они подошли ближе, Эл сообразил, почему при первом осмотре им ничего не удалось заметить. На самом деле ларьков было два: с замороженным йогуртом и ирисками, — но приколоченные сверху доски закрывали проход между ними, так что ларьки выглядели как единое сооружение.
Стэн сжал плечо Эла и ткнул пальцем в крышу ближайшего ларька. Эл кивнул. Он знал, что от него хотят: опять нужен специалист по лазанью.
Эл вскарабкался на забор из проволочной сетки, огораживающий ларьки сзади, а оттуда легко перебрался на крышу. Подошвы кроссовок ступали по гудрону почти беззвучно, пока он крался к противоположному краю скошенной крыши павильона.
Должно быть, девчонка все же услышала, потому что, когда Эл осторожно взглянул вниз, она смотрела прямо на него. Эл с удовлетворением отметил, что ее блондинистые волосы собраны в «конский хвост», а на лоб падает густая светлая челка.
Но кроме удовлетворения он заметил и кое-что другое: по щекам девушки катились слезы, а в глазах было отчаяние. Она подняла сложенные вместе руки, будто молилась Элу. Девчонка хотела, чтобы он ничего не заметил, — она
На мгновение он чуть не поддался. Мольба испуганных голубых глаз проникла в его сердце и затронула там что-то, о существовании чего Эл давно позабыл.
Затем он увидел, что рядом с девушкой стоит маленький мальчик лет семи — темноволосый, но с такими же голубыми глазами, как у нее. Она просила не только за себя, но и за него. Возможно, скорее за него, чем за себя. И на то имелась причина: вампиры
Даже несмотря на мальчишку, Эл еще мог бы совершить глупость. Например, крикнуть Стэну и ребятам, что тут никого нет, кроме старой облезлой кошки, которая, наверное, ударила по мячу лапой, и тот выкатился из-за киоска. Но потом он заметил, что женщина беременна, причем на большом сроке. Тут уже ничего не оставалось, кроме как ее заложить. Как бы вампиры ни любили детишек, по младенцам они просто сходили с ума. Новорожденные считались у них самым изысканным лакомством. Эл однажды видел, как два кровососа подрались из-за младенца. Незабываемое зрелище!
Вздохнув, он пробормотал:
— Увы, малышка, ты стоишь слишком много призовых баллов!
Затем он обернулся и крикнул остальным:
— Бинго, ребята! Сегодня мы сорвали куш.
Девчонка разразилась истерическими воплями, а пацан заревел.
Эл сокрушенно покачал головой. Работенка была не из приятных, но ковбой должен делать то, что должен.
К тому же все эти призовые баллы значительно приближали экскурсию на ферму.
Сестра Кэрол проверила кастрюлю на плите. На дне образовался беловатый осадок хлорида калия. Выключив газ, женщина немедленно перелила верхний слой кипящей жидкости в термостойкую форму для выпечки, процедив раствор сквозь кофейный фильтр. Она выбросила фильтр с осадком и поставила форму с раствором охлаждаться на подоконник.
Вновь раздался шум автомобильного мотора, и сестра Кэрол бросилась к окну. Это была та же самая машина, с теми же пассажирами…
Нет, погодите. Раньше в машине сидело четверо: двое спереди и двое сзади. А теперь на заднем сиденье теснились трое — и, похоже, двое из них дрались. И тот, кто сидел впереди вместе с рыжеволосым ковбоем, — ребенок? О Боже, ребенок! А сзади — женщина, наверное, его мать. Иисус, Мария и Иосиф, да ведь бедняжка беременна!
Внезапно сестра Кэрол почувствовала, как в груди у нее что-то оборвалось. Неужели в этом мире не осталось ни капли справедливости и милосердия?
Упав на колени, женщина стала молиться за людей в машине. В то же время она пыталась понять, для чего это делает: пока что Господь не ответил ни на одну из ее молитв.
«Может быть, — подумала Кэрол. — Но, если бы Он прислушался хотя бы к чьим-то молитвам, мне не пришлось бы превращать кухню Беннетов в мастерскую анархиста».
Бог помогает тем, кто сам себе помогает, ведь так? Особенно если они посвящают себя Господним трудам.
Арти и Кении препирались на тему, кому достанется блондиночка, с самого пляжа. Сначала девчонка выпустила когти, но последние несколько миль она только неразборчиво бормотала и тряслась от ужаса. К тому времени, как «мерседес» въехал в Лэйквуд, Арти и Кенни были готовы накинуться друг на друга с кулаками.
Маленький сынишка блондинки — она называла его Джоуи — сидел на коленях Эла. Поглядев на ковбоя снизу вверх невинными голубыми глазенками, малыш спросил:
— Они хотят обидеть мою мамочку?
Стэн, должно быть, услышал, потому что рявкнул:
— Лучше бы им этого не делать, если они соображают, что к чему. — Оглянувшись на Эла, он мотнул головой в сторону заднего сиденья: — Приведи их в чувство.
Развернувшись, Эл вцепился в рубашку Арти, который сидел ближе:
— Вы и пальцем ее не тронете, Арти!
Арти отбросил его руку:
— Да? А что, по-твоему, мы должны делать? Хранить ее для тебя? Чушь собачья!
Иногда Арти вел себя как настоящий придурок.
— Вы сохраняете ее не для меня, — ответил Эл, — а для Грегора. Помнишь такого, Арти?
Арти сразу малость поостыл. Грегор был шишкой у кровососов и отвечал за все побережье Джерси. Подлый сукин сын! Но переходить ему дорогу не стоило. Эл решил, что Арти, скорее всего, вспомнил улыбку Грегора — она казалась нарисованной, и при всех острюших клыках кровосос умудрялся выглядеть одновременно счастливым и очень голодным. Грегор был высоким, широкоплечим, темноволосым и бледным. Все вампиры были бледными. Но не от этого у Эла мороз пробегал по коже всякий раз, когда он оказывался рядом с одним из них. Это было что-то другое: что-то, чего ты не мог увидеть или унюхать, что-то, что ты
И все же им приходилось встречаться с Грегором каждую ночь и отчитываться о происшествиях ночи, пока вампир полировал когти, или чем он там занимался в дневное время. Это часть их работы.
— Конечно, — буркнул Арти, — конечно, я помню Грегора. Но я не собираюсь высасывать ее кровь, чувак. — С этими словами он сунул руку блондинке между ног. — У меня другое на уме. У меня слишком долго не было бабы — слишком долго, — и я…
— А что, если ты повредишь ребенку? — перебил Эл. — Что, если у нее начнутся роды и ребенок родится мертвым? И все из-за тебя? Что ты тогда скажешь Грегору, Арти? Как ты ему это объяснишь?
— А кто сказал, что он узнает?
— Думаешь, он не узнает? — хмыкнул Эл. — Вот что я тебе скажу, Арти. И тебе, Кенни. Хотите порезвиться с этой сучкой, на здоровье. Давайте. Но если вы собираетесь это сделать, мы со Стэном останавливаем машину прямо здесь и уходим. Правда, Стэн?
Стэн кивнул:
— Точно!
— И вы, клоуны, будете сами объясняться с Грегором на сегодняшней встрече. О'кей?
Арти вытащил руку из-под юбки блондинки и сунул себе под зад:
— Боже, Эл. У меня там все болит.
— У всех болит, Арти. Но некоторые из нас не готовы умереть за пять минут с маленькой беременной шлюшкой. Просек, о чем я?
Стэн, похоже, решил, что все это охренеть как весело. Он ржал до самого конца Каунти Лэйн.
На закате сестра Кэрол закончила молитву и пошла проверить, как охлаждается фильтрат. На дне выступили кристаллы хлората калия. Мощная вещь! Немцы использовали ее как начинку для гранат и противопехотных мин во время Первой мировой.
Женщина вытащила чистый кофейный фильтр и процедила сквозь него содержимое формы — однако на сей раз она сохранила то, что осталось на фильтре, а жидкость вылила в раковину.
Сестра Кэрол оставила эти слова без внимания и ровно распределила кристаллы бертолетовой соли по дну опустевшей кастрюли. Включив газ на минимум, она поставила кастрюлю в духовку. Надо выпарить всю воду из хлората калия, иначе он будет бесполезен.
Столько возни, и такой риск! Если бы в своих поисках она наткнулась на динамит — хотя бы на несколько шашек, — все было бы намного проще. Она искала повсюду: охотничьи магазины, оружейные лавки, стройки. Сестра Кэрол обнаружила массу полезных вещей, но не динамит. Только несколько взрывателей. Поэтому пришлось импровизировать.
Это была уже третья партия. До сих пор ей везло. Сестра Кэрол надеялась, что проживет достаточно долго и ей представится возможность использовать взрывчатку.
— На сей раз вы превзошли себя, мальчики.
Грегор уставился на четверку ковбоев. Обычно ему было вдвойне тяжело находиться рядом с ними. Не только потому, что багровая жажда терзала его всякий раз, как рядом оказывался горячий, свежий и пульсирующий источник живительной влаги, — терзала и искушала забыть обо всем и впиться им в горло. Но и потому, что эти четверо были такими серыми и унылыми ничтожествами.
Сам Грегор принадлежал к высшей знати. Он покинул Старый Свет вместе с Повелителем и помогал ему завоевывать Восточное побережье США. Сейчас Грегор отвечал за эту территорию. В недалеком будущем его ждало повышение, после чего не придется иметь дело с отребьем. Живые помощники были необходимым злом, но испытывать к ним любовь он не обязан.
Однако сегодняшней ночью Грегор мог искренне заявить, что наслаждается их обществом. Трофеи, которые ковбои привезли с собой, доставили ему много радости.
Грегор появился вскоре после захода солнца на своем обычном месте, рядом с церковью Святого Антония. Конечно, сейчас, когда с церкви содрали все кресты, она не слишком походила на храм Божий. Как всегда, Грегор увидел облезлый квартет, но с ними был маленький мальчик и — вампир не решался поверить собственным глазам — беременная женщина! При звуке бьющейся в ней двойной жизни Грегор ощутил слабость в коленях.
— Я бесконечно горжусь вами!
— Мы так и думали, что вам понравится, — ответил один из них, в ковбойской шляпе.
Как бишь там его? Ах да, Стэнли. Стэн.
Грегор почувствовал, как его губы невольно расползаются в еще более лучезарной улыбке.
— О да! И не только потому, что вы притащили сочные кусочки, но и потому, что вы оправдали мое доверие. С той минуты, когда я вас увидел, сразу понял: из вас получатся отличные ковбои.
Беспардонная ложь. Грегор выбрал их только потому, что, по его прикидкам, у них хватило бы низости предать своих соплеменников. И он оказался прав. Похвалы ничего не стоили вампиру. Возможно, они вдохновят его слуг на то, чтобы в следующий раз принести столь же знатную добычу. Или даже лучше. Хотя что может быть лучше этого?
— Все во имя правого дела, — провозгласил Стэн.
Рыжий парень, стоявший рядом с ним, — Эл, припомнил Грегор — окинул своего напарника мрачным взглядом, словно хотел отвесить ему пинка за излишнюю угодливость.
— И вы не могли найти время лучше, — продолжил Грегор. — Почему? Да потому, что сам Повелитель прибудет к нам с визитом.
Эл сглотнул, словно у него внезапно пересохло в горле:
— Дракула?
Грегор кивнул:
— Он самый. И я преподнесу ему эту стельную коровенку в подарок. Он будет невероятно доволен. Это полезно для меня. А, поверьте, то, что полезно мне, принесет пользу и вам.
Отчасти справедливо. Мальчишка отправится к хозяину местного гнезда: при жизни тот был настоятелем церкви Святого Антония и питал особенную любовь к мальчикам, а беременная женщина достанется Повелителю. Остальное просто смешно. Как только Грегора переведут отсюда, он и не вспомнит об этих отбросах рода человеческого. Отворачиваясь, он все-таки улыбался:
— Пусть ваша ночь, как всегда, принесет обильную добычу.
Вскоре после захода солнца сестра Кэрол вытащила кастрюлю с кристаллами бертолетовой соли из духовки. Она пересыпала их в миску, а затем медленно и осторожно принялась растирать до состояния тонкого порошка. Это была самая деликатная часть процесса. Если не рассчитать давление или сделать резкое движение, миска рванет прямо ей в лицо.
Сестра Кэрол молча продолжала измельчать кристаллы. Когда порошок свободно просеялся сквозь сетку-четырехсотку, она переложила его в кастрюлю и поставила в духовку, чтобы удалить последние остатки влаги. Пока кастрюля нагревалась, сестра Кэрол начала расплавлять равные доли воска и вазелина, смешивая их в небольшой посудине из термостойкого пластика.
Когда воск и вазелин достигли равномерной консистенции, она растворила смесь в небольшом количестве бензина, добытого на походной кухне. Затем женщина вытащила из духовки порошок хлората калия и добавила к нему три процента измельченного алюминия, чтобы усилить вспышку. И наконец влила в порошок смесь воска, вазелина и бензина. Натянув резиновые перчатки, она разминала смесь, пока та не превратилась в однородную тестообразную массу. Результат ее трудов отправился охлаждаться на подоконник. Это ускорит и испарение бензина.
Потом сестра Кэрол завернула в спальню. Скоро выходить на прогулку, но прежде следует нарядиться должным образом. Раздевшись до нижнего белья, сестра Кэрол разложила на кровати обтягивающую черную юбку и красную кофточку, которую она стащила из разбитой витрины заброшенного магазинчика на Клифтон-авеню. Затем женщина принялась втискиваться в новенькую пару черных чулок.
Но в этом и состояла вся идея.
Эл отправился домой пешком. Он мог поехать на машине, но предпочитал не слишком обращать на себя внимание. Чем меньше выживших знало, что он ковбой, тем лучше. Не то чтобы вокруг осталось много людей. Однако до тех пор, пока не поймают убийцу ковбоев, лучше быть осторожным. Поэтому сегодня ночью он вытащил из уха серьгу и именно поэтому жил один.
Отчасти поэтому.
Стэн, Арти и Кенни поселились все вместе в одном из больших особняков в районе Хоуп-Роад. Они любили прихвастнуть тем, что в свое время в этом доме жил один из игроков «Мете». Подумаешь! Эл проводил с этими парнями весь день, но тусоваться с ними еще и всю ночь — это слишком. Они были нормальными ребятами, но все хорошо в меру. Эл присмотрел себе небольшую ферму, где имелось почти все, что нужно.
Кроме, может быть, электричества. Остальная троица непрерывно бахвалилась генератором, установленным у них в доме. Может, ему тоже стоит раздобыть генератор? Свечи и керосиновые лампы уже достали.
Он поглядел на небо. По крайней мере, сегодня светила почти полная луна. Удивительно, насколько темными стали улицы жилых районов без светофоров и фар проезжающих машин. У Эла был с собой фонарик, но он берег его на крайний случай. Батарейки сейчас ценились на вес золота.
Ковбой как раз свернул в свой квартал, когда услышал женский голос:
— Эй, мистер.
Эл поспешно сунул руку в карман и сжал в кулаке серьгу, готовый мгновенно ее предъявить, если женщина окажется вампиршей, или спрятать подальше, если голос принадлежит охотнику на ковбоев.
Он включил фонарик и направил луч в сторону голоса. В кустах стояла женщина. Не из неупокоенных. На вид ей было около тридцати, и выглядела она неплохо. Он осветил ее с ног до головы. Коротко остриженные темные волосы, много косметики. Красная блузка обтягивала вполне аппетитную грудь, а короткая юбка открывала черные чулки.
Несмотря на то что в мозгу прозвенел тревожный звонок, Эл почувствовал возбуждение.
— Ты еще кто?
Женщина улыбнулась. Да, определенно горячая штучка.
— Меня зовут Кэрол, — ответила она. — У вас есть еда?
— Есть немного. Совсем немного.
На самом деле у него было хоть завались жратвы, но ей об этом знать не обязательно. Еды почти не осталось, и стоила она еще дороже, чем батарейки. Однако вампиры заботились о том, чтобы у их ковбоев всегда было вдосталь продовольствия.
— Можете дать мне немного?
— Может быть. Зависит от того, сколько у тебя едоков.
— Только я и мой ребенок.
Прежде чем Эл успел придержать язык, слова уже вырвались наружу:
— У тебя есть ребенок?
— Не беспокойтесь, — ответила женщина. — Ей всего четыре. Много она не съест.
Четырехлетняя девочка. Два ребенка за один день. Нереальное везение! В голове уже начал разворачиваться целый сценарий. Женщина переедет к нему. Если она будет вести себя хорошо, некоторое время можно поиграть в счастливое семейство. Если нет, баба и ее отродье пойдут на подарки Грегору. Закончится все равно этим, но почему бы Элу слегка не попользоваться ею, прежде чем она станет вампирской закуской?
А может, ему повезет по-крупному. Может, он успеет обрюхатить эту сучку, прежде чем сдаст ее вампиру.
— Ну-у… хорошо, — протянул он, старательно делая вид, что соглашается без особой охоты. — Выведи дочку на свет, чтобы я мог ее видеть.
— Она дома. Спит.
— Одна?!
Эл ощутил гнев. Он уже считал этого ребенка своей собственностью и не желал, чтобы какой-нибудь кровосос забрался в дом этой дурищи и похитил то, что по праву принадлежит ему.
— А что, если…
— Не волнуйтесь. Она окружена крестами.
— И все же никогда нельзя знать. Лучше возьмем ее ко мне домой. Там она будет в безопасности.
Вроде бы прозвучало так, словно он по-настоящему озабочен.
— Вы, должно быть, очень хороший человек, — мягко сказала женщина.
— Я самый лучший, — улыбнулся он.
Они свернули за угол и прошли примерно полквартала до старого двухэтажного здания в колониальном стиле, окруженного разросшимися дубами. Заметив у крыльца красную детскую тележку, ковбой кивнул с радостным предвкушением:
— Ты живешь здесь? Надо же, я только сегодня раза два проехал мимо этого дома.
— В самом деле? — откликнулась она. — Обычно я прячусь в подвале.
— Правильно делаешь.
Следом за женщиной он поднялся на крыльцо и вошел в дом. Внутри повсюду горели свечи, но плотные занавески на окнах надежно скрывали их свет от внешнего наблюдателя.
— Линн спит наверху, — сказала женщина, — я поднимусь и приведу ее.
Она легко взбежала по деревянной лестнице, перешагивая через две ступеньки. Эл проводил ее обтянутые черными чулками ноги жадным взглядом. Ему не терпелось привести женщину к себе домой.
А потом ковбоя осенило: зачем ждать, пока они доберутся до его дома? Здесь тоже наверняка была кровать. Какого черта он торчит внизу, когда может свободно оказаться наверху и опробовать угощение?
— Йо-хо, — тихо сказал он, ставя ногу на первую ступеньку. — Папочка идет к тебе.
Однако первая ступенька оказалась вовсе не деревянной. И вообще, не была ступенькой. Нога прошла сквозь нее, как будто сквозь картон. Когда ошалевший Эл поглядел вниз, он понял, что это и вправду картон — раскрашенная под дерево картонка. В его мозгу только начал зреть вопрос: «Почему?» — когда ногу внезапно прострелила чудовищная боль. Ничего хуже он никогда не испытывал. Боль впилась в ногу прямо над лодыжкой.
Истошно завопив, Эл рванулся назад, прочь от фальшивой ступеньки, но это лишь утроило его мучения. Вцепившись в перила, как пьяный, он простоял бог знает сколько времени, плача и поскуливая. Наконец боль немного утихла. Медленно и осторожно ковбой потянул ногу из ловушки; движение сопровождалось металлическим бряканьем.
Увидев медвежий капкан, повисший на его лодыжке, Эл приглушенно выругался. Острые зазубренные створки капкана глубоко впились в его тело.
Затем сквозь боль просочился страх.
Стэну не терпелось найти парней, убивавших ковбоев. Вот Эл и нашел их и сейчас готов был обделаться от ужаса. Надо же так глупо попасться! Женщина в роли приманки — классика жанра!
Он метнулся к двери, но рывок натянувшейся цепи отозвался такой болью в ноге, что Эл чуть не сорвал голосовые связки. Рухнув на пол, он стонал и подвывал до тех пор, пока боль не пошла на убыль.
Где же они, остальные убийцы? Наверху смеются над его воплями, пока он скулит, как обмочившийся щенок? Ждут, пока он устанет настолько, что сделается легкой добычей?
Он им еще покажет!
Эл с трудом сел и потянулся к ловушке. Он попытался разжать створки капкана, однако те крепко сомкнулись на ноге. Ухватив цепь, Эл попробовал вырвать ее из крепления где-то под лестницей, но цепь не поддавалась.
Ковбоем начала овладевать паника. Ее холодные пальцы сомкнулись на горле Эла… И вдруг на лестнице раздались шаги. Подняв голову, он увидел
Монашку.
Моргнув, Эл снова взглянул.
Монашка осталась на месте. Сощурив глаза, Эл разглядел, что это та самая баба, которая его сюда завела. Сейчас она была одета в растянутый свитер и широкие брюки и смыла всю косметику с лица, но Эл понял, что это монахиня, по головному платку — белой ленте вокруг ее головы, с которой свисала черная вуаль.
Внезапно, забыв на секунду о боли и ужасе, Эл вновь очутился в начальной школе «Матерь всех страждущих» в Камдене. Все было как до его исключения: он опять сидел за партой, и сестра Маргарет приближалась к нему с линейкой в руке. Только эта монашка была намного моложе и сжимала в руках бейсбольную биту —
Эл огляделся. Больше никого — лишь он и монахиня.
— Где остальные?
— Остальные? — переспросила женщина.
— Да. Остальные из твоей шайки. Где они?
— Нет никаких остальных. Только я.
Она лгала. Наверняка лгала! Она — чокнутая монашка — убила всех этих ковбоев? Быть того не может! Но по-любому нужно выбраться отсюда. Эл попытался ползти, однако цепь не пускала.
— Ты совершаешь ошибку! — выкрикнул он. — Я не один из них!
— Конечно, ты один из них, — сказала она, спускаясь по ступенькам.
— Нет. Я не вру. Видишь? — Он ткнул пальцем в мочку правого уха. — У меня нет серьги.
— Сейчас, может, и нет, но раньше была.
Переступив через дыру, оставшуюся на месте фальшивой ступеньки, монашка встала слева от него.
— Раньше? Это когда?!
— Сегодня днем, когда ты проезжал мимо этого дома. Ты сам говорил.
— Я соврал!
— Нет, ты не врал. А вот я соврала: я не отсиживатась в подвале, а смотрела в окно и видела тебя и твоих дружков в машине.
Ее голос внезапно стал холодным, острым и хрупким, как бритвенное лезвие.
— И я видела эту несчастную женщину и ребенка, которых вы везли с собой. Где они сейчас? Что вы с ними сделали?
Теперь она цедила слова сквозь зубы. Выражение ее глаз и бледность, разлившаяся по лицу, напугали Эла до чертиков. Когда монашка со своей битой шагнула вперед, он прикрыл руками голову.
— Пожалуйста! — взвыл он.
— Ничего!
Монашка взмахнула битой, но удар пришелся не по голове ковбоя. Вместо этого бита со звоном врезалась в створки капкана. Когда Эл заорал и автоматически потянулся к раненой ноге, он запоздало сообразил, что монашка делает это не впервые, потому что теперь его голову ничто не прикрывало, и женщина вновь занесла биту. На сей раз она метила гораздо выше.
Сестра Кэрол поглядела вниз, на потерявшего сознание человека с окровавленной головой и изувеченной, зажатой в капкане ногой, и всхлипнула.
— Я знаю, — произнесла она вслух.
Она так устала… Сейчас ей больше всего хотелось опуститься на пол и плакать до тех пор, пока не придет спасительный сон. Но времени на это не оставалось. Каждая секунда была на счету.
Сестра Кэрол спрятала все чувства — жалость, сострадание — в самый темный и глубокий уголок души, откуда им было не докричаться до ее сознания, и принялась за работу.
Для начала она крепко связала руки ковбоя за спиной. Затем принесла из ванной полотенце и запихнула ему в рот, обвязав для надежности голову пленника веревкой. Покончив с этим, сестра Кэрол извлекла из шкафа лом и кусок доски два на четыре дюйма. С помощью лома она разжала створки капкана и просунула внутрь деревянный брус, чтобы ловушка не захлопнулась. Потом она освободила ногу ковбоя. Тот пару раз застонал, но так и не очнулся.
Связав пленнику ноги, сестра Кэрол ухватилась за ковер, на котором тот лежал, и поволокла его к входной двери и вниз по ступенькам крыльца. Перед крыльцом стояла красная тележка. Женщина скатила бесчувственное тело с последней ступеньки прямо в тележку и примотала веревкой, а затем просунула руки в лямки рюкзака. Теперь она была готова. Взявшись за ручку, сестра Кэрол выкатила тележку по гравию подъездной дорожки на асфальт улицы. Оттуда пошло легче.
Сестра Кэрол знала, куда направляется, — она заранее выбрала место.
Этой ночью она собиралась попробовать кое-что новое.
Эл плакал и мычал в кляп. Если бы он только мог поговорить с монашкой, та бы наверняка передумала. Однако сквозь заткнутую в его рот тряпку не пробивалось ни слова.
А времени у него было мало. Эл висел вверх ногами, покачиваясь на легком ветерке. Женщина привязала его за ноги к одной из верхних скоб электрического столба, и ковбой знал, что последует дальше. Поэтому он умолял глазами, умолял всей душой. Он пытался включить телепатию.
А затем он увидел лицо монашки, освещенное лунным светом, и с последней мертвящей ясностью осознал, что погиб наверняка. Даже если бы эта женщина услышала его, ничего из сказанного не изменило бы ее решение. Ее глаза были пусты. Хозяйка покинула дом. Проклятая сучка двигалась на автопилоте.
Когда бритвенное лезвие блеснуло, перечеркнув его горло, Элу ничего не оставалось, кроме как обмочиться.
Справившись с тошнотой, сестра Кэрол присела на бордюр и позволила себе немного поплакать.
Женщина с трудом поднялась на ноги. У нее оставалось еще два дела. Первое требовало прикоснуться к свежему трупу. Второе было проще — разжечь костер, чтобы привлечь других ковбоев и их хозяев.
Грегор наблюдал, как ковбой Стэн прыгал вокруг столба, на котором покачивалось подвешенное за ноги тело его дружка.
— Это Эл! Ублюдки прикончили Эла! Я всех их убью! Я их на куски порву!
Грегору очень хотелось, чтобы кто-нибудь исполнил угрозу Стэна. Он уже слышал об убийствах, но сцену преступления видел впервые — оскорбительная пародия на ритуал кровопускания, который «Ночное братство» проводило над стадом. Все это выставляло его в крайне неприглядном свете. Особенно теперь, когда Повелитель только что прибыл из Нью-Йорка.
— Покажитесь! — вопил Стэн в темноту. — Выходите и деритесь, как мужчины!
— Кто-нибудь, спустите его вниз, — велел Грегор.
Один из двух оставшихся ковбоев Стэна закончил затаптывать горящий кустарник у подножия столба и принялся карабкаться вверх.
— Спускай его осторожно, Кенни! — взвизгнул Стэн.
— Я могу только перерезать веревку, — откликнулся второй со столба.
— Черт побери, Эл был одним из нас! Режь медленно, а я его подхвачу. Арти, иди сюда и помоги мне.
Тот, кого звали Арти, подошел. Вместе они поймали обрушившееся вниз тело, и…
Вспышка была ярче полуденного солнца, а взрыв оглушил Грегора и опрокинул на землю. Инстинктивно вампир попытался тут же вскочить на ноги, но понял, что ничего не видит. Ослепительная вспышка оставила на сетчатке, приспособленной для ночного зрения, расплывчатые лиловые пятна. Грегор лежал тихо и неподвижно до тех пор, пока зрение не вернулось, а затем встал.
До него донеслись невнятные причитания. Ковбой, который поднялся на столб, валялся где-то в кустах и вопил о сломанной спине, остальные трое — двое живых и мертвец — бесследно исчезли. Шагнув вперед, Грегор начал отряхивать пиджак и застыл. Его одежда была влажной, заляпанной кровью и ошметками плоти. Всю улицу залила кровь и усыпали осколки костей, обрывки мускулов и кожи, неразличимые фрагменты внутренних органов. Невозможно было определить, кому они принадлежали при жизни.
Грегор содрогнулся при мысли, что придется объяснять это Повелителю. Сегодняшнее убийство Эла уже само по себе ставило его в неловкое положение. Но это… Это было унизительно.
Сестра Кэрол услышала взрыв и увидела вспышку в окно, расположенное над раковиной на темной кухне Беннетов. Женщина не испытала ни радости, ни воодушевления. Ничего веселого в происходящем не было. Однако при мысли о том, что самодельная пластиковая взрывчатка сработала, она почувствовала мрачное удовлетворение.
Из последней порции выпарился бензин, и сестра Кэрол приступила к работе. Для заключительного этапа достаточно было лунного света. После того как Кэрол отмерила точное количество вещества, оставалось только расфасовать его по консервным банкам. Много света для этого не требовалось. Все, что было нужно, — следить за тем, чтобы плотность не превышала 1,3 грамма на кубический сантиметр. Затем женщина вставляла в каждый цилиндр детонатор и опускала получившийся заряд в кастрюлю с расплавленным воском, стоявшую на плите. И все. Теперь у нее были водонепроницаемые заряды со скоростью детонации около трех тысяч трехсот метров в секунду, сравнимые с сорокапроцентным нитроглицериновым динамитом.
— Отлично! — сообщила она темноте за окном. — Вы превратили мою жизнь в кошмар наяву. Теперь пришла ваша очередь.
Глаза Повелителя пылали красным в стигийском мраке мавзолея. Дракула выглядел грозно даже по сравнению с другими старейшими: львиная грива, густые усы, хрящеватый нос и мощный подбородок. Но особенно путали глаза, горевшие внутренним пламенем, когда Повелителя охватывала ярость.
Голос его был не громче шепота, но взгляд прожигал Грегора насквозь.
— Ты разочаровал меня, Грегор. Ранее этим вечером ты обратился ко мне с просьбой возложить на тебя новые полномочия. Однако прежде тебе придется доказать, что ты справляешься с теми, которые у тебя уже есть.
— Повелитель, это временная ситуация.
— Ты продолжаешь повторять это, но она тянется слишком долго. Не считая нашей силы и особых способностей, у нас есть только два вица оружия: страх и чувство безнадежности. Мы не можем управлять стадом с помощью любви и преданности, поэтому, если хотим сохранить власть, нам надо внушать ужас и мысль, что нас победить невозможно. А чему они стали свидетелями на твоей территории, Грегор?
Грегор со страхом наблюдал, куда клонит владыка.
— Повелитель…
— Я скажу тебе, чему они стали свидетелями, Грегор, — продолжил Дракула, повысив голос. — Они увидели, что ты не способен защитить своих рабов, которым мы поручили пасти стадо и охранять нас в дневные часы. И поверь мне, Грегор, успех одной группы диверсантов породит вторую, затем третью, и, прежде чем мы успеем оглянуться, на наших слуг будет открыт сезон охоты. И тогда у тебя начнутся настоящие проблемы. Наши пастухи — трусливые свиньи, Грегор. Мерзавцы из мерзавцев. Они работают на нас, потому что видят в нас победителей и хотят любой ценой оказаться на выигравшей стороне. Но если мы не сможем их защитить, если они почувствуют слабину и решат, что мы не вечно будем у власти, они в мгновение ока обратятся против нас.
— Я знаю это, Мастер. Я…
— Разберись с этим, Грегор. — Голос Дракулы вновь упал до шепота. — Я пробуду здесь три дня. Разреши ситуацию до моего отъезда, иначе я передам власть другому. Тебе все ясно?
Грегор с трудом верил услышанному. Его собираются сместить? И это после того, как он подарил Повелителю стельную корову?! Неблагодарный…
Он проглотил обиду и гнев:
— Более чем ясно, Повелитель.
— Хорошо. До рассвета осталось несколько часов — слишком мало, чтобы успеть что-то сделать сегодня. Но я ожидаю, что к завтрашней ночи у тебя будет готов план действий.
— Да, Повелитель.
— А теперь оставь меня.
Поднимаясь по ступенькам, Грегор услышал в глубине мавзолея плач ребенка. Звук пробудил в нем голод.
Сестра Кэрол провела большую часть следующего дня за работой по дому. Женщина знала, что ее поймают — это было вопросом времени, — и хотела встретить тех, кто придет за ней, во всеоружии.
— И мне бы хотелось, — ответила сестра Кэрол самой себе.
Ей была противна мысль о том, что ночью снова придется выйти на охоту, но она знала, что должна так поступить. Единственное утешение — сознание того, что раньше или позже это закончится.
Грегор улыбался, пока один из подручных размазывал по его лицу грим. Он предпочел бы ни с кем не делиться деталями плана, но вампиры не могут пользоваться зеркалами, а Грегору хотелось, чтобы все выглядело правдоподобно.
Потрепанная одежда, ковбойская шляпа, сережка с полумесяцем на цепочке и яркий румянец.
Грегор намеревался заманить диверсантов в ловушку, прикинувшись одной из жертв. А затем убийц ждал небольшой сюрприз.
Вампир мог послать на дело кого-то другого, мог выставить большее количество приманок, но ему хотелось самому поймать зверя. В конце концов, Повелитель был здесь, и его присутствие оправдывало крутые и неординарные меры.
Грегор в последний раз сверился с картой. Он отметил все шесть точек, где были обнаружены тела убитых ковбоев. Отметки образовали неровный круг, и вампир отправился на одинокую прогулку в границах этого круга.
Одна пустынная улица сменялась другой, и Грегор начал испытывать разочарование. Он бродил уже несколько часов и никого не встретил — ни живого, ни неуспокоенного.
Вампир уже задумался, не свернуть ли операцию и не продолжить ли завтра, когда услышал женский голос:
— Эй, мистер. У вас не найдется немного еды?
Пока сестра Кэрол вела ковбоя к дому, у нее возникло ощущение, что что-то не так. Она не могла точно сказать, в чем дело, но в этом ковбое было что-то неправильное. Да, он носил серьгу в ухе и реагировал, как остальные, однако вел себя более скованно — держался на расстоянии, словно опасался к ней приблизиться. Эго обеспокоило Кэрол.
«Ладно, — подумала она. — С Божьей помощью это скоро закончится».
Женщина поспешила войти в озаренную пламенем свечи прихожую. Обернувшись, она увидела, что ее спутник все еще топчется на пороге. Неужели бывают застенчивые коллаборационисты?
— Проходите, — сказала она. — Присаживайтесь, пока я приведу Линн.
Когда он вошел, женщина помчалась вверх по лестнице, не забывая перепрыгивать через две ступеньки — чтобы ее трюк с первой не вызвал подозрений. Сестра Кэрол свернула прямо в спальню и начала стирать помаду и тушь, все время прислушиваясь к тому, что происходит внизу. С минуты на минуту она ожидала услышать лязг захлопнувшегося медвежьего капкана.
В конце концов лязг раздался. Сестра Кэрол передернулась, как передергивалась всякий раз в предчувствии жутких, пронзительных криков боли. Но криков не было. Женщина выскочила на площадку и посмотрела вниз. Там она увидела ковбоя, преспокойно вырвавшего цепь с ловушкой из стены. Затем он нагнулся и голыми руками разжал створки капкана.
Сердце сестры Кэрол стукнуло, а затем бешено забилось в груди. Женщина поняла, что допустила ошибку.
Она ожидала, что когда-нибудь ее поймают, но не так. Сестра Кэрол не была готова к тому, что за ней явится один из
Дрожа всем телом и задыхаясь от ужаса, женщина кинулась обратно в спальню и дальше по пути отступления, который она подготовила на экстренный случай.
Грегор осмотрел следы засохшей крови на зубьях капкана. Было очевидно, что ловушку использовали раньше.
Так вот как они это делали! Умно и жестоко.
Он потер уже заживающую рану на голени. Капкан причинил ему боль и ошеломил, но не нанес серьезного ущерба. Выпрямившись, вампир пинком отправил ловушку в дыру под фальшивой ступенькой и огляделся.
Где скрываются эти жалкие бунтовщики? Должен быть кто-то, кроме одинокой женщины. Или нет? Казалось, что дом пуст. В таком случае охота будет до обидного легкой. Единственная заминка случилась на пороге: Грегор не мог войти в дом без приглашения. Он до сих пор торчал бы на крыльце, если бы тупая корова не пригласила его внутрь. Но подумать только — за всем этим стоит одна женщина! Повелитель никогда бы не поверил, что такое возможно.
Грегор направился на второй этаж. На сей раз он скользил, едва касаясь ногами ступеней. Еще одна ловушка его задержит. Едва вступив в спальню, вампир заметил веревочную лестницу, перекинутую через подоконник. Подскочив к распахнутому окну, он спрыгнул вниз, легко приземлился на заросшую травой лужайку и принюхался. Женщина была недалеко…
Грегор услышал звук бегущих ног, громкий шелест, и навстречу ему внезапно метнулась покрытая листвой ветка. Вампир ощутил, как что-то ударило его в грудь, вонзилось в тело и отшвырнуло назад. Зарычав от боли, он отступил на несколько шагов, а затем посмотрел вниз. Из его груди торчали три металлических зубца.
Корова пригнула к земле молодое дерево, привязала к нему вилы и, когда вампир выскочил из окна, перерезала веревку. Грубо, но смертоносно — если бы он был человеком. Грегор выдернул вилы из груди и отшвырнул в сторону. Из-за дома донесся стук захлопнувшейся двери.
Бунтарка вернулась обратно в дом. И несомненно, хотела, чтобы Грегор последовал за ней. Однако он решил, что войдет другим путем, и бросился в окно гостиной.
Звон разбитого стекла, а потом тишина и темнота. Женщина была здесь, внутри. Но где? Он найдет ее, это вопрос нескольких минут. Вампир двинулся к задним комнатам, когда тишину прорезал звонок.
Грегор неверяще уставился на источник шума. Телефон? Но как? Ночные братья в первую очередь разрушили коммуникационные сети. Не успев подумать, он потянулся к трубке.
Телефон взорвался в ту секунду, когда Грегор поднял трубку.
Взрывная волна отшвырнула его к стене и впечатала в стекло серванта. Опять, как и прошлой ночью, вспышка ослепила вампира. Но на этот раз его задело. Рука… Жуткая боль… Он никогда не испытывал подобной боли и оказался совершенно беспомощен. Если у женщины были сообщники, Грегор сейчас находился в их власти.
Однако никто на него так и не напал, и зрение вскоре вернулось.
— Моя рука! — вскрикнул Грегор, увидев на месте правой кисти изуродованный обрубок.
Кровотечение уже остановилось, и боль утихала, но руку он потерял. Конечно, со временем она регенерирует, но…
Ему надо выбраться отсюда и позвать подмогу, прежде чем эта женщина сотворит с ним что-нибудь еще. Не важно, пусть даже над ним посмеются — эта смертная опасна!
Пошатываясь, Грегор поднялся на ноги и побрел к двери. Когда он выберется наружу, на свежий ночной воздух, силы к нему вернутся.
В подвале сестра Кэрол съежилась под матрасом и протянула руку вверх. Ее пальцы нащупали нить, которая тянулась через весь подвал к дыре, просверленной в одной из половиц. Нить проходила через эту дыру и бежала дальше, в кладовую в центральной прихожей, где была примотана к ручке пустой чашки, стоявшей на самом краю нижней полки. Сестра Кэрол потянула за нитку, и чашка упала. Женщина услышала звук разбившегося фарфора и забралась глубже под матрас.
Что?
Грегор обернулся на шум. Здесь, за этой дверью. Она спряталась в кладовой и уронила что-то с полки. Он ее слышал. Теперь она у него в руках.
Грегор осознавал, что он ранен, искалечен, но даже одной рукой легко справился бы с дюжиной таких бессловесных тварей, как она. Вампир не хотел ждать и не хотел возвращаться обратно несолоно хлебавши. Притом она была так близко, за дверью.
Он поднял здоровую руку и одним рывком распахнул дверь.
Дальнейшие события Грегор видел совершенно ясно и осознавал, что происходит.
Он увидел нитку, привязанную к внутренней поверхности двери, как она натянулась и потащила за собой небольшую деревянную пластинку, зажатую между зубцами прищепки, которая была прикреплена к третьей полке. Потом он заметил два провода: первый был обернут вокруг верхнего зубца прищепки и вел к аккумулятору, а второй, обмотанный вокруг нижнего зубца, вел к ряду покрытых воском цилиндров. Цилиндры стояли на третьей полке и напоминали коллекцию коротких массивных свечей с фитилями толщиной с петарду. Когда обмотанные проводами зубцы прищепки защелкнулись, Грегор увидел проскочившую между ними крохотную искру.
В это миг вселенная Грегора взорвалась.
Он не знал, сколько времени прошло с момента взрыва. Несколько минут? Или часов? Должно быть, не слишком много, потому что ночь еще не закончилась — вампир видел струящийся сквозь пробитую в стене дыру лунный свет.
Грегор пытался пошевелиться, но не смог. Что еще хуже, он ничего не чувствовал.
Затем Грегор разглядел луч фонарика и понял, что это кто-то из смертных. Его захлестнуло отчаяние. Он был совершенно беспомощен. Что с ним сделал взрыв?
Когда свет приблизился, Грегор увидел эту женщину, дьяволицу. Похоже, ее не задело…
На ней был монашеский плат.
Женщина направила луч Грегору в лицо. Вампир моргнул.
— Господи Боже! — выдохнула она. — Ты еще жив?! Даже в таком состоянии?
Грегор открыл рот, чтобы сообщить ей то, о чем она, без сомнения, уже и так знала: вампиров можно упокоить лишь определенными методами, и ударная волна от взрыва в их число не входила. Однако его челюсть не двигалась, и голоса не было.
— И что же нам с вами делать, мистер вампир? — проговорила женщина. — Я не рискну оставить вас здесь, чтобы солнце довершило дело, — ваши дружки могут явиться раньше и найти способ поставить вас на ноги. Хотя слабо представляю, как это возможно. Но кто вас, выродков, разберет.
О чем она говорила? Что имела в виду? Что с ним произошло?
— Будь у меня достаточный запас святой воды, я бы ее на вас вылила, но приходится беречь то немногое, что есть.
С минуту она молчала, а потом развернулась и направилась прочь. Неужели решила оставить его здесь? Грегор очень на это надеялся. По крайней мере, тогда у него был бы шанс…
Если она хотела прикончить его, почему ничего не сказала о том, чтобы пронзить сердце колом?
Грегор услышал, как она возвращается. На руках у женщины были желтые резиновые перчатки, а под мышкой — черный пластиковый мешок. Положив фонарик на сломанную балку, она с треском открыла мешок и потянулась к лицу Грегора. Тот попытался отпрянуть, но тело опять не подчинилось. Женщина ухватила его за волосы и… подняла. Борясь в головокружением, Грегор уставился ей в лицо.
— Ты все еще можешь видеть, да? Ну так посмотри на себя.
Снова приступ головокружения. Женщина развернула его голову, и он увидел прихожую, вернее, то, что от нее осталось. Сплошные развалины: треснувшие балки, развороченная лестница и… куски его тела — изломанные руки и ноги, выпотрошенное туловище, раскиданные по полу кишки. Грегор хотел выплеснуть в крике свой шок и ужас, неверие в происходящее, но у него больше не было легких.
Снова головокружение — хуже, чем прежде, — это женщина опустила его голову в пластиковый мешок.
— Вот что я сделаю, мистер вампир. Я соберу все, что от вас осталось — по крайней мере, все, что удастся собрать, — и помещу в надежное место. Темное и прохладное, подальше от солнца — как раз из тех, что нравятся вашему племени.
В мешок упала рука, приземлившись ему на лицо. Затем ступня, невообразимо изувеченный орган, не поддающийся определению, еще и еще, пока не померк последний луч света. Грегор был полностью погребен под собственными останками.
Что она делает? Что подразумевает под местом «из тех, что нравятся вашему племени»?
А затем мешок пришел в движение: его тащили по полу, и пластик сухо трещал и рвался, цепляясь за обломки.
— Добро пожаловать, мистер вампир, — прозвучало сверху. — Вот и ваш новый дом.
Внезапно мешок покатился, запрыгал по ступенькам, разрываясь и рассыпая по пути свое содержимое. Опять головокружение, несравнимо более сильное. Голова Грегора вывалилась из мешка, ударилась о три последние ступеньки, несколько раз перевернулась и наконец остановилась, прижавшись левой щекой к подвальному полу.
Эхо голоса сумасшедшей раскатилось по лестничному колодцу:
— Твои сородичи постоянно бахвалятся своим бессмертием. Посмотрим, как вам понравится такое бессмертие, мистер вампир. Я собираюсь найти новый дом, так что больше мы не увидимся, но я искренне желаю вам долгого бессмертия.
Грегор страстно пожелал, чтобы у него все еще были легкие и он мог закричать. Хотя бы один раз.
Сестра Кэрол шагала сквозь чернильную темноту. Она шла по самому центру проезжей части, волоча за собой красную тележку, в которую погрузила Библию, четки, святую воду, детонаторы и другие необходимые вещи.
— Я остановлюсь тогда, когда остановятся они, — громко поведала ночи сестра Кэрол.
— А Святой Отец говорит, что вампиров не существует, — сказала сестра Бернадетта Джайлин. Сестра Кэрол Хэнарти подняла глаза от стопки контрольных по химии у себя на коленях — контрольных, которые, быть может, уже никогда не вернутся к ее второкурсникам, — и посмотрела, как Бернадетта ведет по, городу старый «Датцун», работая рычагом передач как заправский дальнобойщик. Ее милая подруга и коллега — сестра милосердия — была худа, даже до болезненности, у нее были большие синие глаза и короткие рыжие волосы, выбивающиеся по краям из-под плата. Она всматривалась в ветровое стекло, и свет заходящего солнца румянил чистую гладкую кожу круглого лица.
— Если Его Святейшество так говорит, мы обязаны верить, — ответила сестра Кэрол. — Но мы очень давно ничего от него не слышали. Я надеюсь…
Бернадетта повернулась к ней с расширенными в тревоге глазами.
— О, ты же не думаешь, что что-нибудь могло случиться с Его Святейшеством, правда, Кэрол? — сказала она, и в ее голосе чуть пробивался неистребимый ирландский акцент. — Они бы не посмели!
Кэрол сразу не нашлась, что сказать, и потому отвернулась к боковому стеклу, глядя на пролетавшие группы деревьев. Тротуары маленького городка Джерси-Шор были пустынны, и на дороге тоже почти не было машин. Им с Бернадеттой пришлось объехать три бакалейные лавки, пока они нашли такую, в которой еще было чем торговать. Кто припрятывал продовольствие, кому прекратились поставки, и найти еду было все труднее.
Это ощущали все. Как говорит поговорка? Что-то насчет чутья беды… неважно.
Она потерла замерзшие руки и подумала о Бернадетте. Моложе ее самой на пять лет — ей всего двадцать шесть — и с таким ясным разумом, умеющая так четко о многом думать. Но вера у нее почти детская.
Она появилась в монастыре св. Антония всего два года назад, и между ними сразу установилась душевная связь. Очень много у них было общего. Не только ирландские корни, но и определенное одиночество. Родители Кэрол умерли много лет назад, а родители Бернадетты остались на старой родине. И они стали сестрами не только в том смысле, что принадлежали сестричеству одного ордена. Кэрол была старшей сестрой, Бернадетта младшей. Они вместе молились, вместе смеялись, вместе гуляли. Кэрол надеялась, что обогатила жизнь Бернадетты хотя бы вполовину так, как та обогатила ее жизнь.
Бернадетта была так невинна! Она, кажется, считала, что раз Папа непогрешим в вопросах веры или морали, он должен быть вообще безошибочен.
Она Бернадетте об этом не говорила, но решила не верить Папе в вопросе о нежити. В конце концов, ее существование — не вопрос веры или морали. Либо она существует, либо нет. А все новости из Восточной Европы в эту осень оставляли мало сомнении, что вампиры вполне реальны.
И что они наступают.
Каким-то образом они сумели организоваться. Они не только существовали, но их в Восточной Европе оказалось больше, чем мог подозревать самый суеверный крестьянин. Когда же рухнул коммунистический блок, когда все бывшие сателлиты и сама Россия лежали в хаосе, хапая территории и творя убийства во имя нации, расы и религии, вампиры воспользовались вакуумом власти и нанесли удар.
Нанесли удар по всем направлениям, и не успел остальной мир отреагировать, как вся Восточная Европа оказалось в их власти.
Если бы они просто убивали, с этим еще можно было бы справиться. Но поскольку каждое убийство было обращением, их численность росла в геометрической прогрессии. Что такое геометрическая прогрессия, сестра Кэрол понимала лучше других. Разве она не демонстрировала это многие годы подряд на занятиях по химии, бросая кристалл в пересыщенный раствор? Один кристалл превращался в два, два в четыре, в восемь, в шестнадцать и так далее. Видно было, как формируется кристаллическая решетка, сначала медленно, потом она растягивается нитями через весь раствор все быстрее и быстрее, и жидкость в пробирке превращается в твердую массу кристаллов.
Вот так это и было в Восточной Европе, а потом пошло на Россию и на Западную Европу.
Вампиры стали неудержимы.
Вся Европа много месяцев молчала. По крайней мере официально. Но пара старшеклассников из школы при монастыре св. Антония, у которых были коротковолновые приемники, сообщили Кэрол о странных передачах, где говорилось о неимоверных ужасах по всей Европе под правлением вампиров.
Но Папа объявил, что вампиров не бывает. Так он сказал, но вскоре после этого и он, и Ватикан замолчали вместе со всей Европой Вашингтон отверг существование непосредственной угрозы, заявив, что Атлантический океан представляет собой естественный барьер для нежити. Европа под карантином, Америка в безопасности.
Потом пошли сообщения, вначале спорные и по-прежнему опровергаемые официально, о вампирах в Нью-Йорке. На прошлой неделе все радиостанции и телепередатчики Нью-Йорка прекратили вещание. И вот теперь…
— Ты же не веришь, что вампиры идут в Нью-Джерси, правда? — спросила Бернадетта. — То есть если бы они существовали…
— Ну, ведь в это трудно поверить? — ответила Кэрол, пряча улыбку. Потому что в Нью-Джерси вообще никто по доброй воле не сунется.
— О, Кэрол, не надо шутить! Это серьезно. Бернадетта была права. Это и в самом деле серьезно.
— Ну, если серьезно, то это совпадает с тем, что мои школьники слышали из Европы.
— Но Боже милостивый, сейчас же Страстная неделя! Страстная пятница! Как они смеют?
— Если подумать, это лучшее время Не будет ни одной мессы до Первой Пасхальной в воскресенье утром. Разве есть другой день в году, когда не служится ежедневная месса?
— Нет, — покачала головой Бернадетта.
— Вот именно Кэрол посмотрела на свои похолодевшие пальцы и почувствовала, как холодок ползет вверх по рукам.
Машина вдруг дернулась и остановилась, и послышался крик Бернадетты.
— Боже милосердный, они уже здесь!
С полдюжины фигур в черных мантиях столпились впереди на перекрестке, глядя в их сторону.
— Надо отсюда убираться! — сказала взволнованно Бернадетта и дала газ.
Старый мотор кашлянул и заглох — О нет! — взвыла Бернадетта, лихорадочно вертя ключом и давя на газ, а темные фигуры скользили к машине. — Нет!
— Тише, милая, — сказала Кэрол, кладя ей руку на плечо. — Ничего страшного. Это всего лишь дети «Дети» — это было не совсем точно. Два существа мужского пола и четыре женского, возраста около двадцати лет, но за густо накрашенными глазами угадывался тяжелый опыт взрослой жизни всех видов. Ухмыляясь и вопя, они собрались вокруг машины, четверо со стороны Бернадетты и двое со стороны Кэрол. Землистые лица были бледны от слоя белой пудры, насурьмленных век и черной губной помады. Черные ногти, кольца в ушах, бровях и ноздрях, хромированные штыри, пронзающие губы и щеки. Волосы всех цветов спектра, от мертвенно белого до угольно-черного. У мальчиков безволосая голая грудь под кожаными куртками, у девушек грудь почти голая в черных открытых бюстгальтерах. Ботинки из блестящей кожи или винила, сетчатые чулки, слой на слое кружева, и все черное, черное, черное.
— Эй, глянь! — сказал один из ребят. На шее у него был кожаный ошейник с металлическими остриями, угри под белым гримом лица. — Монашки!
— Пингвины! — добавил кто-то еще.
Это показалось им очень остроумным, и все шестеро зашлись в хохоте.
«Мы не пингвины», — подумала Кэрол. Она уже много лет не носила полного облачения — только наголовный плат.
— Блин, и удивятся же они завтра утром! — сказала грудастая девица в шелковой остроконечной шляпе.
Еще взрыв смеха у всех — кроме одной. Высокая худощавая девушка с тремя вытатуированными на щеке большими черными слезами и белыми корнями крашеных в черное волос отодвинулась, будто ей было не по себе. Кэрол всмотрелась. Что-то знакомое…
Она опустила стекло.
— Мэри Маргарет? Мэри Маргарет Фланаган, это ты? Еще хохот.
— Мэри Маргарет? — крикнул кто-то. — Это же Викки! Девушка шагнула вперед и глянула Кэрол в глаза.
— Да, сестра. Так меня звали когда-то. Но я больше не Мэри Маргарет.
— Вижу.
Она помнила Мэри Маргарет. Милая девушка, исключительно способная, но очень тихая. Прожорливая читательница, ей всегда было не по себе с другими детьми. В первый год ее оценки резко упали, а на следующий она не вернулась. Когда Кэрол позвонила ее родителям, ей сказали, что Мэри Маргарет осталась дома. Она не была в состоянии ничего больше выучить.
— Ты сильно изменилась за то время, что я тебя не видела. Сколько три года?
— Это ты говоришь о переменах? — сунулась в окно девушка в остроконечной шляпе. — Подожди до ночи. Вот тогда ты увидишь, как она переменится!
Она расхохоталась, показав хромированный шип в языке.
— Отвали, Кармилла! — сказала Мэри Маргарет. Кармилла не реагировала.
— Они сегодня придут, сама знаешь. Владыки Ночи будут здесь после заката, и это будет смерть твоего мира и рождение нашего. Мы отдадим им себя, мы подставим им горло, чтобы они выпили нас, и мы станем ими. И будем вместе с ними править ночью!
Это было похоже на отрепетированную речь, которую она наверняка не раз повторяла своей облаченной в черное труппе.
Кэрол глядела на Мэри Маргарет поверх головы Кармиллы.
— И это то, во что ты веришь? Чего ты действительно хочешь?
Девушка пожала высокими худыми плечами.
— Получше всего, что мне светило бы.
Старый «Датцун» наконец ожил, трясясь. Кэрол услышала, как Бернадетта включает передачу. Коснувшись ее руки, Кэрол попросила:
— Погоди. Пожалуйста, одну минутку. Она хотела еще что-то сказать Мэри Маргарет, но тут Кармилла ткнула пальцем почти ей в лицо и заорала:
— И тогда вы, суки, и тот занюханный бог, под которого вы, бляди, стелетесь, исчезнете на хрен!
С неожиданной силой Мэри Маргарет отдернула Кармиллу от окна.
— Езжайте лучше, сестра Кэрол, — сказала Мэри Маргарет.
Машина поехала.
— Какого ты хрена, Викки? — услышала Кэрол крик Кармиллы, когда машина отъезжала от темной группы. — В религию ударилась? Тебя, может, надо называть «сестра Мэри Маргарет»?
— Она одна из немногих, кто был со мной честен, — ответила Мэри Маргарет. — Так что отвали, Кармилла, на хрен.
Они остались позади, и разговор стал не слышен.
— Что за ужасные создания! — сказала Бернадетта, выглядывая из окна комнаты Кэрол. Она все никак не могла забыть происшествие. — Почти моего возраста и такие ужасные выражения!
Комната Кэрол в монастыре была оштукатуренной коробкой десять на десять футов с потрескавшимися стенами и отстающей на потолке краской. Здесь было одно окно, распятие, комод и зеркало, рабочий стол и табурет, кровать и ночной столик. Не много, но Кэрол рада была называть ее своим домом. Обет бедности она принимала всерьез.
— Наверное, мы должны за них помолиться.
— По-моему, им нужно больше, чем молитва. Поверь мне, они плохо кончат. — Бернадетта сняла висевшие у нее на шее слишком большие четки с распятием и собрала их в руку. — Быть может, мы могли предложить им кресты для защиты?
Кэрол не смогла подавить улыбку.
— Очень гуманная идея, Берн, но не думаю, что они ищут зашиты.
— Да, конечно. — Бернадетта тоже улыбнулась, но скорбно. — Нет, не ищут.
— Но мы будем за них молиться, — сказала Кэрол. Бернадетта села на стул, просидела не больше секунды, встала снова, заходила по тесной комнате. Казалось, она не может сидеть спокойно. Она вышла в холл и почти тут же вернулась, потирая руки, будто умывая их.
— Все так тихо, — сказала она. — Так пусто.
— Очень на это надеюсь, — ответила Кэрол. — Сейчас только нам двоим полагается быть здесь.
Маленький монастырь был наполовину пуст даже когда все его насельницы были на месте. А теперь на следующую неделю школа св. Антония закрылась на каникулы, почти все монахини отправились по домам провести пасхальную неделю с братьями, сестрами, родителями. Даже до тех, кто мог бы в прошлые годы остаться вблизи монастыря, дошли слухи, что сюда движется нежить, и они разбежались на юг и на запад. Единственным среди живых родственников Кэрол был брат в Калифорнии, и он ее не пригласил; и даже если бы пригласил, она не могла бы себе позволить слетать туда и обратно в Джерси просто на Пасху. Бернадетта несколько месяцев уже не имела известий от семьи из Ирландии.
Так что они вдвоем и были оставлены удерживать форт.
Кэрол не боялась. Она знала, что в монастыре св. Антония опасность им не грозит. Монастырь входил в комплекс, состоящий из самой церкви, дома священника, зданий младшей и старшей школы и приземистого старого двухэтажного жилого здания, где сейчас был монастырь. Им с Бернадеттой достались комнаты на втором этаже, а на первом жили монахини постарше.
Всерьез не боялась, хотя ей бы хотелось, чтобы в комплексе остался еще кто-нибудь, кроме нее, Бернадетты и отца Палмери.
— Не понимаю я отца Палмери, — сказала Бернадетта. — Запереться в церкви и не дать прихожанам приложиться к кресту в Страстную пятницу. Где это слыхано, спрашиваю я? Просто не понимаю.
Кэрол думала, что понимает. Она подозревала, что отец Альберто Палмери боится. Этим утром он запер свой дом, забаррикадировал дверь и спрятался в подвале церкви.
Прости ее Господь, но, по мнению сестры Кэрол, отец Палмери был просто трус.
— Как мне хотелось бы, чтобы он отпер церковь, хотя бы ненадолго. Мне необходимо там побыть, Кэрол. Просто нужно.
Кэрол знала, что чувствует Берн. Кто это сказал, что религия — опиум для народа? Маркс? Кто бы он ни был, он не был совсем уж не прав. Для Кэрол сидение в прохладе и покое под готическими сводами церкви св. Антония, молитва, сосредоточение и ощущение присутствия Господа было как ежедневная доза привычного наркотика. Доза, которой они с Берн сегодня были лишены. Муки абстиненции у Берн были сильнее, чем у Кэрол.
Младшая монахиня остановилась, проходя возле окна, и показала вниз на улицу.
— А это кто еще может быть, во имя Господа?
Кэрол встала и шагнула к окну. По улице ехала кавалькада блестящих новых автомобилей дорогих марок — «мерседес-бенц», «БМВ», «ягуары», «линкольны», «кадиллаки» — все с номерами штата Нью-Йорк, все выезжали со стороны парка.
Вид сверкающих в сумерках машин вызвал у Кэрол судорогу в животе. На волчьих лицах, видневшихся в окнах, застыло выражение животной злобы, и выруливали они свои роскошные машины… будто вся дорога принадлежала им.
Проехал «кадиллак» с опущенным верхом, и в нем четверо угрюмых мужчин. Водитель в ковбойской шляпе, двое сзади сидят поверх спинки сиденья и пьют пиво. Когда Кэрол увидела, что один из них поднял глаза в их сторону, она отдернула Берн за рукав.
— Назад! Не давай им себя увидеть!
— Почему? Кто они?
— Не знаю точно, но я слыхала о шайках людей, которые делают для вампиров грязную работу в дневное время. Они продали души за обещание бессмертия и… и за другие вещи.
— Кэрол, ты шутишь!
Кэрол покачала головой:
— Хотела бы я, чтобы это было шуткой.
— О Боже мой, а сейчас уже солнце зашло. — Она обратила к Кэрол перепуганные голубые глаза. — Ты думаешь, нам надо…
— Запереться? Непременно. Я знаю, что Святой Отец говорил насчет того, что вампиров не бывает, но он, быть может, переменил мнение и просто не может довести его до нас.
— Да, наверное, ты права. Запри здесь, а я проверю внизу, в холле. Она спешно вышла, и Кэрол еще только услышала:
— Как мне жаль, что отец Палмери закрылся в церкви. Мне бы так хотелось там немножко помолиться…
Сестра Кэрол снова выглянула в окно. Шикарные машины уже уехали, но за ними рокотала колонна грузовиков — больших, восемнадцатиколесных грузовиков, грохочущих по центральной полосе. Зачем они здесь? Что везут? Что они доставили в город?
Вдруг залаяла собака, потом еще одна, и еще, и еще, будто все псы в городе решили подать голос.
Подавляя беспокойство, нараставшее внутри как морской прилив, сестра Кэрол сосредоточилась на простей шеи работе — закрыть и запереть окно и опустить шторы.
Но остался ужас, тошнотворная холодная уверенность, что мир падает во тьму, что ползучий край тени достиг этой точки глобуса, и если не будет чуда, прямого вмешательства гневного Бога, грядущая ночь изменит ее жизнь необратимо.
И она стала молиться об этом чуде.
Оставшиеся вдвоем сестры решили сегодня не зажигать света в монастыре св. Антония.
И решили провести ночь вдвоем в комнате Кэрол, Они перетащили сюда матрас Бернадетты, заперли дверь и завесили окно двойным слоем покрывал с кровати. Осветили комнату единственной свечой и стали молиться вместе Но музыка ночи просачивалась сквозь стены, двери и шторы; приглушенный стон сирен, поющих антифон их гимнам, тихие щелчки выстрелов, отбивавших ритм в псалмах, поднявшиеся крещендо сразу после полночи и оборвавшиеся… молчанием.
Кэрол видела, что Бернадетте особенно тяжело. Она сжималась при каждом завывании сирены, вздрагивала при каждом выстреле. Разделяя ужас Бернадетты, Кэрол все же подавляла его, прятала поглубже ради подруги. В конце концов, Кэрол старше, и она знает, что сделана из материала покрепче. Бернадетта так невинна, так чувствительна даже по меркам вчерашнего мира, когда еще не было вампиров. Как же ей выжить в мире, который будет после этой ночи? Ей нужна будет помощь. И Кэрол поможет, насколько это в ее силах.
Но при всех ужасах, притаившихся за шумом ночи, безмолвие было еще хуже. Ни один людской вопль боли и ужаса не проникал в их святилище, но воображаемые крики страдающих людей отдавались в голове в невыносимом молчании.
— Боже милосердный, что же там происходит? — спросила Бернадетта, когда они прочли вслух двадцать третий псалом.
Она скорчилась на матрасе, набросив одеяло на плечи. Пламя свечи плясало в ее перепуганных глазах и заставляло плясать высокую сгорбленную тень на стене за ее спиной.
Кэрол сидела на кровати, скрестив ноги. Она прислонилась спиной к стене и старалась не дать глазам закрыться. Изнеможение лежало свинцовым грузом на ее плечах, облаком окутывало мозг, но она знала, что вопрос о сне даже не рассматривается. Не сегодня, не ночью, не до восхода солнца. А может быть, и тогда тоже нет.
— Спокойней, Берн… — начала Кэрол и остановилась. Снизу, от входной двери монастыря, донесся еле слышный стук.
— Что это? — шепнула Бернадетта севшим голосом; глаза ее расширились.
— Не знаю.
Кэрол схватила подрясник и вышла в коридор, чтобы лучше слышать.
— Не оставляй меня одну! — крикнула Бернадетта, выбегая за ней, накинув на плечи одеяло.
— Тише, — успокоила ее Кэрол. — Слушай. Это у входной двери. Кто-то стучит. Я пойду посмотрю.
Она сбежала в вестибюль по широкой лестнице с дубовыми перилами. Здесь стук слышался громче, но все равно слабо. Кэрол глянула в глазок, прищурилась, но никого не увидела.
Но стук продолжался, хотя и слабее.
— К-кто там? — спросила сестра Кэрол, заикаясь от страха.
— Сестра Кэрол! — донесся слабый голос из-за двери. — Это я… Мэри Маргарет. Я ранена.
Кэрол инстинктивно потянулась к ручке двери, но Бернадетта схватила ее за руку.
— Подожди! Это может быть обман!
А ведь она права. Но потом Кэрол опустила глаза вниз и увидела перетекающую через порог кровь. Она ахнула и показала на алую лужу.
— Это не обман.
Она отперла дверь и потянула на себя. В луже крови на придверном коврике лежала Мэри Маргарет.
— Господи Иисусе милосердный! — вскрикнула Кэрол. — Берн, помоги мне!
— А если она вампир? — спросила застывшая от страха Бернадетта. — Они не могут переступить порог, если их не пригласить.
— Прекрати эти глупости! Она ранена!
Доброе сердце Бернадетты возобладало над страхом. Она сбросила одеяло, открыв вылинявшую синюю ночную рубашку до щиколоток. Вместе они втащили Мэри Маргарет внутрь. Бернадетта тут же закрыла и заперла дверь.
— Звони 911! — велела Кэрол.
Бернадетта побежала к телефону.
Мэри Маргарет стонала, лежа на кафеле вестибюля, сжимая кровоточащий живот. Кэрол увидела покрытый ржавчиной и кровью кусок металла, торчащий в районе пупка. По фекальному запаху она поняла, что у девушки пробит кишечник.
— О бедное дитя! — Кэрол опустилась на пол рядом с ней и взяла ее голову себе на колени, обернула одеялом Бернадетты дрожащее тело. — Кто это тебя так?
— Случайно, — выдохнула Мэри Маргарет. Настоящие слезы оставляли потеки туши на слезах татуированных. — Я бежала… упала…
— От чего ты бежала?
— От них. Господи… ужас… Мы их искали, этих Владык Ночи Кармиллы. И после заката мы одного нашли. Выглядел так, как мы всегда знали… понимаете, такой величественный, высокий, грациозный, соблазнительный и холодный. Он стоял возле грузовика — одного из тех, что сегодня приехали. Мои друзья подошли, но я вроде как осталась сзади. Не была уверена, что я хочу, чтобы из меня высосали кровь. А Кармилла прямо пошла к нему, стягивая топ и обнажая горло. Она себя предлагала.
Мэри Маргарет закашлялась и застонала от приступа боли.
— Не надо говорить, — сказала Кэрол. — Береги силы.
— Нет, — ответила девушка слабым голосом, когда ее отпустило. — Вы должны знать. Этот Владыка так улыбнулся Кармилле, а потом махнул своим помощникам, и они открыли задние двери у того грузовика. — Мэри Маргарет всхлипнула. — Ужас! Там было полно этих… тварей! С виду люди, но грязные, голые и они как звери. Они оттуда хлынули и сразу их целая банда налетела на Кармиллу. Я видела, как она упала и закричала, и я тогда попятилась. Другие мои друзья попытались бежать, но их тоже свалили. А потом я увидела, как один поднял голову Кармиллы, а Владыка этот говорит:
«Вот так, детки. Отрывайте головы. Всегда отрывайте головы. Нас уже достаточно». И вот тут я повернулась и побежала. И пробегала через пустырь, а там упала… вот на это.
Бернадетта вбежала в вестибюль. Лицо ее было искажено от страха.
— Девять-один-один не отвечает! Там никого нет!
— Они во всем городе, — сказала Мэри Маргарет после еще одного приступа кашля. Кэрол едва ее слышала. Она тронула горло девушки холодное. — Они поджигают дома и нападают на копов и пожарных, когда те приезжают. Их человеческие помощники врываются и вытаскивают людей на улицу, и там на них нападают. А когда эти твари выпьют кровь, они отрывают головы.
— Боже милостивый, зачем? — спросила Бернадетта, присев рядом с Кэрол.
— Я думаю… не нужно им больше вампиров. Много крови нужно, и они…
Она застонала в очередном спазме, потом вытянулась и затихла. Кэрол хлопала ее по щекам, звала по имени, но тусклые неподвижные глаза Мэри Маргарет Фланаган сказали ей все.
— Она… — прошептала Бернадетта.
Кэрол кивнула сквозь подступившие слезы. Бедное заблудшее дитя, подумала она, закрывая глаза Мэри Маргарет.
— Она умерла в грехе, — сказала Бернадетта. — Ей нужно немедленное помазание! Я приведу отца…
— Нет, Берн, — ответила Кэрол. — Отец Палмери не придет.
— Конечно же, придет! Он священник и он нужен этой бедной заблудшей душе!
— Поверь мне, он ни за что не выйдет из церковного подвала.
— Но он должен! — почти по-детски возвысила голос Бернадетта. — Он священник!
— Успокойся, Бернадетта, и мы сами за нее помолимся.
— Мы не можем того, что может священник, — возразила она, вскочив на ноги. — Это не одно и то же.
— Куда ты? — спросила Кэрол.
— Я… взять рясу. Здесь холодно.
«Бедная, милая перепуганная Бернадетта, — подумала Кэрол, глядя ей вслед. — Как я понимаю твои чувства».
— И захвати молитвенник! — крикнула она вдогонку. Кэрол натянула одеяло на лицо Мэри Маргарет и осторожно опустила ее голову на пол. Она ждала возвращения Бернадетты… ждала… ждала… Почему так долго? Кэрол позвала ее, и ответа не получила.
Обеспокоенная, Кэрол поднялась на второй этаж. Коридор был пуст и темен, только бледный столб лунного света пробивался через дальнее окно. Кэрол подбежала к двери Бернадетты. Закрыта. Она постучала.
— Берн? Берн, ты здесь?
Тишина.
Кэрол распахнула дверь и заглянула. Пустота и лунный свет.
Куда она…
Внизу, почти под ногами Бернадетты, хлопнула задняя дверь монастыря. Что такое? Кэрол же ее сама закрыла — на закате задвинула засов.
Если только Бернадетта не спустилась по черной лестнице и не…
Она бросилась к окну и всмотрелась в лужайку между монастырем и церковью. Высокая и яркая луна превратила наружный мир в черно-белую фотографию, выбелив тусклым сиянием лужайку, очертив эбеновые колодцы возле кустов и деревьев. Она зажгла шиферную крышу церкви св. Антония, вырезав длинную извилистую полосу ночи позади ее готического шпиля.
А через лужайку к церкви бежала худощавая фигурка, обернутая в длинный плащ, и луна выхватывала белую ленту ее плата, и черная вуаль билась тенью вокруг шеи — Бернадетта была слишком консервативна, чтобы позволить себе подойти к церкви с непокрытой головой.
— Берн! — прошептала Кэрол, прижавшись лицом к стеклу. — Берн, не надо!
Она смотрела, как Бернадетта подбежала к боковому входу церкви и застучала тяжелым медным молотком в толстую дубовую дверь. Чистый высокий голос еле слышно донесся через стекло.
— Отец! Отец Палмери! Пожалуйста, откройте! Там мертвая девушка в монастыре! Ее надо соборовать! Вы не пойдете, отец Палмери?
Она все стучала, все звала, но дверь так и не открылась. Кэрол показалось, что она увидела бледное лицо отца Палмери в окне справа от Берн — в новом, не цветном окне церкви Оно мелькнуло на секунду и исчезло.
Но дверь не открылась.
Это не охладило настойчивости Берн. Она только сильнее застучала молотком и еще больше возвысила голос, и голос, отраженный эхом от каменных стен, отдался в ночи.
Сердце Кэрол устремилось к ней. Она понимала нужду Берн, если не ее отчаяние.
Почему отец Палмери хотя бы не впустит ее внутрь? Бедняжка такой шум устроила, что мертвого поднимет.
Внезапный ужас сковал морозом ее затылок.
…мертвого поднимет.
Берн слишком шумит. Она хочет только привлечь внимание отца Палмери, но что, если она привлечет внимание… других?
Не успела мелькнуть в голове эта мысль, как Кэрол увидела темную высокую фигуру на лужайке со стороны улицы. Фигура эта, перебираясь от тени к тени, подбиралась к ничего не подозревающей подруге.
— О Боже! — вскрикнула Кэрол и задергала задвижку окна. Вывернула, рванула раму.
— Бернадетта! Сзади! — крикнула она. — Кто-то подбирается! Быстрее назад, Бернадетта! Быстрее!
Бернадетта обернулась и глянула на Кэрол, потом огляделась. При выкриках Кэрол черная фигура растворилась в тени. Но Бернадетта учуяла что-то в голосе Кэрол, потому что побежала обратно к монастырю.
И не успела сделать и десяти шагов, как темная фигура ее перехватила.
— Нет! — заорала Кэрол, когда черный силуэт прыгнул наперерез подруге.
Она застыла в окне, вцепившись пальцами в рамы, и тут вопль ужаса и боли разорвал ночь.
Бесконечный, беспомощный парализованный миг Кэрол смотрела, как эта фигура выволокла Бернадетту на лунную лужайку, разорвала плащ и упала сверху, смотрела, как забились в воздухе руки и ноги, а крики ее, о Боже милосердный на небесах, крики ее о помощи раскаленными тонкими гвоздями втыкались в уши Кэрол.
И тут уголком глаза Кэрол увидела все то же бледное лицо в окне церкви св. Антония. Оно поглядело секунду и снова растворилось в темноте.
Застонав от ужаса, боли, отчаяния Кэрол оттолкнулась от окна и побежала, спотыкаясь, по коридору. По дороге она схватила футовой величины деревянное распятие со стены кельи Бернадетты и прижала его к груди двумя руками. Набирая скорость, переходя в бег, она стала кричать — не вопль страха, но длинный, непрерывный вой гнева.
Кто-то убивает ее подругу!
Гнев был на благо. Он прогнал страх и оцепенение и отвращение, парализовавшие ее. Он дал ей двигаться, бежать. Она открылась навстречу ярости.
Кэрол слетела по лестнице, вырвалась на лунную лужайку…
И остановилась.
Она не могла сориентироваться Бернадетты не было видно. Где она? Где напавший?
И тут она увидела вертящееся пятно тени на траве, впереди, возле кустов.
Бернадетта?
Стиснув распятие, Кэрол бросилась туда, и на бегу поняла, что это и в самом деле Бернадетта, распростертая ниц, но не одна. На ней сидела верхом другая тень, шипя, как змея, щелкая зубами, и пальцы ее скрючились когтями, вцепившись в голову Бернадетты, будто пытаясь оторвать.
Кэрол среагировала не думая. С воплем она бросилась вперед на эту тварь, вдвинув распятие в подставленную спину. Вспыхнул и зашипел свет, и густой черный дым пошел маслянистыми клубами от места, где крест ударил в плоть Тварь выгнула спину и взвыла, вертясь под крестообразным ожогом, задергалась, пытаясь выбраться из-под пылающего гнета Но Кэрол не отступила, упала на колени, преследуя ползущую тварь, вжимая пылающий крест все глубже и глубже в дымящуюся вскипевшую плоть, в спину, в позвоночник. Крики слабеющей твари стали почти жалобными, и Кэрол давилась густым черным дымом, но гнев не давал ей отступить. Она давила и давила, толкала деревянное распятие все глубже и глубже в спину твари, пока крест не провалился в грудную полость и не прожег сердце. Вдруг тварь поперхнулась, вздрогнула и затихла.
Вспышки погасли. Улетели с последним вздохом последние клубы дыма.
Кэрол вдруг выпустила древко распятия, будто от удара, и бросилась к Бернадетте. Упав на колени возле неподвижного тела, она перевернула его на спину.
— Нет! — вскрикнула она, увидев разорванное горло Бернадетты, расширенные, застывшие, невидящие глаза, и кровь, много крови, залившей грудь.
Нет. Господи, прошу тебя, нет! Не может быть! Не может быть!
Из нее вырвалось рыдание.
— Нет, Берн! Не-е-е-ет!
Где-то невдалеке в ответ завыла собака.
Собака ли?
Кэрол поняла, что осталась без защиты. Надо вернуться в монастырь. Она вскочила и огляделась. Все вокруг неподвижно. В двух ярдах от нее лежала мертвая тварь, и крест торчал из ее спины.
Она подбежала подобрать распятие, но дернулась, коснувшись твари. Теперь было видно, что это человек — голый, или что-то очень похожее на человека. Но не совсем. Чего-то неуловимого в нем не хватало.
Это один из них?
Из той нежити, о которой говорила Мэри Маргарет. Но может ли этот… эта тварь быть вампиром? Скорее она действовала, как бешеная собака в образе человека.
Что бы это ни было, оно изуродовало и убило Бернадетту. Ярость бушевала в теле Кэрол как злая инфекция, расходясь с током крови, поражая нервную систему, угрожая поглотить целиком. Она подавила желание избить труп.
К горлу поднялась желчь; Кэрол проглотила ее и уставилась на лежащее перед ней неподвижное тело. Когда-то это был человек, может быть, у него была семья. Наверняка он не просил превращать его в злобную ночную тварь.
— Кто бы ты ни был, — шепнула Кэрол, — теперь ты свободен. Свободен вернуться к Богу.
Она взялась за древко распятия, но оно застряло в сожженной плоти, как стальной штырь в бетоне.
Снова что-то завыло. Ближе.
Надо было вернуться обратно, но она не могла оставить здесь Бернадетту.
Быстро подойдя к ней, Кэрол подсунула руки ей под плечи и колени и подняла на руки. Такая легкая! Боже мой, она почти ничего не весит!
Кэрол отнесла Бернадетту в монастырь так быстро, как позволили подгибающиеся ноги. Оказавшись внутри, она задвинула засов двери и тяжело пошла на второй этаж, неся на руках Бернадетту.
Она принесла сестру Бернадетту Джайлин в ее комнату. У нее не было сил снова перетаскивать матрас через холл, и она положила ее навзничь на пружины кровати. Выпрямив тонкие ноги Бернадетты, Кэрол скрестила ей руки на окровавленной груди, поправила, как могла, разорванную одежду и накрыла покрывалом с головой.
Потом, глядя на это неподвижное тело под покрывалом, которое она помогала Бернадетте вышивать, Кэрол рухнула на колени и зарыдала. Она пыталась сказать заупокойную молитву, но потрясенный горем разум забыл слова. И она только рыдала в голос и спрашивала Бога, за что? Как мог Он допустить, чтобы такое случилось с милой, доброй и невинной душой, которая только и хотела, что всю жизнь провести в служении Ему? За что?
Но ответа не было.
Когда Кэрол смогла наконец справиться со слезами, она заставила себя встать, закрыть дверь Бернадетты и выйти в холл. Увидела свет в вестибюле и поняла, что так его оставлять нельзя. Она заторопилась вниз, переступила через неподвижное тело Мэри Маргарет под пропитанным кровью одеялом. Две насильственные смерти в доме, посвященном Богу. Сколько же их за этими дверями?
Она выключила свет, но не нашла в себе сил поднять Мэри Маргарет наверх. Оставив ее там, где она лежала, Кэрол в темноте поспешила к себе в комнату.
Когда отключилось электричество, Кэрол не знала.
Она понятия не имела, сколько простояла на коленях возле своей кровати, то рыдая, то молясь, а когда она глянула на электрические часы на ночном столике, циферблат был темен и пуст.
Хотя неважно, есть электричество или нет. Она все равно проводила ночь при свече. От нее остался только дюйм, но это тоже не подсказывало, сколько времени. Кто знает, как быстро сгорает свеча?
Был соблазн приподнять покрывало на окне и выглянуть, но Кэрол боялась того, что может увидеть.
«Сколько до рассвета?» — подумала она, протирая глаза. Ночь казалась бесконечной. Если только…
Где-то за запертой дверью раздался еле различимый скрип. Это могло быть что угодно — ветер на чердаке, проседание старого дома, но звук был долгий, протяжный, высокий. Почти как…
Открываемая дверь.
Кэрол застыла, все еще на коленях, все еще со сложенными в молитве руками, опираясь локтями на кровать, и прислушалась. Но звук не повторился. Вместо него другой — ритмичный шорох… в коридоре… приближается к двери…
Шаги.
Сердце заколотилось, будто желая выпрыгнуть из ребер.
Кэрол вскочила на ноги и встала рядом с дверью, слушая, чуть не касаясь ухом дерева. Да, шаги. Медленные. И тихие, будто босыми ногами по полу. Сюда. Ближе. Уже за самой Дверью. Кэрол вдруг пробрало холодом, будто волна холодного воздуха пахнула сквозь дерево двери, но шаги не смолкли. Они прошли мимо двери, дальше…
И остановились.
Ухо Кэрол уже было прижато к двери. Она слышала грохот собственного пульса, пытаясь различить другие звуки. И вот они появились, снова шорох в коридоре, сначала непонятно какой, и снова шаги.
Возвращаются.
На этот раз они остановились точно за дверью Кэрол. Снова тот же холод, сырой, пронизывающий до костей. Он заставил Кэрол попятиться.
И ручка повернулась. Медленно. Дверь скрипнула под тяжестью навалившегося с той стороны тела, но засов держал.
И голос. Хриплый. Шепотом. Единственное слово, еле слышное, но даже вопль не мог бы напугать Кэрол больше.
— Кэрол?
Кэрол не ответила — не могла.
— Кэрол, это я! Берн! Впусти меня!
Тихий стон вырвался из губ Кэрол помимо ее воли. Нет, нет, нет, это не может быть Бернадетта! Ее холодеющее тело Кэрол оставила на кровати в комнате на той стороне коридора. Это какая-то ужасная шутка…
Так ли? А не стала ли Бернадетта одной из них, из тех, кто убил ее?
Но голос — голос за дверью не был голосом бешеной твари. Это был…
— Пожалуйста, впусти меня, Кэрол. Я боюсь здесь одна. Может, Бернадетта все-таки жива? Мысли Кэрол заметались в поисках ответа.
Я же не врач. Я могла ошибиться. Она могла быть жива… Она стояла, дрожа, разрываясь между отчаянным до боли желанием увидеть подругу живой и страшным опасением быть обманутым той тварью, в которую могла превратиться Бернадетта.
— Кэрол?
Если бы на двери был глазок или хотя бы цепочка, но ведь нет ни того ни другого, и что-то надо делать. Нельзя просто стоять, слушать этот жалобный голос и не сойти с ума. Она должна узнать… Не давая себе больше думать, Кэрол выдернула засов и распахнула дверь, готовая увидеть любое, что стоит там в коридоре.
— Бернадетта! — ахнула она.
Подруга стояла сразу за порогом, раскачиваясь и абсолютно голая.
Нет, не совсем. На ней еще был плат, хотя он и съехал набок, и полоска ткани обертывала шею, скрывая рану. В тусклом неверном свете свечи, падавшем из комнаты, Кэрол увидела, что кровь на груди смыта. Никогда еще она не видела Бернадетту раздетой, никогда не думала, что она так худа. Ребра ходили под кожей груди, исчезая лишь под подушечками маленьких грудей с приподнятыми сосками; по краям и внизу плоского живота выступали кости. Обычно светлая кожа была сейчас синевато-белой. Другими цветами были только темные озера глаз и оранжевые пятна волос на голове и на лобке.
— Кэрол, — прозвучал слабый голос, — зачем оставила ты меня?
От зрелища стоящей перед ней живой и говорящей Бернадетты силы покинули Кэрол, груз вины от слов подруги чуть не бросил ее на колени. Она прислонилась к дверной раме.
— Берн… — Голос отказал. Она с усилием проглотила слюну и попыталась начать снова. — Я… я думала, ты умерла. А где… где твоя одежда?
Бернадетта подняла руку к горлу.
— Разорвала рубашку на бинты. Можно мне войти?
Кэрол выпрямилась и распахнула дверь шире.
— Конечно, Боже мой! Зайди. Сядь. Я тебе дам одеяло. Бернадетта прошаркала в комнату, опустив глаза, глядя только на пол. Она была похожа на человека, опоенного наркотиком. Но после такой кровопотери вообще чудо, что она может ходить.
— Не надо одеяла, — сказала Берн. — Жарко. А тебе не жарко?
Она неуклюже опустилась на кровать Кэрол, потом подобрала ноги и села по-турецки, лицом к Кэрол. Про себя Кэрол объяснила тот факт, что Бернадетта так бесстыдно и небрежно себя выставляет, ее оглушенностью страшной травмой. Все равно это было неприятно.
Кэрол поглядела на распятие, висящее над кроватью над и позади Бернадетты. На миг, когда Бернадетта под ним уселась, ей показалось, что оно засветилось. Наверное, блик от свечи. Она повернулась и взяла из шкафа запасное одеяло, развернула его и обернула плечи и расставленные колени Бернадетты.
— Я хочу пить, Кэрол. Ты мне не дашь воды? Что-то странное было в ее голосе. Он звучал ниже, и хрипловато, но это естественно ожидать при травме горла. Нет, что-то было еще, но Кэрол не могла точно это уловить.
— Конечно, тебе же нужна жидкость. Много жидкости.
Туалет и ванная были всего за две двери от ее комнаты. Она подхватила кувшин, зажгла вторую свечу и оставила сидящую на кровати Бернадетту, похожую на индианку в шали.
Вернувшись с полным кувшином, она увидела пустую кровать. Но тут же заметила Бернадетту — у окна. Окно не было открыто, но драпировка из покрывала снята и штора поднята. Бернадетта стояла, глядя в ночь. Снова голая.
Кэрол поискала глазами одеяло и нашла. Оно висело на стене, над кроватью…
Закрывая распятие.
Половина сознания Кэрол вопила от страха, требуя бежать, бежать без оглядки, спрятаться. Но другая половина требовала остаться. Это ее подруга. С Бернадеттой случилось что-то ужасное, и теперь ей нужна помощь, нужна больше, чем когда-нибудь за всю ее жизнь. И если кто-то может помочь ей, то это Кэрол. И только Кэрол.
Она поставила кувшин на ночной столик.
— Бернадетта, — сказала она, и рот ее был сух, как бревна в этих старых стенах. — Одеяло…
— Мне было жарко, — ответила Бернадетта, не оборачиваясь.
— Я принесла тебе воды. Я налью…
— Потом выпью. Иди сюда и полюбуйся ночью.
— Я не хочу смотреть в ночь. Она меня пугает. Бернадетта повернулась с неуловимой улыбкой на губах.
— Но темнота так прекрасна!
Она шагнула ближе, протянула руки к Кэрол, положила их ей на плечи и стала ласково разминать сведенные ужасом мышцы. Сладкое забытье потекло по телу Кэрол. Глаза стали закрываться… усталые… так давно она не спала…
Нет!
Она заставила себя поднять веки и сжала руки Бернадетты, отводя их от своих плеч. Зажала ее ладони между своими.
— Помолимся, Берн. Повторяй за мной: «Богородице, деве, радуйся…»
— Нет!
— «…благословенна ты…»
Лицо Бернадетты перекосилось злобой:
— Я сказала НЕТ, будь ты проклята! Кэрол старалась удержать руки Бернадетты в своих, но та была слишком сильна.
— «…в женах…»
Вдруг сопротивление Бернадетты стихло. Лицо ее успокоилось, глаза прояснились, даже голос изменился — остался хриплым, но стал выше, легче, и она подхватила слова молитвы.
— «И благословен плот чрева твоего…»
Бернадетта попыталась произнести следующее слово — и не могла. Она стиснула руки Кэрол почти до боли и разразилась потоком собственных слов.
— Кэрол, уходи! Ради любви Божией, уходи, беги! От меня уже мало осталось, и скоро я буду как те, что меня убили, и я тогда убью тебя! Беги, Кэрол! Прячься! Запрись в часовне внизу, только беги от меня, скорее!
Кэрол теперь знала, чего недоставало в голосе Бернадетты — ирландского акцента. Но сейчас он вернулся. Она вернулась! Ее подруга, ее сестра вернулась! Кэрол подавила всхлип.
— Нет, Берн, я тебе помогу! Помогу! Бернадетта толкнула ее к двери.
— Никто мне уже не поможет, Кэрол! — Она рванула самодельный бинт на шее, обнажив глубокую рваную рану и висящие концы оборванных кровеносных сосудов. — Для меня уже поздно, для тебя еще нет. Они — создания зла, и я скоро буду одной из них, так что беги, пока…
Бернадетта вдруг застыла, и черты лица ее исказились. Кэрол сразу поняла, что короткая передышка, которую подруга тайком похитила у того ужаса, что овладел ее телом, окончена. Власть над Бернадеттой принадлежала уже не ей.
Кэрол повернулась и бросилась прочь.
Но чудовище-Бернадетта было поразительно быстрым. Кэрол не успела добраться до порога, когда стальные пальцы сомкнулись у нее на руке выше локтя и дернули обратно, чуть не вывихнув плечо. Она вскрикнула от страха и боли, перелетев через комнату. Она ударилась бедром о расшатанный табурет возле стола, опрокинула его и рухнула рядом.
Кэрол застонала от боли. Она затрясла головой, пытаясь прояснить сознание, и увидела, как приближается к ней Бернадетта; движения ее скованы, но более уверены, чем раньше, зубы оскалены — очень много зубов, и куда длиннее, чем у прежней Бернадетты, пальцы скрючены, тянутся к горлу Кэрол. С каждой секундой в ней оставалось все меньше и меньше от Бернадетты.
Кэрол попятилась, руки и ноги лихорадочно заскользили по полу, когда она уперлась в стену спиной. Бежать некуда. Она схватила табурет и выставила его перед собой как щит против чудовища-Бернадетты. Лицо, принадлежавшее когда-то ее любимой подруге, скривилось презрительно гримасой, когда она отбила табурет небрежным взмахом руки. От этого у табурета отлетели ножки, сломавшись, как спички, разлетевшись резными щепками. Второй удар разломил сиденье пополам. Третий и четвертый разбросали остатки в разные стороны комнаты.
Кэрол осталась беззащитной. Теперь она могла только молиться.
— «Отче Наш, иже еси на небеси»…
— Поздно, это уже не поможет, Кэрол! — зашипела Бернадетта, выплюнув ее имя.
— «…да святится имя Твое»… — произнесла Кэрол, дрожа от страха, когда пальцы нежити сомкнулись на ее горле.
И тут чудовище-Бернадетта прислушалось и застыло. И Кэрол тоже услышала. Настойчивое постукивание. В окно. Чудовище обернулось посмотреть, и Кэрол за ней. В окно заглядывало чье-то лицо.
Кэрол заморгала, но оно не исчезло. Это же второй этаж! Как же?..
И тут же появилось второе лицо, только вниз головой, заглядывая сверху окна. И потом третье, четвертое, и каждое более зверское, чем предыдущее. И все они начинали стучать в стекло костяшками пальцев и ладонями.
— Нет! — крикнуло им чудовище-Бернадетта. — Нечего вам тут делать! Она моя! Никто ее не тронет, кроме меня!
Она обернулась к Кэрол и улыбнулась, показав зубы, которых никогда не было во рту у Бернадетты.
— Они не могут переступить порог, если их не пригласит кто-то, кто здесь живет. Я здесь живу — или жила когда-то. Но я не буду тобой делиться, Кэрол.
Кэрол глянула налево. До кровати всего несколько футов. А над ней завешенный одеялом крест. Если добраться…
Она не колебалась. Под бешеную барабанную дробь от окна она подобрала под себя ноги и прыгнула к кровати. Вскочила на ноги, вытягивая руку, хватаясь за одеяло…
Браслет ледяной плоти схватил ее за лодыжку и грубо дернул назад.
— Ну нет, сука, — произнес хриплый, без акцента, голос чудовища-Бернадетты. — Даже не думай!
Тварь захватила двумя горстями фланель рясы сзади и метнула Кэрол через комнату, будто монахиня была не тяжелее подушки. Кэрол ударилась спиной о стену, у нее отшибло дыхание. Послышался хруст ребер. Она свалилась среди обломков стула, весь правый бок пронзила боль. Комната плыла и кружилась. Но сквозь рев в ушах все еще звучала настойчивая барабанная дробь по стеклу.
Когда зрение прояснилось, Кэрол увидела обнаженное тело чудовища-Бернадетты, махавшей руками тварям в окне — скопище слюнявых пастей и стучащих пальцев.
— Смотрите! — прошипела она. — Смотрите на мой пир!
Тут она испустила длинный воющий вопль и бросилась на Кэрол, выставив впереди скрюченные руки, изогнув тело в полете. Вопль, стук в окно, лица за стеклом, любимая подруга, которая теперь хотела только ее растерзать — это вдруг стало для нее слишком. Она хотела откатиться, но не могла заставить шевелиться свое тело. Рука нащупала возле бедра обломок табурета. Инстинктивно она подтащила его ближе, закрыла глаза и отчаянно подняла обломок между собой и ужасом, летящим к ней по воздуху.
Удар прижал обломок сиденья к груди Кэрол; она застонала от электрического удара боли в ушибленных ребрах. Но победный жадный крик чудовища-Бернадетты резко оборвался булькающим кашлем.
Вдруг тяжесть свалилась с груди Кэрол, и обломок табурета вместе с ней.
И стук в окно стих.
Кэрол открыла глаза. Над ней стояло голое чудовище-Бернадетта, расставив ноги, держа перед собой сиденье табурета, кашляя и давясь, пытаясь оторвать его от себя.
Сначала Кэрол не поняла. Она подобрала ноги и отползла вдоль стены. И тут увидела, что произошло.
Три расколотых ножки, торчащих из сиденья, — и эти ножки глубоко вонзились в грудь чудовища-Бернадетты. Та бешено выкручивала сиденье, пытаясь вытащить дубовые, кинжалы, но только обломала их у самой кожи. Она отбросила обломок сиденья и закачалась, как дерево в бурю, рот ее судорожно кривился, а руки дергались возле бескровных ран между ребрами и тонких древесных кольев, за которые ей было уже не схватиться.
С глухим стуком она внезапно рухнула на колени. В нескольких дюймах от Кэрол она привстала на вывернутых ногах, мука ушла из ее лица, и глаза закрылись. Она упала головой вперед рядом с Кэрол.
Кэрол обхватила подругу руками, притянула к себе.
— Берн, Берн, Берн! — простонала она. — Посети меня, прости! Если бы я чуть раньше прибежала!
Веки Бернадетты задрожали и раскрылись, и темноты в глазах больше не было. Осталась только ее обычная небесная синева, ясная, чистая. Уголки губ дрогнули, но раскрылись только в половине улыбки, и Бернадетты не стало.
Кэрол прижала к себе обмякшее тело, застонала в необъятном горе и муке среди бесчувственных стен. Заглядывающие лица стали отползать от окна, и она крикнула им сквозь слезы:
— Бегите! Давайте! Бегите и прячьтесь! Скоро будет светло, и тогда я пойду искать вас! Всех вас! И горе тем, кого я найду!
Она долго плакала над телом Бернадетты. Потом завернула его в простыню и стала укачивать на руках мертвую подругу, пока не наступил рассвет.
На рассвете прежняя сестра Кэрол Хэнарти осталась в прошлом. Мирной души, счастливой днями и ночами служения Господу, молитвами и постом, преподаванием химии непослушным детям, соблюдением обетов бедности, целомудрия и послушания, больше не было.
Новая сестра Кэрол переплавилась в горне этой ночи и отлилась в женщину беспощадно мстительную и бесстрашную до отчаяния. И, быть может, призналась она себе без стыда и сожаления, более чем малость безумную.
Она вышла из монастыря и начала охоту.
F. Paul Wilson, " Part of the Game", 2005
— Вы получить внимание самый прославленный человек, — сказал Цзян Цзы Фу.
Китаец был одет в застегнутый спереди на ониксовые пуговицы длинный черный халат с воротником-стойкой. Волосы он заплел в косу, которая выползала из-под традиционной черной шапочки. Глаза у китайца были черные и блестящие, как пуговицы, и, как это принято у его народа, совершенно ничего не выражали.
Сержант полиции Хэнк Соренсон улыбнулся.
— Полагаю, Мандарин слышал о том маленьком представлении, которое я вчера устроил в игорном заведении Вонга.
Лицо Цзяна осталось невозмутимым.
— Моя не говорить, что это он.
— В этом не было необходимости. Скажи ему, что я хочу с ним встретиться.
Цзян моргнул. Попался! Прямой разговор всегда приводит этих китаез в замешательство.
Хэнк оставил свой чай остывать на стоящем между ними маленьком столике. Пару раз он притворялся, что отпивает из чашки, но на самом деле не проглотил и капли. Он сомневался, что здесь найдется человек, способный пойти против него, но кто знает, что на уме у этого Мандарина.
Он попробовал взять этого китаезу на мушку. И последовал ночной звонок от кого-то, назвавшегося Цзяном Цзы Фу, «представителем» — эти азиаты вечно его смешили — важной особы в Чайнатауне. Ему не нужно было уточнять, какой особы. Хэнку это было известно. Китаец сказал, что им нужно встретиться, чтобы обсудить важные вопросы, затрагивающие их общие интересы. «Нефритовая луна». 10 часов утра.
Хэнк знал это место — рядом с китайским храмом на Плам-стрит — и приехал заранее. Первым делом он проверил улочку позади заведения. Все чисто. Зайдя внутрь, он выбрал столик в углу возле задней двери и сел спиной к стене.
«Нефритовой луне» было далеко до первоклассного заведения, впрочем, как и всем китайским ресторанам: грязный пол, залапанные стаканы, облупившаяся полировка на дверях и панелях, потрепанные бумажные светильники, свисающие с голых балок.
Вовсе не в таком месте он ожидал встретиться с наместником таинственного, могущественного и неуловимого Мандарина.
Мандарин не заведовал мутными делишками в Чайнатауне. Он устроился куда лучше: снимал с них сливки. Он никогда не пачкал свои руки ничем, кроме денег, которые в них вкладывали: Наркотики, проституция, азартные игры… Мандарин везде имел свой кусок.
Как ему это удавалось, являлось еще большей тайной, чем его личность. Хэнку приходилось сталкиваться с местными — суровые типы, все как на подбор. Не из тех, что согласятся отстегивать часть своего заработка без боя. Но они отстегивали.
Конечно, может, раньше здесь и была заварушка, которую им не удалось выиграть. Но даже если она действительно имела место, то вдали от посторонних глаз, потому что он ни слова об этом не слышал.
Хэнк контролировал китайский квартал для департамента полиции Сан-Франциско с 1935 года. И до сих пор ему не удалось найти никого, кто лично встречал бы Мандарина. И они не просто говорили, что никогда не видели его, они не врали. Если за три проведенных здесь года Хэнк чему и научился, так это никогда не задавать китайцам прямых вопросов. С ними нельзя вести себя как с обычными людьми. С ними всегда нужно заходить издалека. Они были лживыми, хитрыми, всегда ловчили, увиливали от вопроса и старались уйти от ответа.
Он стал чуять их ложь за милю, но, задавая вопросы о Мандарине, никогда не чувствовал и тени обмана. Даже применив пару раз силу, он так ничего не добился. Они не знали, кто он такой, где он и как выглядит.
Хэнку потребовалось время, чтобы прийти к поразительному выводу. Они не желали знать. И это его насторожило. Китайцы были ужасными сплетниками. Постоянно кудахтали обо всем на своем птичьем языке, распространяя слухи и сплетни не хуже старых склочниц. Если они избегали о ком-то разговаривать, значит, они его боялись.
Даже эти мелкие людишки были напуганы. И это кое-что говорило о влиятельности Мандарина.
Хэнку пришлось признать, что он впечатлен, но он вовсе не боялся. Он не был китайцем.
Цзян прибыл точно в десять и, прежде чем сесть, поклонился.
— Даже если я знать такой человек, — сказал китаец, — уверен, он не встречаться с вами. Он послать эмиссара, как мой хозяин послать меня.
Хэнк улыбнулся. Эти китайцы…
— О’кей, если собираешься играть по этим правилам, то скажи своему хозяину, что я хочу кусок его пирога.
Цзян нахмурился.
— Пирога?
— Его капусты. Его зеленых. Отката, что он снимает со всех местных опиумных притонов, борделей и азартных игр.
— А, это. — Цзян покачал головой. — Мой хозяин понимать, что все это — часть повседневный бизнес. Но такой, как он, не пачкать свои руки. Он предложить вам связаться с многочисленный заведения, который вам интересны, и договариваться с ними самостоятельно.
Хэнк наклонился к нему и сделал страшное лицо.
— Слушай, ты, желтолицый болван, у меня нет времени ошиваться здесь, отслеживая каждую мелкую сделку. Я знаю, что твой босс имеет свой кусок с них всех, и поэтому хочу получить свой кусок с него! Тебе ясно?
— Боюсь, это не есть возможно.
— Нет ничего невозможного! — Хэнк отодвинулся. — Но я разумный человек. Мне не нужно все. Мне не нужно даже половину. Я согласен ровно на половину того, что он получает с игорного бизнеса.
Цзян улыбнулся:
— Это шутка?
— Я серьезно. Чертовски серьезно. Он может оставить себе весь навар от наркоты и притонов с девками. Но я хочу половину прибыли Мандарина от азартных игр.
Хэнку было хорошо известно, где в Чайнатауне ворочаются деньги. Торговля опиумом здесь процветала, но вот азартные игры… эти китаезы ставили на все и вся. Конечно, у них были свои игорные заведения — для фан-тана, маджонга, пай гоу, сик бо, кено и прочего — но на этом они не останавливались. Огромной популярностью пользовалась лотерея. Он видел, как днем и ночью по всему кварталу, на каждом углу организаторы собирали у местных бумажки. Напиши на такой три числа, сдай ее вместе с деньгами и молись, чтобы завтра последние три числа индекса Доу-Джонса совпали с твоими.
Черт, они ставили практически на все, даже на погоду.
И не считали нужным это скрывать. На дверях игорных заведений висели таблички с часами работы, а у некоторых даже стояли зазывалы, завлекая людей внутрь. Азартные игры были у них в крови, и поэтому в игорном бизнесе всегда вращались деньги, так что Хэнк хотел бы иметь в нем свою долю.
Нет, он будет иметь.
Цзян покачал головой и начал подниматься.
— Очень жаль, детектив Соренсон, но…
Хэнк вскочил со стула и схватил Цзяна за грудки.
— Слушай, ты, узкоглазый! Это не оговаривается! Так или иначе, я собираюсь вступить в вашу игру. Дошло? Серьезно вступить. Или же здесь не будет никакой игры. Или же я буду приводить сюда наряд за нарядом, мы схватим за шиворот каждого узкоглазого лотерейщика и закроем все вшивые игорные притоны в районе. Маджонг, сик бо, или как вы их там называете, останутся в прошлом. И что тогда получит твой босс? Сколько выйдет, если взять сто процентов от нуля?
Он рывком подтянул к себе Цзяна, ударил его по липу тыльной стороной ладони и оттолкнул к стене.
— Передай ему, пусть поумнеет, или же он не получит ничего!
Хэнк хотел продолжить, однако при виде смертельной ярости в глазах Цзяна слова застряли у него в горле.
— Собака! — прошипел китаец сквозь стиснутые зубы. — Ты опозорить этот человек перед все эти люди!
Хэнк оглянулся на неожиданно притихший ресторан. Посетители и разносчики стояли, словно окаменев, и глядели на него с открытыми ртами. Но Хэнка Соренсона не запугаешь кучкой китайцев.
Он ткнул Цзяна пальцем.
— Кем ты себя вообразил, назвав меня…
Цзян взмахнул рукой.
— Я служить тому, кто брезговать вытереть о тебя сандалии. Ты опозорить этот человек, а значит, опозорить его. Горе тебе, детектив Соренсон.
Он внезапно вскрикнул и ударил ребром ладони по столу, затем развернулся и ушел.
Цзян был уже на полпути к двери, когда столик развалился на куски.
Потрясенный Хэнк уставился на кучку деревяшек.
— Какого черта…
Не стоит обращать на это внимания. Он собрался слухом и посмотрел по сторонам. Ему хотелось убраться отсюда, но не было желания проходить мимо всех этих зевак. Они могли заметить, что его бьет дрожь.
Этот стол… если Цзян смог проделать такое с деревом, что же он мог сделать с человеческой шеей?
Отогнав эту неприятную мысль, он вышел через заднюю дверь. Оказавшись снаружи, Хэнк глубоко вдохнул затхлую вонь улочки. Утреннее солнце еще не успело подняться достаточно высоко, чтобы разогнать здесь тени.
Во всяком случае, он доставил свое послание. И тот факт, что Цзян ударил не его, а столик, только укрепил его уверенность в том, что насчет возможного отпора можно не волноваться. Ни один китаец не посмеет поднять руку на представителя полицейского отделения Сан-Франциско. Они знали, что в таком случае ждет их квартал.
Шагая к улице, он вздохнул. По крайней мере, в этом ресторане его мысли были заняты чем-то еще, кроме Луанны. Но теперь она вернулась. Ее лицо, ее фигура, голос… о, этот голос.
Луанна, Луанна, Луанна…
* * *
— Мне стоило убить этого пса за неуважение к вам, почтеннейший, — сказал Цзян, опустившись на колени перед Мандарином и прижавшись лбом к каменному полу.
Вместо привычного для себя кантонского Цзян говорил на мандаринском — на диалекте, который предпочитал Мандарин.
— Нет, — произнес хозяин тихим шипящим голосом. — Ты хорошо поступил, не причинив ему вреда. Мы должны найти иной способ с ним справиться. Садись, Цзян.
— Благодарю вас, о великий.
Цзян поднял голову, но остался стоять на коленях, отважившись лишь украдкой взглянуть на своего хозяина. Он много раз видел того, кто был известен в Чайнатауне как Мандарин — настоящее его имя оставалось тайной даже для Цзяна, — но это не умаляло его величия.
Высокий широкоплечий мужчина стоял, спрятав руки в широкие рукава своего вышитого изумрудного халата; традиционная черная шапочка покрывала тонкие волосы, обрамляющие высокий лоб. Цзяна, как всегда, поразили светло-зеленые глаза, которые словно светились.
Ему было неизвестно, является ли его хозяин настоящим Мандарином или же его называют так из-за диалекта, на котором он предпочитал говорить. Он знал, что хозяин владеет многими языками. Он слышал, как он говорил на английском, французском, немецком и даже обращался к работавшим на него индусам на примитивном диалекте хинди.
Несмотря на огромные деньги, проходящие через его руки, хозяин вел скромную жизнь. Цзян по крупицам собрал информацию о том, что он принадлежал к более крупной организации и, возможно, даже возглавлял ее. Он подозревал, что львиная доля денег возвращается обратно на его родину и используется для закупки оружия, чтобы противостоять вторжению японских псов, опустошивших Нанкин.
— Так значит, этот жалкий отпрыск червя требует половину прибыли от игорного бизнеса? Желает — как он там выразился — войти в игру?
— Да, великолепнейший.
Хозяин прикрыл глаза.
— Войти в игру… войти в игру… Что ж, мы, несомненно, можем исполнить его желание.
Несколько мгновений, проведенных в молчании, Цзян чувствовал себя сбитым с толку. Хозяин… уступает требованиям этого таракана? Невероятно! И все же его слова…
Бросив взгляд вверх, он увидел, что глаза хозяина снова открылись, а на тонких губах играет еле заметная улыбка.
— Да, именно. Мы сделаем так, чтобы он стал частью игры.
Цзяну уже случалось видеть эту улыбку. И он знал, что обычно за ней следовало. Цзяну оставалось только порадоваться, что он не детектив Соренсон.
* * *
Хэнк взял свой двубортный смокинг и придирчиво его изучил, особое внимание уделяя широким атласным лацканам. Пятен нет. Отлично. Можно еще несколько раз его надеть, прежде чем отправить в чистку.
Как всегда, он поразился тому, насколько неуместно смотрелся смокинг в его ободранной двухкомнатной квартирке. Но иначе и не могло быть. Он отдал за него месячную квартплату.
Все для Луанны.
Эта крошка обходилась ему в целое состояние. Проблема заключалась в том, что у него не было состояния. Однако игровой бизнес Чайнатауна это исправит.
Он покачал головой. В свое время, когда он был еще неопытным вымогателем, Хэнку и в голову не пришло бы провернуть такое дело. И если бы не Луанна, он не решился бы на это и сейчас.
Но женщина меняет все. Женщина может вывернуть тебя наизнанку и поставить с ног на голову.
И Луанна была как раз из таких.
Он вспомнил, как впервые увидел ее в клубе «Серендипити». Это походило на удар под дых. Не просто красотка; увидев ее, можно было потерять голову. А затем она подошла к микрофону и… Этот ангельский голос!
Хэнк услышал, как она поет «I’ve Got You Under My Skin» — и пропал. Раньше он сотни раз слышал эту песню по радио в исполнении Дорис Лессинг, но Луанна… Ему тогда показалось, что она поет только для него.
Хэнк остался до конца выступления. Когда она ушла со сцены, он последовал за ней — вида полицейского значка было достаточно, чтобы тип, охраняющий выход за кулисы, его пропустил, — и пригласил на свидание. Коп не был простым поклонником, поэтому она согласилась.
Хэнк из кожи вон лез, чтобы произвести на Луанну впечатление, и на данный момент они раз шесть вместе выходили в город. Но Луанна не позволила ему зайти дальше. Он знал, что был не единственный, с кем она встречается (пару раз видел ее с богатыми бездельниками), но Хэнк не любил делиться. Однако для того, чтобы получить ее в свое личное распоряжение, требовались деньги. Много денег.
И он собирался их раздобыть. Получить надежный источник дохода.
Хэнк зевнул. Строя из себя кутилу по ночам и копа днем, он совсем не высыпался.
Он упал на кровать, перекатился на спину и закрыл глаза. Луанна будет выступать только через пару часов, так что будет не лишним вздремнуть. Он уже начинал засыпать, когда неожиданно ощутил в левом плече острую боль, словно его ткнули шилом для колки льда.
Вскочив с кровати, Хэнк почувствовал, как что-то извивается у него под рубашкой. Он сунул руку и наткнулся на маленькие лапки — множество маленьких лапок. Борясь с приступом тошноты, Хэнк поймал эту штуку и потянул. Она вырывалась и извивалась у него в руке, но держалась крепко. Тогда он стиснул зубы и дернул.
Тварь отцепилась, и его плечо немедленно взорвалось невообразимой болью, вынудившей Хэнка повалиться на колени. Он выронил извивающуюся тварь и схватился за горящее огнем плечо, куда словно приложили раскаленный уголек. Сквозь слезы он смутно разглядел алую многоножку как минимум восьми дюймов длиной, которая поспешно удалялась.
— Какого черта?..
Хэнк протянул руку в поисках чего-нибудь — чего угодно, — чем можно было бы ее прибить. Схватил туфлю и с силой опустил ее на насекомое. Каблук пришелся на заднюю половину многоножки и с хрустом ее раздавил. Передняя половина дернулась, начала бешено метаться, затем оторвалась и проскочила под дверь в коридор, прежде чем Хэнк успел еще раз замахнуться.
Что за черт! Боль в плече была невыносимой.
Он убрал руку и увидел на ней кровь. Немного, но этого было достаточно. Хэнк с трудом поднялся и пошел в крошечную ванную комнату. Яркая лампочка над старым пятнистым зеркалом высветила капельки пота у него на лбу.
Его трясло. Что это была за штука? Он никогда не видел ничего подобного. И каким же, черт возьми, образом она попала к нему в комнату, в его кровать?
Он развернулся и осмотрел свое плечо в зеркале. Размер укуса его удивил — всего лишь пара проколов и пятнышко выступившей крови.
Боль была такая, что он рассчитывал увидеть нечто похожее на рану от тридцать восьмого калибра.
Жжение стало утихать. Слава Богу. Он промокнул ранку туалетной бумагой. Повезло. Кровотечение уже прекратилось.
Хэнк вернулся в комнату и рассмотрел раздавленные останки насекомого. Черт! Судя по ее виду, такая штука могла водиться в каких-нибудь джунглях. На Амазонке, например.
Каким ветром ее занесло в Сан-Франциско?
Скорее всего, приползла с какого-нибудь корабля.
Хэнка передернуло, когда он заметил, что задние лапки еще подрагивают.
Он ногой отшвырнул ее в угол.
* * *
— Детектив, вам ваш обычный столик? — спросил Морис с заученной улыбкой.
Хэнк кивнул и последовал за метрдотелем «Серендигшти» к столику на двоих, который располагался на платформе, как раз возле сцены.
— Спасибо, Морис.
Пожимая метрдотелю руку, Хэнк передал ему пятерку, хотя с трудом мог себе это позволить. Затем заказал виски с водой и занялся подсчетами. Это был последний вечер, на который у него хватало денег, до тех пор пока Мандарин не начнет делиться с ним прибылью.
Он покачал головой. Все, что для этого необходимо, — деньги. Не нужно быть умным и даже привлекательным; единственное, что потребуется, — это большая куча бумажек, и все сразу же захотят с тобой познакомиться. Ты мгновенно станешь мистером Популярность.
Потягивая напиток и ожидая выхода Луанны, Хэнк опять почувствовал жжение в плече. Черт. Только не снова. Укус болел только первые полчаса, а затем плечо стало как новенькое. Но сейчас боль возвращалась и усиливалась.
Хэнк ощутил, как от места укуса распространяется жар, охватывает все тело, жжет кожу. Его бросило в пот. И неожиданно силы покинули его. Руки и ноги стали словно резиновые. Бокал выскользнул из пальцев, залив виски плиссированный перед рубашки.
Хэнк попытался встать, но ноги его не держали, а зал начал плыть и раскачиваться. Он почувствовал, что падает, и увидел надвигающийся на него затейливый узор ковра.
А затем все исчезло.
* * *
Хэнк открыл глаза и увидел женщину в белом. Он посмотрел вниз. Снова белое. Простыни. Он лежал в кровати.
— Где?..
На вид ей можно было дать около пятидесяти. Она ободряюще улыбнулась.
— Вы в больнице Святого Луки, и с вами все будет в порядке. Я сообщу доктору, что вы проснулись.
Она поспешно вышла из палаты, Хэнк проводил ее взглядом. У него кружилась голова. Последнее, что он запомнил…
Этот укус многоножки… Яд. Наверняка.
Боль притупилась, и теперь плечо просто ныло, но он по-прежнему был слаб как котенок.
В дверь вошел лысоватый мужчина с седеющими усами и приблизился к кровати. На нем был белый халат с полудюжиной ручек в нагрудном кармане, а под рукой — планшет.
— Детектив Соренсон, — сказал он, протягивая ладонь для рукопожатия, — я доктор Кренстон, а у вас на плече довольно серьезный нарыв.
— Нарыв?
— Да. Очаге инфекцией под кожей. Вам не следовало так все запускать. Инфекция может попасть в кровь, и тогда вы очень серьезно заболеете. Как давно это у вас?
Хэнк стянул больничный халат с плеча и изумленно уставился на красную шишку размером с мяч для гольфа.
— Когда я сегодня вечером надевал рубашку, его здесь не было.
Доктор Кренстон хмыкнул.
— Конечно же был. Подобные нарывы просто не могут достигать таких размеров всего за пару часов.
Сквозь слабость Хэнк ошутил вспышку злости.
— А этот смог. Примерно в семь часов меня укусило гигантское насекомое.
Кренстон разгладил усы.
— Правда? И что это было за насекомое?
— Не знаю. Я никогда раньше не видел ничего подобного.
— Ну, как бы там ни было, мы все равно вскроем его, дезинфицируем, и вы скоро будете в полном порядке.
Хэнк на это надеялся.
Обнаженный до пояса Хэнк лежал на животе, пока медсестра протирала его плечо антисептиком.
— Когда я надрежу кожу, вы почувствуете кратковременное жжение, но как только мы выпустим весь скопившийся там гной, вам сразу полегчает.
Хэнк взглянул на Кренстона и увидел в его руке скальпель. Отвернулся.
— Делайте.
Кренстон оказался прав наполовину: Хэнк действительно почувствовал жжение, но легче ему не стало.
Он услышал, как Кренстон пробормотал: «Да это прямо-таки экспонат для „Невероятной коллекции мистера Рипли“…»
Хэнку это совсем не понравилось.
— Что-то не так?
— Очень странно. Там нет гноя, только серозная жидкость.
— Что за серозная жидкость?
— Прозрачная янтарная жидкость — такая выделяется из лопнувшего волдыря от ожога. Странно, очень странно. — Кренстон прокашлялся. — Полагаю, мы оставим вас на ночь.
— Но я не могу…
— Вы должны. Вы слишком слабы, чтобы отправлять вас домой. И я хочу взглянуть на это насекомое. Как оно выглядело?
— Пошлите кого-нибудь ко мне на квартиру, и вы отыщете там его заднюю половину.
— Думаю, так я и сделаю.
* * *
За два дня, проведенных в больничной палате, Хэнку не стало лучше. Ему было необходимо выйти, чтобы скрепить сделку с Мандарином. Но как? Хэнк мог подниматься с постели и ходить — вернее, с трудом передвигаться шаркающей походкой, — но он по-прежнему был слишком слаб. Он стремительно худел, фунты уходили со скоростью осыпающихся с дерева листьев.
Нарыв, или что там это было, из шишки превратился в большую открытую язву, из которой постоянно сочилась жидкость.
Когда в палату бодрым шагом вошел Кренстон, Хэнк сидел на краю кровати, глядя в окно на покрытый туманом город.
— Итак, мы определили, что за многоножка вас укусила.
Это была первая хорошая новость с момента укуса.
— Да, и какая именно?
— Энтомологи из Калифорнийского университета в Беркли дали ей название длиннее вашей руки. Но это единственное, чем они смогли нам помочь. Они сказали, что она очень, очень редко встречается и ученые пока видели только несколько особей. Не могу себе представить, каким образом она попала из тропических лесов Борнео к вам в кровать.
— Борнео, — произнес Хэнк.
Не было человека, который не слышал бы о «дикарях с Борнео», но… Черт, где вообще находится это Борнео?
— Это остров в Южно-Китайском море.
— Вы сказали, в Южно-Китайском море?
Кренстон кивнул.
— Да. А что? Это важно?
Хэнк не ответил. Он не мог. Теперь ему все стало ясно.
— Господи… в китайском…
Мандарин прислал свой ответ на требование Хэнка.
— Есть еще кое-что, о чем вам следует знать.
Тон Кренстона заставил Хэнка резко поднять голову. Доктор явно чувствовал себя не в своей тарелке. Он смотрел в окно.
— Вы хотите сказать, что мне станет хуже?
Кренстон кивнул, и Хэнк ощутил, как внутри у него все заледенело.
— Хорошо, рассказывайте.
Кренстон сделал вдох.
— Многоножка, вероятно, могла впрыснуть вам яд, но главная проблема заключается не в этом. — Он замолчал.
Хэнк не был уверен, что хочет услышать продолжение.
— В чем же тогда она заключается?
— Вы помните, как мы чистили вам рану?
— Такое забудешь…
— Мы изучили образцы под микроскопом и нашли нечто… похожее на яйца.
Внутренности Хэнка едва не завязались узлом.
— Яйца?!
— Да.
— Вы их все оттуда убрали?
— Мы не знаем. Они совсем крохотные. Но мы проведем повторную чистку, на этот раз более глубокую. Однако вам следует знать…
— Знать что?
Кренстон не отрываясь смотрел в окно.
— Они вылупляются.
* * *
На следующий день, чтобы справиться о делах в Чайнатауне, к нему зашел один из новичков в полиции, детектив первого класса по фамилии Бренниган. Он вел дело о пропаже белой девушки, которую видели там в последний раз. И спросил о Мандарине. Хэнк посоветовал ему держаться от него подальше и даже продемонстрировал большую мокнущую язву на плече.
Неожиданно у него начался приступ кашля, который все не унимался до тех пор, пока Хэнк не выплюнул большой комок ярко-красной слизи. Кровь его напугала, но при виде копошащихся в клейкой массе крошечных созданий у Хэнка началась истерика.
— О господи! — закричал он Бреннигану. — Позови доктора! Медсестру! Скорее!
Твари вылупились, и они сейчас у него в легких! Как они попали к нему в легкие?
От леденящего ужаса Хэнку хотелось заплакать. Он сдерживал всхлипывания, пока Бренниган не вышел из палаты. Но не был уверен, что ему это удалось.
* * *
Хэнк рассматривал незнакомца, глядящего на него из зеркала в ванной.
— Это не единственный из известных нам случаев, — сказал тогда Кренстон. — К примеру, личинки круглых червей, нематод, попадают в кровеносную систему и проходят через легкие. Но мы никогда не сталкивались с этим видом паразитов.
Хэнк видел впалые щеки, лихорадочно блестевшие глаза, потную, нездорового цвета кожу, бледную, как раковина в ванной, — и знал, что смотрит на мертвеца.
Почему он не захотел играть честно — хоть отчасти — и не попробовал понемногу брать откуп с крупнейших игорных заведений? Зачем попытался сразу сорвать большой куш?
Он каждый день выкашливал детенышей многоножки. Эта тварь, должно быть, отложила тысячи, а возможно, десятки тысяч яиц в его плече. Ее дети сейчас сидели у него в легких, высасывали его кровь, заживо пожирали его изнутри.
И никто не мог ни черта с этим поделать.
Он заплакал. В последнее время с ним это случалось довольно часто. Не мог держать себя в руках. Хэнк чувствовал себя чертовски беспомощным.
Зазвонил телефон. Скорее всего, это Ханраан. Начальник полиции зашел к нему однажды и больше не возвращался. Хэнк не винил его за это. Видимо, тот просто не мог смотреть на практически опустошенную оболочку, в которую он превратился.
Хэнк с трудом подошел к кровати и взял трубку.
— Слушаю.
— А, детектив Соренсон, — произнес голос, который он немедленно узнал. — Я так рад, что вы еще нас не покинуть.
С губ Хэнка рвалось проклятие, но он его проглотил. С него хватило и одного насекомого в кровати.
— Не вашими стараниями.
— Ах так! Очень прискорбный поворот событий, но просто неизбежный, учитывая обстоятельства.
— Ты позвонил, чтобы поиздеваться надо мной?
— О нет. Я позвонить, чтобы предложить вам исполнение вашего желания, Хэнк замер. В его изможденном теле загорелся огонек надежды. Он боялся спросить.
— Вы можете меня вылечить?
— Приходите сегодня в три часа в «Нефритовую луну», и ваше желание исполняться.
В трубке раздались гудки.
* * *
Такси остановилось напротив «Нефритовой луны». Хэнку понадобились все его силы, чтобы встать с заднего сидения.
Медсестры подняли крик, доктор Кренстон разбушевался, но они не могли удержать его, раз он принял твердое решение. Увидев, насколько все серьезно, сестры отыскали для него трость, чтобы Хэнку было легче идти.
Сейчас он оперся на эту трость и огляделся по сторонам. Тротуар перед рестораном был забит китайцами, и все они на него пялились. Не просто смотрели — шептались и указывали пальцами.
Хэнк не мог их винить. В помятом, слишком свободном для него смокинге он, должно быть, представлял собой то еще зрелище. Когда-то смокинг сидел на нем как влитой, теперь же висел, словно на пугале. Но у Хэнка не было выбора. Это была единственная одежда в шкафчике его палаты.
Он ступил на тротуар и остановился там, покачиваясь. На миг Хэнк испугался, что упадет. Но его спасла трость.
Щебет китайцев становился все громче, он заметил, что толпа растет. Сюда подходило все больше китайцев, они стекались отовсюду и скоро перекрыли улицу. И все пялились на него, показывали пальцами, шептались.
Цзян, видимо, пустил слух, чтобы они пришли посмотреть, какая судьба ждет каждого, кто пойдет против Мандарина.
«Черт с вами, — подумал Хэнк, шаркающей походкой приближаясь к двери ресторана, — наслаждайтесь зрелищем, желтые ублюдки».
Толпа расступилась передним и с интересом наблюдала, как он пытается открыть дверь. Никто не подошел, чтобы помочь. Затем кто-то распахнул дверь изнутри и показал на дальнюю часть зала.
Хэнк увидел, что Цзян сидит за тем же столиком, где они впервые встретились. Но на этот раз Цзян сидел спиной к стене. Когда Хэнк добрался до столика, он не поклонился и даже не встал.
— Садитесь, детектив Соренсон, — сказал он, указывая на второй стул.
Он совсем не изменился с прошлой встречи: тот же черный халат, та же шапочка, та же косичка и то же ничего не выражающее лицо.
Хэнк же, с другой стороны…
— Я постою.
— Ах, вы плохо выглядеть. Должен сказать, если вы падать, этот человек не помогать вам подняться.
Хэнк знал, что никогда не сможет самостоятельно подняться, если упадет. И что тогда? Все китайцы пройдут мимо него колонами, чтобы еще раз взглянуть?
Он опустился на стул и в этот момент заметил нечто, похожее на черную коробку для сигар, стоявшее перед Цзяном.
— Что это? Еще одно насекомое?
Цзян пододвинул коробку к Хэнку.
— Нет, напротив. Это бороться с ваш паразит.
Хэнк закрыл глаза, подавляя всхлип. Лекарство… ему действительно предлагают лекарство? Но он знал, что здесь должен быть подвох.
— Что я должен сделать за это?
— Принимать три раза в день.
— И все? Никаких подвохов?
Цзян покачал головой.
— Никаких, как вы говорить, подвохов.
Он открыл коробку, в которой оказались десятки красных бумажных цилиндров размером с сигарету.
— Вы просто рвать один три раза в день и вдыхать порошок внутри.
Как бы Хэнку ни хотелось ему поверить, его разум все еще отказывался признать, что с ним могут играть честно.
— И все? Три раза в день — и я вылечусь?
— Я не обещать исцеление. Я говорить, это бороться с ваш паразит.
— А в чем разница? И что это такое?
— Яйца крошечного паразита.
— Паразита?! — Хэнк оттолкнул коробку. — Ни за что в жизни!
— Вы правы. Не в моей жизни — в вашей жизни.
— Я не понимаю.
— Во Вселенная есть закон, детектив Соренсон: все должно есть. Что-то умирать, чтобы что-то мочь жить. Эти яйца паразита тоже. Люди не интересовать их. Они расти только в личинках, что жить в ваших легких. Они пожирать их изнутри и оставлять свои яйца.
— Чтобы убить паразита, нужен другой паразит? Это бред!
— Не бред. Это поэзия.
— Откуда я знаю, что мне не станет от них хуже?
Цзян улыбнулся, впервые изменив выражение лица.
— Хуже? Насколько хуже может быть, детектив Соренсон?
— Я не понимаю этого. Вы почти меня убили, а затем предлагаете меня вылечить. В чем дело? Вашему Мандарину нужен ручной коп? Я угадал?
— Я не знать никакой Мандарин. И снова, я не обещать вам вылечиться, я давать вам шанс.
Надежда Хэнка пошатнулась, но устояла.
— Хотите сказать, это может не сработать?
— Все зависеть от расстановка сил, детектив. Вырасти ли личинки так, что паразит не убить их все вовремя? Хватать ли детектив Соренсон сил, чтобы выжить? Здесь и начинаться забава.
— Забава? Вы называете это забавой?
— Забава не для вас и не для меня. Забава для все остальные, потому что мой хозяин решить исполнить ваше желание.
— Желание? Какое желание?
— Войти в игру — это ваши слова. Помните?
Хэнк помнил, но…
— Я не понимаю.
— Весь Чайнатаун делать на вас ставки.
— На меня?
— Да. Равный ставка на то, умирать вы или жить. А те, кто думать, что вы скоро отправляться к предки, будут играть лотерея — угадывать когда. — Еще одна улыбка. — Вы получить ваше желание, детектив Соренсон. Теперь вы часть игры. Вы теперь стать игра.
Хэнку хотелось закричать, вскочить со стула и стереть ухмылку с мерзкого желтого лица Цзяна. Но он мог только мечтать об этом. Все, что он мог, — это всхлипнуть и расплакаться, доставая из коробки один из бумажных цилиндров.
Наладчик Джек, современный городской наемник, впервые появляется на страницах романа «Гробница», попавшего в список бестселлеров «Нью-Йорк таймс».
Прозвище Наладчик прилипло к нему само собой.
С одной стороны, он обычный человек, живущий на Манхэттене, с другой — существует как бы вне обычного мира. У него нет удостоверения личности и социальной страховки, он не платит налоги. Когда вы теряете веру в систему или же система отбрасывает вас, словно ненужную вещь, вы идете к парню, который находится вне системы. Идете к Джеку. Но он отнюдь не занимается благотворительностью. Он профессиональный преступник и работает исключительно за деньги.
— Вот что я скажу, Джек, — пыхтела Лоретта, пока они шли по Пятьдесят восьмой Западной, — от всех этих перемен у меня жуткое настроение. Черт-те что. Еще и ноги, блин, болят. Лучше меня не трогать, пока я не окажусь дома и не выпью приличную порцию вискаря.
Джек ее вежливо слушал и согласно кивал, хотя гораздо больше его интересовали прохожие. Еще он размышлял о том, что шататься по улицам без оружия — то же самое, что без одежды. Он и чувствовал себя раздетым — верный «глок» с запасной обоймой пришлось не брать, поскольку сегодня был день ежегодного посещения Эмпайр-стейт-билдинг. Девятнадцатое апреля он называл для себя «днем Кинг-Конга». Каждый год Джек совершал паломничество в застекленную круговую обсерваторию на самом верху небоскреба и оставлял там небольшой венок в память о Большом парне.[27] Основным недостатком экскурсии была необходимость проходить через металлодетектор — обязательное условие для желающих подняться. Так что любое оружие исключалось.
Джек вовсе не считал себя параноиком — ну если только самую малость, — но не питал теплых чувств к окружающим и не имел никакого желания появляться среди них обнаженным, то бишь невооруженным.
После торжественного возложения венка он решил прогуляться до своего дома в Уэст-Сайде пешком и по пути столкнулся с Лореттой.
Они разговорились, вспомнили, как познакомились двенадцать лет назад или около того, когда оба дожидались места за столиком в давно уже исчезнувшей траттории[28] на Четвертой Западной. Лоретта тогда только недавно приехала из Миссисипи, он — всего несколько лет как из Нью-Джерси. Она была на добрый десяток лет старше Джека, возможно даже больше. Не исключено, что ее возраст уже приближался к пятидесяти. Кроме того, она была на добрую сотню фунтов тяжелее его, красила мелко вьющиеся волосы в оранжевый цвет и постоянно носила какую-то бесформенную зелено-желтую хламиду, в которой выглядела точно ламантин, нарядившийся в традиционное гавайское платье.
По дороге Лоретта застыла как вкопанная и уставилась на черное коктейльное платье в витрине модного бутика.
— Разве оно не прелестное? Конечно, мне придется подождать, когда меня кремируют, чтобы в него влезть.
И они продолжили путь к Шестой авеню.
Пока они стояли на углу в ожидании зеленого сигнала светофора, к ним обратились две азиатки; та, что повыше, спросила:
— Вы не подскажете, где находится универмаг «Сакс на Пятой авеню»?
Сердито взглянув на женщину, Лоретта бросила:
— На Пятой авеню, дурочка. — Она тяжело вздохнула и ткнула пальцем за спину. — Вон туда.
Джек посмотрел на приятельницу.
— А ты не шутила насчет плохого настроения.
— Ты вообще помнишь, чтобы я когда-нибудь шутила? — Она покрутила головой по сторонам. — Пресвятая Богородица, надо бы съесть какую-нибудь вкусняшку. Например, шоколадно-орехово-сливочное мороженое. — Лоретта указала на вывеску «Дуэйн рид» на противоположном углу улицы. — То, что надо.
— Это же аптека.
— Дорогой, это намного круче. В «Дуэйне» есть все. Эх, был бы в моей аптеке еще и мясной отдел, не пришлось бы таскаться по магазинам неизвестно где. Пойдем.
Не успел Джек возразить, как она схватила его за рукав и потянула через дорогу.
— Мне особенно нравится их косметика. В других местах продают просто «Кавер-герл», которая годится, если ты белокожая блондинка. Не знаю, замечал ты или нет, но в здешних местах белых совсем мало. Все темненькие. Кроме тебя, конечно. Помню-помню, ты избегаешь излишнего внимания, но, честно, если бы в твои сливки добавить немного кофе, ты стал бы по-настоящему незаметным.
Джек прилагал массу усилий, чтобы оставаться в тени. Для этого у него имелись все предпосылки: средний рост, среднее телосложение, невзрачные каштановые волосы, невыразительное лицо. И одевался он так же неприметно. Сегодня на нем были потертые джинсы, фланелевая рубашка, кепка с эмблемой «Нью-Йорк метс»[29] и поношенные рабочие ботинки. Самый обычный мужик, возможно, строительный рабочий, прогуливающийся по улицам Нью-Йорка.
Уже у аптеки Джек остановился.
— Послушай, Ло, я, наверное, в другой раз…
Но Лоретта только сильнее сжала его руку.
— Иди к черту! Мне нужна компания. Я даже куплю тебе «Маунтин дью». Ты по-прежнему предпочитаешь кофеин всему остальному?
— Да. Пока не начинаю пить пиво. — Он высвободил руку. — Ладно, заскочу на пять минут, но не больше. У меня еще куча дел.
— Что такое пять минут? Ну ладно.
— Давай вперед, я за тобой.
Немного отстав, Джек огляделся по сторонам. В дверь была вмонтирована камера, направленная так, что фиксировала всех входящих и выходящих.
Он натянул шляпу на глаза и, опустив голову, поспешил за приятельницей. Вдруг чей-то громкий голос воскликнул с сильным акцентом:
— Вай-вай-вай! Вы только посмотрите на эту задницу!
Джек очень надеялся, что замечание относится не к нему. Чуть подняв голову, он увидел ухмыляющегося усатого латиноамериканца, который небрежно прислонился к стене возле двери в аптеку. У его ног стояла темно-красная спортивная сумка. Блестящие волосы были гладко зачесаны назад, на руках красовались татуировки, намекающие на уголовное прошлое их обладателя.
Замерев на месте, Лоретта уставилась на усатого.
— Лучше не задевай меня!
Его улыбка разъехалась до ушей.
— Но, сеньорита, в моей стране любая женщина почтет за честь услышать комплимент от такого человека, как я.
— Ну и что же за страна такая?
— Эквадор.
— Круто, конечно, но ты в Нью-Йорке, парень, а я сучка из Бронкса. Еще раз вякнешь что-нибудь в том же духе, и я надеру тебе задницу.
— Эй, а тебе понравилось бы посидеть у меня на лице.
— У тебя что, нос длиннее члена?
Услышав этот «обмен любезностями», две девчушки выскочили вон из аптеки. Лицо «мистера Эквадора» потемнело — он явно не оценил шутку.
Тем временем Лоретта проследовала внутрь. Джек с опущенной головой двинулся за ней.
— Говорила я тебе, что сегодня не в духе.
— Говорила, говорила. Пять минут, Лоретта, хорошо?
— Да помню я.
Обернувшись, Джек обнаружил, что «мистер Эквадор» подхватил сумку и пошел за ними в аптеку.
Лоретта сразу же упорхнула в один из отделов с косметикой. Джек остался посмотреть, не собирается ли уязвленный латиноамериканец продолжить перепалку, но тот целеустремленно зашагал в заднюю часть заведения.
Сеть аптек «Дуэйн рид» является одной из визитных карточек Нью-Йорка. В городе их несколько сотен. И пожалуй, только самые чванливые из жителей Верхнего Ист-Сайда не бывали в одной из этих аптек десятки, а то и сотни раз. В свою очередь, визитной карточкой самих аптек является их непохожесть — вряд ли вы найдете две одинаковые по размерам и планировке. Да, во всех косметика размещена возле входа, но в остальном посетителям предоставляется право самим гадать, где что находится. Джек понимал причины такой политики: чем дольше люди будут метаться в поисках, тем больше вероятность, что они купят изначально ненужную вещь.
В аптеке почти не было посетителей, и Джек решил побыстрее отыскать мороженое и не задерживаться дольше, чем нужно. Он углубился в проходы между витринами и моментально заблудился. Помещение имело форму буквы L, вот только проходы не шли стройными рядами, а виляли самым невероятным образом. Дизайнер, проектировавший местный интерьер, явно был или приверженцем теории хаоса, или же тем самым шутником, который создает круги на пшеничных полях.
Джек пробирался между стеллажами в шесть футов высотой и, когда оказался возле витрины со средствами от геморроя, услышал позади резкий окрик:
— А ну, пошевеливайся, ты! Давай топай назад.
Оглянувшись, он увидел огромного накачанного чернокожего в красной безрукавке. Гладко выбритый череп гиганта блестел в свете подвешенных под потолком люминесцентных ламп. У негра были пустые глаза, левую бровь рассекал толстый шрам, а в руке он сжимал тупорылый пистолет 38-го калибра — дешевая и популярная среди чернокожих пушка.
Не теряя присутствия духа, Джек спокойно произнес:
— В чем дело?
Негр поднял пистолет, держа его боком, как любят показывать в фильмах, хотя любой мало-мальски разбирающийся в оружии человек никогда не станет так делать.
— Ну, ты, двигай задницей, пока я не прострелил тебе башку!
Джек подождал пару секунд в надежде, что парень подойдет ближе и его пушка окажется в пределах досягаемости, но тот остался на месте. Наверное, не совсем новичок.
Это не есть хорошо. Важно теперь выяснить: случайность ли это, или же именно он, Джек, является мишенью. Тут он услышал тревожный шепот и посмотрел в сторону прилавка: перед ним на коленях стояли перепуганные люди в белых халатах, очевидно сотрудники аптеки; их руки были сцеплены на затылках. Значит, он здесь ни при чем.
От этой мысли Джек испытал некоторое облегчение.
Над плененными аптекарями, направив на них сверкающий никелированными пластинами револьвер 357-го калибра, возвышался «мистер Эквадор».
Стало быть, ограбление.
Ничего страшного. Надо просто пониже склонить голову, чтобы не попасть в поле зрения чертовых камер, и тогда можно будет спокойно убраться отсюда вместе с остальными.
Налетчик подтолкнул его в спину.
— Давай к ним, мудила.
Под потолком Джек приметил две камеры, нацеленные как раз на прилавок. Он покорно опустился на колени слева от вереницы людей в белых халатах, сложил руки за головой и уставился в пол.
Слева раздался шум, и он кинул в ту сторону быстрый взгляд. В проходе показался худощавый, низенький растаман с немыслимыми красно-желто-зелеными дредами на голове. Короткоствольным дробовиком он подгонял группу из шести человек. Среди них была и Лоретта; на лице ее застыл страх.
Следом появился и четвертый бандит. Белый. «Господи, сколько же их всего?» — ужаснулся Джек. У этого дреды были светло-коричневые и до невозможности грязные, все тело украшал пирсинг. Одет он был в классическом стиле хип-хоп: широкие мешковатые джинсы, свитер «Нью-Йорк джайантс»[30] огромного размера и сдвинутая набок бейсболка.
Пистолетом он подталкивал в шею смуглого — индиец? пакистанец? — мужчину средних лет.
У обоих новоприбывших налетчиков также были совершенно стеклянные глаза. Капитально обдолбанные. Возможно, это не сыграет им на руку. Короче, странная компашка. Интересно, где они встретились: в «Райкерсе» или в «Тумбсе»?[31]
— Привел мистера управляющего, — бесцветным голосом доложил Белый.
Эквадор посмотрел на него и спросил:
— Запер входную дверь?
Белый достал большую связку ключей и швырнул на прилавок.
— Угу. Все тип-топ.
— Bueno.[32] Пойди проверь, вдруг мы кого пропустили. Не дай бог кто сбежит.
— Щас, через минутку. Сперва кое-что сделаю.
Бандит толкнул управляющего в спину, а сам шмыгнул за прилавок и скрылся за полками.
— Уилкинс! А ну, вернись!
Появился довольный Уилкинс и плюхнул на прилавок три больших пластиковых флакона. На этикетках Джек прочитал названия: перкоцет и оксиконтин.[33]
— Это моя добыча. Не смейте трогать!
— Пошел! Быстро! — сквозь зубы процедил Эквадор.
— Уже ушел, — огрызнулся Уилкинс и исчез.
Разбитая Бровь схватил управляющего за рубашку и сильно встряхнул.
— Комбинация, сука! Быстро!
На беджике управляющего значилось имя: Дж. Пател. Смуглая кожа его заметно посерела — казалось, бедолага вот-вот грохнется в обморок.
— Я не знаю!
Растаман упер ствол дробовика прямо в трясущийся кадык Патела.
— Ты скажешь моему корешу все, что он пожелает. И скажешь немедленно!
На брюках несчастного управляющего растеклось темное пятно.
— Хозяина сейчас нет. Я н-н-не знаю к-к-комбинацию.
Тогда к нему шагнул Эквадор.
— Хм, так от тебя никакого толку?
Пател упал на колени и умоляюще протянул руки.
— Пожалуйста! У меня жена, дети.
— Хочешь снова их увидеть — говори. Мне известно, что каждый вторник сюда приезжает за деньгами бронированная машина. Я следил. Сегодня вторник, так что говори.
— Но я не…
На этих словах Эквадор ударил управляющего по голове стволом пистолета, и тот повалился на пол.
— Надеешься спасти деньги своего босса, да? А тебе интересно, что бывает, когда получаешь пулю в башку? Гляди. Щас я тебе покажу. — Он обернулся и обвел глазами пленников. — Где эта толстая сучка с большим ртом? — Найдя Лоретту, он заулыбался. — Ага, ты здесь.
«Вот дерьмо», — подумал Джек.
Эквадор схватил Лоретту за платье и потащил за собой, так что ей пришлось передвигаться на коленях. Через несколько метров он отпустил ее.
— Теперь повернись, сука!
Не вставая с колен, Лоретта повернулась лицом к другим бедолагам. Ее губы тряслись от страха. Она кинула на Джека полный безмолвного отчаяния взгляд, умоляя сделать что-нибудь, не позволить трагедии случиться. Спасти ее!
Джек лихорадочно прикидывал возможные варианты развития событий, если он попробует прийти ей на помощь, но шансы на успех были призрачными.
Эквадор уже направил ствол револьвера в затылок Лоретты, и тут Джек вспомнил о камерах и громко произнес:
— Ты действительно хочешь, чтобы это было заснято?
Эквадор перевел револьвер на Джека.
— Какого хрена?
Не поворачивая головы, Джек указал на камеры под потолком.
— Все снимается на скрытую камеру.
— Какое тебе, на хрен, дело?
— Никакого, — робко улыбнулся Джек. — Просто решил помочь. Я сам в свое время промышлял кражами и загремел в «Райкерс», потому что не заметил такой вот штучки. А сейчас заметил. Поверь — заметил.
Наконец Эквадор соизволил поднять голову, после чего односложно выругался. Затем посмотрел на растамана и указал на стену. Тот улыбнулся, обнажив ряд золотых зубов, и вскинул ствол.
Одновременно со звуком выстрела, пока все присутствующие глазели на разлетающуюся вдребезги камеру, Джек начал движение. Когда раздался второй выстрел, он уже нырнул в проход между витринами.
За спиной истошно заорал Эквадор:
— Эй! Куда он, на хрен, делся? Уилкинс, мать твою! Там к тебе идут!
— Я встречу его, парень, — тут же отозвался Уилкинс.
Надежде застать Белого врасплох и отобрать у него пушку не суждено было сбыться. Проклятье! Почему это случилось именно сегодня? В любой другой день он бы уже понаделал в этих уродах с дюжину аккуратных дырочек.
Теперь придется импровизировать.
Петляя между витринами, Джек мысленно возблагодарил того сумасшедшего дизайнера, который спроектировал аптеку. Будь проходы прямыми, он бы не прожил и минуты. Джек ощущал себя мышью в поисках сыра, но этот причудливый лабиринт давал ему шанс.
Он бежал вдоль застекленных стеллажей и выискивал что-нибудь, что угодно, что можно использовать против грабителей. Черт, у него ведь даже ножа при себе нет.
Батарейки… записные книжки… маркеры… ручки… жевательная резинка… поздравительные открытки.
Все не то.
Затем на глаза Джеку попалась расческа с заостренной ручкой. Он на лету подобрал ее, сорвал упаковку и сунул расческу в задний карман.
Где-то за рядами стеллажей выкрикивал команды Эквадор: он отправится сюда, Джамал в другую сторону, а Демонт останется стеречь пленников.
Бинты… мороженое… щипцы для завивки волос. Может, они сгодятся?
Нет.
Краска для волос… увлажнители воздуха… чипсы… вяленая говядина…
Вперед!
Повернув за угол, Джек оказался среди товаров для пикника. Что здесь? Стулья — нет. Зонтик — не то. Массивная металлическая лопаточка для накладывания еды — попробуем ее на вес. Сойдет! Сделана из нержавейки, один край зазубрен. Убить ею не убьешь, но мало не покажется. Так, а вот бутановые зажигалки. Джек взял одну. Огонь никогда не помешает.
Огонь… Он задрал голову и увидел оборудованную под потолком спринклерную систему пожаротушения. В Нью-Йорке такие есть в каждом магазине. При пожаре система включается и передает сигнал тревоги в пожарное отделение.
Действуй, Джек!
Схватив баллончик с жидкостью для зажигалок, он начал обрызгивать полки. В баллончике оставалась еще примерно половина, но жидкость уже начала стекать на пол, и Джек только собрался ее поджечь, как вдруг…
Выстрел.
Возле самой головы прожужжала пуля. Он быстро обернулся и увидел в проходе Разбитую Бровь — должно быть, это и был Джамал. Бандит стоял всего в десяти ярдах и готовился пальнуть еще раз.
— Эй, вы, я нашел его! Он здесь!
Джек пригнулся и бросился за угол. Вторая пуля просвистела далеко от цели, что неудивительно для такой пукалки. Эти отстойные пистолеты годятся только для ближнего боя, а на большее не способны.
Услышав за спиной шаги, Джек замер у торца полки и украдкой выглянул в соседний проход. Никого. Тогда он совершил короткую перебежку и очутился у стены. В десяти футах справа находилась дверь с табличкой «Только для персонала».
Он потянул дверь на себя и сунул голову внутрь. Комната была пуста, если не считать стола, на котором валялись обертки от сэндвичей. И никакого, черт возьми, выхода.
Позади раздался топот. Джек с силой хлопнул дверью и метнулся вправо — в сторону, противоположную той, откуда доносились шаги. У первой же полки он остановился и осторожно посмотрел в проход.
Джамал завернул за угол и подкрался к двери. На лице его вспыхнула ухмылка.
— Вот ты и влип, козел!
Присев и держа пистолет наготове, он рванул дверь на себя. Выждал несколько секунд и вошел в комнату.
У Джека появился шанс. Он продел руку в кожаную петлю на ручке лопаточки для барбекю, обхватил ее двумя руками, словно самурайский меч, и, выставив вперед зазубренное лезвие, двинулся к открытой двери.
Бесшумно он подошел сзади к Джамалу и замахнулся для смертельного удара, но… Возможно, чертов негр что-то услышал или заметил тень, а может, сработало шестое чувство — так или иначе, в последний миг он уклонился в сторону, и удар получился не таким, как замыслил Джек. Острое лезвие разрезало мясистое плечо Джамала, и тот взвыл от боли. Джек приготовился ударить еще раз, слева, но негр оказался проворнее, чем можно было предположить по внешнему виду. Он прыгнул в сторону и поднял пушку.
На этот раз Джек ударил лопаточкой по пистолету, но лезвие, соприкоснувшись с металлом, отскочило, а оружие так и осталось в руке у Джамала.
Пора было сваливать.
Не успел еще Джамал как следует прицелиться, а Джек уже несся к выходу и как раз нырял в дверной проем, когда пуля расщепила косяк в паре дюймов слева от его головы. Он кинулся на пол и перекатился в сторону, так что вторая пуля пролетела намного выше.
Четыре выстрела. Значит, осталось всего два патрона, если, конечно, негр не носит с собой запасную обойму. Однако Джек очень сомневался, чтобы такой парень, как Джамал, думал далеко вперед.
Лавируя между рядами стеллажей к задней части аптеки, Джек услышал из дальнего конца зала крик Эквадора:
— Джамал! Ты достал его? Достал?
— Нет! Этот урод меня чуть не прикончил! Попадется мне — я с него живьем шкуру сдеру!
— У нас нет времени! Вот-вот подвалит машина! Пора убираться отсюда! Уилкинс! Возвращайся и найди его!
— А кто будет приглядывать за входной дверью?
— На хрен входную дверь! Мы же ее заперли, кретин!
— Да, но…
— Найди его!
— Нет проблем. Щас, парни, я покажу вам, как это делается.
Теперь Джек довольно точно мог определить, где находятся Эквадор и Джамал: совсем рядом с секцией аксессуаров для барбекю — стало быть, возвращаться рискованно. И он пошел вперед, в направлении Белого-Уилкинса. Он чувствовал, что если в этой четверке есть слабое звено, зовется оно Уилкинс.
По пути Джек продолжал изучать полки. Сейчас у него имелись металлическая лопаточка, расческа и бутановая зажигалка; оставалось отыскать что-нибудь легковоспламеняющееся.
Антибиотические мази… слабительные… зефир…
Черт!
Джек продолжал петлять по проходам, пока не обнаружил стеллажи со средствами по уходу за волосами. Здесь должен быть лак для волос.
Что за…
Ни одного спрея. Все чертовы лаки в неаэрозольных упаковках! Вот так всегда: когда тебе что-нибудь очень нужно, хрен найдешь!
Он добрался до полок с дезодорантами. Черт, и здесь поживиться нечем! Сплошные шариковые дезики. Где же старый добрый «Райт гуард»?[34]
На самой нижней полке, наполовину скрытый за напольной витриной с дезодорантами «Митчум», стоял зеленый баллончик дезодоранта «Брут».[35] Джек схватил его и принялся читать надписи.
«ОПАСНО! Содержимое находится под давлением… легко воспламеняется…»
Да!
В этот момент он услышал легкую поступь Уилкинса в соседнем проходе и его высокий монотонный голос:
— Эй, мистер Дурак! Где вы-ы-ы? У Джимми есть для вас подарочек. — Он захихикал. — Нет, погодите. У Джимми есть шесть — запомните! — шесть подарочков для вас. Можете прийти и получить их.
«Да уж, парень — юморист», — подумал Джек и решил принять приглашение.
Достигнув конца прохода, он снял колпачок с баллончика и прижался к стеллажу, отделявшему его от Уилкинса. Поднял баллончик и поднес к нему зажигалку. Как только из-за полок показалась голова Уилкинса, Джек шагнул вперед, нажал на насадку и одновременно щелкнул зажигалкой. В лицо грабителя моментально ударила десятидюймовая струя пламени.
Парень завопил, выронил оружие и отшатнулся, дрыгая ногами и не переставая орать. Огонь быстро перекинулся на дреды.
При помощи все той же лопаточки Джек сбил с баллончика насадку, и из него на пару футов вверх выплеснулась струя дезодоранта. Джек поднес баллончик и зажигалку к необъятным джинсам Уилкинса. Задницу налетчика охватил огонь. Не дожидаясь, чем кончится дело, Джек подобрал пистолет и кинулся в проход, преследуемый жуткими воплями.
Один готов, остались трое.
По дороге Джек осмотрел трофейное оружие: старенький, обшарпанный револьвер 38-го калибра. Он откинул барабан и обнаружил шесть патронов. Дерьмовая, конечно, пушка, но она, по крайней мере, находится в его руках.
Теперь шансы на успех повысились.
Со стороны входа Джек услышал топот двух пар ног. Как он и предполагал, на вопли Уилкинса сбежались его подельники.
Раздались крики: «Вот черт!», потом: «Мать твою!» и «Что он с тобой сделал, брателло?»
В ответ Уилкинс завизжал дурным голосом:
— Пепе! Чувак, помоги мне! Я помираю!
Пепе… стало быть, так зовут Эквадора.
— Sí,[36] — констатировал Пепе, — помираешь.
— Нет! — заорал Уилкинс.
Грохнул выстрел — судя по всему, из 357-го калибра.
— Черт! — выругался Джамал. — Неужели ты так поступил?
— Эй, ребя, в чем дело? Че у вас там происходит? — присоединился еще один голос.
— Все в норме, Демонт! — отозвался Пепе. — Оставайся на месте. — Потом, уже тише, сказал Джамалу: — Уилкинс нас только тормозил. А теперь отыщи эту суку, пока он не добрался до телефона.
Обернувшись, Джек заметил поднимающуюся к потолку струйку белого дыма. Он ждал, что сейчас сработает система пожаротушения и включится сирена.
Но ничего подобного.
И что теперь прикажете делать — разводить здесь костер?
Возле помещения для персонала Джек притормозил. Заманчиво было попробовать повторить трюк, но вряд ли он сработает во второй раз, и Джек отправился дальше. Он проходил мимо застекленной камеры, в которой хранилось мороженое, как вдруг справа бухнуло, а слева разлетелась вдребезги стеклянная дверца. Из разверстого чрева холодильника на пол хлынули стаканчики, рожки и торты-мороженое.
Через три прохода Джек увидел Демонта. Тот как раз загонял патрон в патронник. Джек отпрянул; второй выстрел разворотил ближайшую витрину, откуда в разные стороны полетели порванные в клочки тампоны.
— Скорее сюда! Он здесь!
Затаившись у торца ближайшего стеллажа, Джек внимательно прислушивался. Вот ботинки Демонта захрустели по разбитому стеклу в проходе, из которого Джек только что выскочил. Нырнув в соседний проход, он замер возле полок с предметами женской гигиены и весь обратился в слух, дожидаясь появления растамана. Пистолет он держал в паре дюймов от шаткой задней стенки стеллажа. Прямо на уровне его глаз на полке лежала сумка с персональным набором для душа.
«Интересно, — озадачился Джек, — это городской вариант?»
Тут раздались шаги Демонта — растаман приближался, и Джек дважды выстрелил. Хотел выстрелить четыре раза, но чертов пистолет заклинило. За стеллажами застонал растаман; он выстрелил в ответ, но пуля из дробовика лишь проделала изрядную дыру в низком потолке.
Демонт ранен, но не убит. Джек выкинул пистолет. Надо придумать что-то еще. А в наборах для душа имеются шланги? Он открыл сумку. Есть! Красный ребристый шланг. Сгодится.
Из дальнего конца аптеки донеслись громкие шаги. Джек быстро выглянул из-за угла: растаман держался за правое плечо, дробовик он выронил, но сейчас пытался подобрать его с пола.
Джек успел к оружию первым и ударом ноги отшвырнул его в сторону, а затем дважды обмотал шланг вокруг тощей шеи грабителя и подтащил к разбитому холодильнику. Перекинул свободный конец шланга через металлическую раму и подтянул Демонта, так что ноги бандита оторвались от пола. Пока мелкий растаман изо всех сил брыкался и булькал, Джек захлопнул дверцу, зафиксировав таким образом импровизированную удавку, и, чтобы та не соскользнула, быстро завязал два узла. Затем подобрал брошенный дробовик, выщелкнул пустую гильзу и едва успел перезарядить, как из-за угла показались Пепе и Джамал.
Джек потянул за спусковой крючок. Пепе досталось лишь несколько дробинок; основной же удар принял на себя шедший впереди негр. Его рубашка на груди превратилась в рваную тряпку, а перекачанная грудь сразу стала напоминать сырую отбивную. Не успел Джек вставить новый патрон, как Пепе и след простыл. Джек оценил обстановку: позади Демонт почти затих, его лицо посинело; впереди Джамал лежал, раскинув руки и уставившись неподвижным взглядом в потолок.
Что дальше? Догонять Пепе или устроить пожар?
Пожар. Запалить тут такой костер, чтобы вмиг примчалась дюжина пожарных расчетов.
Только теперь Джек уже не помнил, где именно находится секция с аксессуарами для барбекю. Вроде где-то в середине торгового зала.
Через три прохода он нашел искомое да плюс еще бегущего Пепе, который в этот самый момент оглянулся через плечо. Джек поднял дробовик и выстрелил, но мгновением раньше Пепе оказался на полу. Неумышленно, он просто поскользнулся на разлившейся жидкости. Дробь просвистела у него над головой и поразила товары для барбекю. В разные стороны полетели ошметки брикетированного топлива и баллончики с жидкостью для розжига. Пробитые баллончики с аэрозолем против комаров и прочих кровососущих с шипением выпустили в воздух смертоносные для насекомых струи.
Пепе пытался подняться, но ноги не слушались и разъезжались, как у пьяного. За этим было бы забавно наблюдать, если бы Эквадор по-прежнему не сжимал в руке револьвер 357-го калибра. Джек перезарядил дробовик, прицелился и нажал на спусковой крючок.
Бамц!
С верхней полки на пустой котелок свалился молоток.
Тем временем Пепе встал на колени и, улыбаясь, вскинул пистолет. Джек отпрянул и бросился на пол; пули над его головой одна за другой сбивали с полок средства от кашля и простуды, так что Джеку пришлось принимать душ из робитуссина, найквила и бог знает чего еще.
Всего он насчитал шесть выстрелов. Он даже не представлял, есть ли у Пепе заряжающее устройство для револьвера, и не собирался это выяснять. Вытащив из заднего кармана зажигалку, Джек щелкнул колесиком, потом взял упаковку леденцов от кашля, заклинил гашетку и швырнул зажигалку через полку. Хлопка от взрыва не последовало, но зато послышался встревоженный возглас Пепе. Следом занялись баллончики с противокомариным аэрозолем, и возглас перерос в вопли ужаса и боли.
Джек на четвереньках посмотрел из-за угла.
Бандит горел. Руками прикрывал глаза, защищаясь от огненных шутих, — это взрывались баллончики с аэрозолем. При этом грабитель кружился вокруг своей оси в пылающей луже, чем только усугублял положение. К потолку устремился черный дым.
И наконец это случилось. Послышался резкий металлический звук, с потолка хлынул поток воды.
Да!
На полу валялся бесхозный 357-й. Джек ногой на ходу отшвырнул его подальше и под проливным дождем из системы пожаротушения помчался в отдел лекарств. С трудом преодолев гору рассыпавшегося мороженого и фруктового льда, он добрался до кучки пленников, сбившейся позади прилавка, в том числе и до Лоретты. Подхватив с пола связку ключей, он кинул ее Пателу.
— Быстрее! Выводите отсюда людей!
Очухавшийся народ устремился к двери вслед за управляющим. Лоретта закричала в спины бегущим:
— Эй, вы! Этот человек спас всех нас. Хотите его поблагодарить — никому не говорите, что видели его. Он не существует. Это бандиты перессорились между собой и перебили друг друга, ясно? Поняли меня?
Она послала Джеку воздушный поцелуй и тоже поспешила к двери. Джек уже собирался присоединиться к массовому исходу, но в этот момент услышал звук выстрела, пуля пробила бутылочку с полосканием для рта над самой его головой. Вторая пуля просвистела еще ближе, и Джеку пришлось отскочить в сторону и скрыться за прилавком. Оттуда он осторожно выглянул в зал.
Ужасно обгоревший, насквозь вымокший Пепе, шатаясь, шел по проходу под струями воды. От тела его валил пар, в вытянутой руке он сжимал полуавтоматический пистолет. Джек не рассчитывал, что у Эквадора может быть запасной ствол. Черт! Он не рассчитывал, что Пепе вообще будет способен на что-то большее, чем посветить недолго живым факелом. Автоматическая система пожаротушения спасла ему жизнь.
Бандит двигался в жутком молчании. Ему и не требовалось слов — в его взгляде читалась жажда убийства. А Джек оказался загнан в угол.
Пепе выстрелил, и пуля угодила в прилавок в шести дюймах от скорчившегося Джека, обдав его дождем из щепок.
Да, он в ловушке. Теперь надо как-то спасать шкуру. Но как? В этих чертовых игрушках обычно бывает по десять патронов.
Высунув на мгновение голову, он увидел, что Пепе, пускай с трудом, но приблизился еще на пару метров. Джек хотел уже снова спрятаться, но в этот момент за спиной Эквадора мелькнуло желто-зеленое пятно.
Сколько Джек знал Лоретту, никогда бы не подумал, что она может демонстрировать такую резвость. Держа обеими руками над головой галлоновый контейнер мороженого, она атаковала бандита сзади. Если бы не шум льющейся из спринклеров воды, возможно, Пепе и услышал бы, как подкрадывается его судьба, а так он пребывал в полном неведении до тех пор, пока контейнер со смачным звуком не соприкоснулся с его темечком.
С выпученными от неожиданности и боли глазами Пепе повалился на пол лицом вниз. «Хорошая штука это мороженое», — отметил про себя Джек. Не выпуская из рук контейнер, Лоретта бросилась на врага. Буквально бросилась — приземлилась коленями на хребет оглушенного бандита. С противным хрустом сломались ребра, изо рта Пепе вырвался протяжный предсмертный стон.
Но Лоретта на этом не успокоилась. Громко крича, она молотила поверженного противника ледяным контейнером по голове и по шее, произнося при этом в такт ударам:
— Теперь ты никогда больше не приставишь пушку к моей голове, отморозок хренов!
Тут к ней подошел Джек и коснулся ее руки.
— Мне кажется, он все понял.
Лоретта посмотрела сначала на Джека, потом на Пепе. Бандит лежал, уткнувшись лицом в пол, с неестественно вывернутой головой и не дышал.
— Уверена, ты прав, — кивнула Лоретта.
Джек помог ей подняться на ноги и легонько подтолкнул к двери.
— Идем!
Но и это было еще не все. Лоретта повернулась и пнула Пепе под ребра.
— Предупреждала ведь тебя, что я сучка!
— Лоретта, уходим!
Они поспешили к выходу.
— Джек, мы в расчете?
— Ага. Один-один.
— Слушай, я говорила тебе, что у меня поганое настроение?
— Говорила. Знаешь, Лоретта, иногда поганое настроение может быть очень кстати.
Ещё один рассказ о Наладчике Джеке, в котором появляется Майкл Квинн — герой другого популярного писателя Хизера Грэма.
Пока они разговаривали, Джек расхаживал по комнате.
Итак, Жюль, последний отпрыск семьи Частейн, был богат. Если частного самолета «Гольфстрим М», доставившего его сюда из Ла-Гуардиа, и «Майбаха» с ливрейным шофером, встретившим его в аэропорту, было недостаточно, чтобы точно сделать такой вывод, то просторный особняк в Новом Орлеане снимал все вопросы.
Ветви поросших мхом дубов, окружавших дом с двух сторон, раскачивал ветер, когда водитель остановил автомобиль перед входом.
— Район Садов, — сказал он.
Мастер Джек не знал, что это значит, но все вокруг говорило об утонченном богатстве, старом времени и медленном изяществе ушедшей эпохи. Джек вполне мог представить, что особняк находится в центре бывшей плантации. Массивные колонны за крыльцом напомнили ему о «Таре» из «Унесенных ветром».[37]
Он провел небольшое расследование, прежде чем согласился приехать на Юг. Оказалось, что Жюль Частейн получил свое состояние самым старомодным способом: он его унаследовал.
И он был знаком со многими людьми. Со знаменитостями. Газетные вырезки и оригинальные фотографии Частейнов с Джорджем У.,[38] Бараком Обамой, Барброй Стрейзанд и Литтл Ричардом — это было круто — висели на стенах вместе с артефактами, собранными со всего света. Квартиру самого Джека тоже украшало немало артефактов, но все они принадлежали к тридцатым или сороковым годам двадцатого века. А здесь имелись вещи постарше пирамид…
«Я мог бы быть под сильным впечатлением», — подумал Мастер.
И впечатление наверняка было бы еще сильнее, если бы хозяин говорил что-то осмысленное.
Джек остановился, чтобы посмотреть в лицо Частейну, сидевшему в кресле, больше напоминавшем трон, — но не бутафорский трон из старого фильма. Тонкие усики, толстые очки, смехотворный шелковый смокинг — хозяин походил на Перси Доветонсилса,[39] который отказался от мартини и перешел на крэк.
— Давайте уточним: вы доставили меня на самолете из Нью-Йорка, чтобы я
— Да, — дрожащим голосом ответил Жюль. — Совершенно верно.
— Ладно. Однако я прекрасно вижу, что вы не инвалид, а потому объясните мне, почему вы не можете сделать это сами.
— Как я уже говорил, артефакт был получен у другого коллекционера, который хочет его вернуть.
— Потому что вы его украли.
— Мистер, я так и не услышал вашей фамилии.
За последние годы у Мастера набралась дюжина фамилий.
— Меня вполне устроит, если вы будете называть меня Джек, — сказал он.
— Хорошо, Джек, заверяю вас — я могу заплатить за все, что пожелаю.
— Но только не в том случае, если другой человек не хочет это продать.
Частейн отвернулся:
— Ну, изредка приходится сталкиваться с жутким упрямством…
— И тут возникает идея кражи.
Жюль небрежно взмахнул рукой:
— Ну ладно, да! Я присвоил себе некий артефакт, не поставив его владельца в известность.
— И теперь он хочет его вернуть.
— Да, она узнала, что произошло.
Казалось, богач не мог произнести вслух слово «воровство».
— О, так это она! — удивился Мастер. — Вы мне не говорили, что речь о женщине.
— Мадам де Медичи. Вы о ней слышали?
— До тех пор, пока вы мне не позвонили, я ничего не слышал о вас, так почему я должен знать о ней?
— Я просто спросил. Вам знакомо выражение: «Нет фурии страшнее»?
— На самом деле это звучит так: «В самом аду нет фурии страшнее, чем женщина, которую отвергли».
Брови Частейна полезли вверх.
— О, любитель поэзии!
— Совсем не обязательно. Просто люблю все делать правильно. А поскольку я имел несчастье изучать английскую литературу…
— Правда? И в какой школе?
— Название не имеет значения, когда ее бросаешь. Так что вы говорили?
— Ну, если истинная цитата звучит так, как вы сказали: «В самом аду нет фурии страшнее, чем женщина, которую отвергли», — то в нашем случае получится примерно так: «В самом аду нет фурии страшнее де Медичи, потерявшей экспонат из своей коллекции». Когда я сказал, что у меня нет того, что ей принадлежит, она наняла убийцу, чтобы тот меня прикончил.
Джек рассмеялся:
— И кто же она такая? Жена мафиозо?
— Несмотря на свое имя, она вроде бы со Среднего Востока. И хочет моей смерти.
За долгие годы своей карьеры Мастеру Джеку пришлось убить многих, но он никогда не делал этого на заказ.
— Ну, надеюсь, вы не рассчитываете, что я ее убью, — предупредил он собеседника. — Моя профессия не предполагает выполнения таких поручений.
— Нет-нет! Как я уже сказал, мне необходим человек, который сумеет забрать артефакт из нашего фамильного склепа.
— И для этого вам потребовалось доставить меня сюда из Нью-Йорка? Неужели здесь нет специалистов нужного профиля?
— Мне сказали, что вы — как же они вас называют? — городской наемник… Да, городской наемник, который всегда делает свою работу и держит слово.
— И кому же я обязан столь лестным мнением?
— Боюсь, человек, который рассказал мне о вас, хочет, чтобы я не называл его имя. Давайте ограничимся тем, что я получил насчет вас отличные рекомендации.
«Интересно, кто бы это мог быть?» — подумал Джек. Он никого не знал в Новом Орлеане. Впрочем, он почти сразу отбросил все эти вопросы. С появлением Интернета источник сведений можно искать где угодно.
— И все же наверняка есть кто-то из местных, способный… — начал было он, но Жюль перебил его:
— О вас также говорят, что вы не боитесь применять насилие. И если на вас нападают, переходите в контратаку, а не убегаете.
— О, это правда. Я свое отбегал. Что еще вы обо мне слышали?
Частейн нахмурился:
— Совсем немного. Я провел серьезные изыскания. Складывается впечатление, что официально вы не существуете. Более того, некоторые источники утверждают, что вас вообще нет на свете. Мастер Джек — это городская легенда. — Хмурое выражение лица Жюля внезапно сменилось на улыбку. — Любопытное прозвище…
Джеку оно никогда не нравилось, но все зашло так далеко, что он уже ничего не мог изменить.
— Это была не моя идея, — ответил он. — Кто-то так меня назвал, и прозвище прилипло.
Ну а что до городской легенды, то это Мастера вполне устраивало. Его любимый способ работы состоял в том, чтобы обыграть кого-то так, чтобы соперники не поняли, что с ними играли. Такие люди всегда говорили не о Мастере Джеке, а только об ужасном невезении. Но не все получается в соответствии с планом, иногда ситуация выходит из-под контроля. Иногда люди бывают склонны к насилию. И иногда такие люди умирают. Они также ничего не говорят о Мастере Джеке.
Частейн встал и подошел к окну, которое было никак не меньше дюжины футов в высоту.
— Ну, как скажете, — продолжал он, глядя в темноту. — На меня охотится наемный убийца, и мне необходим человек, который в состоянии преодолеть любое сопротивление и вернуть нужный мне артефакт. А многие местные способны забыть о последней части поручения.
— Если за вами охотится наемный убийца, вам не следует стоять возле открытого окна.
Хозяин дома напрягся и отскочил в сторону.
— Иногда я веду себя глупо, — сказал он, задергивая шторы. — Я плохо приспособлен для таких ситуаций. Вот почему мне нужны ваши услуги.
Однако он не убедил Джека.
— Есть куда более простое решение: нужно позвонить вашей Медичи и сказать, что ее артефакт в склепе — пусть сама его забирает, — предложил Джек.
Руки его нового знакомого взметнулись в воздух:
— Я бы так и сделал, если бы мог! Я пытался, но она исчезла! Я не могу с ней связаться! И боюсь, что чем дольше я буду ждать, тем короче станет моя жизнь. Если б артефакт вернулся ко мне в руки, со временем я сумел бы с ней договориться. Но сейчас я боюсь покидать свой дом.
Клиенты и прежде пытались играть с Джеком в игры. Неужели это еще один из них?
— А откуда мне знать, что вы не подставляете меня? — прищурился Мастер.
Жюль рассмеялся:
— Артефакт находится в мавзолее Частейнов, на котором написана моя фамилия! Я покажу вам, как попасть туда через задний вход…
— А зачем мне пользоваться задним входом, если мавзолей принадлежит вам?
— Вы можете войти через главный вход, если хотите. Просто я опасаюсь, что наемный убийца Мадам де Медичи подозревает, что туда могу прийти я, и сидит где-то рядом в засаде.
Джек вытащил из-за ремня «глок» — путешествия на частных самолетах имели свои плюсы — и направил его в лицо Частейну:
— Нет никакого смысла ждать там, если вы сами доставили его к себе домой из аэропорта.
Взгляд Жюля застыл на пистолете, и он сделал пару шагов назад:
— Что?! Нет!
— Мадам де Медичи предложила мне в два раза больше. — Джек пожал плечами. — Вас обыграли.
— Это невозможно!
— Возможно. — Мастер вернул пистолет в нейлоновую кобуру. — Но не в этот раз.
Частейн с облегчением присел на письменный стол.
— Зачем вы
— У меня имелись причины.
Джек хотел посмотреть на реакцию своего заказчика, и она оказалась не такой, как он рассчитывал.
— Но это было жестоко! — воскликнул Жюль, снова усаживаясь в кресло.
— Вовсе нет. Иногда полезно взглянуть в глаза реальности. Ну и что же это за артефакт? — Мастер указал на огромную каменную голову ольмека,[40] стоящую в углу: — Надеюсь, речь идет о чем-то менее громоздком?
Частейн не выдержал и истерически рассмеялся:
— О господи, нет! Это древнее кольцо. Я нарисовал план мавзолея, чтобы вы могли отыскать тайник.
Джеку совсем не нравилась эта история. Но Жюль позвонил ему, когда Джиа и Викки находились в Айове, куда они отправились навестить родственников, и ему захотелось сменить обстановку. Хороший гонорар, доставка туда и обратно на частном самолете… Все выглядело слишком хорошо, чтобы быть правдой.
Естественно, так все и оказалось.
Наемный убийца. Тьфу! На это он не подписывался. Но если он сумеет незаметно проникнуть в мавзолей и так же незаметно оттуда выйти, все будет в порядке. Он заедет во Французский квартал, чтобы отведать жареных устриц, а потом улетит домой.
— Ладно, давайте побыстрее покончим с делом, — сдался Мастер. — И все деньги на стол — сразу.
— Конечно. — Частейн протянул руку и взял со стола толстый, точно слон, конверт. — Наличные, сотнями, как мы договаривались. — За этими словами последовала еще одна улыбка Перси Доветонсилса. — Полагаю, дяде Сэму ничего не достанется.
Джек молча засунул конверт в карман. Он понятия не имел о том, что такое «1040».[41]
— Я опасался, что у вас может не оказаться оружия, но теперь вижу, что напрасно беспокоился, — продолжал Жюль. — Мой человек отвезет вас на плантацию и…
— Вы покажете мне, как туда добраться, а потом ваш человек отвезет меня в такое место, где я смогу взять такси.
Прибыть на дело на роскошном серебристом «Майбахе»? Это было бы весело!
— Очень хорошо, — согласился клиент Мастера. — Но будьте готовы к встрече со смертельной опасностью.
— Угу. У вас есть карта?
После того как Частейн показал дорогу, идущую вдоль Миссисипи к старой плантации Частейнов на Ривер-роуд, Джек вышел на крыльцо, чтобы подождать машину. Он стоял между двумя массивными колоннами и смотрел в туманную ночь, прислушиваясь к словам своего переднего мозга: «Остаться или уйти?» — в исполнении «Клэш»,[42] в то время как задняя часть его мозга орала: «Уходи немедленно!»
В Новом Орлеане что-то определенно прогнило. Человек, за которым охотится наемный убийца, не станет стоять у открытого окна. Он опустит все шторы и забаррикадирует двери. Поэтому Джек и вытащил пистолет, чтобы посмотреть, как себя поведет заказчик. Если на тебя подписали контракт, ты не станешь восклицать: «Невозможно!» — глядя в дуло пистолета.
Но если контракта не существует, такая реакция будет вполне естественной.
Частейн лгал — вероятно, о многих вещах. Самым умным было бы просто уйти. Но Мастеру стало интересно, в какую игру здесь играют. Он проделал долгий путь, получил хорошие деньги, и ему хотелось довести дело до конца.
Джек закрыл глаза и глубоко вздохнул. Воздух здесь был иным. Более тяжелым, чем в Нью-Йорке. На старом Манхэттене Мастер находил древние секреты в скрытых от посторонних глаз уголках. Но это место… его переполняли мрачные тайны с легкой примесью магии. Джек встречался с магией и ненавидел ее.
…
Он надеялся избежать подобных встреч, но он будет к ним готов.
Майкл Квинн стоял вплотную к стене склепа Будро на фамильном кладбище Частейнов и прислушивался, стараясь уловить малейший шорох. Ущербная луна давала слабый свет, но его это не тревожило. Он овладел искусством видеть по ночам.
Склеп снизу доверху заполняли рассыпающиеся старые гробы, и он не мог спрятаться внутри. Кроме того, дверь была надежно запечатана. Семья Будро много лет назад покинула эти места, и едва ли сюда мог кто-то прийти. Но сегодня частного детектива не интересовали хозяева склепа.
И все же он не настолько впал в отчаяние, чтобы забыть об осторожности и ждать внутри мавзолея Частейнов. Разрушающийся древний склеп Будро украшали горгульи и ангелы — необычное сочетание, но вполне подходящее место для ожидания. А если в темноте кто-то заметит часть головы спрятавшегося здесь человека, ее наверняка примут за очередную горгулью.
В мавзолей Частейнов вели ворота и дверь, а внутри часовни имелся алтарь и были расставлены стулья. Вдоль стен расположились гробы. Два саркофага стояли по бокам от стульев, чтобы те, кто приходил навестить своих усопших предков, могли тут посидеть. Когда во время Гражданской войны старое поместье Частейнов сгорело, семья переехала в Новый Орлеан, и каждые десять лет или около того новый Частейн присоединялся к своим предкам.
Квинн хорошо знал мавзолей: он часто приходил сюда с друзьями во время понапрасну растраченной юности. Подросткам нравилось пробираться на развалины поместья и рассказывать истории про призраков, пытаясь напугать самих себя, — а потом они подбивали друг друга провести ночь в мавзолее. Пацаны жили вне Французского квартала — старой части города, где дома, выстроенные в испанском и французском стиле, окутывала неуловимая аура ускользающего изящества, характерного для атмосферы Нового Орлеана. Далеко от джазовых ансамблей и звуков поп-музыки, доносившихся из клубов с Бурбон-стрит.[43]
Однако здесь Майкл сильнее ощущал дух Орлеана. Именно тут цикады особенно громко звенели крылышками, и он слышал шорох ветра в ветвях похожих на скелеты деревьев, окружавших кладбище. В тусклом сиянии луны Квинн ощущал, что все вокруг него пропитано смертью, историей, одиночеством и печалью. Это кладбище, не такое большое, как в Сент-Луисе, построили в том же стиле «города мертвых», и оно стало частью ландшафта Южной Луизианы. По ночам маленькие и большие гробницы превращались в жуткий город, и не составляло особого труда представить, что из кованых железных ворот и многочисленных арок вот-вот появятся призрачные обитатели склепов, которые пустятся в причудливый танец, залитые серебряным лунным светом.
Спрятавшемуся казалось, что он стоит на своем посту бесконечно долго. Гробница, на которую опирался Майкл, была холодной, несмотря на знойную погоду, и мышцы у него начали затекать.
Там. Движение.
Квинн заметил человека в темной одежде, почти невидимого в ночи, который двигался точно призрак. Казалось, бесплотная фигура беззвучно скользнула в железные ворота и гигантские деревянные двери. Должно быть, их оставили приоткрытыми. Почему? И кто это?
Детектив ждал, проклиная собственное сердце, слишком громко стучавшее в груди. Он продолжал наблюдать, но в ночи появился лишь один человек. А ведь Квинн стоял на страже уже два часа…
Он не пошел по заросшей тропе, ведущей к передней части склепа. Этот склеп был слишком хорошо ему известен. Черт возьми, он спал в этом проклятом месте! Похоже, мертвецы Частейнов не отличались мстительностью: с ночевавшим там подростком ничего не случилось. Странное дело, теперь он был рад, что хорошо изучил усыпальницу!
Квинн знал про маленький вход сзади, за алтарем. Очевидно, одному из основателей семьи Частейнов нравилось незаметно проникать сюда и оплакивать мертвых.
Майкл поспешил обойти склеп, стараясь держать под контролем главный вход.
Ничего.
Наконец он, едва дыша, приблизился к заднему входу и осторожно приоткрыл железную дверь, моля всех святых, чтобы та не заскрипела. Ее довольно долго никто не использовал, однако кто-то вырубил кустарник и сорняки вокруг.
Там кто-то был. Но детектив не сомневался, что сможет использовать этот вход, чтобы неожиданно появиться перед тем, кто находился внутри.
Он приоткрыл дверь настолько, чтобы проскользнуть внутрь, после чего сразу упал и моментально перекатился за алтарь. На задней стене имелось окно с разбитыми витражами, и сквозь него внутрь проникал слабый свет луны, окрашивая все вокруг в диковинный алый оттенок. Пахло плесенью, но в этом не было ничего удивительного.
Под левой ногой у Майкла сдвинулась плитка. Неужели незваный гость спрятался где-то в склепе? И если так, то где он сейчас? Квинну хотелось осмотреть эту плитку, проверить, что находится под ней, приподнять ее…
Он затаил дыхание и прислушался. Ни звука. Кажется, пробравшийся в мавзолей незнакомец и сам не дышал.
Нет. Частный сыщик
Вытащив револьвер, Квинн обошел алтарь и осмотрелся. Никого. Но это же невозможно…
Внезапное движение ошеломило его — кто-то бросился к нему с быстротой молнии. Майкл дернулся в сторону, но что-то холодное и металлическое не слишком ласково коснулось основания его черепа.
— Еще одно движение, и твой головной мозг выйдет через нос, — пообещал ему чей-то голос.
Ствол пистолета был расположен именно так, как описал незнакомец, и Квинн замер, проклиная себя. В жизни ему доводилось играть множество ролей, от героя-идиота до полицейского. Теперь вот он был исследователем неведомого… Но привыкнуть, чтобы его заставали врасплох, он так и не успел.
Впрочем, Майкл давно научился вести переговоры и тянуть время и умел избегать схваток — что ж, сейчас самый подходящий момент воспользоваться своими талантами!
— Ладно, ладно, — сделал он вид, что согласен сдаться.
Невидимый мужчина фыркнул, забирая у него револьвер:
— И это наемный убийца!
Его слова ошеломили Квинна:
— Что… что ты сказал?
— Ты слышал.
— Ты назвал меня наемным убийцей?
— На колени. Я собираюсь тебя связать.
— Проклятье, подожди минутку! За кого ты меня принимаешь?
— За посыльного Мадам де Медичи. А теперь на колени, или я всажу туда твои собственные пули.
«Мадам де Медичи? — удивился пленник. — Он думает, что я на нее работаю?»
— Я не имею никакого отношения к Мадам, — сказал он вслух. — Я вообще ее не знаю. И не понимаю, откуда у тебя такая информация. Меня нанял владелец мавзолея, Жюль Частейн.
Майкл почувствовал, как напрягся этот странный незнакомец у него за спиной.
— Чепуха! — отозвался он.
— Нет, правда. — Теперь захваченный врасплох сыщик начал говорить очень быстро. — Засунь руку в карман моего пиджака и вытащи оттуда документы. Меня зовут Майкл Квинн, я частный детектив из Нового Орлеана.
Дуло прижалось к его затылку еще сильнее. Противник Майкла протянул другую руку, нашел бумажник и вытащил его из кармана.
— Здесь слишком темно, чтобы читать, — проворчал он.
— Ты хочешь сказать, что пришел без фонарика?
— Нет, — голос стал раздраженным. — Но у меня заняты руки.
Он подтолкнул Квинна к стульям:
— Посиди, пока я разберусь, что происходит.
Майкл повиновался. Схвативший его парень выглядел опасным, но пленник его не боялся. Странно. Ему пришло в голову, что их обоих обманули, и детектив надеялся, что такая же мысль появилась не только у него.
Включился фонарик, и в его отраженном свете Квинн увидел самого обычного человека. Потом луч света скользнул по его лицу.
— Документы могут быть фальшивыми, — заявил незнакомец.
Квинн поднял руку, чтобы защитить глаза от яркого света:
— Да, такое возможно, но у меня они настоящие.
Бумажник плюхнулся ему на колени.
— Я и сам не знаю, почему тебе верю, но это так, — пробормотал его противник. — Зачем Частейн тебя нанял?
— Чтобы охранять склеп от вора, который, как ему стало известно, должен здесь появиться. Очевидно, это ты.
Квинн внутренне поморщился. Эта работа выглядела предельно простой — он даже ничего не сказал о ней Дэнни. Жюль Частейн был богат, а им часто требовались крупные суммы для работы. Получить вперед солидный чек за несколько часов, пока Дэнни занята с Наташей на празднике, показалось Майклу очень привлекательным.
Ему бы следовало сообразить, что здесь не все так просто — из-за собственной глупости его только что едва не убили.
Его собеседник горько рассмеялся:
— Нет, я не вор! Частейн нанял меня, чтобы я вернул спрятанное в склепе кольцо.
—
— Именно так. И что же это за дерьмо?
Оба надолго замолчали.
— Ты можешь отдать мне пистолет? — попросил наконец Квинн.
— Это револьвер, а револьвер нельзя назвать пистолетом в чистом виде, — отозвался его товарищ по несчастью.
Теперь рассмеялся Майкл:
— Ты хочешь сказать, что меня поймал фанат пистолетов?
— Факт есть факт, и револьвер ты не получишь. Во всяком случае, пока.
— Если только пока, тогда ладно. Но как тебе удалось меня обмануть?
— Частейн рассказал мне про заднюю дверь. Я ему не доверял, поэтому вошел через главный вход и сразу вышел в задний. И начал наблюдать за мавзолеем. А потом заметил тебя и последовал за тобой.
Квинн был вынужден признать, что это очень остроумный план, хотя сыщик и ругал себя за то, что не сумел его разгадать. Он ведь увидел, что ветки кустов у заднего входа сломаны, но все равно вошел!
— Ты понимаешь, что нас обоих подставили? — спросил он незнакомца.
Ответом ему вновь был короткий смешок:
— Понимаю? Я
— Ты не похож на местного.
— Ты прав. Частейн сказал, чтобы я готовился к встрече со «смертельной силой». Причем он имел в виду, что мне придется защищаться. Но мне кажется, что он хотел, чтобы я тебя прикончил. Что он против тебя имеет?
— Ничего, насколько мне известно. Я едва с ним знаком. Но я
— Джек.
— Джек и всё?
— Джека будет вполне достаточно. Складывается впечатление, что я должен был тебя убить.
Мышцы Квинна напряглись, и он приготовился отпрыгнуть в сторону. Однажды его уже объявляли «мертвым», и он не боялся смерти.
Однако он точно знал, что не хочет умирать.
— И?.. — резко спросил Майкл.
Его собеседник пожал плечами.
— Не вижу для этого причин. — Он вытащил из кармана сложенный листок бумаги и протянул Квинну. — Здесь показано, где лежит кольцо, которое я, по плану Частейна, должен забрать. Наверное, оно фальшивое.
Детектив посмотрел на план и инструкции.
— Тебе не нужен свет? — спросил его новый знакомый.
— Не нужен. — Майкл внимательно посмотрел на план. — В конце самого старого саркофага должна быть зазубренная трещина…
Квинн постарался забыть, что находящийся рядом человек держит в руке пистолет, а сам он безоружен. Он рискнул повернуться к Джеку спиной и сесть на корточки у задней части саркофага, в котором лежал Антиох Частейн, основатель клана. Снова посмотрев на план, детектив засунул руку в зазубренную щель в нижней части саркофага. Как и было показано на плане, его рука коснулась деревянной шкатулки. Он вытащил ее вместе с паутиной и пылью, бросив быстрый взгляд на Джека, и открыл коробку.
— Пустая! — воскликнули они вместе.
— Как и следовало ожидать, — сказал Джек. — Нас обоих подставили.
— Но почему? Должна быть какая-то причина, по которой он хотел, чтобы мы оба здесь оказались, — задумался Майкл.
— Почему именно здесь? Кстати, твои земляки что, ничего не слышали о
Квинн рассмеялся:
— Уровень грунтовых вод здесь слишком высок. На самом деле кладбища появились во время испанского правления, и их форма соответствует традициям того времени. Просто замечательно — похорони кого-нибудь, и во время следующего сильного дождя его гроб всплывет.
— Поэтому вы помешаете гробы в маленькие домики? Разве они не начинают гнить через некоторое время? И что случается, когда заканчиваются полки?
— В Луизиане действует правило: «год и один день». Тут так жарко, что за это время тела практически полностью кремируются. Гробницы подобны печам. Семьи собирают останки своих любимых в общую секцию, находящуюся в ногах каждой полки, чтобы следующий член семьи мог найти место отдохновения через год и один день — пока полка не потребуется снова.
— Замечательная традиция. В какой мы стране?
— Соединенные Штаты Луизианы. Мы многие вещи делаем по-своему.
— Похоже на то. — Джек огляделся по сторонам. — Отличные декорации для фильма ужасов. Как ты думаешь, зачем он нас сюда направил — чтобы снять на пленку нашу схватку? Запись для извращенцев из «Ютьюба»?
— Ты думаешь, он где-то спрятал камеру?
— Он не стал бы выписывать меня из Нью-Йорка только для того, чтобы мы могли немного поболтать. Должна быть какая-то причина, по которой мы оба здесь оказались.
Квинн нигде не заметил камеры, но вспомнил про ненадежную плитку:
— Наверное, это ерунда, но…
Он нырнул за алтарь и поднял отошедшую плитку. Под нею была земля. Но совсем мягкая.
Майкл копнул поглубже и тут же наткнулся на металл. Немного поработав пальцами, он обнаружил браслет из необычного металла с очень страной гравировкой. В центре украшения сиял зеленый камень размером с десятицентовик, который показался Квинну знакомым.
— Я знаю, что это такое: Сидсев Нелессо, — удивился он.
— Звучит как название мороженого, — заметил Джек.
— Его нашли в затонувшем храме, посвященном какому-то неустановленному божеству в затопленном городе Гераклион.[44]
— И как браслет оказался здесь?
— Хороший вопрос. Он и часть найденных вместе с ним папирусов похитили и продали на черном рынке. Предположительно, их купил Частейн.
— А откуда тебе это известно?
Квинн ответил после некоторых колебаний:
— Я частный сыщик. И был полицейским в Новом Орлеане. Но сейчас…
Майкл замолчал. Он всегда действовал осторожно, особенно с незнакомцами, и прежде всего с теми, что приезжали из Нью-Йорка. А этот парень вообще мог его убить — какое унижение!
Однако он этого не сделал.
— Сейчас я работаю на пару с одной женщиной, — тихо продолжил он. — Дэнни Кафферти. Ее отец Ангус владел магазином, и мы с ним были напарниками, пока он не умер. Теперь Дэнни и я… собираем вещи. Необычные. Ангус был настоящим ученым, его бизнес требовал хорошего знания истории и — разных вещей.
— Что это за
— Диковины зла, — сказал Квинн. — Уж не знаю, поверишь ты мне или нет… Это предметы, которые были прокляты или которые создают зло — для тех, кто способен получить власть с их помощью. И у меня такое чувство, что мы имеем дело вовсе не со съемками фильма — речь как раз идет о предмете, способном творить зло.
Детектив ждал, что этот странный человек —
Однако тот повел себя иначе.
— А что тебе известно о Мадам де Медичи, о которой упоминал Частейн? — поинтересовался он.
— Эта женщина — еще один знаменитый коллекционер. Но, судя по всему, она ничего не знает. Это так, отвлекающий маневр в истории, которую Частейн придумал для тебя.
Джек взял браслет и принялся рассматривать его в тусклом лунном свете, пробивающемся в склеп сквозь витражные окна.
— Ценный? — спросил он у Майкла.
— Лучше назвать его бесценным. Он единственный в своем роде. Предположительно, это один из Семи Дьявольских предметов.
Сыщик увидел, как его собеседник напрягся.
— Дьявольских? — переспросил он и вернул браслет Квинну. — Забирай!
— Тебе о них известно? — вновь удивился Майкл.
— К сожалению, да. Мне довелось столкнуться с одним из них.
Выражение лица Джека сказало Квинну, что эта встреча оставила в его душе тягостный след. Он поверил Майклу — а тот ни на мгновение не усомнился в его искренности.
— Но о них
— Эта твоя партнерша — коллекционер?
— Ее магазин называется «Чеширский кот». Он находится на Ройял-стрит. Дэнни продает произведения искусства, ювелирные украшения и всякие
— Значит, сейчас ты действуешь в одиночку?
Квинн бросил быстрый взгляд на Джека:
— А ты?
— Да. Я вообще зарабатываю этим на жизнь — только не так далеко от дома.
— Бо́льшую часть свитков, украденных Частейном вместе с браслетом, сначала скопировали. Копии с оставшимися оригиналами переданы Дэнни на продажу.
— И кто их ей оставил?
— Какой-то странный старик. Он отказался назвать свое имя. Сказал лишь, что придет после того, как Дэнни все продаст. И у нас не возникло никаких подозрений. — Квинн снова немного поколебался и добавил: — Обычно мы чувствуем, если что-то не так.
— Он доверился твоей напарнице?
Майкл пожал плечами, стараясь скрыть гордость:
— У нее безупречная репутация.
— А покупатель появился?
Квинн вдруг испытал беспокойство, вспомнив, как Дэнни упомянула о том, что она продала кое-что из той коллекции.
— Да. Мадам де Медичи.
— Я думал, ты с ней не знаком! — резко сказал Джек.
— Я и не знаком. Я о ней слышал. Она сама не приходила в магазин — прислала своего приспешника.
Джек рассмеялся:
— Приспешника? У нее есть
— У нее их полно. Так или иначе, но она и раньше делала покупки у Дэнни, и до сих пор это не имело никаких неприятных последствий.
— Значит, она как-то с этим связана.
— Черт его знает, вполне возможно… Но я по-прежнему считаю, что Частейн обманул нас обоих.
— Что ж, о Мадам де Медичи будем тревожиться потом, — сказал Джек. — А что насчет этой штуки?
— В верхней части свитков утверждается, что Сидсев Нелессо дарует способность читать мысли других людей. «Никто не в силах скрыть свои мысли от обладателя браслета».
— Я вижу, каким полезным он может оказаться во время переговоров.
— Для коллекционера вроде Частейна, который постоянно торгуется, он бесценен.
— А какова оборотная сторона?
— И с чего ты взял, что она существует?
— Считается, что существует Семь Дьявольских предметов. Один из них чуть не отнял у меня двух людей, которые значат для меня больше, чем весь мир.
— Как?
— Это слишком долгая история, чтобы рассказывать ее здесь и сейчас.
— Ладно. И где этот предмет в настоящее время?
— Исчез. И не спрашивай куда, потому что я не знаю. Но он исчез не один. Он забрал кое-кого с собой.
Посмотрев на лицо Джека, Квинн решил, что лучше не спрашивать, кого именно тот потерял.
Мастер тем временем откашлялся.
— Ну, с меня хватит. Что написано во второй части свитков?
— Там сказано, что браслет не имеет отношения к грекам или египтянам. Его называют «одним из Семи Дьявольских предметов первого века». Очевидно, мне не нужно ничего тебе объяснять. Однако эта его «способность» к чтению мыслей как раз и считается проклятием — вот тебе и оборотная сторона.
Джек покачал головой:
— Если тебе известны мысли других людей, они ничего не могут от тебя скрыть. Правда может быть отвратительной, иногда она причиняет боль, — но знать истину лучше, чем быть обманутым.
Майкл не нашел, что на это возразить. Преимущества в любых отношениях, деловых или личных, для человека, знающего чужие мысли, были очевидны.
— Но меня интересует другой вопрос, — сказал Джек. — Почему
— Если верить свиткам, Сидсев Нелессо, как и все Семь Дьявольских предметов, необходимо активировать, чтобы они начали работать.
Мастер помрачнел:
— Да, я знаю.
«Интересно, что же с ним произошло?» — подумал Квинн и поднял браслет:
— Для активации необходимо насилие.
— Ну, тогда все ясно. Вот почему мы здесь. Вероятно, я должен был тебя убить.
— В свитке написано, что убивать не обязательно. Достаточно применить силу.
Джек принялся ходить по кругу, бормоча себе под нос:
— Проклятие. «Никто не в силах скрыть свои мысли от обладателя браслета». Применение силы…
Внезапно он развернулся и ударил Майкла в живот. Тот согнулся не только от боли, но и от удивления:
— Ты что, спятил…
От прямого хука правой его голову отбросило назад.
Это все изменило. Если сукин сын хочет драки, он ее получит. Квинн опустил голову и метнулся вперед, врезавшись в Джека и отбросив его на полку.
— Ах ты, сукин сын! — выдохнул Мастер.
Затем он схватил своего противника за руку и сделал ему подсечку. Тот упал.
«Проклятие!» — подумал Майкл, вскакивая на ноги и бросаясь на Джека.
Но тот уже улыбался.
— Все так, как ты рассчитывал? — раздался вкрадчивый женский голос у него за спиной.
Жюль Частейн резко развернулся. Даже в тусклом свете он узнал Мадам де Медичи. Богач наблюдал, спрятавшись в пятидесяти ярдах от семейного мавзолея, и ждал, когда посаженные им зерна принесут урожай насилия. Но как она его нашла?
— Не совсем, — отозвался он. — А как ты здесь оказалась?
— Как одна из заинтересованных сторон, я имею право присутствовать, не так ли?
Жюль пытался уловить ее акцент с того самого момента, как она появилась в Новом Орлеане, но всякий раз у него ничего не получалось.
— Ты порекомендовала наемника из Нью-Йорка, ничего больше, — заметил он.
Эта дама рассказала, что слышала о так называемом «Мастере Джеке», которого нанимают, чтобы «решать» самые разные вопросы. Она заверила Жюля, что Джек вполне реален и надежен, но обладает склонностью к насилию. Она даже дала Частейну его телефонный номер. Заказчику понравились слова «склонен к насилию», и он позвонил Мастеру, а затем нанял Майкла Квинна — как пушечное мясо. Все в Новом Орлеане знали, что с Квинном лучше не связываться. Эти двое должны были образовать гремучую смесь — что и произошло.
Медичи остановила взгляд своих янтарных глаз на Частейне:
— У меня также есть интерес к Сидсев Нелессо. В конце концов, он когда-то принадлежал мне.
Эти глаза. В них можно было утонуть и поверить, что их обладательница прожила тысячелетия.
Однако Жюль решил не вступать с ней в конфронтацию. Сидсев Нелессо нашли в Гераклионе, который погрузился под воду в третьем веке до нашей эры. Мысль о том, что Мадам де Медичи могла когда-то владеть браслетом, была не просто бредовой, а абсолютно безумной.
А с безумцами спорить не следует.
— Надеюсь, ты не планируешь никаких хитростей, — сказал Частейн осторожно.
— Дорогой Жюль, такие мысли мне даже в голову не приходили, — улыбнулась женщина. — Я буду счастлива видеть браслет на твоем запястье. Я потеряла его во время политического переворота. Ну а кому он достанется теперь — решит судьба.
«Что бы ни случилось с Сидсев Нелессо, дорогая леди, он будет моим», — уверенно заявил про себя ее собеседник.
Частейн придумал историю для Джека, в которой говорилось, что он украл у Мадам де Медичи кольцо. Очень удачный ход, решил он тогда. Хотя на самом деле коллекционер честно купил браслет на черном рынке, и артефакт стал
Господи, но как же красива де Медичи! Она приехала в Новый Орлеан из Каира во время так называемой Арабской весны с коллекцией антиквариата. Она носила прозрачные одеяния, которые ничего не скрывали. Жюль сотню раз приглашал ее на обед, но она неизменно отказывалась. «Я не ищу новых отношений», — таким был ее ответ.
«Как и я, дорогая леди, — думал Частейн. — Я лишь хочу провести с тобой одну ночь».
Он вздрогнул, услышав стрельбу в мавзолее.
— Вот
— Теперь он активирован, — сказала дама, после чего повернулась и пошла прочь. — Но помни: его нужно правильно использовать, иначе он потеряет силу.
Частейн с трудом подавил смех. Как убедительно.
Он устроился поудобнее и ждал до тех пор, пока не приехали полиция и «Скорая помощь». Затем увидел, как «Скорая» увезла «просто Джека», которого вынесли из мавзолея на носилках. Рядом с ними шел Майкл Квинн. Оба живы?
Когда посторонние лица уехали, Жюль приблизился к мавзолею, вошел через приоткрытые главные ворота, направился к задней части алтаря, наклонился и убрал плитку. Немного пошарив в земле, он нашел Сидсев Нелессо.
Коллекционер с радостью заметил, что зеленый камень стал красным, а это означало, что браслет проснулся.
Он вздохнул:
— Ты настоящий гений, Жюль!
Частейн надел браслет на левую руку и вздрогнул, когда тот плотно прижался к его запястью. Впрочем, нет, не слишком плотно. Что ж, никаких проблем. Индивидуальная подгонка, совсем неплохо… К тому же владелец артефакта не собирался его снимать. Если легенды об этой безделушке хотя бы в малой степени соответствуют действительности, мир станет раковиной, которую он вскроет без всякого труда.
Стоило ему выйти на улицу и шагнуть в ночь, как Жюль Частейн услышал голос:
Он огляделся по сторонам и увидел пьяницу, бредущего мимо склепа Будро. Сначала Частейн подумал, что ему следует прогнать человека, вторгшегося в его владения, но в следующее мгновение понял, что бродяга молчит. Жюль слышал все, что творилось у того в голове. Слышал его
Боже мой, получилось!
В этот момент в его сознание ворвались другие мысли…
«Молодая пара на свидании? Интересно, где они находятся?» — мысленно усмехнулся обладатель браслета. Но его дальнейшие размышления прервали другие голоса, зазвучавшие в голове еще громче…
…
Жюль прижал руки к ушам, но это не помогло. Он продолжал слышать мысли, звучащие в других головах по всему городу. Штату. Миру. Они смешивались в безумный поток, затопивший его сознание.
— Хватит! — закричал мужчина.
Но ничего не произошло. Поток лишь усиливался, заполняя его мозг.
…
Жюль Частейн попытался снять браслет, стащить его с запястья, он царапал кожу у себя на руке, но у него ничего не получалось — слишком сильно артефакт обхватил его кисть! Богач отчаянно пытался сорвать его с руки.
Наконец он с криком бежал сквозь ночь в поисках помощи.
Машина «Скорой помощи» остановилась у приемного покоя медицинского центра Тулейна.
Джек сел на носилках.
— Спасибо, что подбросили, — сказал он сидевшему рядом фельдшеру «Скорой».
— Никаких проблем, — ответил молодой человек. — Нам позвонил Квинн, этого было достаточно.
Что ж, знакомство с Майклом Квинном оказалось полезным!
Когда Мастер выбрался из «Скорой», рядом остановилась машина. За рулем сидел его новый товарищ. Джек кивнул ему и уселся на пассажирское сиденье.
Майкл потер челюсть, прежде чем поехал дальше:
— У тебя сильный правый хук.
— Ты и сам неплох, — ответил его пассажир. — У меня до сих пор болят ребра.
Квинн рассмеялся:
— Здорово было увидеть, как зеленый камень стал красным, когда все произошло! Хотя теперь у меня будут проблемы с объяснением случившегося… Что ж, мы оба получили немало чувствительных ударов!
— Тогда мне это показалось правильным — пусть теперь Частейн зайдет туда и возьмет «активированный» браслет, — сказал Джек. — Если кто-то заслужил проклятие, так это он.
Водитель мрачно улыбнулся:
— Надеюсь, ты прав и проклятие сработает.
Когда с Дьявольским предметом столкнулся Мастер Джек, это привело к трагическому концу, но все могло обернуться еще хуже. Эти артефакты не зря называли дьявольскими.
— Я лишь предположил, — сказал он. — «Никто не в силах скрыть свои мысли от обладателя браслета» могло означать: «Все мысли становятся слышны его обладателю». А слышать мысли всех людей — это определенно проклятие!
— Кстати, отличная идея, — сказал ему Квинн. — Я имею в виду твой выстрел из «глока» в пол после драки. Ну и то, что ты положил браслет на прежнее место, где его должен был найти Частейн.
— Ну, не помешало и то, что ты в хороших отношениях с половиной полицейских и ребят из «Скорой помощи».
Майкл пожал плечами:
— Я же говорил, когда-то был полицейским. Я и сейчас с ними работаю — с одним отличным копом и моим старым партнером, Лару. Он не хочет, чтобы я рассказывал ему о таких вещах, как проклятия и Дьявольские предметы, — его вполне устраивает, что я с ними сам разбираюсь.
— Я всегда старался избегать контактов с полицейскими. Ничего личного, но чем меньше они обо мне знают, тем лучше.
— Существует ордер на твой арест?
Джек пожал плечами:
— Для ордера нужна фамилия, верно?
— Да, конечно.
— Ну тогда, наверное, нет. Ну а чем все закончится здесь, мы узнаем завтра. Не подскажешь, где я мог бы провести ночь?
На этот раз улыбка Квинна уже не была мрачной.
— Я знаю одно отличное место. Здесь, неподалеку, на Ройял. А когда Дэнни захочет узнать, почему я весь в синяках, у меня появится шанс сказать: «Тебе нужно взглянуть на одного парня», — и тут же его показать.
Джек рассмеялся. Ему начал нравиться этот бывший полицейский.
Они довольно быстро добрались до центра Французского квартала. Историческое здание с надписью «Чеширский кот» произвело на Мастера сильное впечатление.
Но они не стали входить через переднюю дверь. Квинн нажал на кнопку на приборном щитке, дверь гаража открылась, и они въехали в красивый дворик, что позволило им попасть внутрь через боковой вход.
Там их ждала высокая гибкая женщина, рядом с которой сидел огромный пес.
— Это Волк, — сказал Майкл своему спутнику, приветствуя пса. Тот принял Джека, поскольку его привел хозяин.
С женщиной Квинн поздоровался с некоторым смущением:
— Дэнни, ты рано вернулась.
— Да, так получилось, — сказала она, переводя взгляд со своего друга на гостя и обратно. — Полагаю, вам не помешало бы помыться и привести себя в порядок. Вероятно, сейчас вы скажете мне, что вскоре я увижу других парней?
Джек посмотрел на Квинна, и оба улыбнулись.
— Мы и есть
— Любопытно, — ответила Дэнни. — Я заварю чай и достану виски. С нетерпением жду вашего рассказа.
При обычных обстоятельствах Джек предпочитал пиво, но после сегодняшней ночи виски был как раз тем напитком, что ему требовался.
Утром Квинн позвонил Лару и узнал, что тот находится в больнице у какого-то пациента. Майкл с Джеком тоже отправились туда. На входе им сообщили номер палаты, и они поднялись наверх.
Майкл не особенно удивился, когда увидел своего старого друга рядом с постелью, на которой лежал Частейн, получивший мощную дозу снотворного. Его левая рука была забинтована — и частный детектив отметил, что она стала заметно короче.
— Квинн! — покачал головой Лару. — Пожалуй, я ждал, что ты появишься. Жуткая история! Это Жюль Частейн — он ужасно богат! — совершенно спятил и отрезал себе руку. Тебе об этом что-нибудь известно? И кто это с тобой?
— Это Джек, — представил Майкл своего спутника. — Джек, это детектив Лару.
— Джек… — переспросил полицейский, ожидая, что ему назовут еще и фамилию.
— Просто Джек, — отозвался Мастер.
Лару бросил на него внимательный взгляд и пожал плечами.
— Мне нужно о чем-то тревожиться? — спросил он у Квинна.
Тот посмотрел на бледного спящего Частейна:
— Он выживет?
— Да, но он лишился кисти левой руки.
— Как он здесь оказался?
— Ему повезло, что он жив. Патрульный полицейский нашел его на улице — Частейн брел по тротуару и что-то бормотал. Я испугался, что у нас появился маньяк, который бегает по городу с топором. Но врачи говорят, что Частейн сам отрубил себе руку, потому что она его «предала». Понятия не имею, что это значит, — ублюдок даже не был пьян. Да и наркотики не принимал.
— Руку удалось найти?
Лару покачал головой:
— Рука исчезла. Возможно, ее утащила собака или большая крыса.
— А как насчет ювелирных изделий? — спросил Джек. — Например, браслета?
Проклятье! Получается, что Сидсев Нелессо может попасть еще к кому-нибудь.
Полицейский удивленно уставился на своих собеседников. Квинн пожал плечами.
— Ну, мне пришло в голову… — начал объяснять он. — Если ты отрубаешь себе кисть, значит, на запястье у тебя могло быть то, что ты не мог снять. Ну, ты понимаешь: то, что тебя «предало».
— Полицейские проверяют мусорные баки — руки нигде нет, — сказал Лару. — Очень странно, верно? Так мне следует искать какой-то браслет или еще что-то в этом роде?
— Если ты найдешь руку, то вместе с нею найдешь еще кое-что — так я думаю, — заявил Майкл.
Его старый друг снова покачал головой и настороженно посмотрел на обоих посетителей:
— Если мне нужно о чем-то беспокоиться, лучше скажи об этом сразу, Квинн. Мистер… мистер Джек, надеюсь, вам понравится у нас в городе.
С этими словами Лару ушел.
Майкл посмотрел на нового знакомого, задержавшегося возле постели Частейна.
— Пошло на очередной круг, — пробормотал Джек.
Квинн кивнул.
— Но никто не умер, — добавил Мастер. — Это меня устраивает.
Теперь Квинн понял, почему он ничего не почувствовал, когда находился рядом с браслетом: в украшении не было зла, пока его не активировали.
— Как ты думаешь, где могут быть рука и браслет? — спросил Джек.
У Майкла была одна идея на этот счет, но он решил оставить ее при себе.
— Тебя подвезти до аэропорта? — предложил он Мастеру.
Тот качал головой:
— УТБ[46] и я не любим друг друга.
А
— Ну, боюсь, у меня нет частного самолета, как у Частейна, — развел руками детектив.
— А я на это и не рассчитывал. Пожалуй, возьму напрокат машину.
Из этого следовало, что Джек пользуется фальшивыми документами.
— Значит, твои документы сгодятся для «Херца», но не для УТБ? — подмигнул ему Майкл.
Мастер одарил его долгим взглядом и пожал плечами:
— Они уже прошли проверку УТБ, и вполне успешно, но я не хочу искушать судьбу.
— Тебе предстоит долгая поездка.
Джек вздохнул:
— Не могу сказать, что меня это вдохновляет, но зато появится возможность посмотреть страну.
— Похоже, ты редко покидаешь Нью-Йорк.
Мастер пожал плечами:
— А зачем?
Квинн невольно рассмеялся. Он испытывал такие же чувства по отношению к Новому Орлеану.
Машин на улицах было немного. Через тридцать минут Майкл высадил Джека в аэропорту, возле агентства «Херц».
— Если когда-нибудь снова окажешься в Новом Орлеане… — начал детектив.
Джек покачал головой:
— Держи карман шире!
Мадам де Медичи стояла совершенно неподвижно, любуясь Сидсев Нелессо. Браслет все еще сжимал руку Жюля Частейна, лежавшую на металлическом подносе в ее частном музее.
Прошлой ночью она сказала Частейну, что будет счастлива видеть браслет на его запястье, и не солгала. Более того, он останется там навсегда. Естественно, конечность Жюля нужно будет должным образом сохранить — Медичи знала нужные древние рецепты. А потом она поместит руку с браслетом в стеклянную витрину, которая уже приготовлена.
Она не испытывала искушения его надеть — ни в малейшей степени. Мадам де Медичи была умной женщиной. Но ее радовало, что этот предмет вернулся в ее коллекцию.
Она удовлетворенно поправила роскошные темные волосы.
Частейн так хотел обладать Сидсев Нелессо.
Теперь он будет его носить.
Всегда.
Томас де Торквемада открыл глаза в темноте.
Кажется?..
Да. Кто-то стучал в дверь.
— Кто это?
— Брат Аделяр, добрый приор. Мне нужно с вами поговорить.
Даже если бы Томас не расслышал имени, он распознал бы французский акцент. Он посмотрел в открытое окно. Небо, полное звезд, и ни намека на зарю.
— Очень поздно. До утра не ждет?
— Боюсь, нет.
— Тогда входите.
Томас с большим усилием привел свое восьмидесятилетнее тело в сидячее положение, а брат Аделяр тем временем вошел в крошечную комнату. В руках он держал свечу и нечто, завернутое в ткань. Все это он оставил рядом с Вульгатой[47] на шатком столике в углу.
— Могу я присесть, приор?
Томас указал на единственный в комнате стул с прямой спинкой. Аделяр плюхнулся в него, но тут же вскочил:
— Нет. Не могу сидеть.
— Что побудило вас нарушить мой сон?
Аделяр был вполовину моложе его и кипел праведным пылом — четырьмя годами ранее папа подчинил его Томасу, в числе прочих инквизиторов. Сейчас он, казалось, не мог сдержать свой пыл и принялся мерить шагами комнату. Огонь свечи отражался в его ярко-голубых глазах.
— Я знаю, вам нездоровится, приор, но подумал, что лучше принести это, пока темно.
— Принести что?
Аделяр буквально прыгнул к столу и потянул ткань с прямоугольного свертка, открывая книгу. Даже на другом краю комнаты, даже со своим севшим зрением, Томас понял, что в жизни не видел ничего подобного.
— Вот это, — сказал Аделяр, взял свечу и поднес книгу Томасу, показывая обложку. — Вы когда-нибудь видели такое?
Томас покачал головой. Нет, не видел.
Переплет, казалось, был сделан из штампованного металла. Прищурившись, он постарался разглядеть странные знаки, вытисненные на обложке. Сначала они казались бессмысленными, но потом сделались ясными… Слова… на испанском… по крайней мере одно было на испанском.
Верхнюю половину обложки пересекало слово «Compendio», набранное затейливыми крупными буквами, а под ним, наполовину меньшим шрифтом, стояло слово «Srem».
— Что вы видите? — спросил Аделяр.
Пламя свечи дернулось — у него задрожала рука.
— Заглавие, полагаю.
— Слова, приор. Пожалуйста, скажите, какие слова вы видите.
— Глаза меня подводят, но я не слепой: «Compendio» и «Srem».
Пламя дернулось сильнее.
— Когда я смотрю на нее, приор, я тоже вижу «Срем», но для меня первое слово — не «Compendio», а «Compendium».
Томас наклонился ближе. Нет, глаза его не обманывали.
— Вижу ясно как день: «Compendio». Заканчивается на «io».
— В детстве вы говорили по-испански, не так ли, приор?
— Я вырос в Вальядолиде, а значит, так и есть.
— Как вы знаете, я вырос в Лионе и большую часть жизни говорил по-французски, пока папа не направил меня, чтобы помогать вам.
«Чтобы держать меня в узде», — подумал Томас, но ничего не сказал.
Нынешний папа, Александр VI, считал, что он слишком… какое там было слово? «Рьяный». Да, именно так. Но как можно быть слишком рьяным, защищая веру? И разве он не сократил область применения пыток, оставив их только для тех, кого обвинили по меньшей мере два добропорядочных гражданина? До того человек мог пойти на дыбу из-за любого беспочвенного обвинения.
— Да-да. И что?
— Когда… — Он сглотнул. — Когда
Томас отодвинул книгу и с трудом поднялся:
— Вы с ума сошли?
Аделяр отшатнулся, дрожа:
— Я боялся, что это так, даже был уверен, но вы тоже это видите.
— Я вижу штамповку на металле, и не более того!
— Но этим утром, когда Амаури подметал мою комнату, он заметил обложку и спросил, когда я научился читать по-берберски. Я спросил, что он имеет в виду. Он улыбнулся, показал на обложку и сказал: «Берберский! Берберский!»
Томас почувствовал, что холодеет:
— Берберский?
— Да. Он родился в Альмерии, где говорят по-берберски, и, на его взгляд, два слова на обложке написаны берберским письмом. Он очень плохо читает, но, пока рос, видел достаточно текстов. Я открыл ему книгу, а он все кивал и улыбался, повторяя: «Берберский».
Томас знал Амаури, как и все обитатели монастыря: простоватый мориск выполнял черную работу для монахов — подметал пол и прислуживал за столом. Он был не способен кривить душой.
— Потом я попросил брата Рамиро взглянуть на обложку, и он увидел «Compendio», как и вы.
Аделяр выглядел так, словно испытывал физическую боль.
— Мне представляется, добрый приор, что всякий, кто смотрит на эту книгу, видит слова на родном языке. Но как это возможно?
Томас ощутил слабость в коленях. Он пододвинул к себе стул и опустился на него.
— Что за дьявольщину вы принесли в наш дом?
— Я понятия не имел, что это дьявольщина, когда покупал книгу. Увидел ее на рынке. Она лежала у одного мавра на одеяле, вместе с безделушками и резными вещицами. И показалась мне такой необычной, что я купил ее для брата Рамиро, — вы знаете, как он любит книги. Я подумал, он сможет приобщить ее к нашей библиотеке. И пока Амаури не сказал, что́ видит, я не понимал, что это не просто книга со странной обложкой. Она… — Он покачал головой. — Не знаю, что это, приор, но без дьявольщины здесь точно не обошлось. Поэтому я принес ее вам.
«Мне, — подумал Томас. — Конечно же мне, кому же еще!»
Но за пятнадцать лет пребывания в должности Великого инквизитора он никогда не сталкивался с колдовством или чернокнижием. По правде говоря, он и не верил в подобную чепуху. Суеверия простолюдинов.
— Это не все, приор. Посмотрите на узоры вокруг слов. Что вы видите?
Томас наклонился ближе:
— Я вижу перекрестную штриховку.
— Я тоже. Теперь закройте глаза и сосчитайте до трех.
Томас сделал это и открыл глаза. Узор изменился: теперь это были полукружия, которые выстроились сверху вниз ровными рядами.
Он почувствовал, как больно сжалось сердце.
— Что вы видите?
— Волны… волнистый узор.
— Я не закрывал глаза и вижу штриховку.
Томас ничего не сказал, пытаясь понять происходящее. Наконец…
— На обложке точно какая-то дьявольщина. А что внутри?
Взгляд Аделяра стал суровым.
— Ересь, приор… Худшая ересь, которую я видел или слышал в своей жизни.
— Это крайность, брат Аделяр. Кроме того, ваш ответ означает, что вы прочли книгу.
— Не всю. Далеко не всю. Я читал остаток дня и всю ночь, пока не пришел к вам. И при этом я только начал. Это зло, приор. Неизреченное зло.
Томас не помнил, чтобы Аделяр был склонен к преувеличениям, но последнее утверждение звучало слишком уж смело.
— Покажите.
Аделяр положил том на стол и открыл его. Томас заметил, что металлическая обложка крепится к корешку странными переплетенными петлями, каких он никогда не видел. Страницы тоже выглядели странно. Пододвинув стул поближе, он протянул руку, провел пальцами по бумаге — если это вообще была бумага — и понял, что она тоньше луковой шелухи, но совершенно непрозрачная. Такой нежный материал должен был порваться и помяться, но все страницы оставались безупречными.
Безупречными, как текст на испанском, заполнявший страницы. Он выглядел как затейливый почерк, но каждая буква была совершенна и ничем не отличалась от другой такой же. Каждая «a» была похожа на все остальные «a», каждая «m» была как другая «m». Томас видел Священное Писание, напечатанное одним немцем, Гутенбергом, где каждая буква была в точности как все ее сестры. Но книга Гутенберга была отпечатана в два столбца, а текст «Компендиума» растекался от одного поля до другого.
— Покажите мне ересь, — сказал Томас.
— Разрешите сначала показать вам дьявольщину, приор, — сказал монах и начал листать страницы с головокружительной скоростью.
— Вы листаете слишком быстро. Как вы поймете, где остановиться?
— Я пойму, приор. Я пойму.
Томас смотрел, как мелькают бесчисленные иллюстрации, многие из которых были цветными.
— Вот! — сказал Аделяр, остановился и ткнул пальцем в страницу. — Вот самая что ни на есть адская дьявольщина!
Томас почувствовал, как у него пересохло во рту. На странице перед ним была иллюстрация, которая двигалась… глобус вращался в прямоугольнике черной пустоты. Его пересекали линии, соединявшие яркие точки на поверхности.
— Господь благословенный! — Томас облизал губы. — Она двигается.
Он протянул руку, но заколебался. Казалось, рука может погрузиться в бездну, изображенную на странице.
— Не бойтесь, приор. Я прикасался к нему.
Он провел пальцами по крутящемуся глобусу. На ощупь тот был плоским и гладким, как и остальная страница, — пальцы не чувствовали движения, но глобус продолжал вертеться под ними.
— Что это за колдовство?
— Я молился о том, чтобы вы смогли мне рассказать. Вы считаете, эта сфера должна представлять мир?
— Не знаю. Возможно. Королева только что послала того генуэзца, Колона, в третье путешествие в Новый мир. Он доказал, что мир круглый… что это сфера.
Аделяр пожал плечами:
— Он всего лишь доказал вещи, о которых моряки говорили десятилетиями.
Ах да. Брат Аделяр считал себя философом.
Томас смотрел на вращающийся глобус. Хотя некоторые члены церковной иерархии еще спорили, большинство уже согласилось с тем фактом, что мир, созданный Богом для человечества, действительно шарообразен. Но если это наваждение было миром, то его показывали с точки зрения самого Господа.
Почему сейчас? Почему, когда здоровье ускользает, как песок между пальцев, — он сомневался, что доживет до конца года, — этот том, который нельзя назвать иначе как колдовским, появился в его покоях? Будь он моложе, он с наслаждением взялся бы изловить виновников этой дьявольщины. Но теперь… теперь ему едва хватало сил, чтобы дотянуть до конца дня.
Он вздохнул:
— Зажгите мою свечу и оставьте это кощунство. Я прочту его.
— Я знаю, что это необходимо, дорогой приор, но будьте готовы. Эти ереси столь глубоки, что они… они лишат вас сна.
— Сомневаюсь, брат Аделяр. — За время, проведенное на должности Великого инквизитора, он слышал все ереси, какие только можно вообразить. — Очень сомневаюсь.
Но каким бы ни было содержание книги, она уже лишила его сна. После ухода Аделяра он осмотрел свое пустое обиталище. Четыре знакомые беленые стены, голые, если не считать распятия над кроватью. Белый потолок и пол, выложенный плитками цвета сепии. Всю обстановку составляли койка, письменный стол, стул, маленький комод и Библия. Никто и бровью не повел бы, если бы он, приор, Великий инквизитор и духовник королевы, потребовал бы себе более роскошное жилище. Но земные прелести отвлекают, а он не думал сходить со священного пути.
Прежде чем открыть «Компендиум», он взял Библию, поцеловал ее обложку и положил к себе на колени…
Томас читал всю ночь. Его свеча сгорела до основания, когда заря уже показалась на небе, а он все читал, пропустив завтрак. Наконец он заставил себя закрыть и кощунственную книгу, и глаза.
Ссутулившись, он осел на стуле. Из окна доносились крики рабочих, звуки молотков, пил и топоров. Каждый день походил на другой — кроме, разумеется, воскресенья. Основные работы по строительству монастыря — Monasterio de Santo Tomás — официально завершились четыре года назад, но всегда оставалось что-нибудь еще: здесь — патио, там — садик. Казалось, это не закончится никогда.
Монастырь стал главным украшением Авилы. Но это неправильно. Он слишком разросся, слишком обогатился декоративными элементами. Томас вспомнил элегантные колонны с шипами в галерее третьего этажа, выходившей на огромный двор, — великолепное произведение искусства, неподходящее, однако, для нищенствующего ордена.
В монастыре было три клуатра — для послушников, для тихого уединения и для королевской семьи. Поскольку король и королева выделили средства на монастырь и использовали его как летнюю резиденцию, такие излишества, полагал он, были неизбежны. Именно из-за королевы Томас покинул Севилью и переехал сюда — уже много лет он был ее духовником.
Томас открыл глаза и посмотрел на обложку «Компендиума Срема».
Он не знал, что такое «Срем» — город, вымышленная цивилизация или же человек, составивший книгу. Но название не имело значения. Содержание… содержание было потрясающим из-за своей еретичности и совершенно демоническим из-за вкрадчивой соблазнительности тона.
Книга не поносила Церковь и не возводила хулу на Отца, Сына или Святого Духа. О нет. Это было бы слишком очевидным. Это воздвигло бы барьер между читателем и святотатством внутри книги. Томасу было бы легче справиться с крикливым, диким богохульством, чем с альтернативой, представленной здесь: Бог и Его Церковь не описывались как враги — они просто отсутствовали!
Этого уже хватало. Но тон… тон…
«Компендиум» был собранием коротких эссе, в которых описывались все аспекты воображаемой цивилизации. Где — или когда — могла существовать эта цивилизация, вообще не обсуждалось. Возможно, книга имела целью описать легендарный остров Атлантида, упомянутый Платоном в «Тимее» и якобы ушедший под воду тысячи лет назад. Но никто не воспринимал эти истории всерьез. В книге говорилось о цивилизации, которая приручила молнии и повелевала погодой, которая бросила вызов творению Бога, создавая новых существ из гуморов других.
Но тон… Адские чудеса описывались в абсолютно невозмутимой манере, точно все были знакомы с ними, точно это были обычные, повседневные факты, которые автор просто каталогизировал, чтобы записать.
Обычно, когда речь шла о воображаемых существах — можно вспомнить древнегреческие легенды о богах и богинях, — рассказчик описывал их, дивясь чудесам и словно затаив дыхание. Но не в «Компендиуме». Описания были простыми и четкими, почти обыденными. И то, как они сплетались и соотносились друг с другом, показывало, что эти вымыслы были прекрасно продуманы.
Много раз за ту ночь и утро Томас заставлял себя откинуться назад и прижать Священное Писание к разгоряченному лбу, чтобы победить чары, которыми пытался опутать его «Компендиум».
К тому времени, когда Томас закрыл обложку, он погрузил лишь кончик пальца в воды чумного колодца, но прочел достаточно, чтобы понять: так называемый «Компендиум Срема» — на самом деле «Компендиум Сатаны», библиотека фальшивок, сочиненных самим отцом лжи.
Самая глубокая ложь касалась богов, хотя он не знал, можно ли называть «богами» сущности, описанные в книге. Нет, «описанные» было неподходящим словом. Автор ссылался на две парообразные сущности, воюющие в эфире. Люди, принадлежавшие к этой вымышленной цивилизации, не поклонялись сущностям. Скорее, они сражались вместе с ними — иные принимали сторону одной и помогали бороться с другой, иные поступали наоборот. Они не потрудились дать своим богам имена и не создавали их изображений. Эти боги просто…
Но чтобы понять адское происхождение «Компендиума», его даже не надо было читать. Достаточно было перелистать страницы. Ведь книга не имела конца! В ней было сто листов — Томас сосчитал их, — но когда он дошел до последнего, то увидел, что его просто нет. Переворачивая последнюю — будто бы — страницу, он обнаруживал, что его ждет следующая. Но при этом листов всегда оставалось сто, потому что первый исчезал всякий раз, как только сзади появлялся новый. Когда же Томас закрывал и вновь открывал книгу, она снова начиналась с титульного листа.
Колдовство… единственным объяснением было колдовство.
Брат Аделяр и брат Рамиро прибыли вместе.
Томас снова завернул «Компендиум» в одеяло Аделяра и принес его в зал трибунала. Он был поражен тем, что толстый том почти ничего не весит. Придя, он призвал братьев и в ожидании их сел на свое место во главе длинного стола для трапез. Комната была похожа на зал трибунала в сеговийском монастыре, где он провел бо́льшую часть времени после назначения Великим инквизитором: длинный стол; повернутые к двери стулья с высокими спинками — самая высокая обозначала его место; витражные окна с обеих сторон и распятие, почти в полный размер, над камином за его спиной. Распятие было расположено так, чтобы заставить обвиняемых смотреть в лицо их распятого Господа, пока они стояли перед инквизиторами и отвечали на обвинения. Им не сообщали имен обвинителей — только обвинения.
— Добрый приор, — сказал Аделяр, входя в помещение. — Вижу по вашим глазам, что вы ее прочли.
Томас кивнул:
— Не всю, конечно же, но достаточно много, чтобы понять, как мы будем действовать. — Он перевел взгляд на Рамиро. — А вы, брат… вы ее читали?
Рамиро был примерно одного возраста с Аделяром, но на этом сходство заканчивалось. Рамиро был плотным, а Аделяр — стройным, с карими, а не голубыми глазами и смуглой, а не бледной кожей. Эти темные глаза сейчас расширились и неотрывно смотрели на «Компендиум», который развернул Томас.
— Нет, приор. Я видел только обложку, и этого достаточно.
— Вы не желаете изучить ее содержимое?
Тот яростно мотнул головой:
— Брат Аделяр сказал мне…
Томас пристально взглянул на Аделяра:
— Сказал? Кому еще вы сказали?
— Никому, приор. Поскольку Рамиро уже видел книгу, я подумал…
— Проследите, чтобы на этом и закончилось. Никому не говорите, что вы прочли ее. Никому не говорите, что это кощунство существует. Известие о книге не должно выйти за пределы этой комнаты. Ясно?
— Да, приор, — сказали они хором.
Он повернулся к Рамиро:
— Вы не желаете узнать об этих ересях из первых рук?
И снова тот яростно замотал головой:
— Судя по тому немногому, что я знаю от брата Аделяра, их надо изолировать. Ереси распространяются все дальше с каждой новой парой глаз, которая их видит. Я не хочу прибавлять свою пару.
Томас был впечатлен:
— Вы мудры не по годам, Рамиро. — Он жестом подозвал монаха поближе. — Но сегодня нам нужны ваши познания в книжном деле.
Рамиро отвечал за монастырскую библиотеку. Он руководил ее строительством в клуатре для монахов — и до сих пор занимался усовершенствованиями, — а еще приобретал книги, чтобы заполнить полки.
Рамиро приблизился к «Компендиуму», словно это была свернувшаяся гадюка. Он прикоснулся к книге так, будто опасался, что та обожжет его плоть. Аделяр приблизился сзади и стал смотреть через его плечо.
— Не знаю, что это за металл, — сказал Рамиро. — Похоже на полированную сталь, но блики на поверхности выглядят очень необычно.
Томаса тоже удивили перламутровые блики.
— Это не сталь, — сказал Аделяр.
Томас поднял брови:
— Да? А вы не только философ, но еще и металлург?
— Я стараюсь узнать о Божьем творении столько, сколько могу, приор. Но думаю, очевидно, что обложка сделана не из стали. Иначе книга весила бы гораздо больше.
Рамиро взял «Компендиум» и прикинул его вес:
— Легкий как перышко.
— Обратите внимание на шарниры, которые соединяют обложку с корешком, — сказал Томас. — Вы видели что-нибудь подобное?
Рамиро поднял книгу, чтобы присмотреться, и Томас добавил:
— Я спрашиваю, потому что мы должны выяснить, где это изготовлено.
Аделяр понимающе закивал:
— Да, конечно. Чтобы выследить еретика, который ее сделал.
Рамиро покачал головой:
— В жизни не видел ничего подобного. Представить не могу, как ее изготовили.
— С помощью колдовства, — сказал Томас.
Рамиро посмотрел на него ясными глазами:
— Да, это единственное объяснение.
Томас скрыл разочарование. Если бы Рамиро понял, где ее сделали, это заметно приблизило бы их к обнаружению еретика.
— Тот мавр, который продал ее вам, — сказал Томас, поворачиваясь к Аделяру, — торговал на рынке?
— Да, приор.
— Может, это его работа?
— Сомневаюсь. Бедный, оборванный, со скрюченными пальцами. Не представляю, как это возможно.
— Но он может знать, кто ее сделал.
— Да, определенно может.
Аделяр хлопнул ладонью по столу:
— Ах, если бы мы имели право заниматься маврами!
Эдикт Фердинанда и Изабеллы давал инквизиции власть лишь над теми, кто объявлял себя христианами, но ее внимание всегда было сосредоточено на «конверсо» — евреях, которые по Альгамбрскому декрету должны были либо перейти в христианство, либо покинуть страну.
— Мы имеем право следить за чистотой веры, — сказал Томас, указывая на «Компендиум». — Это относится к ересям любого рода, а перед нами — самая грязная ересь. Доставьте его сюда.
Мавр стоял перед ними, трясясь от страха.
Из-за колдовской сущности «Компендиума» и решимости хранить в тайне само его существование Томас решил отказаться от судилища в полном составе, ограничившись собой и двумя другими, уже знавшими о книге.
Когда Аделяр опознал мавра, солдаты, приписанные к инквизиции, схватили его и доставили в зал трибунала.
Томас рассматривал этого жалкого представителя человеческого рода. Имя, которое тот назвал по прибытии, звучало как берберская белиберда. Томас разобрал лишь «Абдель» и решил звать его так. На Абделе был грязный тюрбан, который, вкупе с клочковатой бородой, говорил о том, что он не оставил обычаев Мухаммеда. Левый глаз, молочно-белый, резко выделялся на темном морщинистом лице. У него почти не осталось зубов, а руки были узловатыми и скрюченными. Томас подумал, что Аделяр был прав: этот человек не мог изготовить «Компендиум».
— Абдель, принял ли ты Иисуса Христа как своего спасителя? — спросил Аделяр.
Старик кивнул:
— Да, господин. Много лет назад.
— Значит, ты — мориск?
— Да, господин.
— И все же ты носишь бороду по обычаю религии, от которой ты якобы отрекся.
Томас понимал, что делает Аделяр, — он наполнял страхом душу мориска.
Мавр сверкнул здоровым глазом:
— Я ношу бороду так, как Иисус, изображенный в церквях.
Томас закрыл рот рукой, чтобы скрыть улыбку. Аделяра перехитрили.
— Мы здесь не для того, чтобы обсуждать твою манеру одеваться, Абдель, — сказал Томас, желая направить расследование в сторону, которая интересовала его больше всего. — Тебя ни в чем не обвиняют.
Он увидел внезапное облегчение в глазах мавра.
— Тогда могу я спросить — почему?..
Томас поднял «Компендиум», чтобы мавр увидел обложку:
— Мы здесь для того, чтобы выяснить, почему ты продаешь ересь.
Удивление мавра выглядело искренним.
— Я не знал! Я просто нашел эту книгу!
— Нашел? — спросил Аделяр. — Где?
— В сундуке, — сказал мавр еле слышным голосом, опустив голову.
— И где этот сундук?
Голос мавра стал еще тише:
— Я не знаю.
Аделяр спросил еще громче:
— Ты хочешь сказать, что забыл? Может, дыба освежит твою память?!
Томас поднял руку. Кажется, он понял, в чем загвоздка.
— Ты украл ее, правда, Абдель?
Мавр вскинул голову и снова опустил взгляд, ничего не ответив.
— Пойми, Абдель, — продолжил Томас, — мы не можем рассматривать гражданские преступления. Да, нас тревожит безнравственность твоего поступка, и мы верим, что ты покаешься в этом грехе своему духовнику, но мы не можем выдвинуть против тебя обвинение в самой краже.
Он сделал паузу, чтобы его слова дошли до собеседника, и добавил:
— У кого ты ее украл?
Мавр снова не ответил, и Томас тихим голосом продолжил, несмотря на подступающий гнев:
— Мы не вправе наказывать тебя за кражу, но можем использовать любое доступное нам средство, чтобы вытянуть из тебя признание относительно источника ереси.
Дав волю гневу, он принялся стучать кулаком по столу:
— И я лично прослежу, чтобы ты прошел через все адские мучения, если ты не…
— Ашер бен Самуэль! — закричал мавр. — Я украл ее у Ашера бен Самуэля!
В зале трибунала воцарилась тишина. Наконец Рамиро, который молчал в течение всего допроса, заговорил:
— Ашер бен Самуэль… наконец-то!
Самуэль был крупным торговцем-евреем, который предпочел перейти в христианство, чтобы не покинуть страну после Альгамбрского декрета, но никто в трибунале инквизиции не верил, что он действительно сменил веру. Они посылали горожан шпионить за ним, чтобы застать его за отправлением иудейских ритуалов. Они следили, идет ли из его трубы дым по субботам, — отсутствие дыма указывало бы на соблюдение еврейского Шаббата. Они предлагали ему квасной хлеб во время Песаха — если бы тот отказался, вскрылась бы его истинная вера. Но он всегда ел хлеб без колебаний.
Однако членов трибунала это не убеждало.
Но теперь… теперь он попался.
Попался или все-таки нет?
Когда Абделя увели, чтобы отпустить, Томас сказал:
— Какое обвинение можно выдвинуть против Ашера бен Самуэля?
— В ереси, конечно! — сказал Рамиро.
— Кто обвинит его?
Аделяр ответил:
— Мы.
— По указанию презренного уличного торговца — мориска, которому придется признаться в воровстве, чтобы выдвинуть обвинение?
Вопрос был встречен молчанием.
— У меня есть идея, — сказал Рамиро. — Что важнее для нас — разоблачить тайного иудея или узнать происхождение адской книги?
Томас уже знал ответ:
— Думаю, все мы согласимся, что «Компендиум» представляет гораздо более серьезную угрозу для веры, чем один конверсо.
— Сомнений нет, — сказал Рамиро. — Хотя в глубине души я верю, что Ашер бен Самуэль повинен во многих ересях, мы еще ни разу не поймали его. Но, пытаясь уличить его, мы многие годы наблюдали за ним — слишком пристально, чтобы у него была возможность изготовить эту книгу втайне от нас.
Томас неохотно согласился:
— Вы говорите, что, если книга вышла не из его рук, он явно купил ее у кого-то другого.
— Именно так, добрый приор. Каждый владелец и последующий владелец — это камни в воде, по которым можно перейти реку. Каждый приводит нас ближе к берегу — еретику, который ее изготовил. Поэтому я предлагаю вот что: мы с братом Аделяром пойдем к нему домой, покажем книгу и узнаем, где он ее взял.
— Это против всех правил, — сказал Томас.
— Понимаю, приор, — согласился Рамиро. — Но если мы хотим ограничить число тех, кто знает о существовании книги, мы не можем приводить в монастырь одного подозреваемого за другим. Кто знает, скольких придется допросить, прежде чем мы найдем изготовителя? В конце концов другие члены трибунала начнут задавать вопросы, на которые мы не хотим отвечать. А наши правила требуют давать каждому обвиняемому тридцать дней, чтобы признаться и покаяться. При таком долгом сроке у изготовителя будут многие месяцы, и за это время он сможет сбежать.
На редкость точные замечания. Томас был горд за брата Рамиро.
— Но как вы вынудите его говорить у себя дома? Орудия правды лежат в двух этажах под нами.
Рамиро пожал плечами:
— Скажу ему как есть: нам важнее найти еретика, стоящего за «Компендиумом», чем наказать тех, через чьи руки книге пришлось пройти. Ашер бен Самуэль — богатый человек. Он может потерять не только жизнь. Он знает, что если предстанет перед трибуналом и будет признан виновным, то не просто подвергнется очищающему огню: все его имущество изымут, а жена и дочери окажутся на улице. — Рамиро улыбнулся. — Он скажет правду. И тогда мы ступим на следующий камень.
Томас медленно кивнул. План заслуживал внимания.
— Тогда сделайте это. Начните сегодня. — Он похлопал по странной металлической обложке «Компендиума». — Я хочу, чтобы еретика нашли. Чем раньше мы его найдем, тем скорее его душа очистится в аутодафе.
Глядя из-под капюшона черной сутаны, прикрывавшего лицо, Аделяр рассматривал в сумерках улицы Авилы. Он был рад оказаться на свежем воздухе. В последнее время он очень редко выходил из монастыря. Весна вступила в свои права, о чем свидетельствовало оживление среди горожан. Когда наступит лето, они, вплоть до глубокой темноты, будут вялыми из-за жары.
Брат Рамиро нес тщательно завернутый в ткань «Компендиум», прижимая его к груди скрещенными руками. Пересекая городскую площадь, Аделяр взглянул на обугленные столбы, у которых еретики были освобождены от грехов очистительным пламенем. Он не раз видел здесь аутодафе после прибытия из Франции.
— Заметьте, прохожие отводят глаза и обходят нас стороной, — сказал Рамиро.
Аделяр и правда это заметил.
— Не понимаю почему. Они не могут знать, что я член трибунала.
— Они и не знают. Они видят черные сутаны и понимают, что мы доминиканцы, члены ордена, который заведует инквизицией, и этого достаточно. Печально.
— Почему?
— Вы инквизитор, а я простой нищенствующий монах. Вам не понять.
— Я не всегда был инквизитором, Рамиро.
— Но вы не знали Авилу до прихода инквизиции. Нас приветствовали улыбками и с радостью принимали везде. Теперь никто не смотрит мне в глаза. Как вы думаете, почему они отводят взгляды? Скрывают какие-то ереси?
— Возможно.
— Тогда вы не правы. Это значит, что одеяния монахов нашего ордена теперь связаны для них с публичным сожжением еретиков, и ни с чем другим.
Аделяр никогда не слышал, чтобы его товарищ говорил такие вещи:
— О чем вы, Рамиро?
— Я говорю, что мы не тот орден, который замыкается внутри стен. Мы всегда шли к людям, помогали больным, кормили бедных, облегчали боль и горе. Но участие ордена в защите веры, кажется, стерло всю память о столетиях добрых дел.
— Следите за своими словами, Рамиро. Вы играете с ересью.
— Вы хотите меня обвинить?
— Нет. Вы — мой друг. Я знаю, что вы говорите от чистого сердца и полны веры, но другие могут этого не понять. Так что, пожалуйста, следите за своим языком.
Аделяра удивило, что Рамиро хорошо знаком с жителями Авилы. Он думал, что тот проводит все время, работая в библиотеке или возделывая монастырские поля. Он сменил тему:
— Я знаю вас уже много лет, Рамиро, но не знаю, откуда вы.
— Из Торо. Это провинция к северу отсюда.
— У вас остались там родственники?
— Нет. Мою семью истребили в битве при Торо. Я был тогда мальчиком и едва выжил.
Аделяр слышал об этом — одно из сражений за корону Кастилии.
— Как вы вступили в орден?
— После всех ужасов, которые я видел, мне захотелось жить мирно, посвящать время размышлениям и добрым делам. Так оно и было, пока инквизиция все не изменила.
Аделяр пришел к доминиканцам совершенно по другим причинам. Орден дал ему возможность заниматься натурфилософией и создавать труды, объясняющие, что такое Божье творение и как его, Аделяра, находки подкрепляют учение Церкви. Порой приходилось вольно обращаться с правдой, чтобы избежать цензуры, но в целом его работы встречали хороший прием и воспринимались как убедительный довод в поддержку учения. В итоге, когда папа решил, что испанской инквизиции необходим свежий взгляд со стороны, он назначил Аделяра одним из новых инквизиторов.
Но заботы об учении отошли на второй план: на ум снова пришел «Компендиум», который заполнял его мысли с того момента, как он открыл книгу и начал чтение. Способность текста казаться написанным на родном языке автора явно была колдовской, и все же… и все же она, похоже, весьма подходила цивилизации, описанной в книге.
С молодых лет Аделяр был очарован натурфилософией. Когда отец приносил с охоты мелкую дичь, он настойчиво предлагал выпотрошить ее, но делал это на свой манер — методически, систематически, так чтобы понять внутреннее устройство живых существ. Да и сейчас он выделил себе в монастыре комнату, чтобы смешивать различные вещества и записывать результаты их взаимодействия.
Он задавался вопросом, можно ли найти естественные объяснения для чудес, описанных в «Компендиуме», и для чуда, явленного самим существованием этого тома, — такие, которые не противоречат церковным догматам.
Оставалось лишь размышлять об этом в одиночестве. Он не мог обсуждать книгу с Рамиро, который ее не читал, и подверг бы риску свое положение, а возможно, и жизнь, если бы поднял этот вопрос в разговоре с Великим инквизитором.
Они дошли до большого участка земли на краю города, где жил Ашер бен Самуэль, и посмотрели на длинную дорогу, ведущую к дому.
— Справедливо ли, что еврей может быть так богат? — сказал Аделяр, когда они шли по оливковой роще.
— Он конверсо — больше не еврей.
Хотя конверсо признавали себя христианами, они не пользовались доверием и даже навлекали на себя презрение. Особенно такие денежные воротилы, как Самуэль. Было ли его «обращение» продиктовано практическими соображениями, или он действительно отрекся от прежней религии? Аделяр подозревал — нет, был убежден, — что верно второе. Проблема была в невозможности это доказать.
— Вы так наивны, Рамиро. Тот, кто был иудеем, навсегда им останется.
— Во мне есть еврейская кровь. И в вас, без сомнения, тоже.
— Вы лжете!
— Вряд ли в Кастилии найдется образованный человек, в котором нет еврейской крови.
— Я вырос во Франции.
— Возможно, там то же самое. Даже наш приор — вы знали, что его дед по линии Торквемада был евреем?
Томас де Торквемада, молот еретиков, духовник королевы… с еврейской кровью?
— Это не может быть правдой!
— Но это правда. Он и не скрывает. Он сказал, что цель святой инквизиции — истребить не еврейскую кровь, а иудейские обычаи.
— Хорошо. Если приор говорит, что это правда, я тоже сочту это правдой. Но даже если так, его еврейская кровь, как и ваша, отличаются от крови Ашера бен Самуэля.
— Чем?
— Приора и вас воспитали в вере. Конверсо вроде него — нет.
В конце пути они увидели дом Ашера бен Самуэля, окруженный высокими стенами.
— Напоминает крепость, — сказал Рамиро.
Они остановились у кованых ворот и потянули за веревку звонка.
Из дома вышел старый слуга и, хромая, приблизился к ним.
— Слушаю вас? — сказал он, глядя на них со страхом.
— Мы пришли поговорить с твоим хозяином, — объявил Рамиро.
— О вопросах веры, — добавил Аделяр.
Старик отвернулся:
— Я должен пойти и спросить…
— Открывай немедленно! — сказал Рамиро. — Члены трибунала святой инквизиции не ждут снаружи, словно нищие!
Старик дрожащими руками отпер ворота и распахнул их. Затем провел посетителей через тяжелую дубовую дверь в просторную, мощенную плиткой галерею, которая выходила во двор. Там, под большим светильником, сидел и что-то читал Ашер бен Самуэль, коренастый мужчина лет пятидесяти. Увидев посетителей, он поднялся и направился к ним:
— Братья! Чем обязан такой честью?
Аделяру стало интересно, почему он не выглядит удивленным или расстроенным. Неужели видел, как они подходят к дому?
— Мы поговорим с вами наедине, — сказал он.
— Конечно. Диего, иди к себе. Но прежде… я прикажу ему принести вам вина?
Аделяр с удовольствием выпил бы хорошего вина, однако не собирался принимать гостеприимство этого еврея.
— Это не светский визит, — сказал он.
Самуэль, все так же невозмутимо, отпустил слугу мановением руки и повернулся к ним:
— Чем могу служить?
Рамиро указал на большую иллюстрированную книгу, которая лежала на столе позади Самуэля:
— Сначала скажите нам, что вы читаете.
Самуэль улыбнулся:
— Евангелие от Матфея. Мое любимое.
«Лжец, — подумал Аделяр. — Он
Рамиро развернул «Компендиум» и положил его на стол:
— Мы подумали, что это больше придется вам по душе.
Самуэль наконец лишился самообладания, но лишь ненадолго:
— Как?..
— Вопрос не в том, как она дошла до нас. Как она дошла до вас?
Он сделал шаг назад и тяжело плюхнулся на стул:
— Я коллекционирую книги. Эту мне предложили. Поскольку она так необычно устроена и написана на еврейском языке, я сразу ухватился за нее.
— Написана на ев?.. — начал Рамиро и нахмурился. — О да, конечно.
— Когда я начал читать ее, то понял, что эта книга слишком опасна, чтобы держать ее у себя.
— Почему вы не принесли ее на трибунал? — спросил Аделяр.
Самуэль бросил на него уничтожающий взгляд:
— Право же, добрые братья… Годами вы пытались найти причину, чтобы затащить меня туда. Неужели я должен сам давать повод?
— Вы знаете не хуже нашего, что многие конверсо только притворяются, что следуют учению Церкви, но за закрытыми дверями придерживаются иудейских обычаев. Нельзя сбросить веру, которой следовал всю жизнь, словно старую одежду.
— Ах, вы забываете, что я и сам кастилец. Если моя королева и ее король хотят править христианской страной, я становлюсь христианином. Не то чтобы я отказался от иудейского Бога ради языческого идола. Уверен, вы знаете, что Иисус был рожден иудеем. Ветхий Завет иудеев ведет к Новому Завету Иисуса. Мы поклоняемся одному Богу.
А он умеет убеждать, этот еврей. Аделяр не мог этого не признать.
Рамиро спросил:
— Итак, вместо того чтобы принести эту книгу на трибунал, вы схоронили ее в сундуке. С какой целью?
— Вы, кажется, знаете так много…
— Отвечайте на вопрос!
— Я намеревался бросить ее в реку. Не хотел, чтобы такой опасный текст оставался в моей библиотеке или в чьей-нибудь еще. — Он развел руками. — Но когда я подошел к реке, то не смог ее найти. Книга исчезла как по волшебству.
Не по волшебству, подумал Аделяр. А из-за вора-мориска.
— Кто продал ее вам?
Самуэль помолчал и сделал глубокий вдох:
— Мне нелегко, ведь я обреку другого человека на пытки. Вы понимаете?
— Мы понимаем, — сказал Аделяр. — Мы желаем найти создателя этой ереси как можно скорее. Если вы поможете его обнаружить, я воспользуюсь своей властью и закрою глаза на то, что она была в вашей собственности.
Ашер бен Самуэль постучал пальцами по подлокотнику кресла, размышляя над предложением. Он знал, что, если не назовет имени продавца, его семье и ему самому придется заплатить страшную цену.
Наконец он поднял взгляд и спросил:
— Вы сделаете такое же предложение человеку, которого я назову?
— Мы предлагаем вам отпущение грехов, и вы имеете наглость торговаться с нами?
— Я просто задал вопрос.
Аделяр с отвращением думал об уступках этому еврею, но надо было сосредоточиться на конечной цели.
— В том случае, если ее изготовил не он. Если книга просто прошла через его руки, он не будет наказан. Но изготовитель… он еретичествует самым гнусным образом и подвергнется суровому наказанию.
Самуэль улыбнулся:
— Человек, о котором идет речь, никак не может быть изготовителем. Это простой плотник. Сомневаюсь, что он прочел за свою жизнь хоть десяток слов, и уж тем более ему не измыслить небылиц, описанных в книге.
— Значит, он ее украл? — спросил Рамиро.
Самуэль пожал плечами:
— Он сказал мне, что книгу дали ему по доброй воле, но кто знает? Он сделал для меня работу: сколотил полки для библиотеки. Он знает, как я люблю познание, и пришел ко мне, чтобы продать ее.
Аделяр повысил голос:
— Имя! Нам нужно его имя, а не пустые отговорки.
— Я знаю его только как Педро-плотника.
Рамиро закивал:
— Я тоже его знаю. Он делал полки и для монастырской библиотеки. Прекрасно работает.
Рамиро посмотрел на Аделяра:
— И я согласен: невозможно представить, чтобы он написал «Компендиум».
— Может быть. Но он способен рассказать, как книга попала к нему. И тогда, как вы любите говорить, брат Рамиро, мы будем на один камень ближе к источнику.
Спросив дорогу у прохожих на нескольких перекрестках, они наконец пришли к убогой хижине у восточного берега реки Адаха. Река текла здесь лениво и воняла из-за отходов, которые сбрасывали в воду выше по течению. Слабый свет мелькал в щелях между потемневшими досками. Внутри горела одна свеча, не больше.
Аделяр остановился в темноте и уставился на хибару. Рамиро подошел к нему сбоку.
— Справедливо ли, Рамиро, что искусный мастер живет в такой бедности, а человек, который просто покупает и продает, живет в роскоши?
— Не стоит ждать справедливости в этом мире, брат. Только в ином.
— Верно, верно, но все же это бередит мне душу.
— Педро — простой человек. Боюсь, если мы вдвоем появимся у него на пороге, он придет в ужас. Или даже убежит и спрячется. Но он знает меня. Позвольте мне войти, поговорить с ним наедине и заверить, что ему нечего бояться, если он скажет правду.
— Очень хорошо, но только поторопитесь.
Аделяр был измотан. Он плохо спал прошлой ночью. Да и как было спать, зная, что его стареющий, больной приор остался наедине с адской книгой? Теперь он хотел только одного — покончить с этой частью расследования и вернуться на свою койку.
Он наблюдал за тем, как брат Рамиро приближается к двери с «Компендиумом» под мышкой и, поколебавшись, входит без стука.
Изнутри сразу же раздался возглас, и хриплый голос закричал:
— Нет! Нет! Пощадите, я не знал!
А потом — крик боли.
Аделяр бросился вперед и почти столкнулся с Рамиро, который, шатаясь, вышел на порог.
— Что случилось?
Рамиро дрожал:
— Увидев меня, он схватил нож. Я боялся, что он нападет на меня, однако он вонзил нож себе в сердце!
Аделяр протиснулся мимо него и окинул взглядом помещение. Худой человек с седеющими волосами лежал на полу, из груди его торчала рукоятка ножа. Невидящие глаза были устремлены в небо.
— Видите? — закричал Рамиро. — Видите, что наделали вы и ваша инквизиция! Я ведь говорил: от этой сутаны люди приходят в ужас! Педро видел не меня, а пытки и горящую плоть!
— Других путей у нас нет? — спросил Томас у двух монахов, стоявших перед ним.
Этим вечером он подремал, пока их не было, но потом бодрствовал, ожидая их возвращения. Принесенные ими новости не оправдали его надежд.
Аделяр покачал головой:
— Боюсь, что нет, приор. Смерть плотника обрывает все прочие нити расследования.
— Как это случилось?
Брат Рамиро развел руками:
— Когда я вошел внутрь, он начал кричать от страха. Я и слова сказать не успел, как он схватил нож со стола и вонзил себе в сердце.
— Должно быть, он подумал, что брат Рамиро хочет силой отвести его на трибунал, — сказал Аделяр. — Он знал, что согрешил, и боялся оказаться на костре.
Томас покачал головой. После стольких лет существования святой инквизиции простой народ так и не разобрался в процессе. Люди видели, что кого-то уводят на допрос, потом видели этого человека на костре и слышали, как он кричит в языках пламени. Из этого они делали вывод, что каждый арест заканчивается аутодафе, но это было крайне далеко от истины. На костре обычно погибали «релапсо» — грешники, которые вернулись к ереси после того, как трибунал отпустил их.
— До чего бессмысленно! — сказал Рамиро, качая головой. — И до чего прискорбно! Он жил один, и мы никогда не узнаем, откуда взялась книга.
Томас ударил кулаком по «Компендиуму»:
— Мы должны найти еретика!
— Как? — спросил Аделяр. — Скажите как, и мы это сделаем.
У Томаса не было ответа.
Он вздохнул:
— Сейчас я вижу только одну возможность.
Он указал на камин у себя за спиной:
— Предать ее огню.
Огонь уже почти затух. Томас наблюдал, как Аделяр и Рамиро добавляют поленья и раздувают огонь до ревущего пламени. Когда жар сделался несносным, Томас протянул «Компендиум» Аделяру; тот открыл книгу посередине и бросил в огонь.
Томас ждал, что обложка нагреется и расплавится, а страницы начнут дымиться, чернеть и сворачиваться. Но «Компендиум» не поддавался пламени. Он лежал, не меняясь, пока от дров не остались тлеющие угольки.
— Не может быть, — пробормотал Томас.
Рамиро схватил щипцы, вытащил книгу из пепла и положил ее, неповрежденную, на камин. Затем подержал над ней ладонь.
— Кажется, она… — Он прикоснулся к книге и поднял изумленный взгляд. — Она даже не нагрелась!
Томас почувствовал, как внутри его все сжимается. Еретический текст, который не горит… это было хуже самого мучительного кошмара.
— Брат Рамиро… — Его голос звучал хрипло. — Принесите топор палача.
Рамиро торопливо ушел, и Аделяр приблизился к Томасу.
— Я рад, что Рамиро ушел, — сказал он тихим голосом. — Он не читал «Компендиума», а мы с вами читали. Без него мы сможем обсудить содержание книги.
— Как можно обсуждать ересь?
— А что, если…
Казалось, Аделяр колебался.
— Продолжайте.
— А что, если в «Компендиуме» сказана правда?
Томас не верил своим ушам:
— Вы с ума сошли?
— Это просто предположение, приор. Перед нами лежит эта странная, странная книга. И я спрашиваю: будет ли ересью рассуждать о ее происхождении? Если да, я не скажу больше ни слова.
Томас задумался над этим. Ересь подразумевает, что ложь о вере или Церкви представляют как правду. Если просто делать предположения, а не стараться обратить…
— Давайте. Я предупрежу, если вы начнете уклоняться в ересь.
— Спасибо, приор.
Аделяр отошел и начал мерить шагами зал трибунала.
— Я много думал. Книга Бытия говорит о Всемирном потопе. О том, как человеческая безнравственность привела к тому, что Бог наслал потоп, желая очистить этот мир и начать все заново. Что, если «Компендиум» рассказывает о развращенной, безбожной цивилизации, которая существовала до потопа? Что, если «Компендиум» — единственное оставшееся от этой цивилизации?
Аделяр… как всегда, философ. Однако…
— Священное Писание не упоминает о подобной цивилизации.
— Но оно и не говорит, в чем состояло «развращение человеков», которое вызвало Божий гнев. Цивилизация «Компендиума» могла стать причиной Всемирного потопа.
Томас поймал себя на том, что кивает. Теория Аделяра могла объяснить, почему в книге не упоминались ни Церковь, ни Христос: ведь они не существовали в то время, когда текст, предположительно, был создан. Да, идея выглядела необычно, но никоим образом не противоречила учению Церкви, насколько мог судить Томас.
— Любопытная теория, брат Аделяр.
Аделяр перестал шагать по комнате.
— Если это так, приор, — он помахал руками, — нет, если мы
Томасу не понравился ход его мыслей.
— Право? Дело не в
— Но может, ее стоит сохранить как исторический памятник?
— Вы ступили на опасный путь, брат Аделяр. Предположим, что «Компендиум» действительно появился до Всемирного потопа и что еретическая цивилизация, таким образом, действительно существовала в те далекие дни. Если книга сохранится и ее содержание станет широко известным, люди начнут спрашивать, почему о ней не упоминается в Книге Бытия. И если в Бытии о ней не упоминается, логично спросить, о чем еще там не упоминается. Именно так вы посеете зерно сомнения. А из крошечного зерна сомнения вырастают огромные ереси.
Аделяр отступил, кивая:
— Да, понимаю. В самом деле — мы должны ее уничтожить.
Аделяру не надо было объяснять, что, когда дело касается веры, для вопросов места не остается. Все ответы уже существуют, и вопросов не требуется. Вопросы необходимы для занятия философией и овладения знаниями, но для веры это отрава. Если человеку хочется вопрошать о вере, значит он уже впал в ересь и вступил на путь сомнений.
Томас хорошо понимал, что любой думающий человек время от времени борется с сомнениями, касающимися веры. Он и сам раз-другой испытывал сомнения, будучи в среднем возрасте, но преодолел их задолго до назначения Великим инквизитором. Пока человек ведет лишь внутреннюю борьбу, святая инквизиция не занимается его сомнениями. Но если он сообщает о своих тревогах другим, чтобы заразить их неуверенностью, тогда приходит время трибунала.
— У вас пытливый ум, брат Аделяр. Следите, как бы он не сбил вас с пути. И помните, что наш разговор не должен выйти за стены этой комнаты.
— Конечно, приор.
Рамиро вернулся, пыхтя от усилий, — ему пришлось быстро перенести свое дородное тело на два этажа вниз и снова подняться наверх, таща тяжелый топор с длинной рукояткой.
Не всем закоснелым еретикам дозволялось погибнуть в очистительном огне аутодафе. Некоторых просто обезглавливали, как обычных преступников. Топор хранился внизу, и его широкое острие всегда было наточенным.
— Разрешите, приор? — сказал Рамиро, приближаюсь к «Компендиуму», который лежал раскрытым на камине.
Томас кивнул:
— Разрубите его надвое, Рамиро. А потом раскрошите на мелкие кусочки, чтобы мы могли пустить их по ветру.
Рамиро поднял топор высоко над головой и с ревом и криком обрушил его на книгу — изо всех сил, нанеся «Компендиуму» такой удар, который отделил бы голову от любого тела, сколь бы крепкой ни была шея. Но, к удивлению и отчаянию Томаса, лезвие отскочило от открытых страниц, даже не помяв их.
— Это невозможно! — вскричал Рамиро.
Он замахивался снова и снова, обрушивая удары на «Компендиум», но мог бы с тем же успехом ласкать его перышком.
Наконец, покрасневший и вспотевший, Рамиро остановился и повернулся к остальным:
— Это явно адская штука!
Не поспоришь, подумал Томас.
— Что нам делать? — сказал Рамиро, все еще задыхаясь. — Ашер бен Самуэль говорил, что хотел выбросить ее в реку. Может, это единственное, что нам остается?
Томас покачал головой:
— Нет. Не в реку. Рыбачьи сети легко поднимут ее со дна. Лучше бросить ее в глубокий океан. Возможно, стоит послать одного из вас в морское путешествие, чтобы выкинуть ее за борт.
Аделяр, как истинный философ, заметил:
— Во-первых, нужно убедиться, что она утонет. Но, даже утонув, она останется неповрежденной. И продолжит существовать. Даже если погрузить ее в соленую бездну, она всегда может всплыть. Надо найти способ уничтожить ее.
— Но как? — спросил Рамиро. — Ее нельзя сжечь, нельзя разрезать.
Аделяр сказал:
— Может, у меня получится сделать состав из разных веществ и гуморов, который пересилит защитные чары.
Вещества! Томасу пришла в голову мысль. И почему он не подумал об этом раньше? Он указал на столик в углу:
— Аделяр, подайте святую воду.
Глаза младшего монаха загорелись, он быстро пересек комнату и вернулся с бутылью прозрачной жидкости. Томас медленно поднялся со стула и подошел к книге, лежавшей на камине. Аделяр подал ему незакупоренную бутыль. Томас благословил ее, а потом вылил часть содержимого на «Компендиум»…
…и ничего не случилось.
Разгневавшись, Томас начал крестообразно разбрызгивать святую воду и завел речитатив: In Nomine Patri et Fili et Spiritus Sancti![48]
Потом он подождал, молясь, чтобы святая вода разъела страницы. И вновь… ничего.
Над ним сгустилась пелена. Неужели у них нет никакого средства против этого адского творения?
— Добрый приор, — сказал Аделяр спустя минуту, — если бы я взял книгу и поэкспериментировал над ней, то, возможно, нашел бы слабое место.
Томас поборол приступ гнева:
— Вы думаете преуспеть там, где не подействовала вода, благословленная во имя Господа?
Аделяр указал на «Компендиум»:
— Эту вещь сотворили из веществ, найденных в Божией земле. Я чую сердцем, что уничтожить ее можно с их помощью.
Может ли философия преуспеть там, где бессильна вера?
— Во имя веры, будем молиться о том, чтобы вы оказались правы.
Томас действительно молился — всю ночь. А утром, когда он вышел из своей комнаты в коридор, его ноздри атаковал едкий запах. Похоже, он исходил из мастерской Аделяра в конце коридора. Томас подошел к закрытой двери настолько быстро, насколько позволяла боль в бедренных суставах, и распахнул ее, не постучавшись.
Внутри он обнаружил Аделяра, который держал в руках стальные щипцы. В них был зажат стеклянный сосуд с дымящейся красно-оранжевой жидкостью, занесенный над «Компендиумом».
Сам «Компендиум» лежал на полу.
Аделяр улыбнулся:
— Вы как раз вовремя, приор.
Томас прикрыл рот и нос и указал на фляжку:
— Что это?
— Aqua regia. Царская водка. Я только что составил ее. Этот раствор разъедает золото, серебро, платину — почти любой металл, который приходит на ум.
— Но простое стекло сосуда кажется неуязвимым.
— Стекло — не металл. В отличие от «Компендиума».
Томас почувствовал, как у него поднимаются волоски на шее:
— Это отдает алхимией, брат Аделяр.
— Ни в коей мере, приор. Aqua regia появилась более ста лет назад. Это просто сочетание некоторых созданных Господом веществ, взятых в определенной пропорции. Никаких чар и заклинаний не требуется. Ее может сделать любой, у кого есть рецепт. Я покажу потом, если хотите.
— Не нужно. Я хочу знать одно: она подействует?
— Если даже золото не может ей противостоять, то «Компендиум» — тем более.
Томас вспомнил, что прошлой ночью был так же уверен в святой воде.
— Пожалуйста, отойдите, приор. Я начну с небольшого количества.
Томас не двинулся с места:
— Начинайте опыт.
Он смотрел, как Аделяр наклоняет фляжку и выливает на обложку одну-единственную каплю дымящейся жидкости. Коснувшись ее, жидкость сразу прекратила дымиться. Узорчатая поверхность не пошла пузырями, не заржавела и вообще не получила повреждений. Аделяр нахмурился и медленно вылил чуть больше жидкости, захватив более обширную площадь, но результат не изменился. С тем же успехом можно было лить туда родниковую воду. Аделяр приподнял обложку ногой, обутой в сандалию, открыл книгу на случайной странице и опустошил фляжку. Разъедающий раствор не подействовал на нее, как и на обложку.
Аделяр сник. Томас подумал, что, наверное, и сам выглядит так же.
— Я не вижу иного средства, кроме как похоронить ее в морских глубинах, — сказал Томас.
Аделяр поднял голову:
— Подождите, добрый приор. Я еще не готов сдаться. Дайте мне три дня, прежде чем я признаю свое поражение.
Томас подумал. Да, три дня можно было выделить.
— Очень хорошо. Три дня, брат Аделяр, но не более. Да поможет вам Бог.
Томас провел эти три дня в молитвах, брат Рамиро часто был рядом с ним. Дела трибунала отложили, собрания на время отменили. Два релапсо ждали своего аутодафе, но Томас задерживал приговор до решения более насущного вопроса.
Они не ведали, чем именно занимался брат Аделяр, но Томас знал, что монах постоянно носит в мастерскую загадочные свертки с материалами. Другие члены ордена начали задавать вопросы. Их смущали крики гнева и отчаяния, а еще — какофония из звуков молотка, пилы и бьющегося стекла, которые доносились из-за закрытой двери. Но Томас смог успокоить их, сказав правду: брат Аделяр трудится во славу Господа.
К концу третьего дня результатов так и не появилось, и Томас позвал Рамиро в зал трибунала. Он прищурился, разглядывая пятна и опилки на его черной сутане. Рамиро, очевидно, понял, что его одеяние пристально изучают.
— Я кое-что меняю в библиотеке, приор, — работаю сам, потому что плотника у меня больше нет.
Томас, кажется, распознал укол в последнем замечании. Но не важно…
— Хотя брат Аделяр предпринимает героические усилия, каждый раз, когда я прохожу мимо него по коридору, он говорит, что нисколько не продвинулся. Я оставил надежду на то, что философские средства принесут успех. Думаю, океанское дно — последняя возможность.
Рамиро кивнул:
— Да, приор. К сожалению, именно так. Я буду рад отправиться в путешествие.
Томас улыбнулся:
— Вы прямо читаете мои мысли. Я как раз хотел сказать, что поручаю задание вам. Не думаю, что брат Аделяр вообще спал в последние трое суток. Он не в состоянии совершить такую поездку.
— Это самое малое, что я могу сделать, после всех его усилий.
В этот момент из коридора раздался голос:
— Приор Томас! Приор Томас! Я сделал это!
Молясь о том, чтобы Аделяр не ошибся, Томас позволил Рамиро довести себя до мастерской.
— Я пробовал одно сочетание веществ за другим, — говорил Аделяр, шагая перед ними в одеянии, покрытом бесчисленными дырками от едких смесей, и дико сверкая глазами. — Наконец я нашел то, которое сработало, — возможно, единственное во всем творении!
Он подошел к двери и распахнул ее. Лаборатория была полна дыма, который валил наружу и стелился вдоль пола и потолка.
Дойдя до порога, Рамиро помахал перед собой свободной рукой и разогнал дым. Томас прищурился, чтобы разглядеть обстановку, и увидел странную конструкцию, стоявшую посреди помещения. Это оказался деревянный шкафчик, но большую часть его верхней стороны занимала глубокая стеклянная чаша. Сквозь дым, который поднимался из нее, Томас увидел что-то вроде металлического прямоугольника, погруженного в оранжевый раствор, который кипел и пузырился.
— Что здесь происходит? — спросил Томас.
— «Компендиум»! Он растворяется!
Томас молился, чтобы это не оказалось сном. Буквы и узоры ушли с обложки, и вся книга, похоже, плавилась.
— Но как?..
— Методом проб и ошибок, приор! Я все время добавлял к aqua regia разные соединения и растворы, пока… пока не случилось
Да. Это действительно было дивом.
— Хвала Господу. Он сотворил чудо. — Томас посмотрел на Рамиро. — Разве вы не согласны?
Рамиро выглядел обеспокоенным, но потом его лицо прояснилось, и он слабо улыбнулся:
— Да, приор, чудо.
Томас подумал о том, что его тревожит. Завидует успеху Аделяра? Или разочарован, потому что не отправится в путешествие по океану?
Почти час они наблюдали за действом. Аделяр периодически добавлял свежий раствор, пока «Компендиум» не превратился в массу полурасплавленного металла. Аделяр щипцами вынул его из раствора и положил на пол.
— Как видите, — сказал он с гордостью, — «Компендиума Срема» больше нет. Раствор превратил его в твердую массу. В нем даже нельзя узнать книгу.
— Я выброшу остатки, — сказал Рамиро.
Аделяр шагнул вперед:
— Нет необходимости, брат Рамиро, я…
— Вы сделали достаточно, брат Аделяр, — сказал Томас. — Отдыхайте. Вы заслужили.
— Но, приор…
Томас поднял руку, прекращая разговор.
Он не понимал, почему Аделяру стало явно не по себе.
Томас проснулся от тихого стука в дверь. Сразу вспомнилась недавняя ночь, когда Аделяр явился на его порог с проклятой книгой.
— Да?
— Это брат Рамиро, приор. Я должен поговорить с вами, дело срочное.
— Входите.
Рамиро вошел со свечой. Томас по-прежнему лежал в постели.
— Добрый приор, я должен вам кое-что показать.
— Что это?
— Будет лучше, если вы посмотрите своими глазами.
Томас взглянул на него снизу вверх:
— Скажите словами.
Рамиро сделал глубокий вдох и медленно выдохнул:
— Я хочу показать вам «Компендиум».
— Он не уничтожен? — Томас закрыл глаза и застонал. — Как это возможно? Я думал, вы зарыли в землю все, что от него осталось.
— С сожалением сообщаю, что на ваших глазах растворился не «Компендиум». Это была стопка металлических листов. Кроме золота, серебра и платины, царская водка растворяет олово.
Смысл происходящего стал совершенно ясен.
— Вы обвиняете Аделяра в обмане!
— Да, приор. Мне больно об этом говорить, но, боюсь, так и есть.
— Это страшное обвинение.
Рамиро склонил голову:
— Поэтому я хотел вам показать.
— Что показать?
— Где он спрятал «Компендиум».
Томас понял, что на это придется посмотреть своими глазами:
— Зажгите мою свечу и подождите меня в коридоре.
Рамиро прикоснулся пламенем свечи к фитилю той, что стояла на столе, и вышел. Томас с трудом поднялся с койки и накинул черную рясу. Схватив трость, он присоединился к Рамиро в коридоре, а затем последовал за ним в мастерскую Аделяра.
— Я нашел его здесь, — сказал Рамиро, открывая дверь.
Он подошел к шкафчику в центре комнаты, испещренному отметинами от кислоты.
В стеклянной чаше наверху был виден осадок, выпавший после образования раствора, которое они наблюдали накануне. Рамиро встал на колени и снял со шкафчика боковую панель. Потом он убрал доску из основания внутреннего отделения.
— Двойное дно, — сказал Рамиро.
Из скрытого углубления он достал предмет, завернутый в одеяло, положил его на шкафчик, развернул ткань, и глазам их открылся…
«Компендиум».
Некоторое время Томас не знал, что и думать. Может, это фокус? Может, Рамиро так позавидовал товарищу, что?..
В этот момент в комнату, задыхаясь, ворвался Аделяр:
— О нет! Приор, я могу объяснить!
Молодой монах не пытался ничего отрицать, он только хотел оправдаться. Томас был раздавлен таким предательством.
— Ох, Аделяр, Аделяр, — сказал он едва слышным голосом, — вы оберегаете ересь.
— Это не ересь, раз это правда!
— Она противоречит учению Церкви и явно породит опасные вопросы. Мы это обсуждали.
— Но, приор, ее нельзя ни сжечь, ни разрезать, она смеется над самыми разрушительными составами, что есть у нас. Это древность, и это чудо, настоящее чудо. Колосс Родосский, висячие сады Семирамиды, Александрийский маяк — шесть из семи чудес Древнего мира исчезли. Остались только пирамиды в Гизе. Но восьмое чудо здесь, у нас в руках. Мы не имеем права скрывать его от мира!
Томас услышал достаточно — более чем достаточно. Каждым словом Аделяр подписывал себе приговор.
— Брат Аделяр, вы останетесь под домашним арестом, пока солдаты инквизиции не приведут вас на трибунал.
Глаза Аделяра расширились еще сильнее.
— На трибунал? Но я вхожу в него!
— Мне хорошо известно об этом. Хватит разговоров. Вы будете дожидаться суда у себя в келье.
Сокрушенный Аделяр, шаркая, удалился к себе. Томас не беспокоился о том, что он может сбежать. Аделяр знал, что от святой инквизиции нельзя скрыться.
Что заботило Томаса, так это необходимость судить на трибунале члена самого трибунала. Случай беспримерный. Придется хорошо все обдумать. Ну а пока…
— Брат Рамиро, заверните этот адский том в кусок ткани и проследите, чтобы никто больше его не увидел. Приготовьтесь выбросить его в море при первой возможности.
— Да, приор.
Приор посмотрел, как монах оборачивает книгу одеялом и уносит ее в свою келью. Томас спустился в свое обиталище и уже хотел снять сутану с капюшоном, когда услышал, что в дверь стучат.
Неужели ночной сон навсегда остался в прошлом?
За дверью послышался приглушенный голос Рамиро:
— Мне так неловко, приор, но я должен снова поговорить с вами.
Томас открыл дверь и обнаружил, что дородный брат стоит на пороге с изумленным выражением на лице. Он прижимал к груди одеяло с «Компендиумом» внутри. Оно выглядело мокрым.
— Она не тонет.
— Что вы имеете в виду?
— Я бросил книгу в чан с водой на кухне. Она не тонет.
Томас не удивился. С чего бы ей тонуть? Тогда было бы слишком легко от нее избавиться.
— Мы положим ее в сундук, утяжеленный свинцом, обернем его железными цепями…
— Сундуки разрушаются в соленой воде, как и цепи. Рано или поздно она всплывет.
Томас не мог с этим спорить:
— Что же нам делать, брат Рамиро?
— У меня есть идея…
Томас стоял сбоку от двух релапсо, копавших глубокую яму на задах королевского клуатра. Король Фердинанд и королева Изабелла должны были прибыть через неделю-другую, чтобы провести здесь лето, а до этого клуатру предстояло пустовать. Королева хотела, чтобы с северной стороны устроили патио, которое оставалось бы в тени после обеда. Поскольку деньги на монастырь шли из королевской казны, любой ее каприз был приказом. Участок расчистили, выровняли и наполовину вымостили фигурными гранитными плитами. Вторая половина оставалась незамощенной. Там, при свете фонарей, расставленных вокруг ямы, трудились релапсо.
— Вот, приор, — сказал Рамиро, подходя сзади. — Я принес вам стул.
Он поставил обитый кожей стул на плиты, и Томас с радостью им воспользовался. Он прижимал к груди завернутый «Компендиум». От долгого стояния на ногах у него заныла поясница.
— Это блестящий план, Рамиро, — прошептал он.
— Я живу, чтобы служить вере. Хочется думать, что меня вдохновил Господь.
План был простым и при этом безупречным: похоронить «Компендиум» на участке, который собирались замостить тяжелыми плитами. Монастырь Святого Фомы простоит века, а может, тысячу лет или даже больше. «Компендиум» никогда не найдут. А если и найдут, возможно, монахи к тому времени поймут, как его уничтожить. Но этот день может вообще не настать. Не останется никаких записей о «Компендиуме Срема», тем более — о месте, где он спрятан. Двое релапсо не понимают, зачем они копают яму, и не узнают, что здесь будет зарыто. А если бы и узнали, какая разница? Оба приговорены к аутодафе. Томас проследит, чтобы их сожгли на следующий день, рано утром.
Только Томас и Рамиро будут знать, где оказалась книга. Тайна умрет вместе с ними.
Вместе они наблюдали за тем, как яма увеличивалась в размерах. Релапсо работали по очереди: один спускался по стремянке с лопатой и наполнял ведро землей, а другой, стоявший наверху, вытягивал ведро с помощью веревки, опустошал его и снова опускал. Это продолжалось до тех пор, пока верхушка десятифутовой лестницы не оказалась вровень с землей.
— Думаю, уже достаточно глубоко, — сказал Томас.
Рамиро приказал нижнему релапсо подняться и вытянуть лестницу из ямы. Потом он связал обоим руки за спиной, завязал глаза и заставил их опуститься на колени так, чтобы лица были обращены в противоположную сторону.
Он протянул руки к Томасу:
— Разрешите, приор?
Томас передал ему «Компендиум» и проследил, как он разворачивает книгу. В мерцающем свете фонаря показалась странная обложка. Фоновый узор представлял собой перекрестные штрихи. Приор ненадолго закрыл глаза, а когда снова открыл их, на месте штрихов были асимметричные завитки.
— Это последний раз, когда кто-нибудь видит адскую книгу, — сказал Рамиро и протянул Томасу два шнура. — Я думаю, честь перевязать сверток принадлежит вам.
Томас протянул один шнур вертикально, а другой — горизонтально, сделав крест, и вручил книгу Рамиро.
— Вы не желаете предать ее земле?
Томас покачал головой. Его ноги устали, а спина болела.
— Сделайте это, брат Рамиро.
— Как пожела… — Он вскинул подбородок. — Кажется, я увидел падающую звезду.
— Где? — Томас обшарил взглядом безоблачные небеса.
— Исчезла. Это была вспышка с ярким следом. Всего один миг. Думаете, это не случайно — увидеть падающую звезду именно сейчас? Может быть, Господь благословляет наше дело?
— Одни говорят, что это проклятые души, которых сбрасывают в ад, другие — что это знак удачи. А третьи утверждают, что падающие звезды — просто звезды, которые соскользнули с купола небес и падают на землю.
Рамиро закивал:
— Может, не стоит придавать этому слишком много значения. — Он поднял перевязанный сверток. — Я бы сам отнес его на дно, но, боюсь, не пролезу.
Он поднял одну из ламп, подошел к яме и высоко поднял над ней книгу. Томас увидел, как «Компендиум» падает в глубину. Потом Рамиро начал забрасывать его землей. Высыпав с полдесятка лопат, он развязал релапсо и приказал им закончить работу.
Когда они сделали это и разровняли землю над ямой, Рамиро снова связал их, но на сей раз заткнул им рты, прежде чем отвести в камеры.
Томас остался сидеть, глядя на голую землю. Он будет пристально следить за патио, пока работы не закончатся. Как только дворик замостят, «Компендиум» скроется от людских глаз… навсегда.
Релапсо в огненных столбах наконец перестали вопить. Рамиро бросился прочь с городской площади и поспешил в монастырь. Он всегда держался подальше от площади во время аутодафе, но сегодня почувствовал, что ему достанет смелости выйти в предрассветный холод и наблюдать за казнью. Эти двое несколько раз выступили против церковной практики продажи индульгенций. В глубине души Рамиро был согласен с ними, но ему хватало ума не заявлять об этом вслух.
Он предвидел, что это будет ужасно — смотреть на человека, сгорающего заживо, но реальность оказалась хуже всех представлений. Однако теперь с этими релапсо было покончено. Больше они не будут проповедовать ересь, но, что еще важнее, знание о месте, где они прошлой ночью выкопали яму, скончалось вместе с ними.
Он шел, и прохожие отводили взгляды — как обычно.
Рамиро ненавидел инквизицию и то, что она сделала с Испанией. Он находил логичным, что Церковь желает охранять учение, лежащее в ее основе, — но какой ценой это делалось? Тысячи тысяч подверглись пыткам, сотни сотен умерли в агонии, десятки тысяч были изгнаны из страны. Весь общественный порядок был перевернут с ног на голову.
Но сохранение веры было только одной из целей. Война за корону Кастилии, в которой погибла его семья, как и война в Гренаде, — более того, вся Реконкиста — привели монархию к банкротству. Изгнание евреев и мавров не просто сделало Испанию христианским королевством. Брошенная ими собственность попала в руки Церкви и Королевского казначейства — ее поделили пополам. То же и с еретиками: Церковь и казначейство поровну делили их собственность и деньги.
Богатство и власть — два святых Грааля Церкви и государства.
Подойдя к монастырю, он обошел королевский клуатр, чтобы посмотреть, как продвигается работа в патио. Каменщики трудились изо всех сил, плотно подгоняя друг к другу каменные плиты и обтесывая для этого края. К вечеру или, самое позднее, завтра к обеду патио будет полностью замощено.
Довольный увиденным, Рамиро пошел дальше и вошел в тот клуатр, откуда вела дверь в его жилище. Другие монахи этим весенним утром обрабатывали монастырские поля перед посевной. Скоро он присоединится к ним, но сначала…
Он спустился в подвал, где держали еретиков и то, что Торквемада любил называть «орудиями правды», — дыбу, колесо, тиски для пальцев, испанские сапоги. Аделяра заключили в одну из подземных камер без окон. Охранников не требовалось: двери были толстыми, а замки — прочными.
Он подошел к единственной запертой камере и посмотрел внутрь через забранное прутьями окошко.
— Брат Аделяр? — прошептал он.
В окне показалось лицо Аделяра.
— Рамиро? У вас есть новости? Они решили?
— Прошу прощения. Я ничего не слышал. Чувствую себя ужасно, потому что предал вас.
— Понимаю. Но у вас не было выбора. Возможно, я поступил бы так же. Я не знаю… Не знаю, что на меня нашло. Как будто книга навела на меня чары. Вопреки всякому здравому смыслу, мне надо было ее взять, надо было ее спасти.
Рамиро кивнул. Он хорошо знал это чувство.
Он просунул руку через отверстие в рясе и нащупал мешок, привязанный к его объемному животу. Оттуда он достал небольшой бурдюк.
— Вот, — сказал он, проталкивая бурдюк между прутьями. — Для силы. Для мужества.
Аделяр вытащил пробку и жадно выпил.
— Меня не кормят и дают очень мало воды.
«Каково это? — подумал Рамиро. — Со сколькими людьми вы обошлись точно так же, чтобы они ослабели и скорее признались под пытками?»
Допив вино, Аделяр протолкнул пустой бурдюк через прутья:
— Спасибо. Здесь я не надеялся ни на чью доброту.
— Я оставлю вам хлеба от полуденной трапезы и принесу его.
Аделяр всхлипнул:
— Благослови вас Господь, Рамиро!
— Я должен идти. У меня здесь нет никаких дел, и я не хочу, чтобы меня поймали.
— Да. Идите. Я буду с нетерпением ждать вашего возвращения.
— До свидания, брат.
Поднимаясь на первый этаж, Рамиро уже знал, что у него не будет повода вернуться. Яд в вине убьет Аделяра в течение часа.
Дойдя до библиотеки на третьем этаже, он с облегчением вздохнул. Как обычно, в это время дня она была в его полном распоряжении.
Монах приподнял одну из больших плит в задней части комнаты и посмотрел на «Компендиум Срема», который лежал в специально сделанном углублении. Рамиро провел пальцами по обложке.
«Сколько преступлений я совершил ради тебя…»
Семья Рамиро хранила «Компендиум» с незапамятных времен. Его передавали от отца к старшему сыну в течение бессчетного множества поколений. Но никто ни в одном из этих поколений не создавал книгу. Она просто
Рамиро не был старшим в роду, но после битвы при Торо остался единственным сыном. Тогда он утаил «Компендиум» от инквизиции и от всех, кто веками искал его. Но по мере того как инквизиция укреплялась, усиливая свою власть над населением, все глубже и глубже проникая в жизнь тех, до кого могла дотянуться, он начал понимать, что владение этой магической книгой грозит ему смертью. Беспокойство дошло до того, что он осознал: надо изменить все и либо бежать в другую страну, либо спрятаться в пасти зверя.
Он выбрал второе и вступил в орден доминиканцев. «Компендиум» он взял с собой, посчитав, что последнее место, где будут искать еретическую книгу, — монастырь того самого ордена, которому доверена инквизиция. В его семье никогда не исповедовали никакую религию, все просто притворялись христианами, чтобы не выделяться. После пострижения Рамиро обнаружил, что притворяться легко, и спокойно наслаждался безмятежной монашеской жизнью.
Но беспокойство росло. Монах держал книгу под двойным дном своего маленького комода, но, если бы ее нашли, он оказался бы на дыбе. Тогда Рамиро решил, что больше не хочет охранять «Компендиум». Это была семейная традиция, но он не мог и дальше выполнять обет. Требовалось избавиться от книги, спрятать ее для будущих поколений. Но Рамиро не должен был знать, где она спрятана, потому что он не смог бы сопротивляться соблазну выкопать ее и еще раз перелистать. А потом еще раз. И еще раз…
И тогда он завернул книгу, обвязал ее веревкой и отдал плотнику Педро. Он верил, что этот простой человек не нарушит указаний: не разворачивать том и закопать его где угодно, а потом держать это место в полной тайне и не рассказывать о нем никому, даже Рамиро. Педро согласился и торопливо удалился в ночь.
Спустя много дней Рамиро чуть не упал в обморок от изумления, когда Аделяр пригласил его в свою келью, чтобы показать чудесную новую книгу, купленную на рынке.
Педро предал его.
В ту же минуту Рамиро понял, что хочет получить книгу назад. «Компендиум» должен принадлежать ему.
Он притворился, что ничего не знает о книге, и вместе с Аделяром пошел по следу, который привел его к Педро. Войдя один в хибару плотника, он вынул нож из рукава сутаны и ударил хозяина в сердце. Он не чувствовал угрызений совести — ни тогда, ни теперь. Он доверил Педро эту задачу, но плотник предал его самым бесчестным образом — и предательство могло стоить Рамиро жизни.
Рамиро знал из семейных преданий, передававшихся из поколения в поколение, что «Компендиум» не боится воды, огня и металла. Поэтому он так ожесточенно рубил его топором палача: он был уверен, что книга неуязвима.
А потом Аделяр сделал жалкую попытку одурачить их, убедив, что нашел растворитель, способный уничтожить «Компендиум». Торквемада видел плохо, но Рамиро прекрасно знал книгу и сразу распознал фальшивку. После этого оставалось лишь выяснить, где Аделяр спрятал оригинал. Проще всего было вернуть книгу себе. Сделав так, чтобы Торквемада сам обвязал «Компендиум», Рамиро притворился, будто видит падающую звезду. Пока старик рассматривал небо, Рамиро через прорезь в сутане нащупал мешок, где утром прятал вино для Аделяра. Он вынул жестяную подделку и завернул ее так же, как был завернут оригинал. Настоящий «Компендиум» занял место в его мешке, а подделка отправилась в землю.
Рамиро покачал головой. Он лгал ради «Компендиума», предал и убил друга ради него, а потом украл его у самого Великого инквизитора.
«Возможно, ты и вправду из ада, — подумал он, касаясь выпуклых букв. — Смотри, что я сделал из-за тебя».
Но нет, «Компендиум» явился не из ада. Аделяр был прав: его сотворили давным-давно, в допотопные времена. Это действительно было восьмое чудо Древнего мира. Однако от современного мира его следовало скрывать. Не потому, что оно угрожало вере, как сказал Торквемада, — Рамиро не было дела ни до какой веры, — но потому, что мир в нем пока не нуждался.
Он положил книгу на место и направился в поля.
Педро, Аделяр и два релапсо были мертвы. Один взгляд на Торквемаду — и любой скажет, что Великий инквизитор скоро присоединится к ним. Почти безграмотный мориск с рынка не имел понятия, какое сокровище побывало у него в руках. Оставался только Ашер бен Самуэль, но он — конверсо, за которым пристально следит трибунал, и не станет об этом говорить.
Судя по всему, «Компендиум» был в безопасности… по крайней мере, пока.
Семейное предание Рамиро утверждало, что «Компендиум» — орудие судьбы, которому в будущем уготована важная роль. Рамиро снова дал обет сохранить его для будущего. Под полом библиотеки книга была спрятана надежнее, чем в комоде или под каким-нибудь полем. Однажды она найдет предназначенное ей место — и судьба свершится.
Однажды он покинет орден и найдет жену. У него родится сын, который положит начало новой традиции, охраняя «Компендиум».
А пока книга будет принадлежать ему, и только ему. Никто не сможет прикоснуться к ней или прочесть о чудесах, описанных и изображенных внутри ее. Только он. И Рамиро это нравилось.
Итак, что ж (идиш).
Свершившийся факт (фр.).
Спрингстин Брюс (Springsteen Bruce) (p. 1949) — американский рок-певец.
Хороший, достойный человек (идиш).
Пьяница (идиш).
Цицит — кисти, прикрепляемые к четырем углам талиса — полотнища, в которое облачаются евреи во время утренней молитвы.
Чуть-чуть, немного (идиш).
Мэйсон Джеки (Mason Jackie) (p. 1931) — американский комик.
Мясное кошерное блюдо.
«Paddy's Pig» — американский ансамбль ирландской музыки.
Бенсонхерст — рабочий квартал в Нью-Йорке, в Бруклине.
Шум, суета (идиш).
Синагога (идиш).
Радость, удовольствие (идиш).
Система школ по изучению Торы и Талмуда для верующих всех возрастов (идиш).
О нет! (идиш)
Молитва, часть заупокойной службы в иудаизме (идиш).
Цитата из поэмы Р. Киплинга «Гунга Дин».
Режим Виши — коллаборационистский режим во Франции, существовавший во время ее оккупации нацистами во время Второй мировой войны. Название — от курортного города Виши, где в июле 1940 г. Национальное собрание передало власть маршалу Л. Петену.
«Динти Мур» (Dinty Moore) — марка американских консервов и продуктов быстрого приготовления.
Зеленая комната (Green Room) — театральная уборная.
Кастер (Custer) Джордж Армстронг (1839–1876) — генерал кавалерии США во время Гражданской войны и войны с индейцами. Потерпел поражение и был убит во время битвы против союза индейских племен на реке Литл Бигхорн.
Битва при Аламо (1836) — сражение, происшедшее во время Техасской революции, борьба техасцев за независимость от Мексиканской Республики. Осада миссии в Аламо мексиканскими войсками закончилась поражением и гибелью ее защитников.
Пресуществление — превращение хлеба и вина в Тело и Кровь Христову, которое происходит во время мессы.
Вот так! (фр.)
Цитата из Ветхого Завета, Исход 5:1. «… Моисей и Аарон пришли к фараону и сказали [ему]: так говорит Господь, Бог Израилев: отпусти народ Мой, чтоб он совершил Мне праздник в пустыне».
В финале фильма «Кинг-Конг» 1933 года главный герой сражался на крыше Эмпайр-стейт-билдинг с истребителями американских ВВС.
Траттория — то же, что ресторан, трактир.
«Нью-Йорк метс» — профессиональная бейсбольная команда из Квинса.
«Нью-Йорк джайантс» — профессиональная бейсбольная команда, до 1957 года базировавшаяся в Нью-Йорке, позже переехавшая в Сан-Франциско.
«Райкерс» и «Тумбс» — тюрьмы в Нью-Йорке.
Хорошо
Сильнодействующие обезболивающие препараты, вызывающие наркотическую зависимость.
Известная марка дезодорантов, выпускаемых компанией «Schwarzkopf».
Марка парфюмерии от дома Фаберже.
Да
«Тара» — так называлось поместье главных героев романа «Унесенные ветром».
Имеется в виду Джордж Уокер Буш, или Джордж Буш-младший, 43-й президент США.
Вымышленный персонаж телевизионных комедий.
Название племени, упоминающееся в ацтекских исторических хрониках.
Форма налоговой декларации, подаваемой физическими лицами до 15 апреля каждого года с отчетом о доходах за прошлый год; заполняется лицами с высокими доходами или налогоплательщиками, которые претендуют на налоговые вычеты.
Музыкальная группа, образованная в 1976 году в Лондоне и исполнявшая панк-рок.
Одна из центральных улиц Французского квартала Нового Орлеана.
Город в Греции, назван в честь мифологического героя Геракла.
Какая жалость! (фр.)
Управление транспортной безопасности.
Во имя Отца и Сына и Святого Духа!